Борис Батыршин

Крымская война. Соратники

© Батыршин Б. Б., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Часть первая. «Все в дыму, бой в Крыму»

Глава первая

I

Из записок графа Буа-Вильомэза.

Хранится в архивах Адмиралтейства, Санкт-Петербург

«4 сентября. Погрузка на суда, начатая 2 недели назад, завершена. Флоту предстоит перебросить в Крым 28 000 человек, 1437 лошадей и 68 орудий. Кроме того, еще 6000 турецких солдат плывут на собственных судах.

Сначала на суда погрузили 60 пушек с лошадьми и зарядными ящиками. Потом погрузились 28 000 солдат и, наконец, 1110 лошадей кавалерии. Погрузка идет медленно, любое волнение на море крайне затрудняет ее.

Маршал Сент-Арно не пожелал ждать англичан, проявлявших недопустимую медлительность. Местом рандеву назначили остров Змеиный…

* * *

6 сентября. Стоим на траверзе Змеиного. Англичан пока нет. Мы послали авизо к лорду Раглану и выяснили, что английская эскадра попала в шторм, тогда как мы пришли к Змеиному при хорошей погоде. Сильный ветер стих лишь утром 6-го числа, и в 10.30 адмирал дал сигнал «выходить в море».

Порядок определили следующий: построение транспортов в шесть колонн, каждый транспорт берет на буксир маленький пароход; большие буксируют по два, а иные и по три парусника.

Нелегко найти перо, способное описать картину, представшую нашим глазам: более 100 судов с войсками, амуницией, провиантом, лошадьми и мулами в идеальном порядке, сияет солнце, синева неба отражается в бликах на воде. Часа не прошло, как наш караван растянулся на полгоризонта. Ни одна держава не снаряжала армию такой сокрушительной силы! Пятью линиями, имея на флангах военные корабли, огромный караван полз вперед, окутанный пеленой угольного дыма, которая смешивалась с облаками, придавая еще большую мрачность морю, столь удачно называемому «Черным». За дымным облаком пропал берег, и впереди, насколько хватало глаз, – лишь темные волны и неприветливое небо…

7 сентября. Мы соединились с турками и англичанами в 30 милях от берега. Английская эскадра из 9 линейных кораблей, 5 фрегатов и нескольких вооруженных пароходов выступала в качестве охранения. Мы обменялись сигналами, и с приветственными криками взяли курс на Крым.

Англичане, между прочим, сообщили о потере колесного фрегата «Фьюриес», отправленного в разведку…

Около двух пополудни над нами, в некотором отдалении от ордера, начало описывать круги то, что мы поначалу приняли за очень крупного альбатроса. Расстояние было таково, что даже в подзорные трубы не удавалось ничего разглядеть.

Через некоторое время гость приблизился настолько, что мы смогли рассмотреть его невооруженным глазом. Оказалось, что это вовсе не птица, а несомненное творение рук человеческих: своего рода крылатая лодка, несущая двух человек! Летела она куда быстрее чаек, и лишь стрижи могли бы потягаться с ней в скорости.

И эта крылатая лодка, несомненно, принадлежала русскому военному флоту! «Хвост», украшающий ее корму и более похожий на рыбий плавник, чем на птичье оперение, нес изображение русского военно-морского флага: голубой косой крест на белом поле. Выстрелами из мушкетов ее отогнали, но сомнений не оставалось: русские обладают великолепным средством разведки, и мы теперь пребываем в положении слепцов, которых преследует зрячий противник!

Лучший корабль нашей эскадры «Наполеон», на котором находился в тот момент автор этих строк, стал предметом особого внимания непрошеных гостей. До темноты крылатые лодки появлялись еще три раза и каждый раз кружили над этим кораблем.

Но как, скажете мне, наши осведомители в России упустили из виду появление этой удивительной машины? Ибо в механической природе крылатой лодки сомневаться не приходится – свидетельствами тому и звук, издаваемый в полете, и крылья, напоминающие этажерку для книг, и быстро тающий в воздухе дымок, который она оставляет за собой.

Остается радоваться, что эти машины не обрушили на наши головы пороховые гранаты или зажигательные снаряды вроде брандскугелей. К тому же крылатый враг явно опасается ружейной стрельбы и при первых же залпах удаляется на недосягаемое расстояние.

На всех нас, от юнги до адмирала, это произвело самое тягостное впечатление. Мы шли в бой, не сомневаясь в превосходстве своего оружия и технических средств, и вдруг один-единственный день поставил эту уверенность под сомнение! В самом деле, как можно сравнивать эти стремительные машины с неуклюжими шарами-монгольфьерами, на которых наши соотечественники не так давно научились подниматься в небо? К сожалению, нам нечего противопоставить русским в небе и остается молить Создателя, чтобы на море и на суше это оказалось не так.

8 сентября. Сегодня мы в первый раз подверглись атаке русского флота, и не приходится сомневаться, что неприятель действовал по указаниям своих летучих соглядатаев. К счастью, атакована лишь одна из колонн – та, в которой шла британская боевая эскадра.

Я не могу привести здесь детальное описание сражения, ибо не только не имел возможности наблюдать за ходом боя, но и не получил сколько-нибудь внятного отчета от его участников. Мы лишь слышали канонаду вдалеке, и один раз над нами пролетела одна из крылатых лодок. К вечеру мы все так же оставались в тяжком неведении, лелея слабую надежду, что британцы сумели отразить нападение. Ни одна из наших колонн не подверглась нападению русских кораблей или крылатых лодок…

9 сентября. Мы по-прежнему гадаем о событиях вчерашнего дня. Суда арьергарда доносят посредством флажных сигналов, что британская колонна отстала. По всей видимости, они исправляют полученные в бою повреждения. Мы остались без боевого охранения, и придется выделять из колонн вооруженные пароходы и парусные фрегаты и формировать из них летучий заслон.

Беспокойство вызывает то, что до сих пор нас не догнал ни один из британских быстроходных авизо – кажется, разумно было бы послать один из них с известием об исходе баталии? Я допускаю, что англичане не хотят подвергать посыльные суда чрезмерному риску, ведь крылатые лодки легко могут навести на него русские фрегаты. Остается уповать на испортившуюся погоду – не может быть, чтобы она не причиняла неудобств хрупким с виду сооружениям! Но та же непогода может задержать и англичан, а значит, мы по-прежнему будем пребывать в неведении…

10 сентября. Принято решение сбавить ход. Теперь мы еле ползем в сторону Крыма, нещадно избиваемые волнами. Погода по-прежнему скверная; кильватерные колонны то и дело разваливаются, буксирные концы рвутся, имеются случаи столкновений. От англичан по-прежнему нет известий.

14 сентября. Мы в 12 милях от Старого Форта, на широте 45 градусов. Несмотря на нападение русских и потерю связи с британской эскадрой, мы дошли до места всего за 8 дней.

Слава Создателю, авангард в составе линейного «Агамемнона», «Карадока», парохода «Самсон» и нашего фрегата «Примогэ» уже ожидал нас. Его начальник адмирал Лайонс до крайности раздражен отставанием британской эскадры. На совещании, состоявшемся на «Вилль де Пари», он потребовал отложить высадку, но лорд Раглан, находящийся на «Карадоке», и наш маршал Сент-Арно и слушать об этом не пожелали, и адмирал Лайонс, таким образом, остался в меньшинстве. И крепость, и город Евпатория должны быть заняты в самый короткий срок, для чего завтра начинаем высаживать войска.

16 сентября. Второй день длится настоящий кошмар. Процесс переброски на берег людей, лошадей, орудий, материалов, припасов – всего того, что составляет современную армию, – был тщательно продуман и подготовлен заранее, но на деле машина воинского снабжения немедленно стала давать сбои. Еще не отправившись в Крым, мы лишились большей части хлебных запасов, и сейчас армия располагает сухарями и галетами лишь на 10 дней вместо 3 месяцев. Причиной тому стал пожар, уничтоживший в Варне 3 миллиона порций сухарей и 28 передвижных хлебопекарных печей, специально изготовленных к экспедиции. Затребованные у Парижа дополнительных 3 миллиона пайков предстоит ждать не один месяц, и это совершенно очевидно в свете грандиозной бестолковщины, в которую превратило наше Интендантство дело снабжения армии. Будто мало неурядиц, доставляемых нашими собственными бюрократами и крючкотворами, – вдобавок к этой напасти немалая часть имущества и запасов оказались на британских транспортах! Снабженцы то и дело оказываются перед зияющими дырами, затыкать которые нечем. Недаром, перед отправлением, 29 мая, маршал Сент-Арно писал Императору: «Мы не можем воевать без хлеба, без обуви, без котелков и чайников, находясь в 600 лигах[1] от наших складов».

Лагерь на холмах вблизи Евпатории быстро растет. Как по мановению ока, выстроились ряды палаток; к счастью, некоторое количество их было погружено на корабли и теперь выручает наших солдат. Увы, разборные домики из деревянных щитов, которыми предполагалось заменить архаичные полотняные шатры, не выдерживают знакомства с крымскими ветрами.

Новый день принес нам новую неприятность. Крылатые лодки, которых мы не видели со дня боя с русскими, появились вновь! Они кружат над бухтой, забитой кораблями, облетают скопления грузов, войск, гужевых повозок на берегу. Снизу по летучим машинам беспорядочно стреляют, но без результата. Наивно полагать, что даже лучший стрелок сможет попасть из штуцера по летящей на такой высоте цели…

17 сентября. Наконец получены известия от англичан! Оказывается, охранение вступило в бой с русскими кораблями, понесло жестокие потери и не нашло ничего лучшего, как повернуть обратно в Варну, оставив тех, кто был поручен их заботам! Воистину, господь благоволит доблестным сынам Франции: за те 8 дней, что прошли после баталии, русские ни разу нас не потревожили. Возможно, причиной тому стала непогода?

Офицеры с британского корвета наперебой рассказывают о быстроходных русских фрегатах, об их разрушительной артиллерии. Слухи расползаются по лагерю со скоростью лесного пожара, оказывая на людей неблагоприятное воздействие: все мы стали свидетелями того, как Ройял Нэви, в могуществе которого нас упорно убеждали, бросился наутек, получив первый щелчок по носу. Этим союзники поставили нас в тяжелейшее положение: ни о какой посылке эскадры к Севастополю для бомбардирования фортов теперь и речи быть не может. Непросто решиться даже на разведочную вылазку, настолько тяжкое впечатление произвели на моряков рассказы о невероятных русских кораблях! Маршал Сент-Арно, желая пресечь подобные настроения, во всеуслышание заявил, что беглецу с поля боя противник всегда мнится неуязвимым, и лишь этим можно объяснить то, что лаймы болтают о русских кораблях. Адмирал Лайонс, услышав это, вышел из себя и заявил, что не намерен впредь иметь дела с главнокомандующим. Офицеры обеих армий не отстают, и в лагере назревает эпидемия дуэлей и драк. Спасает лишь то, что большая часть английских войск осталась на ушедших кораблях. Впрочем, кавалеристы легкой бригады Кардигана здесь, и они одни с успехом заменяют всех остальных драчунов армии Ее Величества королевы Виктории…

19 сентября. Несчастья не оставляют нас. Вчера было решено отправить разведку к Севастополю. Лорд Раглан настаивал на посылке сразу двух десятков кораблей, в том числе «Наполеона» и «Агамемнона», но природная осторожность адмирала Гамелена взяла верх. Для задания он выделил прекрасный колесный фрегат «Воба́н» и винтовой корвет «Катон» – очень ходкое посыльное судно с железным корпусом. Не успели разведчики отойти на десяток миль от Евпатории, как в небе над ними была замечена крылатая лодка. Не приходилось сомневаться, что русские увидели наши корабли гораздо раньше. Но отряд продолжал следовать прежним курсом, надеясь на ходкость своих кораблей.

Расплата наступила незамедлительно. Скоро на горизонте показались дымы четырех судов. Оценив численное преимущество противника, капитан «Воба́на» (человек, безусловно, храбрый) приказал поворачивать обратно. Но, увы, два русских корабля без труда догнали фрегат! «Катону» повезло – он шел впереди, да и скорость мог развить заметно больше, чем колесный «Воба́н». Корвету удалось уйти, оставив спутника на растерзание неприятелю. Дальнейшая судьба фрегата неизвестна; не приходится, впрочем, сомневаться, что она оказалась печальна. Судя по рассказам англичан, любой из неприятельских кораблей легко справится с двумя фрегатами того же типа, к которому относился «Вобан».

Крылатые лодки регулярно появляются над лагерем и Евпаторийской бухтой. Согласно донесениям лазутчиков из числа местных жителей, база, с которой они совершают полеты, расположена в местечке под названием Kacha (в первоначальных планах это место рассматривалось как подходящее для высадки). Разъезды наших африканских егерей и гусар из британской Легкой бригады по нескольку раз в день сталкиваются с Cosaques и несут потери. Особенно жестокие стычки случаются, когда дикие степные конники пытаются отбить направляющиеся в лагерь телеги, принадлежащие местным обывателям. Эти Tatars, мусульмане, бывшие подданные османского султана, не простившие русским завоевания своих земель, охотно нам помогают. Tatars служат проводниками, приносят сведения, снабжают лагерь скотом и даже выражают готовность вступить в ряды спешно создаваемой местной милиции.

Увы, этих Tatars (в иное время жестоких и отчаянных головорезов и умелых воинов) охватывает панический страх при виде русских крылатых лодок. Увидев их, Tatars (все поголовно мусульмане) в панике разбегаются, бросая оружие, скот, повозки, и это наносит нашему снабжению, и без того дурно устроенному, весьма значительный вред. А потому уничтожение базы крылатых лодок в Каче названо в числе первоочередных задач. Некоторые рассчитывают, что, заняв Качу, мы обезопасим лагерь от угрозы с неба, так как крылатые лодки не смогут долететь до Евпатории из Севастополя. Я не разделяю такого оптимизма: не стоит забывать, что проклятые летучие механизмы сумели достать нас во время перехода в Крым, вдали от берегов – а значит, либо они обладают очень большой дальностью полета, либо способны базироваться на одном из русских кораблей.

И все же дальнейшее пребывание в Евпатории лишено всякого смысла. На большом военном совете было решено не позже чем через четыре дня выдвигаться на юг, к Севастополю. Флот поддержит армию движением вдоль побережья, так что новым русским фрегатам непросто будет противостоять такой массе кораблей и пушек…»

II

25 сентября 1854 г.

Крейсер II ранга «Алмаз».

Лейтенант Реймонд фон Эссен

На шканцах медно звякнуло: пять склянок. Последний удар перекрыл зычный рык боцмана, с утра лютовавшего на палубе. Фон Эссен не стал интересоваться, что вызвало неудовольствие Перебийвитра; «Алмаз», вместе с остальными кораблями отряда, готовится к походу. Мимо лейтенанта бодро прорысили два матроса – волокли брезентовый рукав, чтобы окатывать из него палубу. Приборка заканчивалась.

В пяти кабельтовых напротив Константиновской батареи лениво дымит «Заветный». Рядом, за цепочкой плавучих бонов, виднеются «Морской бык» и низкие силуэты пароходов. А дальше, на внутреннем рейде, – высится густой лес мачт. Черноморский флот. Силища!

Корабль «потомков» стоит на бочке тремя кабельтовыми мористее «Алмаза». Рядом с ним пристроился «Громоносец» – Корнилов ни на миг не оставляет гостей без пригляда.

«Потомки» настояли на том, чтобы поставить свой сторожевик подальше от берега. Их прибор, называемый «радиолокатор», способен обозревать море необыкновенно далеко, но высокий берег сильно мешает обзору. Эссен своими глазами видел картинку на экране и готов был свидетельствовать, что возвышенности, окружающие Ахтиарскую бухту, и правда ограничивают видимость. Но при том лейтенант никак не мог отделаться от мысли, что это лишь повод и командир сторожевика капитан второго ранга Кременецкий попросту не хочет забираться в теснины и узости внутреннего рейда, где корабль целиком в чужой власти, а его замечательные скоростные качества не значат ровным счетом ничего.

А ведь и недели не прошло, как алмазовцы сами косились на ряды пушек в бортах нахимовской эскадры и гадали, что это – знак вежливости или мягкий намек? Да, совместные боевые выходы повыветрили подозрительность из иных горячих голов…

Так или иначе, теперь «Адамант» с его аппаратурой стал глазами и ушами эскадры. Теперь можно поберечь моторесурс гидропланов – сторожевик не пропустит ни одну цель на десятки миль вокруг и немедленно наведет на нее боевые корабли. За трое суток, прошедших с момента появления «потомков», он дважды выходил в море, и всякий раз летучий отряд из пароходофрегатов с «Заветным» во главе возвращался с добычей. Союзники не оставляют попыток наладить связь с высадившейся в Крыму армией, да и разведку к Севастополю шлют с завидной регулярностью. Пока они не рискуют отправлять крупные силы, но, вероятно, скоро сменят тактику, благо уже три судна-разведчика напоролись на горячую встречу. Одно из них лежит на дне, на траверзе Балаклавы; еще два принимают на Севастопольском рейде новые команды, пополнив собой состав Черноморского флота. А назавтра «потомки» обещают ввести в строй свой «беспилотник» (копию летающей машины, протаранившей гидроплан Фибиха), и тогда появится возможность наблюдать за плацдармом и союзной эскадрой собственными глазами.

«В реальном времени», как говорил Велесов. Эссен обнаружил, что ему не хватает вечерних бесед с Сергеем, к которым он пристрастился во время пребывания в Каче. Сейчас Велесов отлеживается в лазарете «Адаманта», и, хотя жизнь его вне опасности, недели на две он выключен из активной деятельности.

Фибих, кстати, уцелел, как и его подельник, британский журналист. Об этом русским рассказал офицер с захваченного вчера французского парохода. «Угонщиков» (как их назвал тот же Велесов) выловили из воды, и англичане несколько дней подряд обшаривали дно бухты в поисках обломков гидроплана. Известие, что и говорить, неприятное.

Помимо радиолокатора, самым ценным приобретением стали для нас средства связи. Рациями-переговорниками теперь оборудованы все гидропланы. Полетов, правда, нет уже второй день – после эвакуации из Качи аппараты поставлены на профилактику, весь личный состав авиаотряда пропадает на береговой станции, куда перенесли с «Морского быка» все ремонтное оборудование. Потомки и тут помогли: подкинули с «Адаманта» переносной дизель-генератор и неплохой ассортимент электрического инструмента, так что работы идут ударными темпами. Всего час назад Корнилович отрапортовал о готовности своего аппарата; два других встанут на крыло к завтрашнему утру.

Значит, пилоты и мотористы, не жалея себя, вкалывают, а командир отряда прохлаждается на флагмане? Ничего, господа авиаторы, командир – тоже человек и имеет право отдохнуть после захватывающей погони в темноте, со стрельбой и последующим падением с высоты тысячи футов в море! Рабочих рук на береговой станции хватает, на каждый аппарат приходится двойной комплект мотористов. Из семи гидропланов, попавших вместе с «Алмазом» в 1854 год, в строю остались всего три. Два аппарата, как не подлежащие ремонту, пущены на запчасти, еще два потеряны безвозвратно: один сгорел на шканцах «Роднея», второй увел негодяй Фибих. Оставшиеся дышат на ладан, несмотря на ухищрения, предпринимаемые умельцами авиаотряда и добровольными помощниками с «Адаманта».

* * *

От сторожевика отделился катер, развернулся и, неся высокий бурун, полетел к крейсеру. На корме заполоскалось зеленое с голубым Андреевским крестом полотнище.

Береговая охрана Российской Федерации. Эссен уже знал, что корабль относится к морским силам Пограничной стражи: об этом говорили косые полосы на борту и большие белые буквы на синем фоне в районе мидель-шпангоута. Выше, на ярко-белой надстройке, надпись повторялась по-английски – «Coast guard».

Силуэт «Адаманта» резал Эссену глаз. С одной стороны – удивительная стремительность, легкость в обводах, намекающая на невиданную скорость, с другой – непривычные грани корпуса, шары и решетки, в кажущемся беспорядке венчающие надстройку. Корабль потомков представлялся лейтенанту то ли пришельцем с Луны или Марса, то ли странным насекомым – сочетание нечеловеческих форм и нечеловеческой же целесообразности в каждой детали. И загадочное, непонятное движение математической мысли, скрывающееся за фасеточными зрачками и радужными надкрыльями…

Эссен помотал головой, отгоняя некстати возникшие мысли. Какие еще надкрылья? Корабль как корабль, разве что конструкция непривычная. Ну так и «Алмаз», наверное, кажется нынешним севастопольцам морским чудом-юдом, а ведь их разделяют чуть больше шестидесяти лет, а не целый век!

* * *

– Реймонд Федорыч! Благоволите подняться на мостик!

Эссен взбежал по трапу. Капитан первого ранга Зарин стоял у лееров и разглядывал в бинокль посудинку «потомков». Бинокль был непростой – в памятный день встречи командир сторожевика капитан второго ранга Кременецкий презентовал его коллеге. Линзы странного золотистого оттенка, необыкновенная ясность изображения, подсвеченная зеленым сетка, восьмидесятикратное увеличение – и все это помещается в сравнительно компактном устройстве!

Вместе с биноклем на крейсер попала и рация – не карманный аппаратик, вроде тех, что были у Велесова, а мощная станция, для работы с которой на «Алмаз» откомандировали старшину. Вот он, стоит возле Зарина. На голове – массивные черные наушники поверх смешной, на жокейский манер, шапочки с козырьком. В ладони – микрофон на полупрозрачном спиральном шнуре.

Кременецкий кивком поприветствовал фон Эссена.

– С «Адаманта» откомандировали офицера к штабу Меньшикова – как представителя нашего отряда и для обеспечения связи. Вы уж, дюша мой, сопроводите его на берег. Доставьте к князю, потом расскажете, что и как…

Вчера на совещании, состоявшемся в кают-компании крейсера, среди прочих первоочередных дел обсудили организацию связи в предстоящей баталии. «Потомки» выделяли две радиостанции, кроме той, что находилась сейчас на мостике «Алмаза». Одну решено было отправить на флагманскую «Императрицу Марию», вторую – в штаб командующего сухопутными силами. Рацию на линкор доставили ко второй склянке и уже опробовали. Теперь предстояло наладить радиосвязь и с армейцами.

Вместе с «потомками» на берег отбывал и Лобанов-Ростовский. Эссен выполнил обещание и припомнил непоседливому князю проломленное днище аппарата Корниловича, из-за которого негодяю Фибиху достался гидроплан с пулеметом. Отрядив «безлошадного» Марченко руководить переносом качинской базы, Эссен посоветовал Зарину поставить прапора командиром спешно формируемой пулеметной команды. К огорчению лейтенанта, Лобанов-Ростовский восторженно принял назначение и с жаром взялся за дело. Под его началом – полторы дюжины матросов с «Алмаза», четыре десятка солдат-севастопольцев и шесть пулеметов разных систем. Сейчас прапорщик дожидался на Графской пристани: ему вместе с офицерами с «Адаманта» предстояло отправиться к штабу князя Меньшикова, днем раньше покинувшего Севастополь.

* * *

Катер описал дугу в кабельтове от «Алмаза». Эссен не уставал удивляться изобретательности потомков: надо же додуматься: сделать борта довольно крупного разъездного суденышка надувными! Вон как играет солнце на круглых боках баллонов…

По доскам палубного настила застучали башмаки, засвистала боцманская дудка, упал, разворачиваясь, штормтрап. Эссен кивком подозвал вестового (тот дисциплинированно дожидался в сторонке, навьюченный лейтенантским багажом) и направился к трапу. Он не хотел ждать алмазовского вельбота: терять почти час, покорно глотая летящие из-под весел брызги, – нет уж, благодарю покорно! То ли дело катерок «потомков»: десять минут, и ты уже на Графской пристани!

Отдых – дело, конечно, хорошее, но пора и честь знать. Самое позднее послезавтра авиаотряд начнет боевую работу, но сначала каждый из аппаратов надо поднять в воздух, облетать, устранить неизбежные недоделки.

III

Из дневника Велесова С. Б.

Хранится в спецархиве ФСБ РФ.

Гриф: «Совершенно секретно»

«26 сентября. Который день кукую в лазарете в почти полном одиночестве. Не считать же за компанию беднягу профессора, который лежит за ширмой, весь опутанный проводами и катетерами? Адамантовский медик, стоит спросить его о Груздеве, немедленно вспоминает о каком-нибудь срочном деле. И дело не в особо безнадежном состоянии пациента – наш эскулап попросту не понимает, что происходит. Судя по тому немногому, что я сумел вытянуть из него за эти дни, профессору давно полагалось либо отойти в мир иной, либо прийти в себя. Но нет, он завис в состоянии необъяснимой с точки зрения медицинской науки комы и пребывает в ней уже почти месяц.

Отсутствие общества – это, конечно, неприятно, но информационным голодом я не страдал. Генетически страдающие тяжкой формой шпиономании вояки все же осознали, что здесь, в XIX веке, никто в бортовую сетку «Адаманта» не влезет по определению, как и не проникнет на борт сторожевика местный Джеймс Бонд, оснащенный хитрыми шпионскими гаджетами. А потому я наслаждаюсь обилием информации – ноутбук подключен к локалке, и я вполне официально исполняю положенные мне по штату обязанности «члена консультационного штаба». Кроме меня в нем состоят Андрюха Митин и единственный наш «научник», Валентин Рогачев.

Именно Валя предположил, что профессорская кома – это отнюдь не следствие контузии. И на самом деле Груздеву прилетело от того самого «фиолетового вихря», что уволок «Адамант» в прошлое. Если это так – то дело худо, потому как Валентин окончательно забросил попытки взломать хитрый груздевский софт. И перспектива нашего возвращения в двадцать первый век выглядит не туманной, а прямо-таки призрачной.

Рогачев на пару с Бабенко, старлеем-радистом, внезапно оказались самыми востребованными на «Адаманте» специалистами. Они не вылезают из радио-рубки, паяют, крутят, налаживают, собирая из груды запасных блоков стационарные рации. Связь – это наше все; пока Валя с Никитой шаманят со своими транзисторами, Дрон проводил в кают-компании мастер-класс для безлошадных авиаторов и мичманов с «Алмаза», будущих радистов. По одному человеку с переговорником решено отправить на каждый из пароходофрегатов и на парусные линкоры. Остальных распределят по сухопутным штабам. Именно связь, а не пулеметы, спешно собранные по всем кораблям (даже Кременецкий с кровью оторвал один из двух своих ПКМов), должна сыграть в предстоящей кампании решающую роль.

Андрюха доволен как слон. Давно ли, кажется, он грустил, тихо завидуя моей удаче? Еще бы: я, которого он привлек в Проект, отправлялся в прошлое, а ему предстояло остаться дома и знакомиться с результатами экспедиции «в пределах своего допуска». Уж не знаю, кому из начальства он успел насолить настолько, что его задвинули за шкаф? И вот на тебе: «выскочка и дилетант» отлеживается в лазарете, а он, незаслуженно обойденный майор ФСБ Митин, отправляется на «Императрицу Марию», флагман самого Нахимова, в качестве офицера связи и советника!

На «Марии» Дрон пробыл недолго. Вечером того же дня Корнилов затребовал его в свой штаб. «Морской бык» уже в море, возле Альмы, а «Императрица Мария» и остальные корабли линейной эскадры только еще вытягиваются за буксирными пароходами на внешний рейд и строятся в походный ордер.

Пароходофрегаты вышли в море сегодня ночью, вслед за «Алмазом» и «Заветным», имея задачей поддерживать зрительный контакт с выползающим из евпаторийской бухты флотом интервентов. Вся эта армада паровых и парусных линкоров, фрегатов, корветов и невесть еще чего вот-вот двинется на юг, к Севастополю, вслед за сухопутной армией.

ПСКР, превращенный в судно управления, остается при эскадре. В качестве представителя Черноморского флота на борту у нас сам Истомин – надо видеть, какими глазами смотрят офицеры «Адаманта» на легендарного контр-адмирала! Отмеченный Нахимовым за действия при Синопе («Нельзя было довольно налюбоваться прекрасными и хладнокровно рассчитанными действиями корабля «Париж» – это про него!), Владислав Иванович с энтузиазмом изучает нашу технику и особенно методы управления боевыми действиями. Интересно, как он вернется после этого к флажной азбуке и парусным эволюциям?

На сторожевик непрерывно поступают доклады от наших представителей при армии. Главную скрипку там играет Фомченко: Дрон говорит, что генерал вполне пришел в себя после учиненного Кременецким «переворота» и с готовностью впрягся в подходящую лямку. Что ж, разумно – кому, как не ему, находить общий язык с николаевскими генералами?

При Фомченке на берегу состоит летеха-стажер с «Адаманта». Его задача: обобщать данные, попадающие в штаб, и пересылать на сторожевик. Это, конечно, не под силу одному человеку, а потому лейтенант просто копирует донесения, а разбираются с ними уже здесь. «Информационный центр» пашет на всю катушку, каждые полчаса рассылая краткие бюллетени по текущей ситуации на ТВД – как сухопутном, так и морском.

Сегодня с утра заработала и авиаразведка – в воздухе постоянно находятся один из гидропланов и «Горизонт». Французам, наверное, невдомек, что каждый их шаг старательно отслеживается, заносится на планшеты, анализируется…

А может, и «вдомек». Конечно, скотина Фибих ничего не знает о возможностях «Адаманта», но уж о наблюдении с воздуха он им наверняка поведал. Так что неприятель наверняка будет теперь осторожнее.

Нашлось дело и для меня, болящего. Из всех, кто находится на «Адаманте», в кораблях и тактике 1854 года разбираются два человека: контр-адмирал Истомин и ваш покорный слуга. А потому каждый из информационных бюллетеней (а они, напомню, готовятся каждые полчаса) проходит через мои руки. Хорошая все-таки штука – современные цифровые технологии: можно участвовать в работе штаба флота, не вставая с лазаретной койки!

Войска со вчерашнего вечера копают позиции по южному берегу речки Альма. Интересно, Меньшиков и на этот раз рассылает приглашения севастопольской великосветской публике «посмотреть сражение»? Что ж, если да, то этих господ ждет незабываемое зрелище.

Вкратце план на предстоящую кампанию таков…»

Глава вторая

I

Вспомогательный крейсер «Морской бык».

27 сентября 1854 г.

Майор ФСБ Андрей Митин

С погодой нам повезло, подумал Андрей. Легкий ветер с зюйд-веста – как раз такой, чтобы наполнить паруса севастопольцев и в то же время вынудить союзников тащить свои утюги на буксире. Фрегаты и всякая мелочь пойдет самостоятельно, а вот парусные линкоры при таком ветре не ходоки. Конечно, пароходов у французов хватает, но все же – приятно…

«Морской бык» возглавляет отряд пароходофрегатов Черноморского флота. По этому случаю ход держится на крейсерских десяти узлах, для «Владимира», «Громоносца», «Бессарабии» и трофейного «Вобана» это немало. При необходимости они могут выжать из машин до двенадцати узлов – но это только в теории. На практике же Бутаков неуверенно сулит эскадренный ход в десять с половиной, но предупреждает, что больше часа поддерживать его не сможет – механизмы сильно изношены, не ремонтировались с начала кампании.

– Какой замечательный у вас корабль, Андрей Геннадьевич! Просто не верится, что мне посчастливилось попасть сюда!

Андрей покосился на собеседника. Лейтенант Перекомский Авив Михайлович. Из семьи военного врача, окончил Черноморское артиллерийское училище в Николаеве, поручик корпуса Морской артиллерии, пять лет назад переименован в лейтенанты флота.

Авив Михайлович успел повоевать: в июне, состоя в должности старшего артиллерийского офицера на «Херсонесе», принял участие в бое отряда контр-адмирала Панфилова с тремя пароходофрегатами. А когда «Херсонес» отдали под переделку в авиатендер, получил назначение на «Морской бык». На бывший турецкий угольщик предстояло воткнуть полторы дюжины тяжелых бомбических орудий, устроить защиту машинного и румпельного отделений, прикрыть пушки траверсами из мешков с песком, оборудовать временные угольные коффердамы, дающие хоть какую-то защиту от ядер. Неделю лейтенант спал урывками, по двое суток не смыкал глаз, но работы закончил вовремя. Адмирал Корнилов, осмотрев новую боевую единицу, оценил впечатляющие две с половиной тысячи тонн (вдвое больше любого из черноморских фрегатов), четырнадцать с лишним узлов скорости и мощное вооружение – и решил перенести на «Морского быка» свой штаб. Так что Авив Михайлович в одночасье оказался артиллерийским офицером флагмана Черноморского флота и изрядно по этому поводу нервничал.

– Да ведь это теперь ваш, а не наш корабль! – Андрей не стал добавлять, что не имеет к «Морскому быку» никакого отношения. Зарин и Кременецкий решили пока не раскрывать севастопольцам истинное происхождение «Адаманта». Конечно, со временем придется посвятить, а пока – хватит с них одного футуршока.

– Жалеете, наверное, о своем «Херсонесе»? Ничего, теперь он войдет в историю: как-никак, первый в мире гидроавианосец!

Работы на «Херсонесе» еще далеки от завершения. Но пока это не играет особой роли – речка Альма, где должны состояться главные события ближайших суток, всего в двух с половиной десятках верст от Севастополя, гидропланы вполне достают туда со своей базы.

– Да какой там – жалею, голубчик Андрей Геннадьич! – замотал головой лейтенант. – Эдакая мощь, я и мечтать о таком раньше не мог! Ужо дадим прикурить французу!

На «Морского быка», кроме восемнадцати трехпудовых пексановых орудий, самых мощных в севастопольских арсеналах, поставили три пушки Лендера, снятые с «Алмаза». Рядом с чугунными чудовищами кургузые противоаэропланные трехдюймовки смотрятся не слишком солидно, но Перекомский уже имел представление об их точности и дальнобойности, а также и о разрушительной силе осколочно-фугасных гранат.

Крепостные орудия (после нескольких опытов их предпочли корабельным шестидесятичетырехфунтовкам) установили на «Морской бык» вместе с поворотными платформами, прикрыв траверсами из котельного железа и мешков с песком. Арсенал вспомогательного крейсера дополнили четыре карронады и пулемет «Максим» на тумбовой установке. И если карронады представляли угрозу на расстоянии не более пяти кабельтовых, то пулеметные очереди способны очистить палубу неприятельского корабля и со втрое большей дистанции.

Над «трехдюймовым» плутонгом начальствовал мичман с «Алмаза». Кроме него, в экипаже «Морского быка» было еще девять «алмазовцев» – машинная команда и артиллеристы. Корнилову смерть как хотелось поручить флагман своему, севастопольцу, но менять капитана перед самой баталией он все же не решился. Так что «Морским быком», как и раньше, командовал мичман Солодовников. Зарин, узнав, куда отправляется Андрей, приватно попросил его приглядеть за юношей: оказаться в одночасье в обществе адмиралов и легендарных личностей не всякому по плечу.

Андрей усмехнулся, вспомнив этот разговор: похоже, между моряками из 1916-го и 2016-го уже возникла своего рода общность. За это спасибо Сереге Велесову – старый друг вжился в кают-компанию крейсера, стал там своим, и теперь это отношение унаследовали остальные «гости из будущего».

Рация призывно запиликала. Андрей открыл чехол, отжал тангенту:

– Тащ майор, вас Первый требует! Срочно!

Первый – это позывной «Адаманта». Андрей развел руками – служба! – раскланялся с Перекомским и заторопился на мостик.

II

Гидроплан М-5, бортовой номер 37.

27 сентября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

С высоты в тысячу метров армия напоминала огромный ромб. Охватить эту фигуру одним взглядом невозможно, и пришлось сделать два полных круга над прибрежной степью, прежде чем удалось составить представление о походном построении неприятеля.

Мичман качнул штурвал. В летающей лодке Григоровича летнаб сидел справа от пилота, и при правом вираже ему открывалась замечательная картина.

Сегодня место наблюдателя занимал сам Эссен, а «тридцать седьмой» управлял мичман Корнилович. Лейтенант не любил уступать штурвал другим, но ничего не поделаешь – сейчас он не мог позволить себе отвлекаться на управление.

Внизу, в утреннем мареве, от пологой гряды холмов на востоке до полосы прибоя на западе, раскинулась степь. На всем этом пространстве гигантской пыльной амебой ползла вражеская армия. С высоты движение не было заметно, лишь пыльные хвосты за кавалерийскими разъездами, повозками, упряжками, пехотными колоннами показывали, что вся эта махина людей, лошадей, пушек не стоит на месте, а медленно, упорно перемещается на юг.

Эссен пригляделся – кое-где, в головах пехотных колонн, плескались яркие солнечные блики. Он поднял бинокль. Так и есть: французы идут с музыкой, и если бы не треск «Гнома», то и сюда донеслись бы бравурные звуки маршей. А дальше трепещет на ветру полотнище неразличимых с такого расстояния цветов – знамя.

* * *

Об этом построении рассказывали вчера на военном совете. Сент-Арно расположил войска гигантским ромбом, углом в сторону русских, и на острие этого угла блестит бронза полковых оркестров, полощутся знамена. Бинокль, подарок «потомков», давал роскошное увеличение: с расстояния в две с лишним версты лейтенант различал красные фески и синие куртки французской пехоты. Зуавы. Отборные африканские стрелки, головорезы маршала Сент-Арно, марширующие по сухой крымской земле.

В интервалах между батальонами пылят орудийные запряжки, внутри ромба ползут обозы, вперемешку с конными отрядами. Замыкают построение красные колонны британской пехоты – того, что осталось от нее после позорного бегства в Варну. Ох и икается сейчас британцам, подумал лейтенант. Наверняка и союзники, и собственная пресса костерят их на все лады…

Перед фронтом растянуты редкие цепочки стрелков, скачут всадники – союзники отгородились от неприятеля завесой легкой кавалерии. И не зря, ведь вокруг рыщут казачки, не давая интервентам ощупывать местность впереди войск кавалерийскими разъездами. Впрочем, французов мало интересует разведка – «ромб» ползет наугад, и его движение через несколько десятков верст в любом случае приведет к крепостным веркам Севастополя.

Если бы… если бы не жалкая, в какой и козу-то не утопишь, речушка Альма, чей обрывистый левый берег вздымается точно на пути пришельцев.

Дальше, за поднятой армией пылевой тучей, в раскаленной солнцем степи поднимаются к небу дымки. Казаки стараются, сообразил Эссен: князь Меньшиков велел истреблять запасы фуража, которые нельзя вывезти. А его новый советник, генерал Фомченко, предложил заодно жечь и любые постройки, включая заборы, – неприятеля надо лишить дров для приготовления пищи и дерева для устройства полевых укреплений.

* * *

Наверное, подумал лейтенант, каждый из солдат испытывает сейчас душевный подъем. Легко и весело идти вперед со штуцером на плече и ранцем за спиной, когда ты – крошечный винтик невиданно мощной военной машины. Долбит по барабанным перепонкам ритм полкового марша, летит из-под ног красно-бурая почва, истертая в тонкую пыль подошвами, подковами, колесами…

Только пыль, пыль, пыль

От шагающих сапог,

И отдыха нет на войне…[2]

Эту песню пел в кают-компании Велесов. Или это было в Каче, во время посиделок у ночного костра? Здесь она еще не написана, а пыль из крымских дорог выколачивают не сапоги британских колониальных стрелков, а стоптанные башмаки зуавов и драные чувяки турецкого низама.

Корнилович ткнул большим пальцем вниз – знаменитый жест римского плебса, обрекающего на смерть поверженного гладиатора. В ответ Эссен энергично помотал головой. В прошлый раз мичман Энгельмейер рискнул спуститься на пятьдесят метров, но снизу ударили таким залпом, что мотористы позже насчитали в крыльях и корпусе восемнадцать пулевых отверстий. Хорошо хоть, Марченко приказал соорудить дощатый слип, по которому аппарат с ходу выскочил на берег, а то пришлось бы вылавливать его из мутной воды Севастопольской бухты. Нет, кроме шуток: пять с лишним сотен штуцеров в залпе – это много. Болвану Энгельмейеру повезло, что ни одна пуля не угодила ни в мотор, ни в самих авиаторов. Кажется, ясно было сказано: не спускаться ниже трехсот метров!

А вот для того, чтобы сбросить флешетты, придется снижаться до бреющего. Наставления по применению «аэропланных стрел» рекомендовали сбрасывать их со ста пятидесяти футов, не выше – иначе «снаряды» лягут с большим рассеянием. И наилучшего эффекта можно добиться, накрывая цель рассыпанными стрелками, как ковром. Скорость сто двадцать в час, высота тридцать метров – флешетты будут лететь почти параллельно земле. Пехота здесь строится плотными рядами, и солдаты за эти несколько дней привыкли к виду проносящихся над головой аппаратов. До сих пор от них не исходило особой угрозы, а потому пехотинцы больше не разбегаются в стороны, не падают на землю, закрывая руками головы. А значит, коварная смерть пронижет сразу несколько тел…

Эссена передернуло, он с усилием отогнал видение прочь. Странно, подумал лейтенант, неужели Фибих не просветил своих новых друзей о том, какую опасность может представлять для пехоты аэроплан? Он-то знает и о флешеттах, и о зажигательных «ромовых бабах», и о пулеметах…

Лучше всего заходить на пехотные колонны с тылу, на бреющем. И, вывалив груз, сразу уходить в сторону с набором высоты. Только надо заранее прикинуть направление, а то выскочишь на другую колонну, под залп сотен штуцеров…

Ну, это, слава богу, не сейчас.

Корнилович выровнял аппарат. Теперь они летели над береговой линией на север. Слева пенится узенькая полоска прибоя, а вдалеке, там, где берег резко поворачивает на юг, горизонт заволокла дымная завеса: там шел французский флот. Эссен сначала удивился, почему моряки так отстали от сухопутной армии, но потом понял, что отставание не так уж и велико: пехоте и обозам еще часа полтора шагать до речки Булганак, за которой – рукой подать! – стоят на высоком берегу Альмы русские. Пока походный ромб развернется в боевые порядки, корабли успеют приблизиться на расстояние, достаточное для открытия огня.

И тем не менее надо торопиться. Эссен сделал Корниловичу знак – «Возвращаемся!» – и потащил из-за отворота кожанки рацию.

III

Крым, Альма.

27 сентября 1854 года.

Прапорщик Лобанов-Ростовский

Пехотный солдат, саженного роста малый с соломенными волосами под суконной бескозыркой, босой, в полотняной рубахе поверх портов, выпалил: «Слушш, вашбродие!» и кинулся исполнять. Обреченные кустики оставались последней помехой, перекрывавшей сектор обстрела. Лобанов-Ростовский установил один из трех выделенных для этого направления пулеметов на крайнем отроге, в двух сотнях шагов перед татарской деревенькой Улуккул-Аклес. Позицию выбрали с таким расчетом, чтобы пулеметный огонь пришелся во фланг пехотным колоннам французов, которым, хочешь не хочешь, а придется карабкаться на плато.

Позади Улуккул-Аклес, на самой высокой точке позиции, возвышалась восьмиугольная башня, сложенная из красного кирпича, – станция оптического телеграфа системы Шато. С верхней площадки можно было поддерживать зрительную связь с двумя соседними станциями: северной, в Евпатории, и южной, возле Константиновской батареи на Северной стороне Севастополя.

На башне сидели наблюдатели из штаба Меньшикова, и при них – мощная радиостанция, присланная с «Адаманта». Станция позволяла устойчиво держать связь с рациями-переговорниками, так что советник князя генерал Фомченко (еще один гость из XXI века) с утра расположился на башне и старательно плетет «радиосеть», накрывающую берега Альмы и изрядный кусок моря.

* * *

Место для второй огневой точки прапорщик наметил в полуверсте перед восточной окраиной Улуккул-Аклес; третья располагалась на правом фланге предполагаемого движения французов.

Все три пулеметных гнезда – тщательно замаскированные, с запасными позициями, – располагались перед фронтом семнадцатой пехотной дивизии генерала Кирьякова, занимавшей плато. Ровными линейками расставлены батареи, прикрытые брустверами из фашин и корзин с землей. В тылах зарядные ящики и запряжки, дальше, за деревней, – обозы, дымят костры, варится кулеш. Солдаты сидят на земле возле составленных в пирамиды ружей, взад-вперед проносятся казаки и верховые адъютанты.

* * *

Генерал Фомченко, обходивший позиции вместе с Меньшиковым, особо напирал на маскировку. Прапорщик усмехнулся, припоминая багрового от жары генерала. Фомченко сопровождал княжеский кортеж на двуколке – как выяснилось, большинство «потомков» не умеют ездить верхом. Впрочем, одернул себя Лобанов-Ростовский, нехорошо смеяться над коллегой-авиатором (он ведь генерал-лейтенант авиации?), да еще и таким заслуженным! Ну не умеет ездить верхом – так и что с того? Зато в тактике разбирается превосходно и командными талантами бог не обидел. Недаром Фомченко жестко осадил генерала Кирьякова, повторившего известное еще со времен Семилетней войны присловье: «На подъеме с моря и с одним батальоном шапками забросаем неприятеля и как кур перестреляем».

Прапорщика покоробила показная лихость этого немолодого человека, а еще сильнее – его опрометчивость. Неужели здесь считают, что доблесть военачальника-полководца состоит в том, чтобы относиться к врагу с пренебрежением, полагая его каким-то картонным, пребывая в неколебимой уверенности, что он непременно будет действовать вот так, а не эдак?

Фомченко так рыкнул на генерала, что тот растерялся – то ли стреляться от позорища, то ли вызывать грубияна на дуэль? И лишь под ледяным взглядом Меньшикова сдулся, забормотал что-то и постарался поскорее затеряться среди штабных.

А потом Фомченко предложил всем присутствующим выйти из палатки. Снаружи ждали трое матросов с «Алмаза», караулящие нечто, старательно укрытое от любопытных глаз чехлом. По знаку генерала парусину сдернули, и…

– Перед вами, господа, пулемет системы «Максим», образца тысяча девятьсот пятого года на крепостном лафете. К сожалению, не самая лучшая модель, но уж какой есть. Для наших условий – в самый раз.

Старенький пулемет, помнивший еще русско-японскую войну, сняли с тумбовой установки «Алмаза». Древний колесный станок тоже имелся на крейсере – на случай высадки десанта. Теперь раритет пригодился.

Офицеры окружили агрегат и принялись рассматривать казенную часть, утыканную непонятными приспособлениями, медный ствол с крошечным, меньше ружейного калибра, дулом, подозрительно тонкие колеса и станину в виде железной трубы с лемехом на конце. Шестидесятипятилетний генерал, начальник 6-го корпуса, взгромоздился с помощью адъютанта на сиденье и взялся за рукоятки. Прапорщик, почтительно склонившись к генералу, показал, как выставлять с помощью винта вертикальную наводку, как устанавливать планку прицела для стрельбы на большие дистанции, как заправлять патронную ленту.

Фомченко подождал, пока офицеры и генералы осмотрят необычный механизм, и продолжил:

– Как вам, несомненно, известно, пехотный батальон способен выпустить в минуту около шестисот пуль. Это устройство вполне его заменяет, представляя собой куда менее уязвимую цель для огня неприятеля – особенно с учетом дальности эффективной стрельбы более кило… более версты. При наличии трех пулеметов по фронту противник, атакующий силами полка, будет выкошен огнем за пять минут. Единственная сложность состоит в нехватке боеприпасов, а потому демонстрировать сейчас действие пулемета мы не будем. Увидите завтра, в бою.

После этого генерал изложил разработанный план: при появлении франко-турецкой эскадры обозначить отход войск с плато, приглашая неприятеля занять оставленные высоты. И он, конечно, примет это любезное приглашение. Еще бы: здесь ключ ко всей русской позиции. Восточнее начинается обширное дефиле, по которому проходила Севастопольская дорога. Дальше дефиле плавно поднимается, образуя западные скаты Курганной высоты, а перед плато, в излучине Альмы, в беспорядке разбросаны саманные домишки и изгороди татарской деревни Альматамак. До уреза воды от нее версты две; дороги, проходящие через Альматамак, карабкаются на возвышенный южный берег, а дальше разбегаются в стороны: одна на Качу и далее на Севастополь, другие – к татарским деревенькам в Улук-Кульской долине. Взяв плато, неприятель получает возможность громить артиллерией резервы на обратных скатах возвышенностей, а также нанести удар во фланг и тыл центра русской позиции.

В «прошлый раз» так оно и получилось – оказавшись под угрозой бомбардировки с моря, Кирьяков отвел войска с плато, и французы заняли его без малейшего сопротивления. Но на этот раз их ждет классический огневой мешок: втянувшись на плато, войска попадут под перекрестный пулеметный огонь. В деревеньке тоже приготовлен сюрприз: в чахлых садиках замаскированы три батареи, а на задах Улуккул-Аклес ждет своего часа еще одно «чудо-оружие» – многоствольные ракетные станки в конноартиллерийских запряжках. По замыслу, ракетчики вылетят в обход деревни на прямую наводку, дадут слитный залп по смешавшемуся неприятелю, после чего на отвозах уволокут свои «органы» в тыл, на перезарядку.

И все это возможно лишь в том случае, если не будет бомбардировки с моря. Тысячи чугунных ядер и бомб способны перемешать с землей не одну дивизию. Но, чтобы обрушить огонь корабельных орудий на открыто стоящие батареи, французам придется выстроить линкоры большой дугой от мыса Лукул до траверза альминского устья. Вариантов тут нет – дальность стрельбы гладкоствольных пушек заставит выбрать именно такое расположение, а там…

А там их будет ждать еще одна ловушка. Восемнадцать гальваноударных мин, все, что имеются на борту «Заветного», выставленные в одну линию. Эти мины способны проламывать днища дредноутов и рвать надвое стальные эсминцы – что им деревянные корыта, пусть и здоровенные?

План этот предложил Сергей Велесов, «гость из будущего», которого совсем недавно выловили из воды миноносники. Возражений не нашлось; оставалось удивляться, почему севастопольцы сами не додумались до столь очевидного решения? Из гимназического курса истории прапорщик помнил, что во время Крымской войны мины не без успеха использовались на Балтике. Да и здесь, на юге, на Дунае, были случаи применения этого оружия. Конечно, изделиям академика Якоби очень далеко до мин «образца 1912 года», но ведь и они оказались серьезной угрозой для британских боевых кораблей! Что мешало запасти на главной военно-морской базе Черноморского флота несколько сотен таких снарядов? Две линии минных заграждений могли бы наглухо запечатать вход в Севастопольскую бухту. В Кронштадте или, скажем, при обороне Свеаборга никому и в голову не пришло топить военные корабли как паршивые баржи, для того чтобы загородить фарватер…

* * *

Прапорщик огляделся. Шагах в тридцати из-под лопат летела земля – солдаты, прикомандированные к пулеметной команде, заканчивали рыть ход сообщения к запасной позиции. На основной же позиции расчет (матросы с «Алмаза» под командой кондуктора и прикомандированный к ним мичман-севастополец) уже обустроился. Земляные стенки старательно выровнены; бочонок с водой для охлаждения ствола аккуратно прикрыт деревянной крышкой. Короба с запасными лентами уложены в нишу, выдолбленную в земляной стенке окопа; рядом, в пирамиде, сколоченной из жердей, стоят мосинские карабины пулеметчиков и гладкоствольные «переделочные» ружья. В тылу, в отдельно отрытом окопчике, дымит костерок, попыхивает паром жестяной чайник.

Пулемет стоит на жиденьком дощатом настиле. Мичман в полотняной летней фуражке и запачканном землей белом сюртуке, закусив от восторга губу, водит туда-сюда кожухом ствола.

Таких пулеметов – «Максимов» на крепостных лафетах – у прапорщика было три. Их решили поставить здесь, на плато, а три других, «Мадсен» и «Льюис», снятые с гидропланов, а также великолепный пулемет на треноге, переданный с «Адаманта», составили подвижный отряд в резерве главнокомандующего. Пулеметы поставлены на рессорные пароконные пролетки, и при необходимости их можно быстро перебросить на любой участок.

Лобанов-Ростовский подошел к «Максиму», заглянул в щель стального щитка. Все правильно – мичманец не валяет дурака, а вовсе даже наоборот: тренируется, учится переносить огонь с одной цели на другую. На склоне, по которому через несколько часов предстоит подниматься французской пехоте, натыканы прутья, обозначающие сектора обстрела. Вот мальчишка и старается: ловит прицелом вешки, воображая, что это ряды французских стрелков в красно-синих мундирах.

Прапорщик одобрительно кивнул «стажеру» и направился ко второй запасной позиции. Ах да, вспомнил он на ходу, ведь и лопат тоже не хватает! Утром пришлось вырывать шанцевый инструмент у артиллеристов с матерным лаем, чуть не с мордобитием. Здесь всего недостает – лопат, кирок, досок, нарезных ружей, морских мин…

Вдали раскатился орудийный выстрел. Лобанов-Ростовский обернулся, поднял бинокль. В двух верстах к югу, на жалкой речонке Булганак, клубится пыль, там русская кавалерия начала дело с конницей союзников. Туда около часа назад двинулись в батальонных колоннах два полка 17-й дивизии – генерал Кирьяков, выполняя приказ, спешил развернуть авангардный заслон. Что ж, все идет по плану: сейчас кавалеристы обменяются наскоками, конные батареи выпустят пару десятков ядер, и русские дисциплинированно откатятся к Альме. А вслед за ними медлительной, изнемогающей от жажды и усталости черепахой поползет армия союзников.

Завтра, подумал Лобанов-Ростовский. Все – завтра. А пока надо, кровь из носу, раздобыть еще хоть десяток железных лопат, а то люди измучились, разбивая твердый, каменистый грунт кирками, а потом выгребая деревянными лопатами. Да и перекусить не мешает – вон каким вкусным запахом тянет с пехоцких биваков…

IV

Из дневника Велесова С. Б.

«27 сентября. Прав Гегель: «Великие события повторяются дважды: первый раз как трагедия, а второй – как фарс». Трудно, конечно, называть фарсом то, что привело к гибели людей, но посудите сами: второй раз, и в той, нашей, и в нынешней версии истории, стычка на Булганаке, эта прелюдия Альминского сражения, проходит по одному и тому же сценарию! Может, историческая ткань, как утверждают иные мои коллеги по цеху фантастов, в самом деле обладает упругостью и стремится восстановиться после деформации?

Но – по порядку.

Сегодня, около девяти утра (в прошлый раз это было 19 сентября), союзники выдвинулись от Евпатории и после недолгого, но утомительного марша к трем часам пополудни вышли на рубеж ручья Булганак. Здесь гусары Кардигана встретились с крупными силами русской кавалерии и решили принять бой. Французы повели себя осмотрительнее: подозревая, что кроме кавалерии впереди есть и пехота, они остановились, прикрывшись от неприятеля завесой стрелков. Не желая оставлять бриттов совсем уж без поддержки, маршал Сент-Арно выдвинул вперед три батальона легкой пехоты из состава 3-й дивизии.

Итак, четыре эскадрона Легкой бригады начали строиться для боя в виду неприятеля, казаки шагом двинулись навстречу. Но заинтересованные зрители, в роли которых, кроме штаба светлейшего князя Меньшикова, выступали еще и двое алмазовских авиаторов, напрасно ожидали лихой атаки: обе стороны ограничились вялой перестрелкой по фронту. Казакам, впрочем, некуда было торопиться – за их спинами к месту событий скорым шагом подходили два кирьяковских полка, усиленные артиллерией.

Первой открыла огонь конная артиллерия англичан – без особого, надо сказать, результата. К тому моменту противники уже стояли в развернутых боевых порядках друг напротив друга и по-прежнему медлили.

Неизвестно, повторилась ли известная из истории отвратительная сцена между Кардиганом и лордом Луканом; ясно лишь, что англичане, немного подождав, попятились. И тут эстафета бестолковщины перешла к русским.

Одна из казачьих батарей (надо бы уточнить, какая именно; не исключено, что это снова оказалась Донская резервная) бегло обстреляла англичан через головы своих и даже нанесла неприятелю кое-какие потери. Тем временем лейхтенбергские гусары полковника Халецкого, намереваясь атаковать отступающего противника, выскочили перед строем донцов и закономерно были приняты пушкарями за неприятеля.

Не знаю, опубликует ли здешняя «Русская старина» воспоминания меньшиковского адъютанта Панаева; да и будут ли вообще написаны эти строки? А потому позволю себе привести отрывок, недурно описывающий эти события:

Батарейный командиръ не рѣшался, сомнѣваясь, что этотъ эскадронъ могъ быть непріятелемъ; но Кирьяковъ настаивалъ такъ упорно, что батарея мигомъ выпустила 8 снарядовъ. Посыпались свои, эскадронъ бросился врознь. Жалости достойная картина этой кровавой безтолочи была какъ на ладони передъ глазами свѣтлѣйшаго… Всѣ бывшія у ставки князя видѣли это, ломали руки, тужили, а помочь было невозможно. Изъ опасенія, чтобы генералъ-лейтенантъ Кирьяковъ опять что-то не напакостилъ, князь поспѣшилъ воротить его въ свое мѣсто…

Не знаю, пытался ли бравый гусар Халецкий, в соответствии с историческим прецедентом, зарубить командира батареи, стрелявшей так некстати метко. Ясно одно – после трагического происшествия остальная наша кавалерия так и не двинулась с места, упустив шанс доставить неприятности Легкой бригаде, измотанной утренним маршем.

Итак, сражение при Булганаке не состоялось и на этот раз. Увы, севастопольцы снова проявили полнейшую неспособность к взаимодействию родов войск, а ведь предстоящее дело во многом, если не во всем, зависит именно от этого!

Самое время спросить себя: а не переоцениваем ли мы возможности радиосвязи применительно к предстоящей баталии? Да, надежная связь – дело первостепенное, но ведь и ею надо уметь пользоваться! Так что, боюсь, дело предстоит решать пулеметам прапорщика Лобанова-Ростовского и, разумеется, флоту.

Куда ж без него? Согласно данным воздушной разведки, французская эскадра к пяти часам пополудни миновала примерно половину расстояния от Евпатории до устья Альмы. И если наши мореманы не собираются ставить мины под самым носом у неприятеля, им стоит поторопиться. Разумеется, никто здесь понятия не имеет, что мины можно ставить с ходу: в 1854-м для этого применяли особые плотики или барказы. А все же рисковать не стоит: за «Заветным» будут наблюдать немало подзорных труб, и не хотелось бы, чтобы в их числе была еще и оптика французских морских офицеров. Эти хотя бы слышали о минном оружии, не дай бог, что-то заподозрят!

Место для минных постановок намечено еще вчера. Минер с «Заветного» и один из адамантовцев долго вчера лазали по обрывам приморского плато с лазерным дальномером. Старательно вымеряли дистанции до установленных на самом виду полевых батарей и прикидывали, как могут французы расставить корабли для бомбардировки берега.

Хорошая штука – современные технологии! Хотя, помнится, в Порт-Артуре русские моряки обошлись обычной оптикой, устраивая схожую каверзу адмиралу Того…

* * *

Сюрприз: в Севастополь прибыл Великий князь Николай Николаевич. И произошло это не в конце октября, как это было в нашей истории, а месяцем раньше. Случайность? Не думаю. Что-то уже сдвинулось не только здесь, в эпицентре событий, – волны «изменений реальности» расходятся все шире и захватывают все больше людей. Что ж, во всяком случае, теперь понятно, откуда узнает о нас Николай Первый – Император получит сведения по самому надежному каналу, от собственного отпрыска!

Третий сын Николая Первого и Александры Федоровны, всего 23 лет от роду. Заядлый кавалерист, лейб-гвардеец и военный инженер. Получил прекрасное военное образование; его воспитанием с семилетнего возраста занимался выдающийся по образованию и душевным качествам боевой генерал Алексей Илларионович Философов. Отлично разбирается в артиллерии и фортификации, готовил к боевым действиям балтийские крепости Кронштадт и Свеаборг. В «нашей истории» Николай Николаевич при обороне Севастополя руководил крепостными работами, укреплениями и батареями на участке от Константиновской батареи до Мекензиевых гор. В дальнейшем всю жизнь посвятит армии, успеет поучаствовать и в Балканской кампании.

Возможно, Меньшиков, зная об интересе Николая Николаевича к военному делу, информировал о «гостях» именно его? Или же сведения дошли до Великого князя какими-то иными путями? Тогда понятно, почему он не задержался в Кишиневе, в ставке Горчакова, а направился сразу сюда, в Крым. А вот в курсе ли Государь – это, как говорится, хороший вопрос…

В «нашей истории» Николай отправил сыновей в действующую армию для того, чтобы поднять ее дух, подорванный рядом поражений, в том числе и неуспехом на Альме. «Ежели опасность есть, – писал Император Горчакову, – то не моим детям удаляться от нее, а собою подавать пример». В то же время Николай Первый писал главнокомандующему Крымской армией князю Меньшикову: «Сыновьям Моим, Николаю и Михаилу, дозволил Я ехать к тебе; пусть присутствие их при тебе докажет войскам степень моей доверенности; пусть дети учатся делить опасности ваши и примером своим служат одобрением храбрым нашим сухопутным и морским молодцам, которым Я их вверяю».

Но здесь-то не было несчастливых для русской армии Альмы и Балаклавы! Бомбардировки Севастополя – и той не было, а вот череда пусть не очень крупных, но явных успехов на море, наоборот, имела место и наверняка попала как в европейские, так и в петербургские газеты. Что же заставило Николая Николаевича поторопиться – при том, что брат его Великий князь Михаил и по сию пору пребывает в Петербурге?

В «тот раз» Великий князь прибыл в Крым аккурат накануне сражения на Инкерманских высотах и даже вроде бы отличился в нем. Сейчас он поспел прямо к готовящемуся делу на Альме. Надо полагать, князь прибудет к войскам из Севастополя не позднее завтрашнего утра. Имея некоторое представление о его неуемном характере, не удивлюсь, если Николай Николаевич не станет тянуть и прибудет уже сегодня вечером…

Кстати – не забыть включить сведения о Великом князе в информационный бюллетень. И подготовить отдельную справку для Фомченко – ему, первому из нас, придется налаживать отношения с высоким гостем…

И это тоже тема для размышлений об упругости ткани истории: какие последствия способно вызвать слишком раннее появление царского сына в Севастополе? И в любом случае он не сможет пройти мимо такого поразительного факта, как явление гостей из будущего…»

Глава третья

I

Миноносец «Заветный».

27 сентября 1854 г.

Мичман Красницкий

Мины выстроились в два ряда вдоль бортов, на рельсах. Остается только радоваться, подумал Красницкий, что во время набега на Зонгулдак, того, что так неожиданно закончился переносом в прошлый век, корабли не успели побросать взрывчатый груз за борт, как это было предусмотрено планом операции. Вообще-то после налета гидропланов «Заветный» и «Завидный» должны были дождаться ночи и нанести туркам повторный визит, выставив минные банки на внешнем рейде Зонгулдака. Для этого от самого Севастополя миноносец шел с загроможденной палубой и сильно перегруженной кормой.

Спасибо, хоть во время боя с англичанами опасного груза на «Заветном» уже не было – шальной осколок, угодив в один из смертоносных шаров, мог превратить миноносец в огненный шар. По приходе в Севастополь мины сдали на берег – и вот теперь приняли вновь, чтобы использовать по назначению. Жаль, их всего восемнадцать, больше минные слипы старенького миноносца, построенного еще до русско-японской войны, не вмещали.

Мины предстоит выставить как раз там, где должны встать французские и турецкие деревянные линкоры. Дальнобойность гладкоствольных пушек невелика, и, для того чтобы снаряды долетали до русских батарей, так хорошо видимых на фоне неба, придется подходить к самой кромке мелководья. Надо полагать, французы пустят перед кораблями барказы для промеров глубин, и как бы они не обнаружили при этом минную банку! Конечно, якорные мины установлены на большое заглубление, и барказ никак не может задеть свинцовые колпаки взрывателей рога – но мало ли? Вода в Черном море прозрачная, и какой-нибудь остроглазый матрос вполне может углядеть притаившуюся в глубине рогатую тень…

– Немного правее, Федор Григорьич! – крикнул с бака мичман Оленин. Он поднял к глазам хитрый дальномер и нашаривал на берегу намеченные со вчерашнего вечера ориентиры.

– Еще саженей семь вперед – и будет совсем хорошо!

Командир миноносца посмотрел на минера. Красницкий кивнул, старший лейтенант наклонился к трубе переговорника, выдернул из амбушюра кожаную затычку:

– Малый вперед, три влево!

Рулевой закрутил колесо штурвала, нос корабля не спеша покатился в сторону берега.

– Еще… еще… давай! – Адамантовский офицер махнул рукой. Хотя он же не офицер, вспомнил Красницкий; почему-то у «потомков» в их двадцать первом веке чин мичмана считается унтер-офицерским. Но дело свое он знает…

– Сброс!

Трое матросов навалились на тележку; стальные колесики взвизгнули на рельсах, и мина вместе с многопудовым чугунным якорем ухнула в воду.

– Ждем… ждем… ждем… давай!

И новый фонтан брызг за кормой.

Мичман поглядел на секундомер. Минная постановка идет точно по графику. Сначала – восемь мин в линию от оконечности мыса Лукул; еще десять встанут чуть ближе к берегу длинной дугой, прикрывая северные отроги плато и устье реки. Для этого придется делать второй заход, и надо поторопиться – вот-вот морская вода растворит сахар, высвобождая пружины стопоров, и мины первой линии станут всплывать.

– Пятая… шестая… седьмая… все! – вслух считал лейтенант. – Николай Алексеевич, пошли на новый заход!

С мостика раздалась команда. «Заветный» описал широкую дугу, выходя на траверз мыса Лукул. «Потомок» снова поднял дальномер, мерно отсчитывая дистанцию и пеленги.

– Как ваши якорные мины толково устроены! – заметил прапорщик Кудасов. – Не то что наши, системы Якоби. Можно ставить на полном ходу, с любого корабля. Даже рельсы не обязательно иметь – приколотить к палубе деревянные рейки, и готово дело!

Откомандированный в распоряжение Красницкого офицер целыми днями пропадал в лаборатории и, как мог, вникал в нюансы минного дела. Ему предстояло скоро отправиться в Николаев, в помощь генералу Тизенгаузену, который как раз достраивал на тамошней верфи опытный паровой минный катер. А пока прапорщик по адмиралтейству напросился на «Заветный» – набираться опыта.

– Вы, конечно, знакомы с устройством автомата глубины? – осведомился Красницкий. Он постоянно устраивал Кудасову такие вот маленькие экзамены. Прапорщик не обижался – наоборот, рад был случаю блеснуть знаниями.

Вот и сейчас он зачастил – будто сдавал зачет в кронштадтских минных классах, где мичману Красницкому довелось поучиться перед тем, как отправиться на Черное море.

– Так точно, господин капитан второго ранга! При использовании этого ме… простите, метода лейтенанта Азарова вьюшка с минрепом крепится не на корпусе мины, а на якоре, и оснащается стопором, состоящим из щеколды и штерта с грузом. Когда мину сбрасывают за борт, она остается на плаву. Штерт под действием груза оттягивает щеколду, позволяя минрепу сматываться с вьюшки. Якорь тонет, разматывая минреп; груз на штерте касается дна раньше его, – тогда натяжение ослабевает, и щеколда стопорит вьюшку. Якорь тем временем продолжает тонуть, увлекая мину на глубину, которая соответствует длине штерта с грузом. А ее можно установить заранее, на палубе, – и никакие промеры не нужны!

– Превосходно, прапорщик! – Красницкий удовлетворенно кивнул. – И учтите, наши мины ненамного сложнее принятых у вас гальваноударных системы академика Якоби. Будь у нас времени побольше, можно было бы самим наладить их выпуск. Но – увы…

– Три… два… один… давай! – выкрикнул адамантовец. Красницкий поднял жестяной рупор:

– Сброс!

Не может такого случиться, подумал мичман, чтобы все мины нашли свои жертвы. Каким плотным ни было бы построение французов. Такого везения не бывает, скорее уж наоборот, один и тот же корабль может подорвать не одну, а две мины – как это случилось в Порт-Артуре с японским броненосцем. Так или иначе, не меньше половины мин не взорвется, и их придется снимать Причем не просто перерубить минреп и обезвредить взрыватели – нет, надо вытащить и тележки-якоря. Заменить сахар в механизме размыкания – дело нехитрое, а мины еще пригодятся.

Дело, конечно, опасное, но ведь и знакомое! Правда, до сих пор Красницкому доводилось снимать только учебные мины, без боевого заряда. Но ведь все когда-нибудь приходится делать в первый раз, не так ли?

II

Из записок графа Буа-Вильомэза

«27 сентября. Решено, что армия двинется к югу, держа равнение правым флангом к морю. Ее будут поддерживать, следуя вдоль берега, военные корабли. В Евпатории Сент-Арно оставил лишь небольшой гарнизон, – крупного сражения следует ожидать в ближайшие дни, если не часы.

Если в мае мы имели решительное преимущество перед русскими в линейных силах (19 единиц, из них 3 паровых, против 14 у неприятеля) и к моменту выхода из Варны оно стало еще значительнее, то теперь, из-за позорного бегства англичан, наш перевес сведен к минимуму. Вот списки кораблей, которые готовятся покинуть Евпаторию и отправиться к Севастополю:

Линейные корабли, винтовые:

«Наполеон», 90 орудий, 1000 индикаторных сил;

«Шарлемань», 80 орудий, 450 индикаторных сил;

«Жан Бар», 80 орудий, 450 индикаторных сил;

«Монтебелло», 120 орудий, 130 индикаторных сил.

Линейные корабли, парусные:

«Вилль де Пари», 120 орудий;

«Вальми», 122 орудия;

«Фридланд», 120 орудий;

«Генрих IV», 100 орудий;

«Иена», 90 орудий;

«Байярд», 90 орудий;

«Юпитер», 82 орудия;

«Маренго», 80 орудий;

«Вилль де Марсель», 80 орудий;

«Сюффрен», 90 орудий;

«Алжир», 74 орудия.

Кроме того, имелся винтовой «Агамемнон»; он и вооруженный пароход «Карадок» – это все, что осталось у нас от британской эскадры.

Турки добавляют к списку два парусных корабля: «Махмудие» (122 орудия) и «Тешрифие»(84 орудия).

Итого, 13 парусных и 5 паровых линейных кораблей; к этому списку следует присовокупить винтовой сорокапушечный фрегат «Помон». Мы по-прежнему превосходим Черноморскую эскадру русских, но сейчас это превосходство не выглядит столь подавляющим. По фрегатам, паровым и парусным, а также по судам помельче, включая многочисленные вооруженные пароходы, наше преимущество по-прежнему велико.

Большая часть пароходов, а также парусные турецкие линкоры и фрегаты вместе с эскадрой египетского бея, остаются у Евпатории. С флотом идут лишь назначенные к буксировке суда, а также паровые фрегаты, корветы и шлюпы, занятые в охранении.

* * *

Линейные корабли образуют три отряда. В первом четыре винтовых линкора, фрегат «Помон», а также два колесных шлюпа, «Гомер» и английский «Карадок». Ведет отряд «Агамемнон» под флагом адмирала Лайонса.

Вслед за ними следуют двумя колоннами отряды кораблей на буксире. Адмирал на «Вилль де Пари» возглавляет правую колонну, в состав которой входит и «Наполеон». Во главе левой следует «Вальми», на котором поднял флаг автор этих строк.

Флот начал сниматься с якорей около шести часов утра, по сигнальному выстрелу.

Еще в июне мы много практиковались в буксировке как паровыми линкорами (британские «Агамемнон», «Санс-Парейль» и наши «Жан Бар» и «Наполеон» в общей сложности тащили за собой до десяти парусных собратьев, то есть по 2–3 каждый!), так и колесными пароходами. Маневры проделывались в том числе и в виду русской крепости Севастополь 13–15 июня. Благодарение Господу, наши моряки обладают опытом буксировки больших кораблей в эскадренном строю. Это, кстати, и дало Гамелену повод оставить «Наполеон» в составе своей колонны – адмирал заявил, что хочет иметь возможность буксирования в бою линейных кораблей, не подвергая риску малые пароходы.

Тем не менее выход второй и третьей колонн сильно задержался. Флот двинулся в сторону мыса Лукул лишь к одиннадцати утра, четырехузловым ходом.

В два часа пополудни с «Карадока», следовавшего в авангарде, заметили канонаду в районе устья реки Альма. Адмирал Гамелен, получив это известие, приказал поднять ход до пяти узлов, Лайонсу было передано распоряжение выслать к берегу барказы для промеров глубин. Это было исполнено к четырем часам. К тому времени стрельба на берегу прекратилась, сигнальщики наблюдали в подзорные трубы перемещения войск.

Через час с берега на шлюпке прибыл адъютант маршала; Сент-Арно просил адмирала с утра открыть бомбардировку русских войск, занимающих возвышенное плато. Промеры глубин сделать не удалось: посланные барказы обстреляли с плато полевая артиллерия и вооруженный пароход, несущий дозорную службу. «Помон» и «Карадок» несколькими выстрелами отогнали его, но преследовать не стали: над эскадрой появилась крылатая лодка, на зюйде, у горизонта, замаячили паруса русских фрегатов. Наученный горьким опытом (русские оказались настоящими мастерами внезапных нападений!), адмирал Гамелен скомандовал становиться на якоря.

* * *

Уже стемнело, когда состоялся военный совет. На нем, кроме адмирала Лайонса, присутствовал лорд Раглан; нашего главнокомандующего представлял дивизионный генерал Канробер. На совете приняли план действий на завтра. Сначала отряд Лайонса должен обстрелять берег, имея целью привести к молчанию батареи. Опыт сегодняшнего дня показывает, что русские не дадут обследовать прибрежное мелководье, а потому лишь паровые корабли, способные маневрировать в стесненных условиях, могут выполнить эту задачу. После этого к бомбардировке присоединится мой отряд из шести парусных линкоров. Третий отряд встанет на якоря мористее, на случай (весьма маловероятный) появления русской эскадры. До сих пор они ограничивались набегами легких кораблей и фрегатов, не решаясь ввести в бой главные силы. Остается надеяться, что недавние успехи не прибавят неприятелю решимости: сейчас, когда наши силы ослаблены предательством британцев, они, пожалуй, могли бы добиться некоторого успеха!

* * *

Совет закончился далеко за полночь. Со второй склянкой отбыли на берег лорд Раглан и генерал Канробер. Эти военачальники и раньше не демонстрировали доброго согласия, а теперь и вовсе не желали беседовать друг с другом. Перед отъездом генерал громко упрекнул лорда Раглана в том, что англичане скрывают от союзников важные сведения. Адмирал Гамелен, присутствовавший при сем, осведомился, о чем идет речь.

Оказывается, генерал Канробер недоволен тем, что лорд Раглан держит при своем штабе британского подданного, репортера лондонской газеты, бежавшего недавно из русского плена на крылатой лодке. Его спутник в этом отчаянном предприятии, русский военный врач, сильно пострадал при падении в воду и находится сейчас в лазарете, в Евпатории. Уже несколько дней он то приходит в сознание, то впадает в забытье; попытки расспросить беглеца об удивительных кораблях и летучих механизмах ни к чему не приводят. Лондонский же корреспондент (по уверениям дивизионного генерала, состоящий на службе в Форин-офис) имел долгий разговор с лордом Рагланом и с тех пор избегает общения с кем бы то ни было, кроме офицеров британского штаба.

Адмирал Гамелен согласился с генералом, что такое поведение не укрепляет взаимопонимания и доверия между союзниками. На это лорд Раглан ответил, что не вправе приказывать этому господину, поскольку тот есть лицо гражданское и, как репортер крупного издания, обладает известной свободой действий. На сем беседу пришлось прекратить, поскольку как лорд Раглан, так и генерал Канробер, торопились на берег – с утра ожидалась баталия, и у обоих военачальников была еще масса дел, не терпящих отлагательства. Прощаясь с англичанином, адмирал заявил, что надеется на встречу с упомянутым репортером, и Раглан дал слово устроить ее, как только найдется свободная минута…»

III

Вспомогательный крейсер «Морской бык».

28 сентября 1854 г.

Андрей Митин

28 сентября 1854-го восход солнца, согласно календарю, составленному Пулковской обсерваторией, состоится в 6.43 пополуночи. Навигационные сумерки, когда хорошо видны навигационные звезды и линия горизонта, начинаются несколько раньше, между третьей и четвертой склянками, в 5.43. К этому часу западная сторона горизонта уже тонет в чернильной мгле; на востоке, на фоне узкой, робко светлеющей полосы неба уже угадывается профиль крымских гор. С зюйд-веста задувало балла на три, и Андрей порадовался: ветер благоприятен для нахимовской эскадры, идущей полным бакштагом. И этот же ветер прижимает к крымскому берегу неуклюжие на буксировке парусные корабли французов…

Вместо того чтобы следовать к норду, навстречу неприятелю, Нахимов увел эскадру далеко в море, чтобы потом, с попутным ветром, обогнуть неприятеля по широкой дуге. И переменить галс так, чтобы подойти к устью Альмы не с зюйда, откуда их, конечно, ждали, а с веста. А с севера внимание вражеского боевого охранения отвлекут парусные фрегаты – «Кулевчи», «Месемврия», «Мидия», «Сизополь», «Коварна», «Кагул», «Флора». Они не станут сближаться с противником – покажут из-за горизонта марселя и будут ждать. И лишь получив сигнал по радио, вздернут нижние паруса и брамсели и пойдут к месту боя.

Отряд во главе с «Морским быком» ночью дожидался Нахимова на траверзе устья Альмы. Над мачтами французских линкоров (они вечером подтянулись к Альме и встали на ночь на якорях, недосягаемые для полевых батарей) мотался туда-сюда беспилотник, и всякий раз, когда паровые корабли охранения поворачивали на вест, русские разрывали дистанцию, оставаясь невидимыми для врага.

Черноморцы находились в положении зрячего бойца, вступившего в схватку с могучим, но подслеповатым противником. У русских адмиралов имелась по-настоящему полная картина – достоверная, своевременная, поддающаяся в любой момент проверке! А вдобавок к ней еще и надежная оперативная связь чуть ли не с каждым кораблем эскадры. О чем еще мечтать флотоводцу?

К пятой склянке в предутренней серости на зюйде замаячили паруса – подходила линейная эскадра. На траверзе колонной шли военные пароходы «Дунай», «Крым», «Одесса», «Тамань». Их при нужде можно было использовать как буксиры, если в решающий момент ветер подкинет какой-нибудь сюрприз.

Рация зашипела, забулькала. Старшина-контрактник, выполнявший на «Морском быке» обязанности связиста, прижал ладонью наушник.

– Третий передает: «Имею повреждения».

Корнилов встревоженно поглядел на Андрея. Тот слегка пожал плечами.

– «При перестроении в колонны столкнулся с «Ягудиилом». Не могу управляться, нуждаюсь в починке. «Ягудиил» остался в строю, серьезных повреждений не имеет».

– Некогда чиниться! – резко бросил адмирал. – Передайте Павлу Степановичу: «Перенести флаг на «Константин». «Марию» пусть тащат самоваром.

Вот так, подумал Андрей. Теперь у нас тринадцать парусных линкоров вместо четырнадцати. Хотя «Императрица Мария» тоже подтянется к месту, на буксире за одним из пароходов. Повреждения скорее всего за ночь не устранить, хотя матросы будут работать как проклятые…

И зря адмирал отдает такие мелкие распоряжения Нахимову. Тот сам с усам – что по части судовождения, что по части тактики. А вот сам Корнилов, в противоположность ему, скорее администратор, чем флотоводец. Истребовать у Петербурга средства для постройки новых судов на Николаевской верфи, для ремонта старых, для расширения доков в Севастополе; пробить расширение казарм для растущих экипажей, истребовать пополнения арсенала новыми орудиями и боевыми припасами – это он может. А командование эскадрой в бою лучше оставить все-таки Павлу Степановичу…

* * *

– Тащ майор, сто третий на связи!

Не спится Борисычу, подумал Андрей, принимая у радиста наушник на спиральном шнуре. Нет чтобы лежать и выздоравливать, как положено раненому, – нет, он ни свет ни заря в эфире и наверняка сейчас начнет делиться новостями.

– Привет, Дрон, как ты там?

Слышимость сегодня отличная, никаких шумов, тресков. Да и откуда им взяться – до «Адаманта» не больше четырех миль. Даже для карманного «потаскуна» – не дистанция.

– Порядок. Что там стряслось на «Марии»?

– Да ерунда, понимаешь. На «Яшке» неудачно переложили руль, прорезали в темноте соседнюю колонну и подвернулись «Марии» под форштевень. Та и ударила, да так, что сорвало катер, висевший на корме, и часть рангоута с бизани. «Мария» поломала бушприт и утлегари, теперь не может управляться. Такие маты стояли – у нас было слышно! Сейчас «Яшка» идет своим ходом, «Марию» зацепил «Крым», а у него котлы текут, мощу дать не может. Плетутся сзади, чинятся на ходу.

«Яшкой» непочтительно именовали трехдечный 84-пушечный «Ягудиил». Что за непочтительное отношение к ветеранам, усмехнулся про себя Андрей, ведь этот линкор был заложен еще при Императоре Павле. Хорошо хоть, «Императрицу Марию» не прозвали «Машкой» – видимо, из уважения к царствующей династии. А может, и прозвали, только при начальстве держат язык за зубами? С черноморских остроумцев станется…

– Плечо не болит?

– Болит, конечно, куда без того… Кременецкий, волчина, запретил выходить из санчасти – а я-то только-только Айболита нашего уговорил! Теперь ничего не увижу!

– Я тебе ролик нарежу, – посулил Андрей. – Да и что ты такого сможешь наблюдать с вашего корыта? Наверняка будете болтаться за горизонтом.

– Это уж точно. Шестистволка – это, конечно, вещь, фрегат пополам перепилит, только снарядов к ней всего пара тысяч. На двадцать секунд стрельбы. А дальше что – грязными носками в них кидаться? Так что придется мне посидеть в низах, пока вы там геройствуете…

Как же, подумал Андрей, так я и поверю, что Серега усидит в лазарете! Наверняка выберется и либо залезет в радиорубку к Никитке, либо станет путаться под ногами у Лехи, оператора БПЛА, уговаривая рассмотреть французские линкоры поближе.

А посмотреть будет на что. Минные банки выставлены со вчерашнего вечера. Противник несколько раз пытался прощупать мелководье барказами и малыми пароходами, причем один из них прошел точно над взрывчатым «гостинцем», слава богу – осадки не хватило, не задел днищем свинцовый колпак… Так что «подслеповатый силач» вот-вот угодит ногой в капкан, и тогда настанет черед парусных линкоров Нахимова, их бомбических орудий.

– Андрюх, Кремень просил напомнить миноносникам насчет торпеды. Я им уже проел плешь, давай и ты подключайся.

– Ок, подключусь.

На военном совете было решено, что единственную торпеду следует приберечь для сильнейших кораблей неприятельской эскадры – британского «Агамемнона» или французского «Наполеона». А чтобы не повторить ошибку, случившуюся во время нападения на караван (тогда на «Заветном» перепутали «Санс-Парейль» с «Трафальгаром» и извели драгоценный боеприпас на парусное корыто), торпеду будут пускать только по целеуказанию с беспилотника. Но Велесова все равно одолевали сомнения – уж очень похожи одна на другую трехдечные громадины. В суматохе боя непросто разглядеть кургузую дымовую трубу, по которой только и можно опознать винтовой линкор…

Вон он, «Заветный» – стоит рядом с «Алмазом», над всеми четырьмя трубами курятся угольные дымки. Корабли попаданцев держат давление в котлах, ожидая команды. Самая подвижная и самая мощная группа Черноморского флота.

* * *

– Кстати, Дрон, слыхал, что Фомич учинил? – ожил наушник. – Он, как только узнал, что Великий князь прибыл к армии, самолично его встретил – раньше Меньшикова, заметь! – и потащил показывать пулеметные позиции. Николай Николаич так увлекся, что о светлейшем забыл и вспомнил, только когда их разыскал Панаев. Это адъютант светлейшего, между нами, та еще сволочь… Так Николай Николаич просил извиниться за него и передать, что он до конца баталии останется с пулеметчиками – хочет оценить возможности нового оружия. Фомич говорит: Меньшиков, как это услышал, аж побелел, зубами заскрипел, затрясся. А поделать ничего не может – сам Великий князь пожелали-с! Тем более что при армии он пока как бы неофициально, без назначения…

– Здорово! – Восхитился Андрей. – Если Николай Николаич западет на пулеметы, да еще и с прапором нашим договорится…

– А куда он денется? Тем более Лобанов-Ростовский тоже не лаптем щи хлебает – князь, как-никак!

– А мы потом Николая Николаича на «Адамант» пригласим и вдумчиво его обработаем, – согласился Андрей. – Пригодится. Молодчина Фомич, не ожидал от него такой прыти. Вот что значит старая школа!

Голос Сергея вдруг пропал и зазвучал только спустя полминуты. На этот раз без игривых ноток:

– Мабута, Дроныч! Передай Корнилову – французы снимаются с якорей, идут к берегу. Началось!

Андрей машинально взглянул на часы – 6.24 утра. И тут же отозвался медный звон корабельного колокола – третья склянка.

IV

Севастополь.

28 сентября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

– Плотнее укладывай, Петька, – наставительно говорил Кобылин. – И шоб они не ерзали. А то будут, понимаешь, ерзать – корзина сползет и все высыплется. Ползай потом по днищу, собирай…

Эссен сидел на бочонке возле слипа и смотрел, как летнаб вместе с Петькой-Патриком загружают стрелки-флешетты в готовый к вылету аппарат. Кустарный «боезапас» свозили отовсюду – из полковых и городских кузниц, из крепостных и портовых мастерских. Стрелки делали из чего попало: от подковных гвоздей до старых скоб, выдранных из корпусов догнивающих в дальнему углу бухты старых фрегатов. «Алмазовцы» недаром носились по всему городу, объясняя, показывая, растолковывая: стрелки получались грубые, разносортные, мало похожие на фабричные изделия, которые авиаторы Великой Войны вываливали на головы противника – но, тем не менее, убойные.

Флешетты привозили навалом в лубяных коробах. Два десятка матросиков севастопольского экипажа с утра сидели, увязывая стрелки пучками по две дюжины прядями распущенных старых канатов. Связки укладывали в корзины и впихивали их куда только можно – и в кабину, под ноги авиаторам, и за спинки, рядом с клепаным бочонком топливного бака, под сиденья. Просто так ссыпать стрелки в корзины нельзя: в воздухе летнаб должен загрузить флешетты в особый жестяной короб, прикрепленный к борту кабины. Пилот заходил на цель, бомбардир выбирал момент и дергал за тросик. Дно ящика откидывалось, и флешетты смертельным дождем обрушивались на врага. «Отбомбившись», пилот уводил аппарат на новый заход, а бомбардир должен был за эти недолгие мгновения заново наполнить ящик флешеттами. Потому их и связывали в пучки – много ли захватишь из корзины горстью? Да и руки поранишь об острые жала…

– Ты, главное, не забывай веревочки резать, – поучал Кобылин. – А то не рассыплются в воздухе – и что тогда проку? Разве что кому по башке приложит цельной связкой!

Летнаб не особо расстраивался, что мальчишка займет его привычное место. Щуплому Патрику куда сподручнее возиться в тесной кабине, чем медведеобразному унтеру, а во-вторых, мальчишка уже доказал, что имеет верный глаз. Еще в бытность авиаотряда на Каче он с Эссеном несколько раз вылетал на учебное «стрелометание», и всякий раз флешетты точно накрывали цель. Лейтенант, впечатленный его успехами, официально произвел Патрика в «волонтеры флота» и бомбардиры, велел подобрать форму из «алмазовских» запасов: офицерский пояс с портупеей, галифе, куртку-кожанку с двумя рядами медных пуговиц и главное сокровище, французский пилотский шлем. Высоких шнурованных ботинок по размеру не нашлось, и Кобылин заказал у сапожника в городе сапоги из лучшей кожи, на манер гусарских – с короткими, присобранными гармошкой, голенищами. Вдобавок к этому гардеробу Патрик, как полноправный авиатор, получил бельгийский браунинг в замшевой кобуре и был теперь совершенно счастлив.

– Ну вот, готово! – Кобылин запихнул связку стрелок в корзину, пристроенную под сиденье летнаба. – Больше не лезет. На четыре-пять заходов хватит, а более и не надо!

Мальчик кивнул – он пока неважно владел русским и предпочитал отмалчиваться. Впрочем, его и так прекрасно понимали.

За амбаром, где стоял «раздраконенный» гидроплан, свезенный в числе прочего имущества авиаотряда на берег, часто зазвонил колокол. Патрик поднял голову – к слипам, на которых стояли аппараты, быстро шли мичмана Корнилович и Энгельмейер, назначенные в первый вылет. Вторая смена во главе с Марченко будет ждать своей очереди. Когда звено вернется и пилоты отправятся отдыхать – займут их места в кабинах. Короткий осмотр, масло, газолин, флешетты – и снова в небо! От Севастопольской бухты до устья Альмы всего четверть часа лету по прямой…

И так – пока хватит силенок у изношенных «Гном-Моносупапов». Несмотря на то что удалось перебрать все три мотора и заменить кое-какие изношенные детали, Эссена одолевали дурные предчувствия. А куда от них денешься, если отряд уже потерял из-за поломок два аппарата, причем один – вместе с экипажем? В хрупкой конструкции «эмок» постоянно что-то выходит из строя, ломается, а запасные части брать неоткуда. Кое-что удавалось исправить в местных мастерских, благо не перевелись на Руси Левши и Кулибины. Но куда, скажите на милость, деться от технического отставания в шесть десятков лет? Эссен с ужасом ждал, когда оставшиеся аппараты посыплются без всякого воздействия со стороны неприятеля.

Ну ничего, на сегодняшний день должно хватить. А там механики с «Адаманта» обещали кое-чем помочь. Их корабельной мастерской могла позавидовать даже гатчинская школа военных пилотов. Превосходного качества бензин, которым они поделились – не чета забористому коктейлю, намешанному Эссеном из спирта, керосина и касторового масла. Даст бог, с помощью «потомков» получится продлить жизнь стареньким «эмкам»…

– Как дела, Кобылин?

– Все в порядке, вашбродие! – отозвался летнаб. – Аппарат осмотрен, к летанию готов!

Он уже взялся обеими руками за лопасть винта. Петька-Патрик ревниво поглядывал на унтера (вообще-то это было его обязанностью как напарника Эссена в предстоящем полете), но спорить не решился.

Лейтенант занял место в кабине, потрепал по шлему Патрика, обернулся, махнул рукой. Кобылин качнул лопасть, резко рванул вниз. «Гном» стрельнул, фыркнул, брызнул во все стороны касторкой, отрыгнул клуб вонючего дыма. Кобылин ловко спрыгнул на землю, и матросики, дружно ухнув, столкнули аппарат в воду. Эссен описал по водной глади дугу, разворачиваясь против ветра. Как непривычно, подумал он, видеть Севастопольскую бухту пустой, без шеренг линейных кораблей, без леса мачт, за которым не видно порой неба, без неумолчных криков, стука молотков и топоров, скрипа снастей – всего того, что составляет флот.

Гидроплан, шлепая фанерным днищем по зыби, пошел на разгон. Эссен бросил взгляд назад – там разворачивались для взлета Корнилович с Энгельмейером. Поверхность бухты, исчерченная полосками волн, провалилась вниз, мелькнула под желтыми крыльями серая буханка Константиновской батареи. Эссен дождался, когда взлетят оба ведомых, покачал крыльями. Ведомые выстроились строем пеленга, и Эссен взял штурвал на себя. Аппарат слегка задрал нос и принялся набирать высоту. Петька-Патрик завозился, залез на сиденье коленями и перегнулся через борт, вцепившись пальцами в полированный брус, идущий по верху борта. Как бы не вывалился, забеспокоился лейтенант. Патрик, всякий раз поднимаясь в воздух, норовит свеситься за борт. Скажи ему сейчас: «Петька, выбирайся на крыло!» – ни секунды не помедлит, вылезет, встанет в полный рост, держась за стойку одной рукой, а другой стащит с головы шлем и станет самозабвенно размахивать им над головой…

Патрик полез в парусиновую сумку, привешенную с внутренней стороны к борту. В сумке стеклянно брякнуло. Кроме стрел, в каждый гидроплан уложили по дюжине «ромовых баб», бутылок со смесью олифы, скипидара и машинного масла. Эти импровизированные зажигательные снаряды с примитивными, но вполне надежными терочными воспламенителями в авиаотряде поставили на поток. «Ромовые бабы» неплохо показали себя при налете на английскую эскадру – Эссен видел как минимум три возгорания на кораблях.

«Зажигалки» вместе со стрелами-флешеттами составляли вооружение гидропланов. Эссен рассчитывал, отработав по пехоте, сделать пару заходов и на корабли. Лишь бы моторы не подвели, до Альмы лететь всего ничего, два с половиной десятка верст, топлива хватит на пять-шесть заходов.

Патрик повозился в сумке, извлек бинокль. Юный ирландец смотрел прямо по курсу, на север – туда, где в утренней туманной дымке, за низким нагорьем, петляла, зажатая в сухих глинистых берегах, речонка Альма.

Глава четвертая

I

Из записок графа Буа-Вильомэза

«28 сентября. Наши биваки оживились в 4 утра – назначенные дежурные стали будить офицеров. Накануне, поздно вечером, начальник штаба генерал Мартенпе сообщил план сражения командирам дивизий, бригад, дивизионным начальникам артиллерии и саперов. Я представлял на этом совещании флот.

После этого состоялись совещания в дивизиях и полках; в результате младшие офицеры вынужденно засиделись далеко за полночь.

Сент-Арно (он в этот день переживал острый кризис болезни, осложняемой изнурительной лихорадкой) определил начало действий на прибрежном высоком фланге. Русские уже успели здесь укрепиться, и маршал рассчитывал разрушить их оборону корабельной артиллерией. 3-й дивизии принца Наполеона он приказал занять южный берег реки, подняться на плато и, выбив оттуда неприятеля, двигаться вдоль моря, в направлении башни телеграфа. Возникший в результате глубокий охват должен создать угрозу центру и тылу, что вынудит русских перебросить резервы и облегчит атаку туркам и англичанам на другом фланге.

Сент-Арно напомнил, что перед нами сильный противник на сильной позиции. Уязвимых мест в обороне не видно, положение наше усугубляется отсутствием более половины англичан. Отмечу, что маршал не упускал возможность повторить это лишний раз, причиняя тем самым неприятность лорду Раглану. Тот менялся в лице, но не смел возразить против очевидного.

В самом деле, из-за бегства союзников мы лишились четвертой части всей выделенной для крымской экспедиции пехоты! Две колонны транспортных судов, перевозившие 1-ю гвардейскую дивизию герцога Кембриджского и 3-ю генерал-майора Ингленда, остались в строю общего конвоя, но те, что везли 1-ю Легкую, 2-ю и 4-ю дивизии, вернулись в Варну. К счастью, их примеру не последовала колонна, перевозившая кавалерию Кардигана и Лукана. Всего до Крыма добралось около 10 тысяч английской пехоты вместо 26 тысяч, до тысячи сабель и две трети артиллерии – 40 полевых и осадных орудий.

Сент-Арно, напутствуя командира нашей 3-й дивизии, добавил: «Я рассчитываю на вас, принц», на что тот ответил: «Да, господин маршал, я понял, что должен отвлечь на себя часть центра противника. Но помните, что я не могу продержаться более двух часов».

После этого слово взял я и заверил начальников дивизий, что к началу движения в 6.30 утра батареи на плато непременно будут разбиты. Та же участь постигнет и пехотное прикрытие. Особенно я отметил, что моряки понимают меру своей ответственности с учетом недостатка сил, вызванных отсутствием британских союзников. Надо было видеть, как почернел лорд Раглан при очередном болезненном уколе! Кардиган же, который даже в шатре главнокомандующего не снял высокой медвежьей шапки, заскрипел зубами и положил руку на эфес сабли. Пустая бравада!

Итак, флот подведет к берегу самые мощные корабли и, действуя с малой дистанции, очистит высоты от неприятеля. В иной ситуации, будь войск у нас больше (и опять отравленная стрела в сторону гордых островитян!), мы бы ограничились обстрелом с фрегатов и вооруженных пароходов, назначив главные силы для прикрытия с моря. Но теперь этого мало, тем более что русские не проявляют особой активности на море. Их линейная эскадра по-прежнему отстаивается в бухте Севастополя.

От командира 3-й дивизии требуется проявить осмотрительность и не дать первой линии угодить под огонь наших же корабельных пушек. А это вполне может произойти вследствие чрезмерной горячности авангарда. Маршал согласился со мной, добавив, что без активных и самоотверженных действий флота любые наши действия в этом сражении – да и во всей кампании, если уж на то пошло! – обречены на неуспех.

* * *

На востоке, над крымскими горами, первые робкие лучи дневного светила разгоняли предутреннюю мглу. Я наблюдал за происходящим с борта стодвадцатидвухпушечного «Вальми», куда перешел по распоряжению Гамелена. Отряд адмирала Лайонса уже развел пары и двигался в сторону берега. Линкоры нашей колонны, влекомые на буксирах, двигались за ними, склоняясь к зюйду. Впереди шли на веслах барказы, которым было поручено сделать промеры, невзирая на обстрел с берега. За ними, прикрывая гребные суда, следовал «Карадок». Возвышенный берег четко рисовался на фоне быстро светлеющего неба, и, когда стрелки моего брегета показали 6.30 пополуночи, с берега одна за другой взвились три ракеты. Но и без условленного сигнала я видел, что войска пришли в движение и батальоны 3-й дивизии, словно морской прибой, накатываются на берега Альмы.

В ответ с плато одна за другой ударили пушки, и высокие всплески замелькали с большим недолетом до барказов, где матросы уже готовились бросать лоты. Сражение началось».

II

Крым, Альма.

28 сентября 1854 года.

Прапорщик Лобанов-Ростовский

Местность по берегам Альмы едва ли не идеальна для обороны, в который уже раз подумал прапорщик. Повсюду чахлые купы деревьев и виноградники, позволяющие укрыть стрелков. Будь у них трехлинейки или хоть старые добрые «Бердан № 2», неприятелю пришлось бы завалить русло своими трупами. Впрочем, им и так не поздоровится – если, конечно, все пойдет по плану.

Пехотные батальоны дивизии Кирьякова оттягивались назад. Со стороны французов это должно было выглядеть так, будто русские поддались панике. Пехоцким было назначено отойти за татарскую деревню и там закрепиться – благо узкие улочки и многочисленные вырытые в земле зернохранилища могут служить прекрасными инженерными заграждениями и без того сильной позиции. Все постройки деревни были из типичного для Крыма материала – самана, высушенных на солнце кирпичей из глины пополам с рубленой соломой.

Селение Улуккул-Аклес, покинутое обитателями, подверглось разграблению. Лобанов-Ростовский видел, как стрелки и артиллеристы, ничуть не страдая угрызениями совести, выносили из домишек все, что могло пригодиться на биваке: нехитрую домашнюю утварь, доски, жерди, ковры. Другие обирали сады с виноградниками, наполняя фруктами бескозырки и ранцы.

Батареи стояли на своих местах, частично укрытые брустверами из плетеных туров, засыпанных землей. То одна, то другая пушка с грохотом выбрасывала столб белого дыма и откатывалась назад, зарываясь хоботом в красную сухую землю. Номера наваливались на колеса, поддевали лафет гандшпугами и накатывали, другие банили ствол, прибивали заряд. Бомбардир припадал к прицелу, щурился, подкручивал винт наводки, вскидывал руку. Пальник с тлеющим в железном зажиме фитилем вжимался в затравку, пушка ухала, и черный мячик гранаты летел в сторону неприятеля.

Три батареи 17-й дивизии вяло постреливали по бродам. Еще две бросали ядра по барказам, выползающим на мелководье. За шлюпками строем фронта двигались громады линкоров. Стеньги по случаю боя спущены, мачты торчат кургузыми обрубками. Корабли отчаянно дымят; в бинокль видно, что пушечные порты открыты, высовываются из них тупые рыла орудий. Пока они молчат, обстреливать высокий берег из погонных пушек смысла не имеет. И только колесный шлюп, следующий за барказами, уже повернулся и грохнул по очереди обеими своими пушчонками. Лобанов-Ростовский перевел на него бинокль: на гафеле бизани полоскался «Юнион Джек».

– Это «Карадок», – сказал Великий князь. – Если верить записке, которую передал ваш генерал, здесь три французских линкора, британский «Агамемнон» – вон он, самый правый, – и большой фрегат. Самые лучшие их корабли, все винтовые!

– Как бы этот мелкий англичашка не подпортил нам обедню, – забеспокоился прапорщик. – Выползет сдуру на минную банку, лягушатники и насторожатся…

За линией паровых линкоров виднелись парусные корабли. Шесть махин, каждая на буксире за отчаянно чадящим колесным пароходом. Идут в строю фронта, забирая к норду, в обход винтовых собратьев. «Встанут правее, аккурат на траверзе речного устья, – понял прапорщик. – Что ж, толково. Тогда край плато вместе с батареями и передовыми позициями пулеметчиков окажется в фокусе дуги из… сколько их там? Раз, два три… да, из одиннадцати больших кораблей. Считая по четыре десятка пушек на борт – по плато будет бить пять с половиной сотен орудий. Такой ураган чугуна способен смести любые полевые укрепления».

С моря снова громыхнуло. Ядра с «Карадока» ударили в край обрыва.

– Сейчас пристреляются, – прошептал Николай Николаевич. – Ну, теперь держись…

Прапорщик покосился на собеседника. Высокий, юношески стройный, затянутый в безупречный, без единой складки, темно-зеленый мундир с серебряными эполетами. Форма конно-пионерного дивизиона, которую Николай Николаевич носит с 1850 года. Каску-пикельхауб держит в руке, за спиной. Бравирует, хочет показать свою храбрость под огнем?

Над головой взвизгнуло ядро, Великий князь чуть вздрогнул, но не стал втягивать голову в плечи – прапорщик видел, какого усилия воли ему это стоило.

«Да, Ваше Высочество, то ли еще будет, когда начнется настоящий обстрел…»

Впрочем, надо признать, что августейший гость показал себя лихим воякой. И в Балканской кампании отличился, и при Инкермане пулям не кланялся. И сейчас держится отменно, разве что немного побледнел.

С моря раздался многопушечный рык: головной «Агамемнон» развернулся, ударил залпом. Недолет.

На батареях засуетилась прислуга. Передки подкатывали ближе, ездовые стояли, держа лошадей под уздцы. Скоро придется уходить – и быстро, потому что открыто стоящие на гребне пушки не продержатся и четверти часа под градом ядер и бомб с четырех линкоров.

– Ладно, пора и нам. – Прапорщик сжалился над царским сыном. – Пойдемте, Ваше Высочество, французы вот-вот начнут подниматься на плато. Ни к чему им видеть движение возле наших пулеметных гнезд.

Но не успели сделать десятка шагов, как звук артиллерийской канонады перекрыл гулкий удар. Лобанов-Ростовский обернулся, вскинул бинокль и заорал от восторга. Секундой позже к нему присоединилась и прислуга орудий. Даже Великий князь, не в силах сдержать эмоции, подкинул вверх свою каску, украшенную литым из серебра императорским орлом.

«Агамемнон», возле борта которого оседал высокий водяной столб, кренился, валился на борт. И без бинокля было видно, как с палубы падают в воду крошечные фигурки. Идущий в кильватере корабль отвернул, избегая столкновения. На минуту его высокий борт закрыл от зрителей картину погибающего судна, и тут новый взрыв подбросил носовую часть линкора. По инерции его потащило вперед – снова оглушительный удар, новый столб пены и дыма под скулой. Когда пелена рассеялась, стало видно, что корабль стремительно уходит в воду, высоко задирая корму.

– Получилось! – в восторге орал Николай Николаевич. – Получилось ведь, мон шер ами! Как котята топнут!

Он порывался кинуться к орудиям, лично возглавить обстрел уцелевших французских кораблей, и прапорщику пришлось чуть ли не силой уводить своего подопечного прочь. Два подорвавшихся на минах линкора – это, конечно, замечательно, но не стоит забывать и о французах, карабкающихся на плато. Еще пятнадцать, от силы двадцать минут – они перевалят через гребень и окажутся в пределах действия «Максимов».

Слух авиатора привычно уловил сквозь канонаду далекое жужжание. Он поднял голову, вгляделся, схватил Великого князя за рукав и ткнул пальцем на юг. Оттуда, на высоте примерно трехсот метров, выстроившись строем пеленга, подлетали три гидроплана. Когда моторы затарахтели прямо над головой, от ведущего аппарата (прапорщик ясно различал цифры «37», машина Эссена), чиркнула косым взблеском и повисла зеленая ракета. Гидропланы один за другим заложили вираж в сторону неприятельского ордера.

Ну вот шутки и кончились, господа союзники. Теперь все, теперь повоюем по-настоящему…

III

Гидроплан М-5, бортовой номер 37.

27 сентября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

– Тридцать седьмой, я Первый, как слышно, прием?

До Альмы оставалось минут пять лету, когда Эссена вызвали с «Адаманта».

– Я Тридцать седьмой, слышу хорошо!

Петька-Патрик перестал вертеться и с интересом вслушивался. Он еще не настолько освоил русский язык, но голос из загадочной коробочки действовал на мальчишку завораживающе.

– Тридцать седьмой, задача меняется. Первый удар наносите по колонне линейных кораблей на буксирах за пароходами. Ориентир – устье Альмы. Повторяю – бейте по кораблям, идущим на буксирах! Как поняли, прием?

– Понял вас, Первый, атаковать линейные корабли, буксируемые пароходами на траверзе устья Альмы, – дисциплинированно отозвался Эссен. И после короткой паузы спросил: – В чем дело?

Первый – это был позывной «Адаманта»; сторожевик с его мощными системами связи, всевидящим оком радиолокатора и беспилотником играл роль штабного корабля. По всем правилам, оттуда должны были ответить: «Отставить вопросы, исполнять!» Так уже случалось, и не раз, но сейчас Первый снизошел до разъяснений:

– Первая колонна наскочила на мины, два подрыва… нет, уже три. Вторая пытается встать между ними и берегом, к зюйду. Надо их пугнуть, чтобы кинулись врассыпную, авось да выскочат на вторую линию мин. Работайте бутылками и стрелами, атака по команде. Как поняли?

Как, удивился Эссен, стрелками-флешеттами – и по кораблям? И вспомнил палубы линкоров, кишащие, как муравейники, матросами и пушкарями. Да, это, пожалуй, имеет смысл. Паника будет, и еще какая…

Лейтенант оглянулся. Корнилович с Энгельмейером держались справа в строю пеленга. Эссен повернулся в Патрику, ткнул большим пальцем вверх, потом показал три пальца. Мальчишка закивал. По их коду это означало «дать зеленую ракету»; если бы палец был один, ракета была бы белой, если два – красной. Зеленая же означала команду ведомым «делай как я».

Юный ирландец клацнул замком, загнал в ствол картонный цилиндрик патрона. Поднял массивную ракетницу обеими руками, зажмурился и надавил на спуск. Зеленый комок огня улетел вверх и вперед, и лейтенант дважды, с секундным интервалом, качнул плоскостями – сигнал ведомым выстраиваться для атаки.

Внизу мелькали домики татарской деревни, за ними, на Севастопольской дороге, пылили прямоугольники пехотных колонн, разворачивались орудийные запряжки, двигались массы кавалерии.

Ведомые один за другим пристроились в хвост. Лейтенант снова качнул крыльями и дал штурвал вправо. Аппарат послушно лег на крыло, уходя в сторону моря.

* * *

Батареи то и дело выбрасывали в сторону кораблей столбы дыма. Ветер относил ватные облачка на юг, вдоль побережья, возле бортов то и дело вставали всплески. Линкоры вяло огрызались одиночными выстрелами – ничего похожего на слитный грохот сотен орудий, который раньше представлял себе лейтенант. Лишь колесный пароход, вставший между линейной колонной и берегом, раз за разом ударял жиденькими залпами.

Гидропланы сделали вираж над скалистым мысом, далеко выдававшимся в море. Эссен привычно направил звено вдоль неприятельской линии. С высоты хорошо были видны облака донной мути, поднятые взрывами. Видимо, подумал лейтенант, французы рискнули подойти к берегу как можно ближе; вряд ли под килями у них сейчас больше пятнадцати футов. Головной линкор завалился на борт и медленно оседает в воду, выставив на обозрение борт и часть днища, обитого медными листами. Второй погрузился на ровном киле – над водой торчит корма, мачты с поперечными черточками рей. Вокруг мельтешат шлюпки, море усыпано человеческими головами, обломками. Три уцелевших линкора отползают прочь. Трубы отчаянно дымят – машинные команды выбиваются из сил, стараясь поднять давление в котлах до максимальных отметок.

– Тридцать седьмой, атакуйте корабли на буксире! Повторяю, на буксире! Как поняли, прием?

– Понял вас, Первый, атакую тех, что на буксире!

Эссен ткнул пальцем, указывая бомбардиру на горлышки «ромовых баб», торчащих из корзины. Но Патрик и сам все понял – вскарабкался коленями на сиденье, сжимая в охапке бутыли с зажигательной смесью. Длинные шнуры терочных запалов он намотал на указательный палец, чтобы все три сработали одновременно, как только бутылки полетят за борт.

Гидропланы один за другим нырнули к воде, заходя в лоб французской колонне на высоте сорока метров. Впереди шлепал колесами пароходик, за ним ползла громада парусного линкора. Странно, успел подумать лейтенант, почему мачты такие низкие? И тут же сообразил – французы собирались встать на якоря и не спеша, со всеми удобствами обстреливать берег. А стеньги спустили, чтобы поберечь в бою рангоут.

Сброс! Петька ящеркой нырнул к корзине, ухватил еще две бутылки, зажал зубами шнуры. Под крыльями проносились плещущие на ветру вымпела, коротко обрубленные мачты, марсы, шканцы, полные людей. Мальчишка успел швырнуть новую порцию «ромовых баб» на концевой линкор, и Эссен увел аппарат в правый вираж с набором высоты.

Перед вылетом было условлено: при атаке на колонну цели разбирать последовательно. Ведущий работает по первому в ордере, первый ведомый, Корнилович, – по следующему, мичман Энгельмейер по третьему.

– Тридцать седьмой, повторить заход!

Ну да, наверняка где-то поблизости висит беспилотный геликоптер с «Адаманта», и «потомки» наблюдают картину боя на своих экранах так же ясно, как и те, кто сидит в кокпитах. Эссен поискал аппаратик глазами, но, конечно, ничего не увидел. Поди разгляди эту белую фитюльку на фоне неба!

– Понял, Первый, выполняю…

Нос гидроплана опустился, и Петька-Патрик вывалил за борт новую порцию зажигалок. Увы, результаты попаданий, даже если они и были, пока не видны. А может, их и нет вовсе – не так уж трудно затоптать, сбить кусками парусины огненное пятно, возникшее при падении на палубу бутылки с кустарной зажигательной смесью! Даже если им повезло и в линкоры угодило несколько «ромовых баб» – немедленного результата ждать не стоит.

А вот паника – дело другое. Головной пароход рыскнул вправо, утягивая за собой линкор. Нос многопушечной махины покатился в сторону моря, и в этот момент под бушпритом корабля взорвалась мина. Столб огня, пены, деревянных обломков взвился выше мачт, и Эссен инстинктивно завалил аппарат на крыло, влево, уводя к берегу. Быстрый взгляд назад – ведомые на месте, порядок!

Моряки все точно рассчитали, подумал Эссен, французы и впрямь запаниковали. Один из пароходов уже обрубил буксир и улепетывает; брошенный линкор беспомощно дрейфует в сторону берега, подгоняемый ветерком с веста.

– Тридцать седьмой, отлично! Еще заход с кормы, пеленг тридцать пять, высота семьдесят, как поняли?

– Понял, Первый! – ответил Эссен. – Выполняю!

А про себя порадовался такому невиданному делу: чтобы воздушными ударами руководили с земли настолько толково, указывая и цели, и необходимые маневры, и эшелоны захода на цель, с полным пониманием сложившейся ситуации… Да, это вам не молодецкий (а если честно – фанфаронский) налет на Зонгулдак, здесь совсем другое качество управления боем, невиданное на фронтах германской войны. Будь у них такое управление во время налета на английский караван – глядишь, и не сгорела бы «девятка» вместе со всем экипажем…

Звено заложило широкий вираж, заходя для новой атаки. Стройной колонны уже нет: линейные корабли расползаются, кто вправо, кто влево, обходя «пострадавших», подорванный линкор быстро садится носом, с бортов горохом сыплются в воду люди.

Лейтенант ткнул Патрика локтем, снова ткнул вверх большим пальцем, но на этот раз показал сначала один палец, потом три. Белая и зеленая ракеты – «выбирать цели самостоятельно».

Мальчишка-ирландец вывалил оставшийся боекомплект на корабль, описывающий циркуляцию в обход подорванного линкора, и лейтенант с удовлетворением отметил, что не все «ромовые бабы» пропали напрасно – на шкафуте занимался пожар.

Выровняв аппарат, Эссен бросил взгляд на стеклянную трубку указателя топлива. Еще один, может, два захода – и пора домой. Сколько там у Петьки осталось бутылок – три, четыре? Что ж, пехотой займемся в другой раз…

IV

Из записок графа Буа-Вильомэза

«28 сентября. Кто бы мог сегодня утром предположить, что этот день обернется для французского флота самой страшной со времен Трафальгара катастрофой? Кто из нас поверил бы, что эти гордые красавцы, на которые совсем недавно взирали с надеждой десятки тысяч глаз, к вечеру лягут на дно или спустят перед неприятелем свои флаги? Воистину, страшна судьба тех, кто расстался сегодня с жизнью, но и жалка участь того, кто остался жив и до дна испил чашу скорби и унижения!

* * *

По сигналу с флагманского «Вилль де Пари» отряд Лайонса снялся с якорей. Корабли шли строем фронта, намереваясь как можно скорее занять места для обстрела берега. С барказов флажками передавали результаты промеров: храбрецы-матросы мужественно делали свое дело, невзирая на град ядер. Их прикрывал двумя своими пушками «Карадок», и русские батареи отвечали ему беглым огнем, так что море вокруг шлюпа кипело от падающих ядер. Воистину, в эту минуту я готов был простить англичанам их бегство!

Вслед за отрядом Лайонса двинулись и мы. «Вальми», на котором я держал флаг, шел на буксире за пароходом «Прометей», занимая место во главе колонны. По сигналу корабли выполнили поворот, перестроившись в шеренгу, и теперь «Вальми» оказался на левом фланге ордера. Спустя несколько минут я распорядился поднять сигнал «поворот все вдруг» и повел колонну в обход первого отряда. Планом предусматривалось, что мы встанем на шпринги на траверзе Альмы, загнув левый фланг к берегу, и откроем стрельбу, поражая русских через головы батальонов, поднимающихся на высоты. Для этого нам следовало некоторое время идти на норд, после чего выполнить еще поворот; после него и до постановки на якоря колонну поведет «Сюффрен».

Я собирался отдать команду «к повороту», когда пришло сообщение о взрыве. Сигнальщики не смогли разобрать, с каким кораблем случилось несчастье. Я велел передать на «Сюффрен»: «уточнить, что произошло» и скомандовал поворот. Следующие несколько минут наш отряд двигался на зюйд-ост, вклиниваясь между мелководьем и левым флангом Лайонса. К моему удивлению, его корабли вели редкий огонь по русским, маневрируя вразнобой.

И в этот момент сигнальщик передал сообщение, ввергшее всех, кто находился на шканцах «Вальми», в трепет:

«Агамемнон» затонул, «Жан Бар» погружается носом».

Мы решительно ничего не могли понять: как может случиться, что два сильнейших боевых корабля потеряны за такой короткий промежуток времени? Если случай с одним еще как-то можно объяснить (например, удачно пущенной бомбой, угодившей в крюйт-камеру), то гибель сразу двух не укладывалась в здравый смысл! Тем более мы своими глазами видели, что русские батареи стреляли в основном по шлюпкам и отчаянному «Карадоку»!

И тут появились крылатые лодки. Как ураган они пронеслись над нами, едва не задевая верхушки мачт. О палубу ударился маленький предмет и разлетелся брызгами жидкого пламени. Это был брандскугель, сброшенный с крылатой лодки! Упали еще два снаряда: один ударил в грот-марс, другой лопнул на шканцах. Всех сразу же охватил страх; люди десятками бросались за борт, не в силах справиться с кромешным ужасом, обрушившимся на нас с небес. Положение спас лейтенант Грегуар Пинье. Он собрал вокруг себя матросов, и те стали сбивать огонь песком и кусками парусины. Отважный лейтенант сам снял сюртук и, нещадно хлеща им по языкам пламени, подавал малодушным пример истинно галльской отваги!

Крылатые лодки тем временем вернулись. Они пролетали над нашими головами, засыпая корабли зажигательными снарядами. Дым поднимался на идущей правым мателотом «Иене», досталось и другим. Но, к моем удивлению, результаты огненной атаки оказались не слишком впечатляющими: когда матросы под командой храбреца Пинье одолели пламя, выяснилось, что угроза была не так уж и велика: мы отделались закопченным палубным настилом, обугленными кофель-нагельными планками да несколькими бухтами канатов, пострадавших от огня. По счастью, огненные брызги не попали на пороховые картузы, сложенные у пушек, – в этом случае последствия оказались бы куда разрушительнее.

Тем временем летучие машины предприняли еще одну атаку, третью по счету. Мы ждали новой порции «брандскугелей», но вместо этого воздух прорезал леденящий душу свист, послышались тупые удары, во все стороны полетели щепки. Стоящий рядом со мной офицер взмахнул руками и отлетел к фальш-борту, будто сбитый ударом в грудь. Я наклонился к нему. Бедняга был еще жив, на губах его пузырилась кровавая пена. В грудь ему угодил заостренный металлический штырь, который, пробив тело насквозь, вонзился в палубу и почти целиком ушел в дерево. Я потрогал торчащий из досок хвостовик смертоносного снаряда, и на моей перчатке осталась кровь несчастного.

Я вспомнил, что британский репортер, тот, что бежал от русских, рассказывал о подобном оружии. Мы не обратили на его слова особого внимания, полагая, что оно представляет угрозу скорее для сухопутных войск. Как жестоко мы заблуждались!

Трое офицеров и семеро матросов на шканцах были убиты или тяжело ранены; погибли оба штурвальных и сигнальщики. По всему кораблю убитых и раненых считали десятками. По счастью, русские не обратили внимания на буксирные пароходы, иначе последствия «железного дождя с небес» могли оказаться куда тяжелее. Мало того что эти суда лишились бы управления вследствие гибели людей у штурвалов, ужасные стрелы могли пробить медные стенки паровых котлов, прикрытых сверху тонкими досками! Стрелы ударяли в цель с такой силой, что их находили на артиллерийской палубе – они, словно бумагу, пробивали настил опер-дека, собранный из полуторадюймовых досок, и летели дальше. Я сам видел запасной рей толщиной в шесть дюймов, пробитый стрелой так, что острие ее выглядывало с обратной стороны!

Но и без того железный дождь натворил бед. Наш ордер распался; «Иена», следуя за «Саламандрой», вывалилась из строя в сторону моря, напересечку ей шел «Вилль де Марсель». Я с негодованием увидел, что на «Магеллане» обрубили буксир и «Байярд» беспомощно дрейфует к берегу.

До ушей моих донесся гулкий удар, напоминающий раскат грома. Глазам моим предстало страшное зрелище: под бушпритом «Сюффрена» встал водяной столб – несомненно, следствие подводного взрыва. Линкор осел на нос, и я понял, почему так быстро погибли «Агамемнон» и «Жан Бар»: несчастный «Сюффрен» не продержался на поверхности воды и трех минут! Опер-дек и полубак погибающего корабля уже захлестывали волны; шканцы линкора, куда кинулись, ища спасения, матросы, напоминали теперь кишащий муравейник. Несколько минут – и «Сюффрен» скрылся под водой, и лишь море вокруг мачт, торчащих из воды, подобно покосившимся могильным крестам, кипело от сотен человеческих голов.

«Прометей» обходил тонущий линкор со стороны берега, и я мог лишь беспомощно взирать на разыгрывающуюся трагедию. Вокруг меня бестолково метались люди; призывы (я звал сигнальщика, желая напомнить команде «Магеллана» об их долге) пропадали втуне. Крылатые лодки пронеслись над нами, вываливая на корабль новые порции свистящей смерти. Вот нос «Вальми» покатился вправо, влекомый натяжением буксирного конца. «Прометей» описывал крутую циркуляцию, следуя за «Алжиром» – его командир сам, без приказа, старался вывести корабли из этого ада. Мы прошли мимо «Иены» и «Вилль де Марселя» – тащившие их пароходы в попытке избежать столкновения сбавили ход, но перепутались буксирными тросами и теперь пытались разойтись.

Русские летучие машины наконец оставили нас в покое. Порядок на корабле постепенно восстанавливался: убирали мертвые тела, уводили раненых, к штурвалу встали два матроса, места убитых сигнальщиков заняли новые.

Я огляделся. К зюйду от «Вальми» медленно отходили в море корабли первого отряда: «Помон», за ним «Шарлемань», на его траверзе держался «Монтебелло». «Карадока» нигде не было, и я, как ни старался, никак не мог его разглядеть.

На мачте «Байярда» взлетели сигнальные флаги: «Сижу на мели, нуждаюсь в помощи». «Иена» и «Вилль де Марсель» разобрали наконец буксиры и пристраивались к нам в кильватер.

Ни о какой бомбардировке, конечно, не могло быть речи. Колонна шла на норд на четырех узлах. Уцелевшие паровые линкоры выстраивались мористее, в кильватер фрегату «Помон». И только я отдал приказ переменить курс на зюйд-вест и присоединиться к отряду Гамелена, когда корпус «Вальми» потряс страшный удар…

* * *

…к счастью, капитан «Прометея» оказался не робкого десятка. После того как подводная мина (вне всяких сомнений, мы стали жертвами именно этого оружия) поразила наш корабль, пароход подошел к «Вальми», и я оставил погибающий флагман. И первым, что я услышал, вступив на борт, стал доклад штурманского помощника:

«Мой адмирал, «Алжир» сообщает: «С веста четырьмя колоннами подходит русская линейная эскадра!»

Глава пятая

I

Крым, Альма.

28 сентября 1854 г.

Прапорщик Лобанов-Ростовский

– Смотрите, князь, а французы-то не идут на плато! – сказал Николай Николаевич, оторвав от глаз бинокль. – Похоже, неприятности, приключившиеся с эскадрой, совсем выбили их из колеи!

Интересно, подумал прапорщик, надолго еще хватит биноклей? Зрительные приборы оказались лучшими подарками «предкам» – самый первый вручили Бутакову, потом Нахимову, а малое время спустя такие же презенты получили и другие севастопольские генералы и адмиралы. Зарин с Кременецким устроили на кораблях ревизию, выгребая всю неучтенную оптику. Особый подарок достался Тотлебену – Фомченко вручил военному инженеру хитроумное устройство, позволяющее делать расчеты любой сложности, в том числе тригонометрические задачи, вычисление интегралов и дифференциалов. Питалась машинка от солнечных лучей. Говорили, что Эдуард Иванович на сутки забросил дела, осваивая новую игрушку, и после этого нигде с ней не расставался. На гостей из грядущего он смотрел теперь как на полубогов, владеющих высшим знанием. От Фомченко гений фортификации отдарился парой дуэльных с серебряной инкрустацией «Лепажей» в палисандровом ящике.

Великому князю прапорщик преподнес «Цейс», купленный за свои кровные в Петербурге, куда он ездил в 15-м году получать новые моторы для аппаратов. Себе же оставил бинокль, выменянный у адамантовского офицера-связиста: за двадцатикратник с латинской надписью: «Nikon», снабженный приспособлениями под названием «оптический стабилизатор» и «лазерный дальномер», прапорщик отдал «маузер» в деревянной коробке. От сердца оторвал – Лобанов-Ростовский души не чаял в брутальном изделии «Ваффенфабрик Маузер АГ», но от оптического чуда XXI века пользы было куда больше. Теперь на ремне висел старенький офицерский «наган» в потертой кобуре, вызывая своим неказистым видом остроты сослуживцев.

– Вы правы, Ваше Высочество, – ответил прапорщик. – Поднялись до середины склона и встали, ни туда и не сюда! Как бы назад не шарахнулись, тогда все наши старания пойдут псу под хвост!

План сражения основывался на том, что наступающих французов удастся заманить в огненный мешок и нанести такие потери, что они не решатся на атаки в других местах. Но, похоже, лишившись поддержки с моря, неприятель готов пойти на попятную…

Рация, висящая на портупее, закурлыкала:

– Тридцать второй? Прапорщик? Как слышно, прием!

Голос Фомченко был так отчетлив, словно генерал стоял рядом. Великий князь с интересом прислушался.

– Слышу хорошо, ваше превосходительство. Наблюдаем три колонны пехоты силами до батальона каждая. Дистанция…

– Я это и сам вижу, Тридцать второй. Давай-ка выдвигайся на край плато. По сигналу – огонь из всех стволов. Команду продублирую тремя зелеными ракетами. Как понял, прием!

– Понял хорошо, занять передовые ячейки, ждать приказа открыть огонь.

– Вот и давай исполняй. До связи.

Несмотря на то что первоначальными планами предусматривалось позволить неприятелю занять гребень, Лобанов-Ростовский оборудовал передовые позиции на самом краю плато – так чтобы с них можно было обстреливать поднимающиеся войска. Он сделал это, уступив настойчивым требованиям Кирьякова, а если совсем честно – чтобы выцыганить под этим предлогом три десятка железных лопат и кирок. Генерал не стал скаредничать: выделил и шанцевый инструмент, и саперов из резерва своей дивизии. В результате шагах в двухстах перед каждым из пулеметных гнезд появилось еще по одному, соединенному с основной позицией ходом сообщения. Стараниями саперного капитана ходы применили к местности, укрыв насыпными брустверами заодно и гнезда. Теперь передовые позиции пригодились.

– Ну, Ваше Высочество, пойдемте? Придется немного потаскать тяжести.

– Что ж, князь, не беда. Я, знаете ли, не боюсь запачкать руки в земле.

Прапорщик кивнул – что правда, то правда, императорский сынок не чурается простого физического труда. Передовые позиции дооборудовали с его участием – Великий князь прибыл в расположение пулеметчиков поздно вечером вместе с Фомченко и сразу взял фортификационные работы в свои руки.

– Вот и хорошо. Тогда озаботьтесь перемещением пулемета на центральной позиции, я займусь правой. А здесь оставим мичмана Агафонова, я ему все растолковал. Справитесь, Сергей Михалыч?

Агафонов, севастополец, прикомандированный к пулеметной команде, кивнул, зардевшись в мальчишеском восторге. Как же: мало того что ему поручают такое ответственное задание, это еще и происходит на глазах у Великого князя!

– Пора, Ваше Высочество!

Великий князь поправил каску и, придерживая рукой неудобный палаш, поспешил следом за начальником пулеметной команды.

* * *

У наших генералов, включая Фомченко, просто не хватило выдержки, подумал прапорщик. Надо было не торопиться, не поддаваться эмоциям, а выждать хотя бы четверть часа. Как раз этого времени и хватило французам, чтобы справиться с растерянностью.

Пехотные шеренги наползали на плато с неотвратимостью приливной волны. И без бинокля князь отлично видел колышущуюся над рядами фесок щетину штыков, синие куртки, расшитые красными шнурами, пропыленные бородатые, озлобленные лица, в которые навсегда въелся африканский загар.

– Турка? – спросил молоденький солдатик. – А говорили, хранцузы! Что же, турку на нас послали?

Прапорщик заранее посадил в боковые ходы ячейки по три стрелка со штуцерами. Конечно, если все пойдет по плану, французам нипочем не добежать до окопа, но, скажите на милость, когда это на войне все шло по плану?

– Турка и есть, – откликнулся другой, постарше, с выщербиной между верхними зубами. – Оне завсегда в шароварах и красных ступках на головах.

И лю-утыя, не приведи Никола-угодник!

– Ну ежели турке – ничо, турку побьем, – отозвался молодой. – Турку русския завсегда бивали. А мы что, не русския? И мы побьем.

Это зуавы, чертыхнулся про себя прапорщик. Африканские, мать их за ногу, стрелки, отборные части, краса и гордость французской армии. Знающие люди сравнивают их с казачьими пластунами – та же неутомимая ярость в бою, та же хитрость, умение действовать в одиночку, не дожидаясь приказа, виртуозное искусство стрельбы и владения холодным оружием. Самый упорный противник, которого можно найти на этом поле – кроме, пожалуй, хайлендерской гвардии.

Двести, сто девяносто, сто восемьдесят… авиатор привычно отсчитывал дистанцию в метрах. Что же они там медлят?

Красно-синие шеренги продолжали печатать шаг, и вдруг зуавы единым движением сбросили ружья с плеч и выставили перед собой штыки. Молоденький солдат, только что порывавшийся «побить турку», охнул и отшатнулся. Зеленая ракета лопнула над самым окопом, за ней вторая, третья, и тут же слитно загрохотали полевые батареи. Прапорщик взялся за рукояти пулемета, прищурился.

Ну что, хватит им, пожалуй, тут прогуливаться?

* * *

На дистанции в две сотни метров (в упор, по меркам германской войны) остроконечные пули патронов образца восьмого года пробивали по несколько тел. При глубине построения в пять-шесть шеренг ни одна пуля не пропадала зря, а их в брезентовой ленте было ровно 250 штук. И еще три ленты лежали в коробах в ячейке, не считая тех, что припрятаны неподалеку, в специально отрытом окопчике. Батареи тоже свирепствовали: снопы картечи прорубали в краснофесочных рядах широкие просеки. Зуавы трижды пытались броситься в штыки, но не тут-то было – под кинжальным огнем трех «Максимов» они валились на землю рядами, будто трава под взмахом хорошо отбитой литовки. Избиваемые и с фронта, и с флангов, африканские стрелки замерли, качнулись в неустойчивом равновесии, подались вперед – и отхлынули, оставляя за собой скаты, сплошь усеянные сине-красными телами.

«Максим» замолчал. Лобанов-Ростовский откинул крышку замка, второй номер стал вставлять ленту. Прапорщик, не скрываясь, встал во весь рост и поднял бинокль. Батареи перенесли огонь и били по французским пушкам, развернутым за речкой. Те отвечали, но как-то неубедительно: ядра ложились недолетами, понапрасну перепахивая склон.

«А это еще кто?»

У подножия плато, в толпе бегущих зуавов, метались два всадника. Лобанов-Ростовский подкрутил колесико бинокля. Так и есть – у одного на мундире блестит, заметное даже с такого расстояния, золото генеральского шитья.

Прапорщик взглянул на шкалу встроенного в бинокль дальномера, сдвинул прицельную планку на деление «8» – восемьсот шагов – и поймал кавалеристов в прорезь. Дернул рукоять затвора, досылая патрон, нажал на спуск. Пулемет задергался, лента поползла в приемник, из окошка под стволом посыпались горячие, остро воняющие порохом гильзы.

«Зря вы сюда явились, мон женераль, вот что. Сегодня на берегах речки Альма солдатам Второй Империи весьма неуютно…»

II

ПСКР «Адамант».

28 сентября 1854 г.

Сергей Велесов, попаданец

Картинка с камеры беспилотного вертолета напоминала заставку компьютерной игры. Парусные кораблики, выстроившиеся ровными колоннами, пенные усы из-под форштевней, полощущиеся флаги. Как в бородатом анекдоте – «изумительная графика, одна беда – сюжет ворованный…»

Упаси меня Бог, я не обвиняю Павла Степановича в плагиате. Этому понятию нет места в военной науке: любое удачное тактическое или стратегическое решение сразу попадает в золотой фонд военной мысли. И его используют, когда выпадет подходящий случай. Ну кто, скажите на милость, виноват, что построение эскадр почти в точности повторяет картину боя при Трафальгаре?

Не верите? Судите сами.

Как и Вильнёв, Гамелен вел эскадру на север. Как и Вильнёв, он перед самым боем предпринял перестроение, включив в состав ордера то, что осталось от первого и второго отрядов. Как и пятьдесят лет назад, строй эскадры не успел образовать кильватерную линию: французы шли уступом, двумя колоннами, причем голова правой, находившейся ближе к берегу, поравнялась со вторым от конца мателотом левой колонны.

Как и при Трафальгаре, под ветром у Гамелена был близкий берег и еще более близкое мелководье. И ветер, дувший, как и тогда, в Бискайском заливе, с зюйда, наполнял паруса вражеских кораблей, идущих на французский строй полным бакштагом.

И наконец, оба они – и Вильнёв, и Гамелен – французы, черт возьми!

…правда, у Вильнёва не было паровых кораблей…

По мне, так и этих совпадений довольно, чтобы адмирал застрелился на шканцах, не дожидаясь начала боя – чтобы не утруждать рок заботами о собственной судьбе. Но, похоже, Гамелен решил переиграть фатум.

И, надо сказать, для такой попытки у него были основания. В двух французских колоннах идут то ли одиннадцать, то ли двенадцать двух- и трехдечных линкоров. В эскадре Нахимова – тринадцать вымпелов. Силы, можно считать, равны.

Правда, на многих французских кораблях спущены стеньги. Их паруса ничего не добавляют к тяге выбивающихся из сил паровых буксиров. А тем приходится несладко – ветер, принесший на своих крылах русскую эскадру, ощутимо крепчает. Волна бьет колесным пароходам в борт, и они еле-еле выжимают из машин по четыре узла, тогда как неприятель подходит на всех восьми. Нахимов, скомандовав перестроение для боя, велел раскинуть лиселя – чтобы уж точно не дать неприятелю оттянуться от мелководья, навязать бой на своих условиях.

Главный козырь Гамелена – паровые суда. И он решил сделать то, к чему французы с англичанами старательно готовились на маневрах, но чего так и не опробовали в боевых условиях: принял эскадренный бой на буксирах за пароходами.

Они-то и стали первыми жертвами. В маленький «Саламандр», тащивший линкор «Иена», с разгону врезался головной линкор второй колонны нахимовского отряда «Двенадцать апостолов». Железный корпус суденышка смяло, как консервную банку, и опрокинуло; несчастный пароход камнем пошел ко дну. Линкор получил большую пробоину в правой скуле, в которую сразу стала поступать вода, но это уже не имело значения. Его орудия дружно гремели: плутонги правого борта крушили продольным огнем «Иену», левые били по корме «Юпитера». Французы отвечали из погонных и ретирадных пушек, но это было уже агонией. Несколькими минутами спустя к орудиям «Двенадцати апостолов» присоединились пушки «Святослава». Его командир, капитан первого ранга Леонтьев, сбросил паруса и вел линкор на четырех узлах. Ударив залпами с обоих бортов, он обогнул «Двенадцать апостолов» и в упор, с пистолетной дистанции принялся методично крушить недвижную «Иену». После первого же залпа фок-мачта обрушилась за борт. Пушки молчали, по палубе в ужасе метались люди, а «Святослав» все ревел взбесившимся вулканом, изрыгая снопы картечи, ядра, бомбы.

Нечто подобное творилось повсюду. Четыре колонны прорезали строй эскадры Гамелена, последовательно отстрелявшись с обоих бортов. К тому моменту русские головные линкоры успели получить серьезные повреждения – французы били по подходящим с левых бортов всех кораблей. На «Париже», флагмане контр-адмирала Новосильского, сбило грот-мачту; флагман Нахимова, «Великий князь Константин» («Императрица Мария» чинилась после ночного столкновения), горел после десятков попаданий. «Ягудиил», возглавлявший правую колонну, был так избит, что едва дотянул до неприятельского строя; его командир Павел Иванович Кислинский направил корабль в корму идущего концевым «Вилль де Марсель» и скомандовал: «На абордаж!»

* * *

Те, кто находился в «информационном центре», развернутом в кают-компании «Адаманта», могли лишь наблюдать, как стройные кильватерные колонны превращаются в беспорядочно спутанный клубок, изрыгающий языки пламени, дымные столбы, фонтаны обломков. Контр-адмирал Истомин, откомандированный Корниловым на «Адамант» в качестве своего представителя, нервно стискивал кулаки, на скулах его ходили желваки. Было видно, что он всем существом – там, на палубе своего любимого «Парижа».

Старший лейтенант Бабенко сдвинул наушник:

– Тащ каперанг, Митин передает: Корнилов отправил «Алмаз» обстреливать цели на берегу по запросу Фомченко!

Кременецкий взглянул на меня. Я пожал плечами – адмиралу виднее. К тому же на «Морском быке» Андрей…

Истомин оторвался от монитора и посмотрел на прозрачный плексигласовый щит, куда старшина-планшетист наносил обстановку.

– Сергей Борисович, как вы полагаете, это разумно? Вице-адмирал отсылает самый сильный наш корабль, когда здесь не все еще решено?

Ну, дожил, подумал я про себя, уже и контр-адмиралы со мной советуются… Но вслух произнес:

– Полагаю, французы уже никуда не денутся, а мы обещали армейцам обработать указанные ими цели. В погребах крейсера полно шрапнелей, на море от них все равно никакого проку. А вот по суше пострелять – милое дело.

– Верно, – подтвердил Никита. – Митин сообщает: «Алмазу» приказано обстрелять полевые батареи. Корректировать огонь будет лейтенант Марченко, с гидросамолета. Позывной – Тридцать седьмой.

Авиаторы, отработав по линейному ордеру, вернулись в Севастополь и вот, прилетели снова. Гидропланы сбросили стрелы по сухопутным целям, после чего занялись разведкой и корректировкой. Ладно, это дела Фомченко, на то он и генерал…

Истомин подумал, потом кивнул и вернулся к монитору. В рубке снова повисла тишина, нарушаемая лишь электронными писками и дыханием.

– Смотрите, товарищи офицеры, – нарушил молчание Кременецкий. – Арьергард французского ордера выходит из боя!

* * *

Хотел бы я знать, что напишут о «Сражении у Альмы» будущие военно-морские историки этого мира. Возможно, родится и такая версия:

Адмирал Гамелен, желая сохранить наиболее боеспособную часть своего флота, винтовые линейные корабли, выделил их в отдельную колонну, поручив командование самому талантливому своему подчиненному – графу Буа-Вильомэзу. И когда стало ясно, что Нахимов предпримет фронтальную атаку в строю четырех параллельных колонн на французский ордер, Гамелен отдал приказ винтовым кораблям прибавить ход и за строем парусных линкоров, по дуге выходить из боя. Тем самым адмирал проявил предусмотрительность, спасая лучшие боевые единицы для защиты плацдарма с моря до подхода англичан…

* * *

Истомин выругался.

– Вот, значит, что он затеял! И как я сразу не догадался…

Я удивленно посмотрел на вице-адмирала.

– Гамелен поставил винтовые линкоры в конец колонны, – пояснил он. – Видите, они без буксиров?

Я вгляделся в монитор. Действительно, перед четырьмя кораблями, выходящими из строя вправо, нет буксирных пароходов.

В голосе Истомина сквозило раздражение:

– Поздравляю, господа, этот прохвост Гамелен натянул нам нос. Сейчас они обогнут общую свалку и уйдут на норд-вест. Три часа – и они в Евпатории! Гамелен наверняка выслал вперед авизо, чтобы турки снимались с якорей и шли навстречу.

– Вы полагаете, турецкие корабли могут ударить по Нахимову с тыла? – встревожился Кременецкий.

Истомин покачал головой:

– Что вы, господин капитан второго ранга! Пока они сюда доберутся, все будет уже кончено. Нет, Гамелен хочет увести винтовые линкоры в Евпаторию, а турки выйдут в море, чтобы мы не слишком усердствовали с преследованием.

– «Морской бык» вызывает! – крикнул старлей. – Господин контр-адмирал, Корнилов на связи!

Никита щелкнул тумблером, включая громкую связь.

– Отряд паровых кораблей обходит нас с фланга, – возник в помещении голос. – Поворачиваю на вест, приму бой на параллельных курсах.

– Они уходят! – Истомин вырвал микрофон у старлея. – Гамелен нас обманул, они уходят в Евпаторию!

И верно – четыре отчаянно дымящих кораблика меняли курс, поворачивали к северу.

Корнилов ответил не сразу:

– Ваша правда. Постараюсь нагнать, хоть на отходе пощиплю. Эх, «потомков» я отослал… с их пушками точно бы справились! Может, вернуть?

– Да, господин вице-адмирал, возвращайте скорее. И вот что еще: сообщите от своего имени на «Париж», чтобы Павел Степанович не увлекался. Боюсь, меня он не послушает. Французам так и так крышка, а ветер, того гляди, разойдется до шести баллов. Корабли побиты, к маневрированию сейчас мало способны. Как бы не повыкидывало на берег!

В углу монитора светилась панель с данными атмосферного давления, скорости и силы ветра. Истомин прав, погода в самом деле меняется…

Я вышел из кают-компании и поднялся на палубу.

Вдали, на фоне берега, высился лес мачт, затянутый сплошной ватной пеленой. Над морем разносился сплошной пушечный рык. Там, на залитых кровью палубах, в пороховом дыму, в паутине изодранных снастей, сражались люди. Умирали сами и убивали других; шли на дно, захлебывались кровью из простреленных легких, валились на палубу с головой, рассеченной ударом кортика или абордажного топора. И ни один из них не успел узнать, что сегодня судьба их мира сделала крутой поворот, окончательно покинув колею, в которой катилась, увлекаемая «естественным» ходом событий. И я, выходит, приложил к этому руку…

А ветер правда посвежел. Море, с утра испятнанное редкими барашками, теперь сплошь покрылось снежно-белыми завитками, исчерчено ровными рядами волн, катящих с веста. Порывы ветра срывают пену с гребней; даже сюда, на вертолетную площадку, долетают порции брызг.

Пять баллов согласно визуальной шкале Бофорта, памятной с моей яхтенной молодости. А ветер крепчает, прижимая изувеченные линкоры к коварному мелководью…

– Сергей Борисыч!

Я обернулся. Из двери выглядывал старший лейтенант Бабенко. На физиономии начальника БЧ-4 была написана неприкрытая тревога.

– С «Константина» сообщили: адмирал Нахимов тяжело ранен!

«Вот тебе и упругость временно́й ткани! Вот тебе, мать его не туда, и Трафальгар! И дернул меня черт забавляться с историческими параллелями…»

III

Севастополь, база авиаотряда.

28 сентября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

– Еще одним меньше… – невесело сказал Эссен. – Месяца не прошло, а что от отряда осталось – слезы!

Марченко молчал. При приводнении его «эмка» зарылась носом в волну и скапотировала, поломав правую плоскость. Лейтенант садился последним – кружил над Южной бухтой, ожидая, когда сядут ведомые. Высота волн заметно превышала предельные для гидропланов полметра, так что авиаторы еще легко отделались. Чуть меньше везения –  и пришлось бы вылавливать из воды обломки всех трех аппаратов.

– Да заменим мы крыло! – с жаром заявил Кобылин. – Делов на сутки! Вот сейчас прямо и возьмемся. Вы меня, Реймонд Федорыч, знаете – ежели сказал, что управлюсь, значит, так тому и быть!

Эссеновский наблюдатель, прославившийся дебошем в одном из севастопольских трактиров, теперь заведовал ремонтной мастерской. После ранения моториста «девятки» Рубахина, признанного отрядного Левши и кобылинского дружка, летнаб принял его непростое хозяйство.  Руки у унтер-офицера были золотыми, с гидропланами он нянчился как с малыми детьми.

– Ладно, действуй, – милостиво разрешил лейтенант. – Только смотри, я тебя за язык не тянул. Чтоб завтра к пятнадцати ноль-ноль аппарат был готов к пробному вылету. Сам полечу, смотри! А ты, Борис Львович, не стой, в ногах правды нет.

Кобылин торопливо кивнул и вышел. Марченко пододвинул стул, лицо его скривилось от боли, и Эссен заметил, как неловко он держит правую руку.

– Тебе бы врачам показаться, может, кость треснула?

– Нет там никакой трещины!  – отмахнулся Марченко. – Самый пошлый вывих. Да и к кому обращаться? Пирогов при армии, а остальные – хрен их знает, что тут за коновалы? Фибиха бы сюда! Он хоть и сволочь изрядная, а такую ерундистику вправлял за здорово живешь.

– Ты все-таки, Борис Львович, поосторожнее с рукой, – отозвался лейтенант. – А то ведь Кобылин-то аппарат починит, а летать на нем кому?

– А ты, Реймонд Федорыч, ври, да не завирайся, – усмехнулся Марченко. – Спасибо, конечно, что так меня ценишь, а только пилотов у нас теперь больше, чем машин.

И ведь не поспоришь, подумал Эссен. На два аппарата, способных подняться в воздух, в авиаотряде сейчас шесть летчиков.

Он вытащил из планшетки карту, развернул на столе, сдвинув в сторону стаканы с остывшим чаем. Глаз авиатора, привыкшего к куда более точной продукции военно-топографической службы, никак не мог привыкнуть к архаичным обозначениям и вольностям с масштабом. Но, увы, карты, имевшиеся на «Алмазе» и «Адаманте», мало на что годились. За полвека все ориентиры – дороги, очертания жиденьких рощиц, даже изгибы речек и ручьев – изменились до неузнаваемости.

– Ладно, рассказывай, как слетали,  – сказал он Марченко.

– А что рассказывать? Подошли вдоль берега, на трехстах метрах, опознали цель, вывалили стрелки…

– На пехоту? – уточнил Эссен.

– На батареи.  Князинька наш наводил, и по радио, и ракетами. Он там своими пулеметами столько нашинковал – смотреть страшно, весь склон в трупах. У бродов сплошной затор, колонны смешались, ни  туда ни сюда. Наши батареи по ним пристрелялись, а французы попытались их подавить, вот Боренька и попросил им пыху сбить.

– И что, сбили?

– А то как же? Три захода, половину стрелок вывалили. Еще собирались с моря окатить шрапнелями, «Алмаз» даже успел дать пару залпов, но его почему-то отозвали. Ну, мы по батареям прошлись, а потом еще два захода по пехоте. Ох, и не завидую я лягушатникам! Почитай, как на германской: пулеметы, шрапнель, аэропланы. Колючки только не хватает.

– Ее тут, кажется, еще не изобрели, – буркнул Эссен. – Ну ничего, теперь есть кому подсказать.

Марченко кивнул. Даже без пулеметов проволочные заграждения могли бы стать непреодолимым препятствием для здешней пехоты, обученной действовать в плотных построениях.

– «Алмазу» дали команду преследовать сбежавшие паровые корабли, – объяснил Эссен. Он благодаря Велесову, исправно рассылавшему сводки, был осведомлен о событиях на море. – Там сейчас такое творится!

– Да видел я, – кивнул Марченко. – «Все в дыму, бой в Крыму!»[3] Паруса, палят пушки, корабли горят, на абордаж сцепились, чисто Наварин! Я на отходе не удержался, прошелся над ними – красота!

– Это, знаешь ли, кому красота, а кому совсем даже наоборот. С «Адаманта» сообщили: ветер до семи баллов, волнение усиливается. Вон что в бухте у нас творится, а там берег подветренный, мысом не прикрыт. Половина кораблей перекалечены, если не оттащить их подальше в море – сядут на камни. Пальба уже прекратилась, французов сколько-то ушло, остальные – кто догорает, кто на берег выкинулся. А Нахимова еще в самом начале сражения ранило.

– Да ну? – Марченко присвистнул. – Вот уж действительно, от судьбы не уйдешь!

– Типун те на язык, Боренька, неровен час, накаркаешь! Сказано же, ранен адмирал! Его на «Адамант» забрали, а там врач, не чета Фибиху, настоящий волшебник!

– Ну и хорошо. – Марченко тяжело поднялся. – Я, Реймонд Федорыч, пойду. Что-то плечо и правда разболелось, дергает, зараза. Поищу какого ни на есть фельдшера, пусть лубки наложит, что ли…

IV

Вспомогательный крейсер «Морской бык».

28 сентября 1854 г.

Андрей Митин

Вот уж воистину ирония судьбы, усмехнулся Андрей. «Морской бык», чьи орудия должны были пробивать борта французских линкоров, сейчас вытаскивает один из них на буксире – в море, подальше от опасного мелководья, где уже сидит столько кораблей. Подальше от коварной гряды, на которой прибой в эти самые минуты доламывает незадачливый «Карадок», сумевший вывернуться из прицелов русских пушек.

Шторм пришел с веста, внезапно. Да и какой шторм? Смех один – семь баллов, «очень свежий ветер». В иное время: подобрать брамсели и нижние паруса, взять по два рифа на марселях и контр-бизани и неторопливо, раскачиваясь под ударами полутораметровых волн, вырезаться длинными галсами в открытое море, прочь от подветренного берега!

Все-таки полвека технического прогресса – это много. Особенно если годы эти выпадают на период взрывного развития кораблестроения. Бывший британский сухогруз, ровесник дредноутов и линейных крейсеров, не особо напрягаясь, мог тащить против ветра сразу два больших корабля. Вот и сейчас за кормой «Морского быка» переваливается с борта на борт флагман Новосильского «Париж», за ним в кильватере – «Маренго». На обоих спустили стеньги и уже готовятся рубить мачты – что угодно, лишь бы уменьшить напор ветра на высоченный, хоть и лишенный парусов, рангоут. Колесные пароходы еле удерживают другие трехдечные громадины на месте, не давая им дрейфовать к берегу. «Владимир» и «Бессарабия», лучшие пароходофрегаты Черноморского флота, впряглись во флагманского «Великого князя Константина» и, надрывая машины (отменной британской постройки!), черепашьим ходом выгребают к весту. «Громоносцу» не повезло – пытаясь подать буксир на «Чесму», он навалился бортом на беспомощно дрейфующий французский «Юпитер», поломал колесо, и теперь пароход в компании обоих линкоров сносило к близкой мели.

В семи кабельтовых мористее «Алмаз», отчаянно дымя обеими трубами, волок на буксире «Варну» и взятый абордажем «Фридланд». А далеко за ними к зюйд-весту ветер рвал дымный шлейф над колесным «Могадором». Адмирал Гамелен не зря назначил для буксировки своего флагмана этот фрегат, чья шестисотпятидесятисильная машина уступала разве что «Наполеону». «Вилль де Пари», шедший головным в ордере, сумел уклониться от боя с севастопольцами и теперь уходил в Евпаторию, провожаемый проклятиями французских моряков, брошенных своим адмиралом.

Когда вице-адмирал Корнилов осознал, что четверка винтовых кораблей не собирается наносить удар с тыла по нахимовской эскадре, а поспешно покидает поле боя, он сгоряча скомандовал ложиться на курс преследования. Решение это отдавало безумием – без поддержки «Алмаза» и «Заветного» русские пароходофрегаты, даже в компании «Морского быка», стали бы легкой добычей паровых линкоров. От роковой ошибки Корнилова уберег внезапно усилившийся ветер: пришлось предоставить беглецов их судьбе, сделать разворот и поспешить на выручку нахимовской эскадре. А заодно и уцелевшим неприятельским судам, неотвратимо дрейфующим к мелководью. Французы давно перестали стрелять; одни изо всех сил гребли к берегу на шлюпках, другие выкинули белые флаги, призывая на помощь врага. Уцелевшие пароходы расползались по разным румбам, и лишь маленький «Катон» не бросил беспомощных парусных собратьев и трудился бок о бок с русскими.

Это была тяжелая работа. Надо было торопиться, ведь кроме мелей и каменистых банок под берегом притаилась другая, куда более страшная опасность – невзорвавшиеся мины только и ждали, когда ударится о них днище глубоко сидящего судна. Свинцовый колпак сомнется, треснет стеклянная ампула, электролит зальет угольный и цинковый электроды. Порожденный этой парой импульс разбудит взрыватель, и тот выпустит на свободу энергию сотни килограммов тротила, заключенного в зарядную камеру…

Швартовые концы, поданные для буксировки, то и дело рвались, не выдерживая бешеных рывков ветра. И лишь цепи, заменявшие на линкорах новой постройки – «Константине», «Париже», «Трех Святителях», «Двенадцати апостолах» – якорные канаты, могли противостоять напору стихий. Оборвавший буксиры «Храбрый» кормой навалился на «Колхиду», пытавшуюся развернуть носом к волне горящий «Ягудиил». Лейтенант Кузьминский до последнего момента не хотел бросать гибнущий линкор, а когда все же решился и скомандовал «руби!» – было поздно. Массивная туша «Храброго» ударила в корму пароходофрегата, в воздух полетели обломки. С «Колхиды» малое время спустя просемафорили флажками: «не могу управляться», и Андрей увидел, как пароход неуклюже отходит от сцепившихся реями парусников, подрабатывая реверсами то правого, то левого колеса. Он был бессилен: единственное, что мог еще сделать капитан, – так это уберечь от беды свое судно. «Храброму» и «Яшке» предстояло пополнить собой разношерстую коллекцию кораблей, оказавшихся на мели.

Глава шестая

I

Крым, Альма.

28 сентября 1854 г.

Прапорщик Лобанов-Ростовский

Сентябрьские сумерки подкрались незаметно. С востока, из-за гор подступала мгла, короткий ливень прибил пыль, пороховой дым, и воздух над берегами Альмы был теперь пронзительно прозрачен и чист. Небо на западе, над морем, налилось золотом. Солнце – огромное, багряное – садилось в узкую полосу облаков, и на ее фоне чернели силуэты фрегатов Черноморского флота.

Прямо напротив плато под дулами замолкших батарей из воды косо торчали мачты затонувших кораблей. Небольшой колесный пароход приткнулся к самому берегу, на самой оконечности мыса Лукул. Это был британский «Карадок» – когда эскадра повернула, он попытался протиснуться между высоким берегом и погибающими линкорами Лайонса, но сел на камни. После нескольких ядер, прилетевших с берега, на «Карадоке» выкинули белый флаг, и теперь там хозяйничали матросы-севастопольцы.

Еще больше кораблей сгрудились у берега к югу от устья Альмы. Даже без бинокля Лобанов-Ростовский различал повисшие в безветрии полотнища кормовых флагов – кое-где Андреевские, а по большей части белые. Некоторые суда стояли, сильно накренившись на борт, на иных недавно только погасили пожары, и дымок до сих пор курился над обугленными палубами. Глаза разбегались пересчитывать эти неуклюжие, черные с белыми полосами туши, выброшенные на мелководье яростью стихии. Французский «Юпитер», «Алжир», за ним – выгоревший до квартердека «Ягудиил». Дальше – «Вилль де Марсель», наша «Чесма» и снова француз – «Байярд». У самой кромки прибоя волна мотает французский пароходофрегат с изломанными гребными колесами, рядом увяз на песчаной банке «Громоносец». Видно было, как на него заводят шлюпками буксирные тросы с подошедшей с моря «Одессы».

Прапорщик перевел взгляд на сушу. По всему длинному подъему на плато, от русла реки и до гребня, бродили группы людей, стояли повозки. На них навалом грузили мертвецов в сине-красных мундирах. Солдаты в белых рубахах и бескозырках собирали брошенные ружья, патронные сумки. Вели, волокли на носилках раненых.

– Славно потрудились, – сказал Николай Николаевич, протирая линзы бинокля изнанкой лайковой перчатки. – Не меньше батальона здесь осталось. Неудивительно, что французы так поспешно кинулись в отступ!

– Полагаю, Ваше Высочество, на них подействовал разгром флота. В конце концов, одна отбитая атака – это всего лишь одна отбитая атака. Вспомните хоть Бородино – когда это французов останавливала одна-единственная неудача? Да и не так уж много они потеряли здесь, больше перепугались. Помните, как драпали за реку – только пыль столбом!

– Да, страшное оружие, эти ваши пулеметы, – сказал после недолгой паузы Великий князь. – Знаете, мне становится не по себе, когда я пытаюсь представить себе поля сражений ваших войн, где господствуют подобные средства уничтожения. Это, вероятно, настоящая преисподняя!

«Вы еще не знаете какая», – хотел ответить прапорщик, но сдержался. Успеется.

– Кстати, князь, а вы из каких Лобановых-Ростовских? – неожиданно сменил тему Николай Николаевич. – Михаил Борисович Лобанов-Ростовский, флигель-адъютант папеньки, кем вам приходится? Он, помнится, женат на дочери фельдмаршала Паскевича, был при штабе зятя во время осады Силистрии, произведен в подполковники. Я ехал в Севастополь из Кишинева вместе с князем Горчаковым – тогда мне и представили Михаила Борисыча. Вы с ним еще не имели случая встретиться?

Бог миловал, вздрогнул прапорщик. До сих пор ему почему-то не приходило в голову, что здесь, в 1854 году от Рождества Христова, он может встретить массу дальних и ближних родственников – это не считая бабушек и дедушек. А ведь сейчас это достаточно молодые люди, не сильно старше его самого. Да, пердимонокль, как говаривал Ваня Скирмунт, сгоревший три недели назад вместе со своим аппаратом на шканцах английского линкора…

– Увы, Ваше Высочество, я никогда не увлекался генеалогией. Сами понимаете, у молодого шалопая иные интересы, нежели копаться в Бархатной Книге. А потом началась Мировая война, и стало уж совсем не до изучения фамильных архивов. Помню только кое-что, урывками. Вот, к примеру, двоюродный дядя моего отца, Алексей Борисович Лобанов-Ростовский – он сейчас в дипломатической миссии в Берлине. Он потом стал… то есть станет министром иностранных дел и, кажется, ученым-историком.

– Вот как? Любопытно, любопытно, – отозвался Великий князь. – А у меня к вам, Константин Борисович, просьба, и как раз по исторической части. Вы не могли бы рассказать, разумеется, когда будет свободное время, что ожидает Россию в ближайшие несколько лет?

– Признаться, я не силен в истории. И потом… – Лобанов-Ростовский испытующе посмотрел на собеседника, – вы уверены, что хотите это знать?

– Какие могут быть сомнения? – удивился Николай Николаевич. – Разумеется, хочу. Вот, например…

– Давайте поступим так, – перебил прапорщик. – На днях мы с вами навестим один из наших кораблей, и я представлю вас одному господину. Он мне не чета – настоящий ученый, историк, и наверняка сможет ответить на все ваши вопросы.

– Но хотя бы вкратце, князь! Например, чем закончится эта война?

– О чем вы говорите, Ваше Высочество? Откуда мне это знать? То есть я знаю, конечно, чем она закончилась там, у нас. Но ведь здесь-то теперь все может пойти наперекосяк! Например, я еще по гимназическому курсу истории помню, что сражение на Альме закончилось поражением войск, которыми командовал князь Меньшиков. Потом последовала осада Севастополя, а флот пришлось потопить, чтобы не пустить в гавань корабли союзников. У нас же, сами видите, что творится! – И он кивнул на французские корабли, застрявшие на отмели, на солдат и обозников, собирающих французские трупы. – Какую цену теперь имеют мои предсказания?

Великий князь недоуменно нахмурился, потом лицо его посветлело:

– Да, об этом я как-то не подумал. В самом деле, раз вы вмешались в события, они теперь сложатся иначе! Какая необычная мысль… Выходит, вы с нашей помощью переписываете известную вам историю?

– Выходит, так, Ваше Высочество. Да вы потерпите немного: тот господин, с которым я вас хочу познакомить, – он как раз на этой теме собаку съел. А что до меня, то увольте, у меня от подобных парадоксов ум за разум заходит…

* * *

– Константин Борисыч, вашбродие, разрешите обратиться?

На лице Великого князя мелькнуло раздражение. Ну еще бы, подумал Лобанов-Ростовский, кого он видит перед собой? Ваньку без роду, без племени, мужика в шинели, и только. Суконное рыло – а туда же, в калашный ряд, князя окликает по имени-отчеству! Как ему объяснить, что и в авиаотряде, и на «Алмазе» отношения между офицерами и их подчиненными несколько иные?

– Что тебе, Егорыч?

– Так что санитары нашли у реки хранцузского анерала! – зачастил кондуктор, пулеметчик с «Алмаза». – Он, кажись, пораненный, но не шибко. Ругается не по-нашенскому, Федору в ухо кулаком заехал. Я едва его за руку схватить успел – а то, как Бог свят, пристрелил бы!

Прапорщик немедленно вспомнил всадников, которых он скосил пулеметной очередью. Верно, как раз у бродов они и были…

– Это ты молодец, Егорыч. Где он, генерал твой?

– Да в мазанке, у речки! Я ребят кликну, они его на носилках враз приволокут!

– Не стоит, – вмешался Великий князь. – Зачем тревожить раненого? Ты, любезный, поищи санитарную двуколку, а мы пока пешком прогуляемся. Верно, прапорщик?

Лобанов-Ростовский кивнул. Его не прельщала перспектива прогулки по заваленному трупами склону, но кто он такой, чтобы спорить с сыном Императора?

* * *

На кого-то похож этот тип, подумал прапорщик. И не просто похож – вылитый! Только вот на кого?

Солдаты разместили пленника со всеми возможными в такой ситуации удобствами – прикрыли щелястую скамью французской шинелью, взятой, надо думать, с кого-то из убитых, выставили на кособокий стол жестяную солдатскую манерку с водой, выложили на чистую тряпицу горсть сухарей и яблоко. Когда Лобанов-Ростовский с Великим князем вошли в саманную хижину с наполовину снесенной крышей, узник – невысокий, полный человек – даже не повернулся к гостям. Он сидел сгорбившись; к нехитрой солдатской снеди даже не притронулся. Моложавое, одутловатое лицо с выступающим подбородком; тонкий прямой нос, тонкие же губы, высоченный лоб, над ним прилизанные темные волосы. На плечи накинут синий с золотыми эполетами сюртук, лопнувший по шву на спине; левую руку неловко держит в тряпичной петле. Офицерское кепи с красным верхом лежит на столешнице.

Николай Николаевич, не удержавшись, присвистнул. Француз повернулся к вошедшим, и прапорщика словно током прошибло – он понял, на кого похож пленный.

– Salutations, Votre Altesse, – заговорил Великий князь. – J’espère que votre blessure ne provoque pas de souffrances excessives pour vous?[4]

И, обернувшись к прапорщику, церемонно, будто находился не в полуразрушенной татарской хибаре, а в Зимнем дворце, произнес:

– Duke, permettez-moi de vous présenter au général Charles Joseph Bonaparte, le comte de Moncalieri. Vous, il est peut-être mieux connu comme le prince Napoléon[5].

И после короткой паузы добавил с улыбкой:

– Content de vous voir, Plon-Plon. Il semble que vous, comme votre grand-père, avez joué de malchance en Russie?[6]

II

ПСКР «Адамант».

29 сентября 1854 г.

С. Велесов, член консультативного штаба

Мне не повезло – так и не смог побывать на борту парусного линкора. Половину кампании провалялся в лазарете, другую проторчал в душной радиорубке «Адаманта», настукивая на ноутбуке информационные сводки.

Дрону, впрочем, подфартило ненамного больше. Он пробыл на «Императрице Марии» всего несколько часов, после чего отправился на «Морской бык», где и проторчал до вчерашнего вечера. Но все же побывал в бою – хотя наш вспомогательный крейсер так и не сделал вчера ни одного выстрела. Ну ничего, ощущения при буксировке в условиях семибалльного ветра тоже весьма волнительные…

Фомич прибыл сегодня утром. Ради него гоняли на Альму гидросамолет, упросили Эссена. Душка-лейтенант никак не соглашался поднимать аппарат, истрепанный вчерашними боевыми вылетами и непогодой. Пришлось пообещать дополнительное вливание в виде сварочного аппарата, десятка банок эпоксидки и длинного списка всяческой полезной мелочи вроде стальной проволоки, маслостойкой резины для прокладок и армированных топливных шлангов. Начальник авиаторов, посопротивлявшись для порядка, уступил – дело с ЗИПом у них совсем швах, склеивают гидропланы чуть ли не соплями.

Кременецкий собрал нас в кают-компании. Кроме него самого, генерала, старшего лейтенанта Бабенко и нас с Дроном, присутствовали еще двое – Валя Рогачев и адамантовский медикус. Он и делал первый доклад.

– Состояние профессора Груздева внушает мне сдержанный оптимизм. Организм хорошо усваивает пищу, с пролежнями мы боремся. В последнее время появились признаки коленного рефлекса и… Можно сказать, что нервная система потихоньку просыпается.

– Но профессор по-прежнему в коме? – уточнил Фомченко. – Когда вы сможете привести его в сознание?

За время пребывания при штабе Меньшикова генерал вернул себе самоуверенность. Но теперь он хоть не пытается перетянуть любое совещание на себя, безжалостно затыкая, а то и откровенно терроризируя собеседников.

Медик-старлей виновато развел руками:

– Картина совершенно нетипичная, товарищ генерал. С уверенностью могу сказать одно: организм в порядке, с учетом возраста, разумеется. Ни внутренних повреждений, ни переломов. Тяжелых ушибов – и тех нет. Точнее, они есть, но…

– Что – «но»? – насупился генерал. – Яснее выражайтесь, товарищ офицер!

– На нем все заживает как на собаке! – не выдержал медик. – Две недели назад я диагностировал как минимум сильнейший ушиб позвоночника, тяжелое сотрясение мозга и еще несколько внутренних травм, не столь серьезных. А сейчас от них следа не осталось, будто профессор не с размаху о переборку приложился, а со стула упал, причем на ковер!

В кают-компании повисло молчание. Присутствующие переваривали полученную информацию.

– Вы бы, Дмитрий Владимирович, показали его Пирогову, – нарушил паузу Дрон. – Я понимаю, вы невысокого мнения о местной медицине – но ведь вы, как я понимаю, испробовали все доступные методы лечения и не добились результата? Поправьте, если я ошибаюсь, но ведь улучшение состояния профессора Груздева – это не результат ваших усилий?

Медик гневно вскинулся, потом как-то сразу осунулся, втянул голову в плечи. Он до смерти устал, понял я – вон как веки набрякли, да и глаза какие-то тусклые, как у снулой рыбы.

– Вот видите! – Дрон принял молчание за согласие. – Покажите, точно вам говорю. Конечно, у Николая Ивановича нет ваших УЗИ, томографов и антибиотиков, но опыт военно-полевой медицины у него громадный. Уж извините, но такого никакими учебниками не заменить. Вы давно из военно-медицинского, три года, четыре?

– Три с половиной, – ответил старлей. Он взял себя в руки и теперь напоминал несправедливо обиженного лабрадора. – Но я не понимаю, товарищ майор…

– Я и сам не понимаю, – улыбнулся Дрон. – Но профессора все-таки рекомендую показать Пирогову. Вреда от этого точно не будет. В конце концов, никто не заставляет вас следовать его рекомендациям. Да и держать больного в условиях качки на корабле – стоит ли? Тем более что мы теперь часто будем выходить в море…

Кременецкий по очереди обвел взглядом присутствующих. Я кивнул вслед за Фомченко; Валя пожал плечами и отвернулся.

– Хорошо, значит, решено. – Кременецкий сделал пометку в блокноте. – Спасибо, Дмитрий Владимирович, не смею отрывать вас от дел.

Старлей понял, что таким образом его выставляют вон. Как только дверь за ним захлопнулась, командир сторожевика повернулся к Рогачеву:

– Товарищ инженер, теперь вы. Что нам скажет наука хронофизика?

Рогачева на «Адаманте» по имени-отчеству никто не называл. Большинство офицеров и мичманов обходились панибратским «Валька», матросы, и командир, и Фомич предпочитали официально-безликое «товарищ инженер».

– Сколько раз повторять, Николай Иваныч, что я не хронофизик! – ответил Рогачев. – Я отвечал за монтаж и наладку оборудования, а в хронофизике смыслю ненамного больше вашего.

– Помню, помню, товарищ инженер. – Кременецкий добродушно улыбнулся – ему нравилось поддразнивать Валентина. – Так, значит, вы ничего нового нам не расскажете?

– Почему же? Вчера я закончил анализ записей, сделанных в момент Переноса, и обнаружил кое-что весьма интересное.

Ай да Валька, подумал я, и ведь молчал, подлец! Нет чтобы поделиться с друзьями…

– Если в двух словах, то дело обстоит так. Энергетический уровень перебросившей нас «воронки» – вы понимаете, товарищи, о чем я? – оказался заметно выше расчетного. Опуская подробности: интервал временного переноса был установлен очень жестко, а потому результатом избытка энергии стал захват дополнительной массы. Иначе говоря, кроме двух кораблей экспедиции, «воронка Переноса» зацепила «Адамант» и катер, на котором находился товарищ Велесов. Между прочим, Сергей Борисович, вам повезло, что вас не располовинило.

– А могло бы? – поинтересовался я, живо представив, как на «Заветный» поднимают мой баул, а затем долго думают, что делать с половиной трупа.

– Еще как могло! Воронка «отщипнула» от вашего катера ровно столько, сколько ей не хватало для покрытия «дефекта массы». А раз катер разорвало, так почему бы не откусить вашу, скажем, ногу?

Улыбка, которую я изобразил, со стороны, наверное, больше походила на оскал. Поди вот, пойми, шутит Валентин или нет? С одной стороны, крайне сомнительно, что загадочный вихрь так скрупулезно вымерял массу. А с другой – катер и правда разломило пополам…

– Погоди, Валя, – вмешался Дрон. – Ты хочешь сказать, что «Можайск» и «Помор» тоже отправились в прошлое? И где они в таком случае? Никита неделю по всем частотам шарил – пусто!

Начальник БЧ-4 закивал.

– В этом и есть самый цимес! – обрадовался инженер. – Не знаю, почему, но переброс состоялся как бы в два этапа. Сначала нас кинуло в 1916-й, на сто лет назад, а там произошло явление, которое я называю «клапштосс». Это термин из бильярда, – пояснил он, – удар, при котором биток после соударения остается на месте, а шар катится дальше.

– Ты хочешь сказать, что БДК и противолодочник остались в 1916-м, а вместо них сюда закинуло «Алмаз» с «Заветным»?

– Да, а также турецкий пароход и подводную лодку. Уверен, если подсчитать общую массу этих судов и тех, наших, то окажется, что они примерно равны.

– А почему мы не остались с ними? – спросил Кременецкий. – И потом, я не понимаю, товарищ инженер. Отряд Зарина изначально возле Зонгулдака, мы – у Балаклавы. А в результате…

– Это в данном случае не так важно, – торопливо отозвался Рогачев. – А мы, я полагаю, стали своего рода фактором… нестабильности, что ли? Воронка пыталась от нас избавиться, но ошиблась, и вот, напортачила!

Кременецкий нахмурился.

– Вы говорите об этой воронке так, будто она – разумное существо.

– В каком-то смысле так оно и есть. То есть не разумное в нашем понимании этого слова, скорее она обладает чем-то вроде инстинктов. Ни чем иным я не могу объяснить некоторые моменты.

– Дожили! – буркнул Фомченко. – Воронка у него с инстинктами! Не пробовали с ней по методу академика Павлова?

Валентин демонстративно развел руками – «мол, извините, что знал – изложил», – и сел.

Дрон удивленно качал головой, Фомич бычился, Кременецкий внимательно посмотрел на меня и неожиданно спросил:

– Вы чем-то недовольны, Сергей Борисович?

«Неужели у меня все на лице написано? Ну да ладно, чего скрывать, все свои…»

– Да, товарищ капитан второго ранга. Я крайне недоволен тем, что эта беседа проходит в отсутствие офицеров с «Алмаза». Когда вы наконец поймете, что мы – все мы, попаданцы, простите за подобный термин, – в одной лодке и нет смысла скрывать что-то от наших попутчиков! В конце концов, это нецелесообразно! Мы уже сражались плечом к плечу с этими людьми и, видимо, еще будем сражаться. И главное, что для этого нужно, – доверие. А какое может быть доверие, когда мы скрываем от них такие важные сведения?

– «Плечом к плечу…» – усмехнулся генерал. – Много пафоса, господин писатель. Постарайтесь выражаться конкретнее. Если можете, конечно.

Я совсем собрался ответить колкостью, но сдержался. Генерал прав, на военном совете следует изъясняться менее цветисто.

– Понимаю ваше беспокойство, товарищ Велесов, – сказал Кременецкий. – Но я пока счел целесообразным обсудить это в своем кругу и надеюсь, что сказанное пока останется между нами.

Я пожал плечами. Кто бы сомневался?

– Раз возражений нет, продолжим. Товарищ инженер, у вас все?

Валентин кивнул.

– Тогда вопрос к начальнику БЧ-4. Товарищ Бабенко, что по крайнему сеансу с Белых? Доложите, только вкратце, нас всех к 20.30 ждут на «Алмазе».

III

Миноносец «Заветный».

29 сентября 1854 г.

Мичман Красницкий

– А донырнет? – Красницкий недоверчиво покосился на грека. Тот прибыл из Балаклавы на пароходике, назначенном в тральную партию.

– Донырнет, куды денется! – уверенно ответил боцман-севастополец. – Балаклавские греки первеющие в здешних краях ныряльщики, а Коста из них лучший. Говорят, ныряет на двадцать саженей и четверть часа под водой может пробыть!

Мичман критически обозрел ныряльщика. Малый лет двадцати пяти, щуплый, жилистый, весь будто скручен из канатов. Загорелый дочерна, смоляные волосы, антрацитово-черные глаза на улыбчивой физиономии.

– На двадцать не надо. Мы ставили мины на заглубление в три сажени, чтобы пароходы и прочая мелочь заведомо прошли над ними. Как вон «Карадок».

И он показал на сидящий на камнях английский корабль.

– Три сажени – совсем мало, – медленно произнес грек. – Три сажени – даже моро[7] справится, камня не надо. Так достану, кирие[8].

И кивнул на круглые, обкатанные морем булыжники, выложенные на палубе.

– Они их между коленями зажимают, – пояснил севастополец. – А как всплывать надо – отпускают. А нож в зубах держат. Вынырнет такой из воды – рожа надутая, глаза кровяные, нож в зубах – чисто морской черт!

– А зачем они вообще ныряют? – поинтересовался Красницкий. – Тут вроде ни устриц, ни губок, ни раковин-жемчужниц. Неужели на потеху публике?

Мичману приходилось бывать на Красном море – гардемарином, на учебном судне Морского корпуса. Он помнил арабов, вытаскивающих серебряные десятипенсовики и бронзовые монетки в десять сантимов, которые европейские путешественники бросали в воду с пароходов.

Коста рассмеялся – его позабавила непонятливость русского офицера.

– Так сети же! – объяснил боцман, исподтишка показывая греку немаленьких размеров кулак. – А на дне чего только не валяется! И скалы, и мачты шаланд, которые потонули, корабли тож. Ежели сеть зацепится – бросать ее, што ль? Сети, вашбродие, денех стоют, и немалых, эдак рыбак никаких средствов не напасется! Привязывают, значить, бочонок, али доски кусок, заместо буйка и зовут ентого самого Косту. Он ныряет, сеть освобождает. Ежели надо – разрежет немного, потом починят, дело-то нехитрое…

– Ясно, – кивнул минер. – Сети, значит… Нет, на этот раз ничего резать не надо. Мы идем вдоль берега, двумя кораблями, раскинув трал. Идем медленно, как только минреп зацепим – даем гудок и останавливаемся. Потом вы, мичман, на барказе подгребаете к мине, Коста ныряет и крепит к минрепу конец. А дальше либо «Заветный», либо это корыто, – он кивнул на лениво дымящий в полукабельтове от миноносца пароходик, – подходит и лебедкой вытаскивает якорь мины. Она всплывает, мы ее стропим и поднимаем на «Заветный». Ну а дальше дело наше, до вас не касаемо.

Прапорщик Кудасов кивнул. Боцман почесал в затылке и посмотрел на торчащие из воды мачты «Агамемнона».

– А она, вашбродие, не шандарахнет? А то вона какие корабли топило, чего от нас останется?

– Наши мины имеют форму шара, – терпеливо пояснил Красницкий. На этот вопрос он отвечал уже в десятый раз за сегодняшний день. – Сверху на шаре торчат эдакие рожки. Они из свинца, мягкие, чтобы сминаться, когда ударятся о днище. Ежели не сомнутся – не шандарахнет.

– А ежели сомнутся? – опасливо осведомился боцман.

– Не будете своими дурацкими лбами о них колотиться – так и не сомнутся. – Мы, когда мину с борта в воду сваливаем, она же не взрывается, верно?

– Ну, ежели не взрывается, тогда конечно, – кивнул севастополец. – Мы, вашбродь, за пароходом на веслах пойдем. Как вы гудок дадите – мы тут как тут, ея, сатану, и зацепим. Не сумлевайтесь, все сделаем. Верно, Коста?

* * *

Взрыв ста килограммов тротила разнес барказ в щепки вместе с двенадцатью гребцами, боцманом, бедолагой Кудасовым, и греком Костой. Страшный удар сотряс миноносец, корма на мгновение поднялась из воды, а потом осела так, что вода захлестнула и палубу, и кормовую семидесятипятимиллиметровку Канэ, и пять вытраленных мин, уже принайтованных на кормовых слипах. Красницкого швырнуло на кожух вентилятора, и он едва устоял, схватившись за проволочную растяжку. Острая боль пронзила руку, а «Заветный» повалился на правый борт, потом на левый. Мимо Красницкого, хватаясь за что попало, пронеслись матросы во главе со старшим офицером. Водяной столб, в котором испарился несчастный барказ, уже осел, по воде расходились грязно-пенные круги, плавали какие-то обломки.

Мичман шагнул к борту, качнулся, ухватился за леер – руку снова пронзило болью. «Кажется, сломал»…

– Паберегися! Не стой на дороге, зашибу!

Старший боцман, оскальзываясь на покосившейся палубе, спешил на ют. За ним матросы аварийной партии волокли свернутый длинной колбасой шпигованный пластырь. Следом за ними торопливо шагал командир миноносца. Увидев Красницкого, он остановился.

– Сильно ранены, голубчик? Ступайте в лазарет, сейчас велю вас проводить.

Мичман посмотрел на свою ладонь. Она была залита кровью.

– Нет, Николай Алексаныч, ничего страшного, просто кожу содрало, ну и зашиб немного.

– Вот и славно! Тогда пойдемте посмотрим, что у нас на корме…

Придерживая поврежденную руку, Красницкий пошел вслед за командиром. Боцман с пятью матросами уже возился у борта, заводя концы для подводки пластыря.

* * *

– Что ж, господа, подведем итоги. – Лейтенант Краснопольский отставил в сторону недопитую чашку чая. Аврал, продолжавшийся два с половиной часа, до предела вымотал всех офицеров миноносца. Буфетчик подал чай и бутерброды, и теперь измученные люди торопливо поглощали горячую жидкость и куски ветчины на толстых ломтях хлеба.

– Федор Григорьич полагает, что при попытке зацепить мину оборвался минреп и мина всплыла. По несчастью – точно под днищем барказа.

Красницкий торопливо закивал:

– Да, может быть, рымболт на якоре был с трещиной и держался на соплях. А может, дело в креплении на мине, теперь уж не понять. Она бы и сама скоро сорвалась и всплыла, а тут мы со своим тралом. Дернули – вот крепление и не выдержало!

– Нам, в сущности, повезло, – заметил артиллерист миноносца мичман Сидорин. – На десяток футов ближе к корме – и так легко мы бы не отделались. А так – потеряли перо руля и баллер, правый дейдвуд покалечило, вал погнуло. Дыра в корме не такая уж и большая, в доке быстро залатаем. Шпангоуты, правда, повело, это неприятно.

– У правого винта лопасть оторвана, – добавил инженер-механик. – Мой Каряков нырял, смотрел, говорит, как ножом срезало. Остальные согнуты в дулю, как их выправлять – бог весть.

– Выходит, господа, отбегался наш «Заветный», – сокрушенно покачал головой командир миноносца. – Сейчас зацепят нас на буксир – и в Севастополь.

– А толку? – уныло отозвался механик. – С такими повреждениями не справиться. Дыру в обшивке залатаем-с, не здесь, так в Николаеве. Запасной винт есть, за третьей трубой принайтовлен – как с постройки, на заводе его прикрутили, так и стоит. Перо руля с баллером с грехом пополам тоже можно изготовить. Но вот отремонтировать и отцентрировать валовую линию местными силами – это уже танцы с бубнами-с… Операция крайне сложная и ответственная. Чисто заводская работа, у нас – и то не везде такое сделают-с…

Офицеры угрюмо молчали. Они успели осмотреть мастерские порта и понимали, что такой ремонт находится далеко за пределами возможностей севастопольцев.

– Как рука, Федор Григорьич? – осведомился Краснопольский. – Фельдшер говорит, перелома нет?

Мичман кивнул. Рука болела и почти не гнулась, но не жаловаться же на такие пустяки, да еще и в кают-компании?

– Нет – и слава богу. Вы, голубчик, возьмите своего кондуктора и с десяток матросов. Надо бы до завтрашнего вечера мины все-таки вытралить. Сколько их там еще осталось, полдюжины?

Глава седьмая

I

Из записок графа Буа-Вильомэза

«29 сентября. Сегодня, в 3 часа пополудни, покончил с собой адмирал Гамелен. Не вынес позора – на совещании, состоявшемся на борту флагманского «Вилль де Пари», ему пришлось выдержать жесточайший шквал упреков. Сент-Арно взбешен тем, что ему пришлось бесславно отступить, так и не начав по-настоящему сражения; Раглан же и Лайонс, спасшийся с подорванного миной «Агамемнона», не могли упустить случая и не расквитаться с нами за недавнее унижение. Они оба подвели итог вчерашнего страшного дня и по очереди заявили, что разгром флота, по существу, поставил всю армию на грань катастрофы. А виной тому флот, и в особенности – трусость и предательство самого Гамелена, бросившего эскадру.

Адмирал сделался бледен как мел и не пытался спорить с этими безжалостными (и увы, отчасти справедливыми!) обвинениями.

Да и что мог возразить на них несчастный флотоводец? Даже после коварной минной ловушки у нас еще оставалось двенадцать боеспособных вымпелов – почти столько же, сколько у русских, которые к тому же не располагали винтовыми линейными кораблями. И тем не менее – такой страшный разгром! В Евпаторию сумели прорваться всего два парусных линкора: флагман самого Гамелена увел на буксире фрегат «Могадор», да еще «Алжир» каким-то чудом сумел поставить на обрубки мачт штормовые паруса и вырвался из творившегося там ада. Вместе с ушедшими раньше «Наполеоном», «Монтебелло», «Шарлеманем» и «Помоном» это составило шесть кораблей линии – меньше трети той великолепной, грозной армады, что еще утром подошла к устью Альмы!

Из малых паровых судов назад вернулось не более трети. Остается благодарить Создателя за вовремя налетевший шторм – если бы не он, наши потери были бы еще больше, да и русские тоже сильно пострадали от удара стихии.

Армия, как ни странно, понесла сравнительно небольшие потери. Почти все пришлись на 3-ю дивизию, начальник которой, принц Наполеон, остался на поле брани вместе со своими солдатами. Оценив поражение, нанесенное флоту, маршал Сент-Арно вовремя скомандовал отход. Что ж, не могу его винить: лишенный поддержки с моря, более того, имея на приморском фланге победоносную, хотя и ослабленную русскую эскадру, он не мог развивать наступление.

Русские преследовали нашу армию по пятам, но не завязывали боя. Сейчас они стоят недалеко от Евпатории и вот-вот обложат плацдарм, отсекая нас от припасов, которые могут доставить местные Tatars. Впрочем, нет сомнений, что эти турецкие прихвостни почуяли, что фортуна отвернулась от союзных войск, и не горят желанием прийти на помощь. Мы можем рассчитывать только на собственные, и притом весьма скудные запасы.

* * *

Я один возвысил голос в защиту адмирала. Указал на то, что сохраненные корабли дают нам пусть небольшой, но шанс дождаться помощи англичан, спешно собирающих в Варне новую экспедицию для возобновления столь несчастливо начавшейся кампании. Мы знаем это наверняка: вчера в Евпаторию пришел британский парусный корвет с посланием от адмирала Дуданса.

Сегодня утром он отправился в обратный путь, унося известие о нашем фиаско. Русские, занятые пока буксированием поврежденных и захваченных кораблей в Севастополь, не удосужились блокировать нас и с моря. Увы, нет сомнений, что они сделают это, и в самое ближайшее время. На борту корвета отправились в Варну двое беглецов из севастопольского плена – раненый русский доктор и британский репортер. С этой же оказией британцы отослали извлеченные из воды обломки крылатой лодки, на которой был совершен смелый побег.

Узнав об этом, я высказал лорду Раглану свое недовольство (напомню, он обещал дать нам возможность допросить этих людей), но англичанин ответил, что сведения, которыми они располагают, представляют слишком большую ценность и должны быть получены и в Стамбуле, и в Париже, и в Лондоне. Я не нашел, что возразить, хотя в глубине души был уверен – на самом деле список этот ограничится одной лишь столицей коварных островитян.

Итак, упреки и обвинения прозвучали, поразив злосчастного флотоводца в самое сердце. В мрачной тишине адмирал закрыл совещание. В 14.47 пополудни вельбот с маршалом Сент-Арно и гичка, на которой возвращались англичане, отвалили от борта «Вилль де Пари», а через тринадцать минут (поистине роковое число!) в адмиральском салоне прозвучал пистолетный выстрел…»

II

Крейсер II ранга «Алмаз».

29 сентября 1854 г.

Военный совет

– Простите, господа, но я не понимаю, кому пришла в голову такая дурь! Использовать выставленные мины повторно – это надо было додуматься! Можно подумать, что решение принимали не опытные моряки, а береговые чиновники, которые флот только с Графской пристани и видят!

Что-то разошелся командир «потомков», с беспокойством подумал Эссен. Он не был близко знаком с капитаном второго ранга Кременецким, но успел составить о нем впечатление: человек тактичный, замкнутый, редко выходит за пределы своих служебных обязанностей, а именно – командования сторожевиком. А тут – такая горячая отповедь! Правда, Сергей как-то упоминал о разногласиях между ним и генералом, которые Кременецкий пресек весьма решительно…

Физиономия старшего лейтенанта Краснопольского пошла багровыми пятнами. Командир «Заветного» сидел на угловом стуле, нервно комкая в руках салфетку. Он чувствовал себя гимназистом, которому устраивают выволочку. И ведь возразить нечего, «потомок» прав на все сто. Но обидно же – ему, боевому офицеру, делает выговор таможенный моряк, ни разу в жизни не нюхавший пороха! И плевать, что он из будущего…

– …мину, вставшую на боевой взвод, вообще лучше не трогать. Непонятно также, почему взрыв произошел так близко от миноносца. Вы какой трос взяли, когда тралили? Метров… простите, саженей пятнадцать? А надо было минимум сотню, иначе это будет не траление, а непонятно что! При большой длине троса он выгибается дугой, и минреп, когда на него попадает, скользит по тросу к центру. Даже если мина взорвется – на таком расстоянии она никакого вреда кораблю не нанесет. Это же азбука!

– К сожалению, у меня самого практически нет опыта тральных работ, – вставил наконец Краснопольский. – А мой минер…

И осекся, поймав взгляд командира «Алмаза».

Зарин не произнес ни слова, лишь сдвинул брови и покачал головой. В глазах его сквозило недоумение: «Как же вы так, голубчик? Не стыдно?»

Но старший лейтенант уже сам все понял и густо покраснел, осознав глубину своего падения. Да, он согласился на эту авантюру, поддавшись на уговоры мичмана. Мальчишка с таким пылом уверял, что имеет опыт траления! Вот вам и опыт – оказывается, Красницкий всего пару раз снимал практические мины во время учебы в минных классах! Но оправдывать этим свой промах, да еще при посторонних, да еще при таких посторонних – пошло-с! Недостойно морского офицера перекладывать ответственность на подчиненного, тем более что тот валяется сейчас в лазарете. Сотрясение организма не прошло даром: мичман маялся тошнотой, мигренями, а под конец аврала не выдержал и повалился в обморок.

Мины в итоге вытралили, обошлось без новых несчастных случаев. Тросом, с пары барказов нашаривали минреп, перерубали, на веслах оттаскивали всплывший взрывчатый шар к берегу и разоружали. О повторном их использовании речи не шло; все старания были ради тротила в начинке мин.

* * *

– Ладно, господа, что сделано, то сделано, – примирительно заговорил Фомченко. Он не успел переодеться, явился на «Алмаз» прямо в пропыленной камуфляжной форме. – К сожалению, миноносец мы потеряли. Алексей Сергеич, можно снять и как-то использовать вооружение?

Зарин вопросительно посмотрел на Краснопольского. Тот сухо откашлялся, чтобы избавиться от остатков замешательства, и начал:

– У нас две семидесятипятимиллиметровые пушки Канэ и два «Максима» на тумбовых установках, еще один сдан на сушу. Все это можно без труда переставить на любой пароходофрегат. Еще есть минные аппараты, но торпеда только одна. На здешние корабли пристроить поворотный аппарат – это надо исхитриться.

– Может, ко мне на «Морского быка»? – предложил мичман Солодовников. – Поставить на корме, и можно будет пускать на оба борта!

– Лучше установить как неподвижный, курсовой, – возразил алмазовский минер. – Выбрать посудинку из местных, побойчее, да и воткнуть на полубак, рядом с бушпритом. На один выстрел хватит, а больше и не надо.

– Согласен, – кивнул головой Зарин. – Вы, Дмитрий Львович, у нас вроде канонерской лодки, минные атаки – не ваше дело. Посоветуемся с Корниловым, какой из пароходов выделить для такого дела.

Солодовников пожал плечами, потом кивнул.

– Вот и хорошо. Алексей Сергеич, завтра с утра начинайте снимать вооружение.

– А что с командой? – спросил Краснопольский. – Я так понимаю, «Заветный» встал надолго. Что же нам, без дела сидеть?

– Выберите троих матросиков с кондуктором, пусть останутся на миноносце. Остальных распишем по кораблям. После того как пришлось отдать людей в пулеметную роту, у нас повсюду большая нехватка.

Краснопольский вскинулся будто от укола.

– А как же я, господин капитан первого ранга? Я хотел бы и дальше служить…

– Будете, голубчик, куда вы денетесь! Вот что – пока минер ваш не поправится, займитесь-ка шестовыми минами. Кому, как не вам? Заодно и подберете подходящую посудину для минного аппарата. Нам предстоит в скором времени нанести визит в Варну – тут-то ваше хозяйство и пригодится!

Краснопольский кивнул.

– Тогда, с вашего позволения, объявляю перерыв. Реймонд Федорыч, не сочтите за труд, скажите подать чаю. В горле пересохло от этой болтологии…

Офицеры задвигали стульями, вставая. Эссен отошел к длинному, красного дерева буфету, предмету меблировки кают-компании еще со времен Цусимы. Отдавая распоряжения вестовому насчет самовара и бутербродов, он услышал, как Зарин попенял коллеге с «Адаманта»:

– Вы уж, Николай Иванович, не обижайте нашего старшего лейтенанта. А то, неровен час, вернется на «Заветный», да и пустит себе пулю в лоб. Зачем грех на душу брать? Будь мы дома – за такую оплошность под суд бы отдали, вплоть до разжалования. Ну а здесь, сами понимаете, не время. Пусть делом искупает.

* * *

Совещание затянулось далеко за полночь. Зарин и Фомченко кратко подвели итоги недавнего дела. Результат впечатлял: союзники лишились двух третей линейной эскадры, понесли потери на суше и теперь, надо думать, будут сидеть на плацдарме и молиться, чтобы англичане прислали помощь. Черноморский флот пополнился двумя трофейными линкорами взамен одного безвозвратно потерянного; семь кораблей, два русских и пять французских, сидят на мелях у устья Альмы и после ремонта могут быть введены в строй. Адмирал Корнилов уже отписал в Николаев и Петербург на предмет присылки для них матросов и офицеров.

Убыль убитыми и ранеными составила соответственно семьдесят пять и триста восемьдесят нижних чинов и пять и двенадцать офицеров. Потери сухопутных войск еще меньше – из строя выбыло по разным причинам двадцать семь человек. Союзники потеряли около семисот, в основном от пулеметного огня. Потери не столь уж и серьезные, но вот потрясение оказалось столь велико, что неприятельская армия шла всю ночь и остановилась, лишь достигнув Евпатории. Казачьи разъезды преследовали их до самого города, не раз вступая в схватки с уланами Кардигана.

* * *

– И напоследок, господа, я бы хотел обсудить вот что…

Андрей Митин говорил, как всегда, негромко, отчетливо произнося отдельные слова. Он, в отличие от большинства присутствующих, не был в военной форме, но это никого не вводило в заблуждение. И алмазовцы, и офицеры с «Адаманта» знали, что майор, как никто другой, владеет обстановкой.

– Как вы знаете, мы получили предложение – послать представителей в Санкт-Петербург, для встречи с Императором Николаем Первым. Прапорщик, вам слово…

Лобанов-Ростовский встал, одернул китель.

– Участвуя в боевых действиях в качестве командира пулеметной роты, я познакомился с сыном Государя, Великим князем Николаем Николаевичем. Если кто не понял, господа – это Старший…

По кают-компании прокатились смешки. «Младшим» в офицерской среде звали другого Николая Николаевича – сына нынешнего, состоявшего в начале германской войны в должности главнокомандующего вооруженными силами Российской Империи.

– Полагаю, это предложение следует принять. Неизвестно, сколько мы пробудем здесь и вернемся ли когда-нибудь… – прапорщик сделал паузу, – …домой. А потому следует подумать о нашем статусе. Вот и у Сергея Борисовича на эту тему предложения.

– Совершенно верно, господа, – вступил в беседу Велесов. – Если вкратце: мы активно вмешались в ход боевых действий и сумели переломить их самым решительным образом. О прежнем, несчастливом для России финале Крымской войны можно забыть. Полагаю, все с этим согласны?

Офицеры загомонили.

– Как же не согласиться, голубчик? – ответил Зарин. Сейчас он напоминал дядюшку, который хвалит племянника-гимназиста за образцовые отметки. – После такого фиаско союзники о Крыме надолго забудут. Штука сказать – потерять половину флота, да еще, пожалуй, и армию! Вряд ли они сумеют вывезти из Крыма хотя бы дивизию… Нет, господа, французам и британцам придется теперь крепко почесать поротые, извините, афедроны.

– Вот и я так считаю, господин капитан первого ранга! – улыбнулся Велесов. – А вот что мы с вами собираемся делать после победы? Не находите, что пора навести в этом вопросе хоть какую-то ясность?

III

Из дневника Велесова С. Б.

«30 сентября. Похоже, в моей карьере наступает новый период. «Перешел на следующий уровень» – как сказал бы один мой приятель, сохранивший к полувековому юбилею самые нежные чувства к многопользовательским РПГ. Но он остался в XXI веке, а я – здесь, и жизнь моя готова сделать очередной крутой поворот.

По решению «совета попаданцев», состоявшегося давеча на «Алмазе», в ближайшие несколько недель мне светит «дорога дальняя и казенный дом». А точнее – путешествие в столицу Российской Империи, в город на Неве и пока еще не колыбель трех революций. А там – встреча не с кем-нибудь, а с Государем Императором Николаем Павловичем. Или с Николаем Палкиным, кому как нравится. Я не отношу себя к числу тех, кто исповедует сугубо советский подход к истории, но тут поневоле вспомнишь Тарле:

* * *

Что касается слабых его сторон как руководителя внешней политики Империи, то одной из главных – была его глубокая, поистине непроходимая, всесторонняя, если можно так выразиться, невежественность.

Гнусная, истинно варварская жестокость, с которой он расправлялся со всеми, в ком подозревал наличие сколько-нибудь самостоятельной мысли, палочная дисциплина в армии и вне армии, режим истинно жандармского удушения литературы и науки – вот чем характеризовался его режим. Ни русской истории, ни России вообще он не знал.

(…)

Лесть, всю жизнь окружавшая Николая, к концу его царствования, т. е. как раз пред погубившей его финальной катастрофой, дошла поистине до совсем неслыханных размеров…[9]

* * *

Я, конечно, знаком с трудами историков, придерживающихся совсем другого взгляда на личность Николая Павловича. Но, согласитесь, одно дело, теоретизировать о делах давно минувших, сидя в зале Ленинки или дома перед монитором, и совсем другое – лично встретиться с этим, безусловно, неоднозначным персонажем! Как тут не допустить до себя мысль: «А вдруг прав все же Тарле, а не его критики и ниспровергатели?»

Казалось бы – историки историками, а нам, оказавшимся в самой гуще событий, должно быть виднее. И пора бы уже составить собственное мнение, а не ворошить чужие теории в поисках ответа на исконно русские вопросы.

Но это только так кажется. За месяц, проведенный в XIX веке, я, по сути, толком не успел пообщаться с местными обитателями (несколько солдат в Каче и контр-адмирал Истомин не в счет). А хоть бы и успел – вряд ли за столь короткое время можно добиться нужной степени доверительности, и не у одного собеседника, а у многих. Потому как в таком деле полагаться можно лишь на сопоставление мнений представителей разных слоев общества. Историк я, в конце концов, или нет?

Да и Тарле оказался не без греха. Кому не известен его пассаж о превосходстве французской стрелковки над русской?

* * *

Прежде всего понимающих людей сильно беспокоило отсутствие усовершенствованных ружей в нашей армии.

В среднем на полк приходилось перед Крымской войной всего 72 «штуцерника». Остальные люди полка были вооружены гладкоствольными ружьями, доказавшими свою негодность уже в венгерскую войну 1849 г. (…) а по приходе в Петербург… преображенцы… опять принялись за свои гладкостволки, расстрелянные, разбитые, снаружи зачищенные кирпичом и внутри совершенно ржавые и негодные. (…) в русской гвардии при стрельбе в цель, на двести шагов, из 200 выпущенных пуль лишь десятая часть попадает в мишень в одну сажень ширины и такой же высоты!

* * *

И так далее, и тому подобное. Я расспросил прапорщика Лобанова-Ростовского, единственного из разношерстой компании «попаданцев», побывавшего в самой гуще альминского дела. И был крайне удивлен, узнав, что французская пехота привезла в Крым кремневые ружья образца 1777 года, нарезные же имели только зуавы и егеря! Так что миф о превосходстве французского стрелкового оружия нуждается в серьезном переосмыслении…

Как нуждается в переосмыслении и многое другое, относящееся к Крымской кампании, – из числа того, что мы привыкли принимать за непреложную истину. Например, то, что поражение России, отнесенное во многом на счет ее отсталости в военной, технической и промышленной областях, толкнуло Империю на путь модернизации. А ну как этого поражения не будет? Вот вам еще один аспект нашего вмешательства…

И делать это мне придется в одиночку. С Фомченко беседовать об этих материях смысла не имеет. Я для него интеллигент и писателишка; он согласился на мое участие в «великом посольстве» вынужденно, под давлением «совета попаданцев». А в нем я, скажу без ложной скромности, имею некоторый вес. Особенно среди «попутчиков», с которыми успел неплохо сработаться.

Вместе с нами в Санкт-Петербург едет непоседа Лобанов-Ростовский – малый симпатичный во многих отношениях, но слабо ориентирующийся в вопросах альтернативной истории. Прапор, как мог, открещивался от поездки, но судьба к нему жестока: «Надо, Костя!» Единственный из нас носитель княжеского титула, он после Альмы приятельствует с Великим князем и даже на пару с ним пленил племянника нынешнего императора Франции, принца Наполеона. Так что хочешь не хочешь, а ехать придется. Прапор и сам это понимает, только нервничает по поводу грядущих встреч с ныне здравствующими представителями рода Лобановых-Ростовских. Уж где-где, а в Питере этого никак не избежать.

Итак, я, как и полагается всякому уважающему себя персонажу «попаданского» романа, отправляюсь учить жизни высшее лицо государства Российского. Полный набор необходимых в этом деле аксессуаров при мне: планшет, напичканный актуальной информацией ноутбук, солнечная батарея, еще одна, запасная. Кое-какая электроника сугубо специфического свойства, пистолет ПСМ, несколько бумажных книг, изданных в XX–XXI столетиях, документы, купюры и монеты, имеющие хождение в Российской Федерации. И, разумеется, мой собственный гардероб и всякие необходимые современному человеку мелочи. Оперативной связи с Крымом не будет: мощные рации у нас на счету, не говоря уж о том, что немыслимо тащить с собой бензиновый генератор с запасом топлива. А потому рассчитывать придется только на себя.

Великий князь берет на себя труд представить нас Государю Императору. Рана моя, слава богу, заживает быстро, и, надеюсь, в предстоящем пути до «брегов Невы» я ее не потревожу. А ежели такая неприятность случится – адамантовский медикус собрал неплохую дорожную аптечку. И, разумеется, в нее включено все необходимое для борьбы с пневмонией. Если ткань истории и вправду обладает упругостью (в чем мы уже имели возможность убедиться), то следует подготовиться к тому, что и в этой реальности Николай Павлович подхватит роковой недуг[10].

Кстати, вот вопрос – а открывать ли Николаю Николаевичу то, что ожидает вскорости его венценосного папашу? Что-то подсказывает мне, что первым об этом должен узнать сам Император, а раз так – надо условиться об этом с Фомичом и предупредить прапора, чтобы тот прикусил язык и придержал при себе приобретеннные в гимназии сведения. Пусть о пулеметах, что ли, с Великим князем беседует. Или о бабах. О чем им, аристократам, полагается говорить во время долгого путешествия?

А оно и правда будет долгим. Железнодорожный транспорт здесь в зачаточном состоянии, даже до Курска рельсы казенной «чугунки» дотянут лишь в 1864-м. Почти весь путь нам предстоит проделать по старинке, в экипаже, запряженном лошадьми, – на Симферополь и далее, во внутренние губернии, через Курск, в Москву. И только знакомый всякому русскому человеку еще со времен Радищева маршрут (правда, в обратном направлении) можно проделать по рельсам. Присутствие особы императорской фамилии дает надежду на некоторый комфорт, но бог знает, что понимают под этим словом в середине XIX века?

Здешние дела приходится оставлять на Дрона. Кременецкий занят «Адамантом» и слышать не хочет ни о стратегии, ни тем более о политике. Рогачев погружен в хронофизику и радиодело, профессор до сих пор пребывает в своей таинственной коме. Так что Андрюха – единственный носитель исторических знаний, способный соотнести их со стремительно меняющейся реальностью.

Впрочем, я забегаю вперед. Прежде чем ехать в Санкт-Петербург, нам – всем нам, включая и Великого князя, – надо порешать пару незаметных пустяков. Например, что делать с засевшей возле Евпатории армией, а также обезопасить Крым от новой экспедиции англичан, которые наверняка копят сейчас силы в Варне? Все это, по самым осторожным прикидкам, потребует не меньше полутора месяцев. А уж тогда, тогда…

Как там говорили мудрые люди? «Если хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Сдается мне, неведомый бог-покровитель хронофизики животики надорвал, слушая мои умопостроения…»

IV

Севастополь.

30 сентября 1854 г.

Попаданцы

Церковь Архистратига Михаила (невысокое прямоугольное здание с двускатной кровлей, фронтоном, украшенным непритязательной колоннадой, и крошечной маковкой на коньке крыши) терялась на фоне громады недостроенного Никольского собора. Она была возведена в 1846 году как временная адмиралтейская церковь и, пока строился собор, имела статус гарнизонной, главного храма севастопольских моряков и военных.

Владыка Иннокентий, митрополит Херсонский и Таврический (в миру Борисов Иоанн Алексеевич) примчался на перекладных из Симферополя сразу, как только до него дошли слухи о явленном чуде Господнем. Приехав, он встретился с единственным среди «потомков» священником – с отцом Исидором, алмазовским батюшкой. И благодарственный молебен по случаю победы при Альме они служили вместе.

Служба шла уже второй час. Было душно, пахнущий ладаном и воском дым от кадил плавал над толпой прихожан густыми синими слоями. Тесное помещение не могло вместить всех желающих, и на улице собралась толпа – в основном матросы и солдаты севастопольского гарнизона. Из распахнутых дверей храма неслись могучие раскаты баса диакона, и в такт «Господи, благослови рабы твоя…» вздрагивали огоньки свечей в руках прихожан.

– Господи Боже наш, сильный и крепкий в бранех, смиренно молим Тя: прими оружие крепости Твоея, восстань в помощь нашу, и подаждь христолюбивому воинству нашему, на супостата победу и одоления, молим ти ся, услыши и помилуй.

Вседержителю Царю и Господи, Твоею вседержавною силою оружие супостат наших и козни сокруши, и дерзость их низложи, победу на ня и одоление рабом твоим даруя, молим ти ся, вседержавный Царю, услыша и помилуй. Простри руку свою свыше, Господи, и коснись сердец врагов наших, защитниче…

Ни Сергей Велесов, ни Андрей Митин не были ревностными христианами. Можно смело сказать, что в жизни обоих религия вообще не играла сколько-нибудь заметной роли. Оба могли порассуждать о философских аспектах Творения, охотно поддержали бы беседу о культурной или исторической роли христианства – но и только. Нет, они не были совсем уж атеистами и допускали в той или иной форме существование неких Высших сил, но это была «вера от ума», неистребимый отпечаток детства и юности, прошедших в 70–80-х годах XX века. Возможно, дело в том, что не случилось в их жизни того прикосновения к истине, встречи с Богом, после которого человек только и удивляется – как же он раньше жил, не имея представления о горнем свете, наполнившем теперь его существо?

Но сегодня пробрало и этих язвительных скептиков, выросших на книгах Лема, Ефремова, Стругацких, на непреклонном и во многом наивном атеизме советской эпохи. После окончания службы оба отмалчивались, так что их спутники, фон Эссен и прапорщик Лобанов-Ростовский, недоуменно переглядывались и пожимали плечами – что случилось с обычно словоохотливыми «потомками»?

* * *

Катер с «Адаманта» ожидал возле белых, сложенных из инкерманского камня, ступеней Графской пристани. Главстаршина, увидев спускающихся к воде офицеров, коротко вякнул ревуном в знак готовности и встал у сходней, готовый принять пассажиров. Андрей немного отстал – внимание его привлек мужчина, устроившийся возле бокового парапета лестницы.

Профессия незнакомца не вызывала сомнений: мольберт, карандаши, бювар на складном табурете с головой выдавали род занятий владельца. Художник заканчивал набросок – Андрей увидел едва намеченные контуры боевых кораблей. Прямо напротив колоннады стоял во всей своей красе «Алмаз»; за ним «Адамант», с заостренным форштевнем и путаницей антенн на рубке. Замыкал строй пароходофрегат «Владимир», на заднем плане тянулся к небу лес мачт боевых парусников. Велесов поднял глаза на художника. Острый, как пила, профиль, чуть горбатый нос, пышные, вразлет, бакенбарды…

– Добрый день, Иван Константинович! – поприветствовал его подошедший Эссен. – Решили запечатлеть для истории наши кораблики?

Это же Айвазовский, опешил Андрей. Ну конечно, живописец Главного морского штаба, самый успешный маринист России никак не мог обойти вниманием явившуюся из будущего эскадру!

А художник уже беседовал с Эссеном и прапорщиком:

– Был бы крайне признателен, если бы вы помогли мне посетить один из ваших замечательных кораблей. Как только я увидел их в гавани, с тех пор только и думаю, как бы подняться на борт. Хотел обратиться к Павлу Степановичу, но он, вот несчастье, ранен…

– С удовольствием предоставим вам эту возможность, – расшаркивался Эссен. – Да вот, чего откладывать – прямо сейчас и поехали. Вон наш катер у пристани!

– Только учтите, командир крейсера будет уговаривать вас написать картину для кают-компании! – вставил прапорщик. – А он, должен предупредить, весьма настойчив. Пока не согласитесь – он вас с «Алмаза» не отпустит!

– Три корабля из трех времен, – негромко произнес Велесов. Он тоже рассматривал мольберт. – Сто шестьдесят лет от бом-брамселя до фазированной антенной решетки. Нарочно не придумаешь, верно, Дрон?

Андрей кивнул. Он ясно видел на холсте прозрачное зеленоватое море, бездонное крымское небо, такое узнаваемое на полотнах Айвазовского. А в центре, один за другим, три корабля. Черный с белыми колесными кожухами пароходофрегат, выкрашенный шаровой краской крейсер, яркий, бело-синий сторожевик. За ними, на фоне берега – грозная шеренга нахимовских линкоров.

Часть вторая. Самый главный день

Глава первая

I

Пароход «Улисс».

30 сентября 1854 г.

Капитан-лейтенант Белых

Где должен находиться предводитель каперов в перерыве между лихими абордажами и перестрелками с вражескими фрегатами? Конечно, на шканцах, рядом с загорелым, босоногим молодцом рулевым – стоять, обозревая горизонт в медную, покрытую патиной, подзорную трубу да подбадривать солеными шуточками матросов. Или заниматься еще чем-то, столь же подходящим к образу. Но уж точно не валяться, закинув руки за голову, на грот-люке, предаваясь размышлениям и наблюдая, как пробегают по небу и тают вдали павлиньи плюмажи облаков…

Пароход бойко шлепает на зюйд-вест вдоль побережья. Давно остались за кормой Одесса, днестровский лиман с Аккерманом и солоноватое мелкое озеро Алибей, отделенное от моря длинной, узкой песчаной пересыпью, и легкий теплый ветерок как нельзя лучше располагает к отдыху и расслабухе.

Рядом на краю люка устроился Иван Калянджи – восемнадцатилетний болгарин, которого дядя Спиро привел на «Улисс» за несколько часов до выхода в море. «Этот нэарэ[11] добрый воин! – отрекомендовал он новичка. – При Силистрии был волонтером. В июне, когда русские ушли из Валахии, – сильно заболел, думали, не жилец. Но слава Николе-угоднику, выходили, привезли в Одессу лечиться. Теперь поправился, опять османа бить хочет! Возьми его, кирие, не пожалеешь!»

Капитан-лейтенант долго не раздумывал: парень хоть с виду и типичный интеллигент, но все же был в армии, в строевых частях – не то что его брательник, Петр Калянджи, просидевший при штабе…

Тем более что дядя Спиро, понизив голос, сообщил: отец юноши, Стоян Калянджи, еще в войну 28–29-го годов воевал на стороне русских против турок и даже получил за храбрость орден. Сейчас он занимается при штабе Горчакова организацией болгарских добровольческих чет и главное – заведует болгарской разведкой. «Большой человек! – говорил дядя Спиро, наставительно подняв узловатый палец. – Очень большой человек, болгары сильно его уважают. Я, кирие, хочу со старшим Калянджи знакомство свести, а этот нэарэ мне поможет!»

Это был аргумент, против которого не поспоришь, и Ваня Калянджи занял место в команде «Улисса». Его приписали к абордажной команде, и теперь, в промежутках между судовыми работами, тюрморезовские казачки вколачивали в юного болгарина пластунские ухватки.

Сынок начальника болгарского ГРУ только что сменился с вахты – уперся локтями в колени и дремлет, опустив на руки голову, всю в угольно-черных кудрях. Дядя Спиро стоит у подветренного борта и прислушивается. Эти несколько дней трудно дались и пароходу, и старому греку, а потому он нет-нет да и замрет в полной неподвижности: то вглядывается в горизонт, то пытается уловить опасный скрежет в ровных шлепках гребных колес, то слушает музыку корабля – поскрипывание набора, шорох туго натянутого стоячего такелажа, тросов, плеск воды под форштевнем. Все эти звуки, ничего не говорящие уху обитателя суши (мало ли что там может скрипеть?), для старого черноморца столь же красноречивы, как стук сердца в стетоскопе для опытного терапевта.

* * *

Везение кончилось через двенадцать часов после того, как «Улисс» покинул Практическую гавань. С городом попрощались при легком утреннем бризе, но уже к трем склянкам небо налилось свинцовой мутью, предвещая недоброе. Небо темнело на глазах; от облаков отрывались клочья, верховые ветра несли их на ост. Дядя Спиро тревожно хмурился: «Вернемся в Одессу, кирие[12], переждем, большая буря идет!» Белых совсем было согласился со старым греком, но посмотрел на Лютйоганна, сосредоточенного, молчаливого, – и отрицательно покачал головой.

Шквал налетел с норд-веста, со стороны берега. Волны пенились и клокотали, пену срывало с гребней и швыряло в лица людям на палубе. «Улисс» содрогался под ударами стихии; слабенькая машина не выгребала против ветра, пароход то и дело разворачивало лагом к волне, и тогда от плиц летели щепки. Железный каркас колеса смялся, задевал за обшивку, откалывая куски досок.

К пяти склянкам «Улисс» окончательно попал в цепкие объятия шторма. Волны, окантованные поверху рваным кружевом пены, обрушивались на него с регулярностью метронома и мощью стенобитного тарана. Судно черпало носом, подветренный правый борт уходил в воду так, что захлестывало целиком кожух колеса. Кубрик залило водой, его обитателям пришлось перебраться под полуют. А смятое колесо все сильнее курочило борт, и прекратить это не было никакой возможности – тогда судно окончательно превратилось бы в игрушку стихий.

Так бедовали двое суток. «Улисс» снесло далеко на ост, к острову Березань, к Кинбурнской косе. Утром третьего дня машину застопорили. Отдали плавучий якорь, но дело оборачивалось скверно: до подветренного берега с камнями и коварными песчаными отмелями оставалось меньше мили.

И тут шторм прекратился. Кто еще держался на ногах – выбрались наверх и принялись за исправление повреждений. Вместе со стуком молотков, визгом пил над палубой носились молитвы Николаю-угоднику и специфические речевые конструкции, свойственные морякам любой эпохи.

Больше всего хлопот было с поврежденным гребным колесом. С помощью чисто российских инструментов – кувалды, лома и какой-то материи – за сутки выправили погнутый каркас колеса, заменили разбитые плицы, залатали размочаленную обшивку. Задул норд-ост, и Капитанаки (несколько растерявший за время шторма самоуверенность) предложил поставить в помощь машине паруса. На обрубок мачты подняли прямой грот, вздернули стаксель. Ход сразу подскочил до восьми узлов. Дядя Спиро улыбался во всю свою морщинистую физиономию, и даже Лютйоганн скупо похвалил судно и усердие команды.

Одессу миновали ночью. Белых порадовался, что никто на борту не заикнулся о том, чтобы зайти и починиться. Даже дядя Спиро не настаивал – «дороги не будет», – сказал он и направил «Улисс» на зюйд-вест, держась милях в трех от береговой черты.

Связь и радиолокацию капитан-лейтенант повесил на Змея. Мичман Кокорин полдня проторчал на грот-марсе, подправляя потрепанное штормом хозяйство, пока не отрапортовал, что все в порядке. Японское качество не подвело: «Фуруна» исправно рисовала на мониторе и береговую черту, и облачный фронт, и пятнышки рыбачьих шаланд, выбравшихся после шторма на промысел.

* * *

Белых, притомившись разглядывать небо, приподнял голову и покосился влево. Гринго, Вий и Карел сидели у мачты на перевернутых бочонках и выполняли очередное распоряжение Лютйоганна. Немец, вполне освоившийся в роли шкипера, взялся подтягивать дисциплину – и делал это испытанным армейским способом, следя, чтобы ни у кого на борту не оставалось ни единой свободной минуты. Благо дел хватало – после шторма повсюду требовались мелкий ремонт, умелые матросские руки.

Но и тем, кто не владел искусством судовых работ, бывший капитан субмарины UB-7 не позволил предаваться праздности. Казачки Тюрморезова, матерясь по адресу «нерусского немца», скоблили и смазывали салом запасные блоки. Спецназовцев Лютйоганн заставил вытащить и протереть газовой смолой якорную цепь, а когда это был сделано – удумал такое, что всякого повидавший Белых счел флотской разводкой вроде продувания макарон или заточки якоря.

А что можно подумать, если клятый тевтон распорядился вытащить на палубу ящик с обшивочными гвоздями, перебрать и каждый – КАЖДЫЙ! – отдраить, покрасить суриком и развесить для просушки? Вий, услыхав о таком издевательстве, взбледнул с лица и так оскалился, что Белых забеспокоился за жизнь обер-лейтенанта.

Лютйоганн же, ничуть не смутившись, разъяснил нерадивцам смысл задания – если гвозди не уберечь от ржавчины, то они, попав в обшивку, проржавеют окончательно и вывалятся, а древесина вокруг отверстия будет гнить. Так что двое бойцов, матерясь вполголоса, перебирали гвозди, скоблили их суконкой с мелким песком и по одному окунали в банку с корабельным суриком. А третий нанизывал «продукт» на длинный шпагат, растянутый между грот-мачтой и леером, подстелив ветошь, чтобы не закапать палубу суриком.

– Командир, радио с «Владимира»!

Змей высовывался из радиорубки – сооружения из реек и парусины, похожего на курятник. Радиорубка приткнулась между колесными кожухами, хоть как-то защищавшими от ударов волн. Предыдущую начисто слизнули волны; слава богу, незаменимую аппаратуру предусмотрительно убрали под палубу.

– Иду! – отозвался капитан-лейтенант и поглядел на часы. По расписанию сеанс связи только через тридцать семь минут. Что там у них стряслось, что понадобилось выходить в эфир в неурочное время?

II

Пароходофрегат «Владимир».

30 сентября 1854 г.

Андрей Митин

– Привет, каплей! Как жизнь пиратская?

– Вашими молитвами, майор. Починились, ползем полегоньку.

Голос то и дело перекрывался треском атмосферных помех.

– Что у вас там за новости? Наваляли французам?

– Как могли. Линейную эскадру уполовинили, армию загнали на плацдарм, в мешок. Сейчас сидят и думают горькую думу. Скоро, надо полагать, лошадей жрать начнут.

Из динамика раздался ехидный смех:

– Лошадей, говоришь? Вот будет срам для Легкой бригады! Вместо того чем героически издохнуть от русской картечи, превратиться в конных по пешему. Кардиган удавится от ярости!

– Пока у них там только адмирал Гамелен застрелился. Не вынес, понимаешь, позора… Вчера казаки пленного приволокли, так он много чего интересного порассказал. Англичане с французами, что ни день, хлещут друг друга по морда́м; лаймы орут, что лягушатники струсили и сбежали после первых выстрелов, а те в ответ костерят их по такой-то матери за предательство – зачем, мол, английская эскадра с полпути в Варну вернулась? Дело до того дошло, что Сент-Арно поставил сардинцев порядок в лагере наводить, прикинь!

– Сардинцы – это, кажется, итальянцы? – Расстояние и помехи не могли скрыть изумление в голосе Белых. – И что, наглы с лягушатниками им подчиняются?

– Подчинишься, если Сент-Арно приказал зачинщиков драк расстреливать! Кстати, мы скоро встретимся – наш отряд выходит в крейсерство на линии Варна – Босфор. Корнилов поставил старшим Бутакова, а сам перебрался на «Императрицу Марию». Нахимов ранен, и раньше, чем недели через три, не поднимется, над ним сейчас шаманят Пирогов и наш медик. Даст бог – выкарабкается адмирал. Они, кстати, и за Груздева взялись: переправили его с «Адаманта» в госпиталь, авось что и получится…

– Авось, небось, да накоси выкуси… – вздохнул Белых. – Три кита расейского мироощущения… Андрюх, ты правду скажи – есть шанс, что проф в себя придет и домой нас вернет? Просто хочется понимать, на что рассчитывать. Да и ребята спрашивают…

Андрей молчал. Что он мог ответить?

– Ясно… – отреагировал на затянувшуюся паузу динамик. – Ладно, будем действовать по обстановке. Что ты там говорил насчет крейсерства?

– Да вот, решили, что пришла пора немного попортить кровь англичанам. А заодно выяснить, что они там, в Варне, затевают. И для вас есть задание: погоняйте турецких каботажников в районе Констанцы, хоть на юг глядеть меньше будут. Мы под шумок и выйдем в район.

– А не похрен? – хмыкнул Белых. – С радаром вы любой дозор обойдете!

– То-то ж и оно, что нет. «Адамант» остается обеспечивать связь и держать блокаду Евпатории. Пока он там – ни в бухту никто не проберется, ни оттуда не сбежит. Вон третьего дня французский шлюп попытался ночью уйти, так Никитка его засек, навел «Алмаз». Даже снарядов тратить не пришлось – причесали шканцы из пулемета, лягушатники белый флаг и выкинули.

– То есть пойдете без локатора и авиаразведки? – уточнил Белых. – Хреновенько…

– Локатора точно не будет, это вам на «Улиссе» лафа. А воздушная разведка есть: «Херсонес» переделали в авиатендер, так что у нас аж две этажерки. Авиаторами командует Эссен – отличный, кстати, мужик, скоро познакомишься.

– Это каждый раз спускать на воду и ждать, пока взлетит? – Голос Белых был полон скепсиса. – Не, ну не жлоб ли Кремень? Мог бы вам Леху с «Горизонтом» отстегнуть, нафига он в блокаде? Много вы навоюете с этажерками!

– Немецкий рейдер «Вольф» во время Первой мировой в Тихом океане очень даже неплохо навоевал. А Черное море поменьше будет. Конечно, с беспилотником оно способнее, но Фомич ни в какую – нужен, и все! Да и Кремень уперся.

– Еще бы! Чтобы наш кап-два корабельное имущество отдал? Только не понимаю, зачем им беспилотник? Плацдарм можно и с летающих лодок рассмотреть…

– Да понимаешь, не хотят они устраивать штурм. Подтянут из Севастополя тяжелые мортиры и раскатают с закрытых позиций. Для корректировки «Горизонт» – в самый раз, это тебе не допотопная «эмка»!

Несколько секунд рация молчала. Когда Белых снова заговорил, голос у него был недовольный:

– Ну и на кой нужны эти мортиры? Врезать шрапнелями, всяко больше толку, чем от чугунных бомб. Слушай, майор, что у вас там творится, а? То Кремень с Фомченкой сопли две недели жевали: «вмешиваться не вмешиваться», то какие-то поддавки затеяли. Делов-то: «Алмаз», «Заветный» и «Адамант» втроем всю эскадру могут на дрова разобрать, а армия сама лапки кверху. Но нет – мины какие-то, линейный бой, блокада, мортиры… Делать нечего?

Андрей усмехнулся. За три дня, проведенных на «Адаманте» и «Алмазе», он и не такого наслушался.

– Все бы вам пальбу устроить! Трах-бах, вдребезги-пополам, а что дальше делать – подумали?

– А что? – удивился Белых. – Дальше война закончится.

– А то, что артпогреба не бездонные. Я понимаю, что пять-шесть сто двадцать мэмэ – и все, капец любой здешней посудине. На «Алмазе» их десятков по восемь на ствол, считая шрапнели и бэбэхи, эскадре хватит с лихвой. А потом что – оставаться с пустыми погребами? А если еще одну эскадру пришлют?

– Да с какой стати? Сам же говорил: французы с англичанами в нашей истории из-за потерь под Севастополем хай подняли в парламентах и газетах! А тут – целая эскадра и армия в придачу! Нет, слабо им в коленках…

– Им-то, может, и слабо, – не стал спорить Андрей. – А вот нам как? Согласись, корабли, способные разнести вдребезги любую эскадру, и те же самые корабли, но с пустыми погребами – это, как говорят в твоей любимой Одессе, две большие разницы. Подозреваю, ни Кремень, ни Фомич, ни Зарин не очень-то хотят превращаться в статистов в здешних раскладах. Серега Велесов на совете так и сказал: «Пока есть снаряды, с нами будут считаться. И здешнее начальство, и Петербург. А как закончатся, еще большой вопрос, какое к нам будет отношение».

– Да брось! Мы им войну выиграть поможем, они нам по гроб жизни…

Андрею оставалось только удивляться. Вроде не мальчишка, взрослый, битый жизнью мужик, офицер спецназа. А вот, поди ж ты – иллюзии, хруст французской булки…

– Оказанные услуги быстро забываются. И потом, не забывай: у алмазовцев, что у офицеров, что у нижних чинов, взгляды, по местным понятиям, не просто либеральные, а прямо-таки крамольные. Здесь ведь еще крепостное право, не забыл? А ну, как начнут болтать чего не надо? Уверен, что это обрадует здешних жандармов, да и Государя?

Белых выругался. Эта мысль оказалась для него неожиданной.

– Ладно, будем решать проблемы по мере появления. – Андрей великодушно сменил тему: – Когда, говоришь, «Улисс» выйдет в район Констанцы? Надо бы согласовать действия.

Да, и вот еще что… – вспомнил Белых. – Не наведешь для меня кой-какие справки? Есть при штабе князя Горчакова, – это Дунайская армия, – такой персонаж, Стоян или Цани Калянджи. Занимается добровольцами, лазутчиков-болгар готовит. Понимаю, данные совсекретные, но вдруг?

– Интересный дядечка, – отозвался Андрей. – Попробую разузнать. Тут, знаешь, к секретам отношение такое… своеобразное. А тебе он зачем? Думаешь, переквалифицироваться в речные пираты?

– Нет, тут другое. Дядя Спиро сосватал на «Улисс» его сынка. Парень толковый, храбрый, турок до дрожи ненавидит. Вот я и подумал – неплохо бы справки о его бате навести. Мало ли, пригодится?

III

Авиатендер «Херсонес».

1 октября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

Такой авиаматки Реймонд фон Эссен еще не видел. Хотя повидал он их немало – его стаж морского летчика превышал три года, пришлось послужить на всех черноморских гидротранспортах, пройти стажировку на балтийской «Орлице», общаться с французскими морскими летчиками, летавшими с «Ла Фудра» во время Дарданелльской операции. Но чтоб такое?!

Велесов, предложивший переоборудовать «Херсонес» в авиатендер, рассказывал об опытах с речными авиатендерами на Волге. В общем-то ничего мудреного: взяли баржу, из числа тех, что возили нефть с бакинских промыслов, срезали нефтеналивные трубы и мачты, добавили дощатые слипы и лебедки для подъема и спуска аппаратов. На одной из барж даже соорудили приспособление, позволявшее подтапливать корму, чтобы проще было работать с гидропланами.

Эссен этим заинтересовался, тем более что на «гидробаржах» базировались те же летающие лодки конструкции Григоровича, что состояли в авиаотряде. Но уж очень не походил черноморский пароходофрегат на волжскую лоханку!

Во-первых, колеса. В середине корпуса над палубой громоздились приплюснутые горбы кожухов, скрывавших колеса, – решетчатые конструкции из железных балок с деревянными плицами. Между кожухами высились тонкая труба и мостик. Во-вторых, «Херсонес» нес парусное вооружение барка – рангоут пришлось убрать, а по бортам установить кран-балки.

И в-третьих, пароходофрегат имел довольно высокий надводный борт, не чета баржам, таскавшимся по Волге да в прибрежных водах Каспия, и имелось опасение, что деревянный настил изрядно попортит центровку.

Опасения оказались напрасными. Легкие конструкции и уж тем более невесомые «эмки» можно было не брать в расчет, лишившийся части артиллерии и мачт, «Херсонес» даже выиграл в остойчивости. А вот от былого изящества не осталось ни следа – авиатендер мог теперь считаться самым уродливым кораблем Черноморского флота.

От колесных кожухов до оконечностей протянулись сплошные настилы, которые Велесов именовал на английский манер – «флайдеками». Для того чтобы вместить гидропланы, «полетные палубы» пришлось выводить за габариты корпуса и подкреплять деревянными раскосами. Большую часть «флайдеков» занимали похожие на сараи ангары – без них первый же шторм покончил бы с хрупкими аппаратами. Поначалу ангары хотели сделать разборными, из досок и парусины, но вовремя отказались от этой затеи: черноморские ветра вмиг разнесли бы времянки вместе с драгоценным содержимым.

После переделок «Херсонес» приобрел чудовищную парусность, и становиться лагом к сколько-нибудь сильному ветру теперь не рекомендовалось категорически. Управляемость тоже испортилась, зато гидропланы получили надежные укрытия: стены ангаров, обшитые тиковыми досками (их ободрали с палуб старого линкора «Султан Махмуд»), уверенно противостояли ударам штормовых волн.

Из артиллерии на «Херсонесе» оставили одну-единственную 24-фунтовую карронаду. Она играла роль сигнального орудия – ни о каком бое даже с мелкими кораблями и речи быть не могло. К авиатендеру на постоянной основе приписали его бывшего близнеца, «Одессу». Единственной ее задачей в предстоящей операции станет оказание посильной помощи и, при необходимости, защита уникальной боевой единицы. Для этого на «Одессу» воткнули снятый с «Заветного» пулемет. Опыт погонь за французскими пароходофрегатами показал: «Максим» на тумбовой установке – достаточно действенное в морском бою оружие. Его очереди способны на большой дистанции смести с палубы и орудийную прислугу, и офицеров, не доводя дело до артиллерийской дуэли.

Остальное вооружение искалеченного миноносца переставили на «Владимир», и теперь флагман Бутакова, кроме собственной артиллерии (два 10-дюймовых, три 68-фунтовых, четыре 24-фунтовых пушко-карронады, две 24-фунтовые карронады), нес две 75-миллиметровые пушки Канэ и пулемет. Работы велись «ударными темпами», как говорили гости из XXI века. Если бы не их электрический инструмент, переносные сварочные аппараты и прочие приспособления, облегчавшие работу, ни за что не удалось бы уложиться в два дня. Зато теперь «Максим» стоял на боевом марсе грот-мачты, откуда он гарантированно доставал шканцы и опер-деки высокобортных линейных кораблей.

Кроме пулемета, на марсы подняли прожектора с «Заветного» – отряд готовили к ночному бою. Бутаков разделил корабли на две группы: в первую вошли «Владимир», наспех отремонтированный «Громоносец» и «Крым», во вторую – «Морской бык», «Бессарабия» и трофейный «Вобан». Имея нарезные орудия, прожектора и радиосвязь, капитан-лейтенант получал два могучих кулака, способных сокрушить любое сопротивление. Глазами отряда служили гидропланы с «Херсонеса».

Фон Эссен помнил дискуссии по поводу состава крейсерского отряда. Корнилов настаивал на том, чтобы вместе с пароходофрегатами Бутакова к турецким берегам направился «Алмаз» или «Адамант», – вице-адмирал хотел иметь козырь, способный побить любую ставку Королевского флота. Но Велесов, Зарин и генерал Фомченко твердо стояли на своем: «Адамант» нужен для связи и разведки, «Алмаз» же – резерв, к которому следует прибегнуть лишь в крайнем случае. Да, неприятельская эскадра ослаблена, но ведь и Черноморский флот тоже понес серьезные потери! Неизвестно, какую шутку способен выкинуть преемник Гамелена граф Буа-Вильомэз, имеющий репутацию одного из лучших командиров французского флота, а «Алмаз», если что, в одиночку способен переломить ход любого сражения.

IV

Севастополь, Морское собрание.

1 октября 1854 г.

Сергей Велесов, попаданец

Великий князь прибыл на совещание прямо из-под осажденной Евпатории. Прибыл с ветерком – Эссен лично доставил его на гидроплане. Особой спешки не было, хороший кавалерист мог покрыть это расстояние меньше чем за сутки верхом, меняя лошадей. Но мы уже договорились о том, как будем обрабатывать Великого князя, и полет входил в программу первым пунктом.

От Графской пристани, куда летающая лодка подрулила с шиком, вызвав бурю восхищения зевак, до Морского собрания ехали в экипаже. Умница Лобанов-Ростовский побеспокоился обо всем заранее: пассажира извлекли из кабины два дюжих матроса и усадили в пролетку, не дав прохожим заметить блуждающий взгляд и необычно бледную физиономию царского отпрыска. И в здание Морского собрания Николай Николаевич вступил своими ногами – правда, колени его слегка подгибались, а в движениях угадывалась некоторая судорожность. Добравшись до библиотеки, он рухнул в кресло и обеими руками вцепился в большую кружку с крепчайшим чаем. На рюмку коньяка даже не взглянул. Адъютанты, ожидавшие патрона здесь, недоуменно переглянулись: Великий князь, обычно скрупулезно следующий лейб-гвардейскому этикету, не только не отстегнул палаш, но даже не снял кожаный летный шлем – только очки-консервы сдвинул на лоб.

Я усмехнулся – уголком рта, чтобы никто, упаси бог, не заметил. Вид у Николая Николаевича был непередаваемый.

– Болтало на подлете к городу, – шепнул подошедший Эссен. – Он, бедняга, уж как крепился, а все одно не выдержал, два раза за борт травил.

Как бы наша затея не обернулась своей противоположностью, забеспокоился я. Измученный перелетом Великий князь может воспылать недоверием к технике во всех ее проявлениях…

Опасался я зря. Отличная физическая форма и опыт морских путешествий сделали свое дело: после двух кружек чая и легкого завтрака, состоящего из омлета с зеленью (от жаркого августейший гость отказался с подозрительной поспешностью), совещание началось.

Все уже были в курсе последних новостей: радио доставило их куда быстрее гидроплана. Французский сержант, сдавшийся ночью казачьему разъезду, в числе прочего, поведал, что лорд Раглан держит при себе каких-то загадочных штатских. В лагере ходят слухи, что эти двое бежали из Севастополя на захваченной крылатой лодке, и теперь их допрашивают, чтобы найти способ бороться с воздушной угрозой.

Первым слово взял князь Меньшиков:

– Это неприятное известие, господа. Ваши корабли сами по себе большая сила, но они стократ важнее как средство, сдерживающее наших врагов! Признаться, я не был согласен с его высокопревосходительством (кивок в сторону Фомченко, на который тот ответил сдержанным полупоклоном) и господином Велесовым (это уже мне, но без прежнего пиетета), когда они советовали пореже применять артиллерию новых кораблей. Вынужден признать: вы были правы. Неприятель всего несколько раз сталкивался с ее мощью и возможностями летательных машин, мало что о них знает и наверняка преувеличивает опасность! Но теперь есть кому подробно все разъяснить…

– Вот именно! – Николай Николаевич пришел в себя и успел избавиться от палаша и пилотских аксессуаров. Естественный цвет лица сменил прежний зеленоватый оттенок, и Великий князь вновь чувствовал себя уверенно. – Эти двое могут спутать нам расчеты. Я слыхал об одной карточной игре, весьма популярной в Северо-Американских Штатах. Там есть понятие «блеф» – это когда игрок делает вид, что у него на руках выигрышная комбинация, и поднимает ставки, вынуждая партнеров бросить карты. Но это лишь в том случае, если никто не знает, что у него на самом деле. Стоит правде открыться – блефу конец. Противник сумел заглянуть в наши карты, и если он сделает правильные выводы…

– Это не так-то легко госпо… простите, Ваше Высочество! – непочтительно встрял Фомченко. – Чтобы составить внятную картину, англичанам придется долго допрашивать Фибиха, а потом проанализировать полученные сведения. Тем более он, кажется, ранен?

– И все равно, слишком большой риск, – покачал головой Николай Николаевич. – Я думаю, надо как можно быстрее покончить с плацдармом, пока беглецов не вывезли в Варну. Сейчас неприятель не представляет себе наших истинных возможностей, а значит, многократно их преувеличивает. Но стоит вашему доктору подробно все рассказать… он ведь хорошо осведомлен, не так ли?

– Так, – кивнул командир «Алмаза». Он присутствовал на совещании вместе с Кременецким и командиром искалеченного миноносца. – Фибих, хоть и штафирка, клистирная трубка, – извините, Ваше Высочество, вырвалось, – а на «Алмазе» прослужил больше года. К тому же он сам авиатор, в технике разбирается. Об «Адаманте» и ваших хитрых штучках не знает, но все, что касается наших кораблей, – изложит в деталях, не сомневайтесь!

– Вы позволите мне высказать некоторые соображения, господа?

Голос капитана второго ранга Кременецкого был, как всегда, сух и невыразителен. На общих с севастопольцами и алмазовцами совещаниях он предпочитал отмалчиваться, вступая в разговор, только когда дело касалось «Адаманта». Вопросы стратегии и тем более политики наш кап-два охотно спихнул на Фомченко.

– Если я правильно понял, вы, Ваше… м-м-м…

Высочество, предлагаете скорее штурмовать плацдарм, чтобы не допустить утечки сведений?

Великий князь согласно наклонил голову.

– Я предлагаю не столь радикальный вариант. На «Адаманте» есть группа ОМРП СпН Черноморского флота. Это отдельный морской разведывательный пункт специального назначения, особое подразделение для проведения разведки и диверсий. Всего – десять человек; правда, пятеро сейчас выполняют специальное задание, но остальные на борту. Предлагаю использовать их по прямому назначению.

– Точно! – воскликнул Фомченко. Мне показалось, что он едва не хлопнул себя по лбу на самый плебейский манер. – Эх, жаль, Белых нет… кто там у тебя ими командует?

– Старший лейтенант Маликов, – ответил Кременецкий. – Отличный офицер, самые лучшие характеристики…

– Погодите, господа офицеры, – перебил Великий князь. – Как я понял, вы хотите послать в неприятельский лагерь лазутчиков?

– Не просто лазутчиков, князь! – ответил Фомченко. Теперь генерал широко улыбался. – Пятеро спецназовцев – да они там все на уши поставят, а Фибиха приволокут, не попортив упаковки! Только им нужен кто-то, владеющий обстановкой, и, если можно, языками. А то прихватят в суматохе не того, потом снова придется идти. А время, как вы сами сказали, дорого…

Я увидел, как во взгляде сидящего в сторонке Лобанова-Ростовского вспыхнула надежда.

– Я знаю подходящего человека, това… господин капитан второго ранга.

Кременецкий кивнул:

– Что ж, тогда я, с вашего разрешения, отправлюсь на корабль. Надо поставить задачу группе и определиться, как доставить их к месту. И кстати, кого вы предлагаете, Сергей Борисович? Надо познакомить его с личным составом, пусть присмотрятся – а вдруг не подойдет?

Я покосился на прапора – он насторожился и теперь пожирал меня глазами.

– Не сомневайтесь, Николай Иванович, подойдет. И языки знает, и физически подготовлен не хуже наших Рэмбо, и оружием владеет превосходно. Прапорщик Лобанов-Ростовский, пилот-наблюдатель; успел отличиться, командуя при Альме пулеметной ротой. Помните сводку? Это он устроил такой разгром зуавам. И принца Наполеона в плен взял вместе с Вашим Высочеством, разумеется. – Я поклонился в сторону Великого князя.

– Костя, покажитесь, не стесняйтесь. Не гимназистка, чай…

Глава вторая

I

Пароход «Улисс».

2 октября 1854 г.

Игорь Белых, капер

Оплывшая сальная свечка коптила перед образом святого Николая. Дядя Спиро держал открытой дверь «шкиперской» – крошечного курятника на полубаке, где он позволял себе прикорнуть на часок-другой между вахтами. Белых замечал, как члены команды «Улисса» – и греки, и казачки, даже его спецназовцы, – крестятся, пробегая мимо. Святой покровитель судна, иначе нельзя! Капитан-лейтенант думал, что старик Капитанаки подберет на эту высокую должность сугубо греческого святого, но дядя Спиро обстоятельно объяснил: «На вапоре[13] всякие люди есть – русские, греки, болгарин, даже немец. Святого Николая все знают, всем он в соленых волнах заступник, за всех молитвенник!» Белых не был уверен, что лютеранин Лютйоганн почитает хоть каких-то святых, но спорить не стал. Старику виднее.

Дядя Спиро учил Ваньку Калянджи бросать лаг. Белых лениво наблюдал, как парень закидывает подальше треугольную дощечку и, шевеля губами, считает узлы на сбегающем с деревянной вьюшки лаглине. Сколько насчитает за полминуты – такова и скорость в узлах.

Время засекали по маленьким песочным часам. Вместе с вьюшкой лага они составляли половину навигационных инструментов «Улисса»; еще был хромой, зеленый от старости латунный циркуль, позаимствованный из допотопной штурманской готовальни (Белых разглядел на его ножке полустертое клеймо гамбургского мастера и год выпуска, 1743-й), и десятифутовый лот. Этот нехитрый инструмент помогал старику Капитанаки определяться с удивительной точностью. Грек подолгу рассматривал образец грунта, прилипший к салу, вмазанному в донце лота, нюхал его. Потом вытаскивал складной нож, аккуратно срезал «пробу» и выкладывал на люк. Пять-шесть таких «образцов» – и, немного пожевав губами, дядя Спиро безошибочно определял положение судна.

Белых уже три дня наблюдал за этим священнодействием. Стоял мертвый штиль, на море лег густой туман, пароход по-черепашьи полз вдоль близкого берега. Доверять картинке на экране «Фуруны» старик отказывался категорически. Белых извлекал из ящика, оббитого от сырости медью, старую засаленную карту, находил похожий контур береговой линии и изумленно качал головой: за три дня дядя Спиро не ошибся ни разу!

Лютйоганн, не разделявший скептического отношения грека к электронике, предлагал двигаться в трех-четырех милях мористее. Но дядя Спиро и слушать не хотел: «туман, штиль, турок к берегу жмется, здесь ловить его будем!» И снова оказался прав – на экране то и дело вспыхивали отметки от мелких посудин. По большей части это были рыбачьи шаланды, попадались и каботажные суда, ходившие между Варной и Констанцей. Их ловили и обыскивали. До стрельбы не дошло ни разу: перепуганные турки и греки, из которых в основном и состояли команды, не помышляли о сопротивлении. Капитанаки с Тюрморезовым просматривали судовые бумаги, беседовали со шкипером. Порой для допроса привлекали молодого Калянджи – парень отлично знал турецкий и к тому же демонстрировал остроту ума, полезную в ремесле дознавателя. Белых, не понимавший ни слова, осматривал груз (пшеница, овес, ячмень, мешки с мукой, солью, бочонки с маслом или соленой рыбой). Когда допрос заканчивался, консилиум в лице Белых, Капитанаки и Лютйоганна принимал решение относительно судьбы приза. Тут было три варианта: если груз представлял коммерческий интерес, на «трофее» поднимали русский трехцветный коммерческий флаг, сажали пару-тройку одесских греков, устрашающе увешанных тесаками и пистолетами, и под их присмотром пленные матросы уводили судно в Одессу.

Если добыча не представляла особой ценности, то по команде дяди Спиро дюжие молодцы с «Улисса» прорубали топорами днище обреченной посудины, и через четверть часа она пускала пузыри под горестные вопли выгребающей к берегу команды.

Тюрморезов кровожадно предложил приканчивать хотя бы шкиперов, но Белых не одобрил – не хотел отягощать карму ненужным душегубством. Таких пленников держали в трюме парохода, в специально отгороженном загончике.

За три дня сумели изловить восемь турецких посудин. Две после осмотра отпустили, поскольку они были полны пассажиров, насмерть перепуганных румын, татар, турок, женщин, детей. Еще две утопили, остальные отправились в Одессу, и теперь новоявленные джентльмены удачи подсчитывали грядущие барыши – команде полагалась существенная доля призовых денег.

* * *

Белых устроил Фро в каюте, ранее принадлежавшей капитану «Саюк-Ишаде». Это было единственное по-настоящему удобное помещение на пароходе, и капитан-лейтенант занял его без малейшего зазрения совести, предоставив остальным своим спутникам трюмы и кубрик. Сам же вместе со спецназовцами устроился в надстройке под мостиком, между колесными кожухами. «Непрерывное «шлеп-шлеп-шлеп» широких плиц об воду было здесь особенно громким и поначалу сильно раздражало. На пароходе некуда деваться от механических звуков: пыхтения паровой машины, скрипа гребных колес, клокотания пара в медном котле, до половины торчащем из палубы. Это сооружение вызывало у Белых оторопь – он много читал о взрывах пароходных котлов.

Ганс Лютйоганн разделял опасения спецназовца, а вот членов машинной команды ничуть не смущала ненадежность этого шедевра стимпанка. Вот что значит технический прогресс – представления о безопасности, что у Белых, что у немца, разительно отличаются от принятых в середине XIX века.

* * *

Фро встретила его, как и подобает пиратской подруге, в окружении атрибутов их нового ремесла. Ефросинья Георгиевна Казанкова, любимая племянница графа Строганова, устроилась на широкой кровати посредине капитанского салона. Слева от ложа, на тумбочке, возлежал огромный револьвер «Кольт № 2» тульского производства, а рядом с ним – карманный капсюльный пистолетик с перламутровой рукояткой и поворотным блоком из пяти стволов. В углу – семилинейный кавалерийский штуцер, на переборке красуется темно-малиновый персидский ковер. На нем с изяществом развешено дорогое, в серебре, золоте и каменьях, холодное оружие – кавказские, йеменские и индийские кинжалы, ятаганы, двулезвийные навахи из Толедо, вычурные дамасские сабли. Белых, увидев впервые эту роскошь, удивился, но Фро объяснила, что это – часть оружейной коллекции покойного супруга, взятая в плавание из чисто декоративных соображений. «А кроме того, дорогой, – добавила женщина, – ты сможешь награждать своих воинов этими клинками за храбрость и прочие отличия. На воинской службе они не состоят, ордена и медали им не положены, так пусть будет хоть это! Я знаю греков и казачков – для них хороший клинок лучше любой медали!»

По скромному мнению Белых, от такой награды не отказался бы любой из его сослуживцев. Он долго осматривал сабли и кинжалы, примерял по руке – супруг Фро знал толк в холодняке. Да и сама она оказалась неплохо знакома со смертоубойными игрушками. «Мой бедный муж, как и все конногвардейцы, состоял верным поклонником Белой Дамы». Так в конной гвардии принято называть холодное клинковое оружие…

Но не выставка холодного и огнестрельного металла притягивала взор. На урожденной княжне Трубецкой, а ныне – штатном переводчике «коммерческого копера» «Улисс» был надет легкомысленный дымчато-голубой шифоновый пеньюар, ничуть не скрывавший соблазнительных изгибов владелицы. Покидая салон, Фро накидывала поверх пеньюара роскошный, вишневого шелка, халат, на мостике же предпочитала появляться в мужском платье. А как-то раз она вышла на палубу в пышном платье с турнюрами, фижмами, или как там называются эти рюшечки… И долго стояла у лееров, прикрываясь от солнца бледно-розовым кружевным зонтиком. Служанка принесла с камбуза чашечку горячего шоколада на подносе и стояла рядом, пока хозяйка вкушала десерт.

Для этой девицы (Фро называла ее Анной) отгородили уголок прямо в салоне, и при появлении Белых она немедленно пряталась. Как-то раз, когда беседа приняла несколько игривый характер и Фро уже принялась громко стонать, до его слуха донесся едва слышный шорох за китайской ширмой. Белых подумал тогда, что Анна, должно быть, крепостная – недаром Фро совершенно ее не стесняется, словно римская аристократка, предающаяся любовным утехам в присутствии невольников.

Белых понимал, что их отношения давно ни для кого не составляют секрета. И догадывался, какие разговоры ведутся в кубриках и на полубаке, возле бочки с водой, где разрешено курить. Он, как мог, избегал оставаться наедине со своей пассией, но негодница Фро нарочно провоцировала, вот как сейчас – нацепила пеньюар и строит глазки…

Ну уж нет! Во всяком случае, не среди бела дня…

Белых мысленно выругался (Фро не терпела вульгарностей иначе как в постели) и торопливо захлопнул полуприкрытую дверь. А заодно – погрозил кулаком матросу, замешкавшемуся на ступеньках трапа. Всякий раз, когда он навещал салон, рядом «случайно» оказывался кто-то из матросов. Случайно, так он и поверил…

Полное разложение и крах дисциплины! Одно утешение – на капере порядки не такие строгие…

Ефросинья Георгиевна дождалась, когда закроется дверь, улыбнулась, потянулась по-кошачьи. При этом правая ножка – точеное нежно-золотистое великолепие – вытянулась из-под шифонного покрова. Белых сто раз говорил, что на боевом корабле ни о каких амурных играх и речи быть не может, и всякий раз она отвечала томным, с легкой хрипотцой, голосом: «Ах, оставьте эти глупости, Жорж! Великий Нельсон приводил на свой флагман леди Гамильтон, и это не мешало ему побеждать!»

Над головой по настилу полуюта загрохотали башмаки. Часто, громко забила рында. Без стука распахнулась дверь:

– Кирие, вас требуют на мостик! Вапора османская!

Ожила висящая на плече рация:

– Снарк, это Вий. На «Фуруне» две отметки, крупные суда. Дистанция пятьдесят пять кабельтовых, только-только вырезались из-за мыса. Наш фриц… в смысле Ганс, велел сыграть тревогу, выбирайся…

– Иду, – коротко бросил Белых и отключился. Выходя, он обернулся: ну конечно, Фро и не думала прикрыться: проказливо подмигнула, сделала ручкой, не забыв при этом повернуться так, чтобы вошедший, семнадцатилетний парнишка-грек, смог разглядеть не только ее ножку. Капитан-лейтенант едва не взашей выпихнул сопляка из салона и потопал на мостик, чувствуя себя полным идиотом.

II

Севастополь.

2 октября 1854 г.

Мичман Красницкий

Федя Красницкий пошел в Морской корпус, следуя семейной традиции. А что делать, если не одно и не два поколения семьи верой и правдой служили под Андреевским флагом? Но сердце у младшего сына капитана второго ранга Красницкого не лежало к карьере морского офицера. С младших классов гимназии он мечтал об университете, видя себя археологом, новым Шлиманом или, на худой конец, автором «Истории государства Российского». Но так уж сложилась жизнь – Санкт-Петербург, младшие, потом специальные классы Морского корпуса, гардемаринские нашивки, палаш, впервые надетый в город по случаю тезоименитства… На корабельной практике Федя увлекся гальванической техникой и минным делом, но страсть к истории осталась жить в бывшем гимназисте – а потому однокашникам по корпусу, а позже и сослуживцам не приходилось гадать, что подарить ему на день рождения или, скажем, на Рождество. Конечно, книгу! А лучше – альбом с литографиями или фотографическими снимками, изданный к какому-нибудь памятному событию. Так, на прошлый день рождения таганрогский дядюшка прислал дорогому Феденьке альбом, выпущенный Военным ведомством по случаю шестидесятилетия Севастопольской осады. Толстенный том, переплетенный в зеленый бархат, содержал сотни фотографий и дагеротипов, сделанных французскими и британскими репортерами в Крыму. Лагерь в Евпатории, Балаклава, поля сражений, осада… Заключительный раздел содержал виды Севастополя после падения города. Обрушенные стены, разоренные батареи, избитые ядрами дома, зияющие окнами без стекол, и снова – руины, руины, руины…

И вот он едет в пролетке по Севастополю, еще не подвергшемуся бомбардировке, не сжатому в тисках осады. Колеса стучат по брусчатке, по сторонам, справа и слева, дома – опрятные, целые… ЖИВЫЕ. Живы и корабли – эти многопушечные красавцы, заполнившие гавань. И – люди. Они тоже живы, не ранены, ходят по тротуарам, разговаривают, смеются. Город совсем не узнать, хоть Федя и провел в нем немало времени – но это был совсем другой Севастополь, 1916 года от Рождества Христова. А вот лица прохожих почти не изменились, разве что стало заметно многолюднее, да и одежда – будто из детских книжек о Севастопольской страде.

На улицах много матросов. Пожалуй, больше чем в том, знакомом ему по 1916-му. Ну разумеется, сообразил мичман, на здешних кораблях многочисленные команды – чтобы управляться с парусами, плюс прислуга орудий, которых может быть поболее сотни. На матросских бескозырках не видно привычных ленточек, их введут лет через пятнадцать, а то и позже. И названий кораблей тоже нет – на околышах лишь прорезные буквы и цифры, подложенные желтым сукном. Нижние чины носят робы из грубой парусины, на ногах – то ли тапочки, то ли мягкие туфли из той же ткани, с прошитой парусиновой подошвой. Причем матросы нередко расхаживали по городу босиком, неся свои «тапочки» в руках.

Офицеры все в длинных узких сюртуках, при саблях; на многих – фуражки с характерными «нахимовскими» козырьками. Ну как же, флотская молодежь подражает любимому комфлота. Кое-кто из них узнавал гостя из грядущего – сколько раз Федя смущался, когда перед ним, зеленым мичманом, брали под козырек капитаны второго ранга или драгунские ротмистры! Слава богу, что они не знают о его ужасной оплошности…

Очнувшись на госпитальной койке, Федя не сразу осознал всю глубину своего падения. А осознав, понял, что осталось одно – пустить себе пулю в лоб. Ведь это из-за его, мичмана Красницкого, глупости вышел из строя «Заветный», погибли люди!

Оружие у Феди имелось. Карманный браунинг был там, где ему и надлежало, – в кармане кителя, но чья-то заботливая рука старательно вылущила из обоймы медные бочонки патронов. Федя пытался скандалить, спрашивал пропажу с унтера-чухонца, заведовавшего вещевым складом. Но тот только моргал коровьими ресницами и повторял: «Не м-могу знат-ть, вашброд-дие, виноват-т!» С отчаяния Федя стал прикидывать, из чего соорудить петельку, но вскоре оставил эту затею. Он слышал от одного приятеля, студента Петербургского университета, мечтавшего о карьере судебного медика, какими явлениями сопровождается повешение. Нет, никак не вязалась с образом морского офицера гнусная кончина удавленника, обгадившего собственные подштанники.

Надо было как-то жить дальше. Благо мичман почти не оставался наедине со своими мыслями – вокруг были раненые, врачи и… сестры милосердия. За больными в госпитале ухаживали в основном пожилые матросы, отставленные за немощью от службы, но имелись и добровольные сестры. Барышни из семей флотских, армейских офицеров и городских чиновников наперебой предлагали помощь в уходе за увечными и недужными защитниками Отечества.

Девушка, ходившая за мичманом, выделялась на фоне «благотворительных барышень». Такой, подумал Федя, место в тыловом госпитале, каких много было в Севастополе в 1914–1916 годах. Типичная сестра милосердия, вчерашняя гимназистка или горничная, лет девятнадцати от роду. Маленькая, худенькая, с остреньким подбородком и носиком, волосами, укрытыми широким платком, Дарья Михайлова была дочерью матроса 10-го ластового экипажа, погибшего при Синопе. Сирота, она продала оставшийся от отца домишко, обменяла на лошадь кормилицу-коровенку. Соседи объявили сироту помешанной, а она накупила дешевого полотна, штопаного казенного белья, какое задешево продавали из флотских цейхгаузов, уксуса, дешевого вина для подкрепления раненых, две дюжины глиняных кружек и отправилась на войну. Пришлось, правда, предпринять кое-какие меры маскировки: срезать косу и переодеться в старые отцовские робу и портки. Близ татарского селения Хаджи-Булат Дарья прибилась к линейному полевому госпиталю. Но ее повозка так и не стала «каретой горя» – при Альме наши войска почти не понесли потерь, и Дарья Михайлова вернулась в Севастополь с обозом раненых французов.

Здесь девушка упросила оставить ее при Морском госпитале. Идти было некуда; перевязочные материалы и прочее она сдала для раненых, лошаденка с тележкой, единственное ее имущество, приспособили к больничному хозяйству. Кто-то из врачей, оценив старательность и неутомимость матросской дочери, стал обучать ее уходу за ранеными. Пока Дарье Михайловой поручали «легких», и одним из них оказался контуженый мичман с «Заветного».

Слушая эти рассказы, Федя подумал, что эта история ему смутно знакома. Но вот откуда? Мичман знал, что во время Севастопольской обороны прославились врачи и медсестры с обеих сторон: хирург Пирогов, создатель военно-полевой хирургии; Флоренс Найтингейл, внедрявшая в полевых госпиталях принципы санитарии и снизившая смертность среди раненых с 42 до 2 процентов. Великая княгиня Елена Павловна, основавшая Крестовоздвиженскую общину милосердных сестер. Но Дарья Михайлова…

И тут он вспомнил.

Ну конечно! Даша Севастопольская, героиня детских книжек, чей бюст, в числе прочих, украшал здание Севастопольской панорамы! Та самая тихая, остроносенькая девушка, что ухаживает за мичманом Красницким!

Но ведь это ужасно! Знаменитая героиня (ладно, еще не героиня, но ведь это тот же самый человек?) спасает его, здорового детину, – и от чего? От черной меланхолии? Тратит силы, время, отнимая их у других раненых? Срам, стыд…

Беда в том, что мичману совсем не хотелось покидать госпиталь и расставаться с Дашей. За три дня, что они были знакомы, он успел привязаться к ней и с нетерпением ждал, когда «добровольная сестра» войдет в палату. Войдет, присядет, возьмет за руку, и глухая тоска рассеется от звука ее голоса…

Оставалось одно – как можно скорее выздоравливать и бежать! Чтобы к позору от предыдущего провала не добавлять нового. Правда, о нем никто не узнает, но ведь от этого не легче?

Повод для бегства скоро нашелся. Один из служащих по провиантской части – громогласный, очень полный господин с мягким полтавским выговором, коллежский секретарь, до войны состоявший в канцелярии симферопольского градоначальника, заглянул поболтать со знаменитым пациентом. Слово за слово – и Федя, внутренне терзаясь от смущения, стал расспрашивать о Даше.

Собеседник не удивился – усмехнулся, подкрутил висячие малороссийские усы и начал рассказывать. Выходило, что Даша подалась на войну из чисто женского меркантильного расчета. В самом деле, куда деться матросской сироте, оставшейся без средств? В деревню, к родственникам? Крестьянская община, пропитанная домостроевским духом, не примет горожанку. А если и примет – то лишь как батрачку, для горькой, беспросветной жизни. Или и дальше жить в мазанке на окраине, таскать на базар молоко и творог, да рыдать по ночам в набитую соломой подушку, моля Богородицу о каком ни есть муже?

Но Дарья Михайлова не стала ждать милостей от высших сил, а сама занялась устройством своей жизни. Выросшая среди матросов, она отправилась туда, где легче всего отыскать будущего благоверного – на войну. А повозка, бинты, вино для раненых – все это лишь средство привлечь к себе внимание, а заодно защититься от неизбежных посягательств на девичью честь.

«Вы бы поосторожнее с ней, батенька, – усмехнулся визитер, заканчивая свои откровения. – Дашенька девица ушлая и далеко не глупая, а вы по всем статьям завидный кандидат в женихи! Оглянуться не успеете, как окажетесь под венцом! Ваши батюшка с матушкой далеко, посоветовать, уберечь от опрометчивого шага некому…»

Федя слушал и закипал. Ему нестерпимо хотелось заорать: «Молчать! Да как вы смеете!» А еще лучше – ударить этого неприятного типа при всех. Потом, разумеется, требование сатисфакции, вызов. Но даже романтически настроенный мичман понимал, что не дело раненому офицеру дуэлировать со служащим госпиталя, да еще и во время боевых действий!

Но сдержаться он не смог и наговорил чиновнику-малороссу дерзостей: обвинил в цинизме, пошлости и, главное, в нежелании, а то и неспособности понять душу русского человека, готового пострадать за Отечество.

Коллежский секретарь, опешивший от такой отповеди, нажаловался на буйного пациента Пирогову. Тот не стал вникать в суть разногласий, зато сделал единственно верный с медицинской точки зрения вывод: если у мичмана хватает энергии скандалить, то и для службы силы найдутся. На следующий день Федя Красницкий расстался с гостеприимными стенами госпиталя и теперь катил по бульвару в сторону порта. Его ждали работы в мастерских и командировка в Николаев: придется заменить погибшего во время злополучного траления прапорщика Кудасова и помочь генералу Тизенгаузену, достраивающему на тамошней верфи первый в России минный катер.

III

ПСКР «Адамант».

3 октября 1854 г.

Андрей Митин

Репродуктор корабельной трансляции пикнул четыре раза. Четыре склянки, два часа пополуночи – только благородный звон корабельной рынды заменяет электронный звучок. В ответ – шорох скрытых от глаз вентиляторов, разнотоновое курлыканье сигналов, писки, щелчки помех и отрывистые реплики из динамиков. Вроде бы на русском, но для непосвященного слушателя полнейшая тарабарщина:

Пш-ш-ш… тр-р-р…

– Вомбат, я Князь, чисто.

– Князь, я Любер, отсчет до пяти и вправо, на мягких лапах!

– Принял, Любер.

П-ш-ш… щелк-щелк

– Вомбат, двое из-за правого угла, замри!

– Вижу, Абрек. Как пройдут, меняй позицию. Князь, прикрой Абрека, как понял?

– Вомбат, принято.

Щелк-щелк… пш-ш-ш…

На огромном, в половину стены, мониторе – серо-зеленоватая картинка с камеры ночного видения. Контур крепостного двора испещрен размытыми пятнами: зеленые ореолы с яркой сердцевиной, возле караульных будок и у входа в кордегардию. Факела или масляные фонари. Менее яркие, движущиеся пятна – люди. Вот один что-то сделал руками, мигнула яркая точка. Трубку раскуривает, понял Андрей. Ну и дисциплинка тут у них! Или местный устав караульной службы не против курения на посту?

– А где ваши бойцы? – негромко осведомился Николай Николаевич. Великий князь стоял рядом с Фомченко и Меньшиковым и вглядывался в серо-зеленую сумятицу пятен и полос на мониторе.

Одно из пятен видоизменилось, превратившись в распластанный силуэт, и поползло, держась возле стены. Рядом с пятном дрожала зеленоватая цифра 3.

– Обратите внимание, ваша светлость. На униформе бойцов закреплены особые бирки, которые дают уникальную засветку в ИК-диапазоне. Аппаратура у нас цифровая, на экране отображаются идентификационные номера…

Брови князя Меньшикова поползли вверх.

– Простите, Николай Антонович, боюсь, я не вполне уловил…

– Хм… мы можем различать их отсюда. Видите цифру «три»? Это главстаршина Мирзоев, позывной Абрек.

– Вомбат, я Абрек, готов.

– Принято, Абрек. Как пройдут обратно – работаешь.

– Понял, жду.

«Горизонт-Эйр», с которого шла картинка, висел метрах в пятистах над Константиновской батареей, и слабое жужжание его винтов не доносилось до людей внизу. Леха, бессменный оператор БПЛА, держал разыгрывающуюся сцену в фокусе камеры.

– Изволите видеть, Ваше Высочество, – шепотом пояснил Фомченко, – боец с позывным Абрек укрылся за караульной будкой. Видите, там брусчатка темнее? Это потому, что она меньше нагрелась за день, в тени стены. А командир группы, его позывной «Вомбат», скрывается в нише возле ворот.

– Чего же этот Абрек ждет?

– По двору ходит парный патруль. Сейчас они зашли за угол цейхгауза, но вот-вот появятся снова. Если боец снимет часового сейчас – не успеет утащить тело.

– Тело? Вы что, хотите сказать, он его…

– Нет-нет, что вы, только оглушит. Или усыпит, есть у них спец… особое средство.

Два пятна неторопливо пересекают двор. Часовой возле будки сделал движение, зеленая искорка погасла.

«Ага, спрятал носогрейку в рукав шинели. Значит, все же нельзя…»

Патрульные свернули, подошли к будке, остановились. Постояли секунд тридцать, медленно поползли дальше.

– Абрек, я Вомбат. Что у них там?

– Ничего, вставили пи…лей часовому за курение на посту.

Смешки, прокатившиеся по рубке, стали ответом хмыканью в динамике.

– Ладно, Абрек, жди команды.

– Николай Антонович, вы сказали, что командир группы… как его бишь?..

– Вомбат, Ваше Высочество. Старший лейтенант Маликов.

– Без титулов, прошу вас. Вы сказали, что он спрятался, верно? Тогда как он узнал, что патруль остановился возле будки?

– У него в комплекте аппаратуры связи есть небольшой монитор, ваше… Николай Николаич. Вомбат видит то же, что и мы. И может попросить оператора осмотреть камерой любой участок.

– Абрек, по щелчку. Князь, Любер, готовность пять, два щелчка.

– Принято, Абрек.

– Принято, Любер.

– «Князь» – это прапорщик Лобанов-Ростовский? – негромко осведомился Николай Николаевич.

– Так точно, он. Он тренировался вместе с группой и вот, сами видите, – действует вполне уверенно.

Щелк…

Сжавшаяся в комок фигура распрямилась, метнулась, огибая будку, столкнулась с первой. Ярко-зеленая точка отлетела в сторону, раскидав крошечные искорки.

«Трубку уронил…»

Фигура медленно попятилась в серо-зеленую тень.

«Утаскивает часового…»

Щелк-щелк…

Изображение скачком сместилось, крутанулось, и Андрей успел увидеть лишь конец движения – две бледно-зеленые кляксы рухнули с козырька каземата на патрульных. Короткое мельтешение, и бойцы уже волокут тела через двор.

– Абрек, чисто.

– Любер, чисто.

– Так, разобрались по окнам. На счет «ноль» – заходим.

– Готовятся штурмовать домик коменданта, – пояснил генерал, указывая на строение посреди крепостного двора. – На этом учение заканчивается. В кабинете – проинструктированный офицер, он проследит, чтобы не было недоразумений.

– Вы хотите сказать, Николай Антонович, что часовые не знали, что нападение учебное? Но они же могли…

– Три, два, один, ПОШЛИ!

Экран озарился строенным сполохом, в нем утонули силуэты притаившихся у окон спецназовцев.

– Ну вот и все, господа. – Фомченко снял фуражку и принялся протирать лоб носовым платком. – Больше смотреть не на что. Подождем рапорта командира группы.

* * *

– Что же это за балаган такой удумали? – кипятился артиллерийский полковник, начальник Константиновской батареи. – Нет чтобы по-людски сказать: «Так, мол, и так, Петр Васильич, учения!» Я бы солдатиков упредил, чтобы остереглись, да снял бы от греха караулы. А то – налетели, как абреки, арнауты дикие! Нижним чинам морды понабивали, капралу Ерофееву два зуба выхлестали! А ежели бы кого тесаком пырнули – кому отвечать за душегубство? Мне!

Стоявший с краю спецназовец с трудом сдержал улыбку. Да, подумал Андрей, при всем уважении к храбрости севастопольцев опасения эти беспочвенны. Часовые на батарее не то что за тесак схватиться – охнуть не успели. Пострадавшему капралу Ерофееву офицеры по собственному почину компенсировали понесенный ущерб – кто по два, кто по три рубля. А командир спецназовцев одарил безвинно пострадавшего фляжкой с коньяком.

– Вы не новичок в армии, господин полковник, – ответил Николай Николаевич. – Должны понимать, что бойцам надо поупражняться, как незаметно проникать во вражий стан. Уж ваша-то батарея охраняется получше, чем французский лагерь!

Артиллерист насупился, но промолчал – не того полета птица, чтобы спорить с Великим князем. Августейшие особы нечасто навещают Крым, время ливадийских дач еще не наступило.

Андрей посмотрел на вытянувшегося в струнку бойца. Остальные выстроились вдоль стенки и старательно изображали из себя статуи, лишь черно-зеленые разводы на физиономиях портили торжественность момента.

– Хвалю, старлей, группа с заданием справилась, – сказал Фомченко. – Вот, Николай Николаевич, так они и будут действовать. Возьмут «объект» и доставят к месту эвакуации. Если группу обнаружат – командир может вызвать артиллерийскую поддержку. «Алмаз» будет стоять в трех милях от берега, если надо – сразу накроет любую цель.

– А как они узнают, куда стрелять? – удивился Николай Николаевич. – Ах да, я забыл, этот ваш самолетающий механизм…

– Целеуказание будет с беспилотника, – подтвердил генерал. – Главная задача группы – доставить пленного живым. А здесь мы с ним поговорим, долго и вдумчиво.

– Я вот чего не понимаю, Николай Антонович. А почему вы так уверены, что захваченный офицер станет отвечать на вопросы? Он может отказаться с вами говорить, и тогда все это, простите, псу под хвост!

Сзади раздался смешок. Фомченко обернулся – огромный, весь увешанный снаряжением спецназовец откровенно ухмылялся.

– Смир-рна, старшина! – взревел генерал. – Вы что себе позволяете?

– Нет-нет, погодите, – остановил Великий князь. – А ну-ка, молодец, что тебя развеселило?

– Так товари… простите, не знаю вашего звания… куда ж он денется? И не такие говорили!

– Вы что, намекаете, что силой заставите пленного отвечать? – недоуменно нахмурился императорский сын. – Но это, простите, гадко – принуждать пленного офицера!

Фомченко за спиной Николая Николаевича делал выразительные жесты.

«Надо выручать ребят, – подумал Андрей. – Незачем этому чистоплюю вникать в наши… хм… методы. Еще запретит вылазку, с него станется…»

Он нащупал в кармане переговорник, крутанул ручку, выставляя на предельную громкость, отжал тангенту. В динамике захрипело, забулькало. Николай Николаевич обернулся:

– В чем дело, майор?

– Простите, господа, – со всей возможной деликатностью вмешался Андрей, – но нам пора. Надо обговорить действия с командирами кораблей. А группа пусть готовится. Выход назначен на пять пополудни, так что времени в обрез. Вы, Ваше Высочество, кажется, собирались осмотреть орудие «Адаманта»?

– Разрешите идти, тащ генерал? – бодро рявкнул старший лейтенант Маликов. Фомченко вопросительно взглянул на Великого князя. Тот слабо махнул рукой, и спецназовцы один за другим выскочили из разоренной комнатенки. Сразу стало свободнее.

– А Ерофеичу передайте мои извинения, полковник, – сказал Николай Николаевич, выкладывая на стол четыре золотых полуимпериала. – Вот, за каждый выбитый зуб по пяти рублев. И еще два – остальным караульным, пусть сегодня водки выпьют. И каждого от меня лично поблагодарите за службу!

Глава третья

I

Пароход «Улисс».

3 октября 1854 г.

Игорь Белых, капер

Белых опустил бинокль. Монитор в крышке «штурманской тумбы» исправно рисовал береговую линию, призрачный контур уползающего к осту облачного фона и в самом центре экрана две четкие отметки. Рядом с каждой строчка цифр – курс, скорость, дистанция до цели.

– Дампфер… парохотт ист, – произнес Лютйоганн. – Ффторой – зигельшифф… парюс…

– Точно, – кивнул Вий. – Дядя Спиро говорит – пароход не турецкий.

– Большой слишком, – подтвердил грек. – У османов в Констанце было два парохода. Один «Саюк-Ишаде», мы его забрали. Второй – совсем маленький, мачта одна. А этот – три мачты, большой. Англичанин, из Варны.

– Генаузо, – кивнул Лютйоганн. – Три машта, гроссе… польшой машине… Цвай… дфа труба хаст…

– Пушки есть? – осведомился Белых. Сам он почти ничего не разглядел, кроме пресловутых трех мачт. Точнее, шести – три другие принадлежали крупному паруснику.

– Должны быть, – отозвался Капитанаки. – Война, нельзя вапоре без пушек! Они, кирие, в Крым шли, да, видать, шторм их потрепал, вот и завернули в Констанцу, чиниться. Теперь снова в Крым идут.

– А с какого тогда переляху вдоль берега? В Крым прямиком надо, на зюйд-ост!

Дядя Спиро пожал плечами.

– Русские море крепко держат, каждый день кого-нибудь ловят. Может, хотели подойти к Евпатории с севера, вдоль берега?

– Разумно, – кивнул капитан-лейтенант. – Тогда тем более надо их за вымя пощупать. Есть предложения?

– Тшерез айн тшасс зофсьем темнота, – произнес немец. – Мошшно… как это по-рюсски… да, круг… кру́гом геен, от зее… от морье, ум чтобы зигельшифф унс от дампфер загородийт.

– Через час совсем стемнеет, верно. Предлагаете атаковать парусник со стороны моря, держа его в створе с пароходом? – перевел капитан-лейтенант. – Что ж, разумно.

Вий наклонился к дисплею.

– Семь узлов. Может, они в темноте лягут в дрейф? Спустим «Скиммер», подойдем по-тихому к англичанину, заминируем – и привет! А с парусником после разберемся.

– С чего им в дрейф ложиться? – сварливо отозвался дядя Спиро. – Берег не близко, да лоцмана они наверняка взяли в Констанце. Нет, нэарэ, они не остановятся, всю ночь будут идти.

Белых помолчал, прикидывая.

– Так, слушайте боевой приказ. Герр обер-лейтенант, прикажите спускать «Скиммер». Вий, Змей, снимаете «Корд» с марса. Как катер сбросят – ставьте на него, пойдем втроем. Змей, прихвати две шайтан-трубы, мало ли… Дядя Спиро, поднимай подъесаула с казачками, пусть готовятся. Карел, берешь ПКМ и на марс, если что – работай по палубе. Гринго у локатора и на связи. Все, разбежались!

II

Пароходофрегат «Владимир».

4 октября 1854 г.

Андрей Митин

– Интересно мне, батенька, какие корабли будут строить лет эдак через десять? – Капитан-лейтенант Бутаков мечтательно сощурился. – Я ведь, Андрей Геннадьевич, начинал мичманом на «Силистрии», она сейчас стоит блокшивом у входа в Южную гавань. Походил на шхунах да тендерах по Черному морю, Эгейскому, Средиземному. «Владимир» получил в пятьдесят первом, сам привел из Англии. Вот и думается мне – на каких-то кораблях еще ходить придется? Как ваш коллега говорил, броненосцы?

– Верно, – кивнул Андрей. – И кораблестроители уже идут по этому пути. Вы лучше меня знаете, Григорий Иванович, уже есть корабли, построенные целиком из железа, и набор, и обшивка.

– Верно. И на Черноморском флоте такой имеется – шхуна «Аргонавт». Мала, да и ходок неважный, всего восемь узлов под парами. Однако ж и корпус железный, и винт вместо колес.

– Да и ваш «Владимир» не целиком из дерева, верно?

– Верно, он композитной конструкции. Набор железный, а обшивка деревянная, только подводная часть медью обшита, от обрастания. Так же и «Громоносец» построен, хотя он постарше – первый пароходофрегат Черноморского флота!

Голос Бутакова теплел, когда он говорил о своем корабле.

– Во Франции уже идут работы по бронированию кораблей, – сказал Андрей. – Три первых, «Лав», «Тоннат» и «Девастасьон», скоро достроят и, надо полагать, пришлют сюда.

– Это и будут броненосцы? – спросил Бутаков. В его голосе послышалось беспокойство. – Наш-то флот пока не готов к встрече с такими страшилищами!

– Нет, Григорий Иванович, это пока только плавучие батареи. Плоскодонные калоши с четырехузловым парадным ходом. Деревянный корпус, ватерлиния и стенки казематов защищены коваными железными полосами толщиной в три с половиной дюйма. Годятся только для бомбардировки приморских крепостей. Но – шаг в верном направлении. Погодите, скоро на морях появятся оч-чень интересные корабли. Например, американский «Монитор»: низкий, почти вровень с водой, корпус и два тяжелых орудия в поворотной башне. Для открытого моря не годится, а вот в Финском заливе, в шхерах, у фортов Кронштадта – дело другое. Десяток таких уродцев, и никто к Санкт-Петербургу не сунется!

– Что же, мореходные корабли с броней строить не будут? – удивился Бутаков.

– Будут, и еще как! Сперва по старинке – станут обшивать деревянные корпуса железом, а там и до стальных конструкций дело дойдет. Орудия по привычке, в казематах – то есть в батарейных палубах, только забронированных и разделенных на отсеки, – а там и на башни перейдут. Лет через десять вы не узнаете кораблей линии! Хотя, конечно, и глупостей наделают, не без этого…

– Голубчик, но, ежели вам эти глупости известны, зачем их повторять? Расскажете кораблестроителям подробно, что-нибудь, да глядишь, российские броненосцы первыми по морям заплавают!

Андрей сдержал невеселую улыбку. Сколько раз они с Серегой спорили об альтернативном развитии русского флота!

– Увы, Григорий Иванович, англичане тоже не станут сидеть сложа руки. Если мы сейчас им хорошенько набьем – они будут очень внимательно следить за тем, что делается в России по части военного кораблестроения. А промышленность у них, сами знаете. Стоит им подглядеть, что мы строим, – раньше нас броненосцы на воду спустят! И снова окажется российский флот в отстающих…

– Что ж тогда делать, Андрей Геннадьевич? – растерялся Бутаков. – И так неладно, и эдак! Вроде и знаем, как надо делать, а поди ж ты!

– Ну, во-первых, господам в Санкт-Петербурге следует подумать о сохранении тайны. Об этом никто пока не беспокоится, даже англичане – вот и надо стать первыми. Полностью засекретить все, что связано с новыми разработками, вплоть до этапа строительства! И неплохо бы подсунуть «просвещенным мореплавателям» парочку идей из тех, что не оправдались, пусть тратят силы на заведомо провальные проекты! Свою промышленность, конечно, развивать, без этого никак. До сих пор в России мощных судовых машин не строят, а ведь дальше и броневая сталь понадобится, и новые орудия, и уйма всяких механизмов!

Бутаков собрался ответить, но тут медно звякнул колокол. Семь ударов – семь склянок, 11.30. С последним ударом на мостик взлетел вестовой:

– Так что их благородие лейтенант Кадочкин передать велели: проба готова, ждут!

– Ну ладно, пойдемте, Андрей Геннадьевич, – заторопился Бутаков. – А эту беседу нашу мы непременно продолжим. Есть у меня несколько мыслей по поводу тактики таких броненосных кораблей, хотел бы с вами поделиться…

* * *

Каждый раз при подъеме флага Андрей вспоминал строки из любимой книги: «Коли в восемь часов не поднимут флага и господа офицеры не отрапортуют – то, значит, в восемь часов одну минуту случится светопреставление»[14].

Если судить по этой примете – пока апокалипсис не грозил ни всему свету, ни отдельно взятому пароходофрегату «Владимир». Подъем флага, как и прочие корабельные церемонии, происходил точно в положенный срок. После чего команду разводили по судовым работам: починки, приборки, бесконечная возня с такелажем, парусами, – все, что требует матросских рук.

Работы продолжались до одиннадцати тридцати, то есть до седьмой склянки. После чего наступал один из самых приятных моментов корабельной жизни – «пробы». Офицеры собирались позади мостика и с нетерпением ожидали, когда кок принесет на подносе особую серебряную кастрюльку с крышечкой – щи, сваренные для команды. Первым их пробовал командир, и это тоже было ритуалом: ополовинить рюмку водки, откушать две-три ложки щей с ломтиком черного хлеба, посыпанным грубой солью, а оставшаяся водка следовала занавесом всей сцены. Потом к пробам приступали остальные офицеры, и Андрей с удовольствием присоединялся к ним. Что и говорить, традиция полезная: и вкусно, и пригляд за питанием команды. Любое упущение кока сразу очевидно, и виновный получает нахлобучку.

После того как пробы сняты, боцмана свистают к обеду. Матросы разбегаются по кубрикам, где с потолков уже свисают длинные дощатые столешницы. Бачко́вые разносят с камбуза щи, особо отряженные матросы волокут хлеб. Начинают с жирных щей либо борща, которые варятся на говядине, солонине или рыбе. Поначалу деревянными ложками (у каждого своя) выхлебывают бульон и овощи. Когда на дне бака остается только мясо, его вынимают, крошат на деревянных досках и высыпают обратно. После чего вся артель, не спеша, не мешая друг другу, теми же ложками ест «мясное блюдо». Если кто из молодых спешит, артельщик, матрос старой службы, поучает торопыгу деревянной ложкой по лбу. Никто на такую «науку» не обижается – наоборот, это служит предметом шуток, одним из нехитрых обеденных развлечений.

Но перед дудкой, дающей сигнал «обедать», должна состояться еще одна церемония, особо любимая матросами, – выдача винной порции, или «чарки».

На палубу выносят лужёную ендову́ с водкой. Ее ставят на шканцах или, как на «Владимире», – позади мостика. Затем появляется баталер с мерной получаркой, и начинается священнодействие.

На деревянных судах «чарка» – насущная необходимость. Здесь нельзя разводить огонь для спасения от сырости, и ежедневная порция «белого хлебного вина» служит профилактике от простудных хворей. Кроме того, это важнейшая мера поощрения нижних чинов, общепринятая награда за лихость и мелкие отличия по службе.

Андрей, конечно, читал о порядках, принятых на флоте, но одно дело, читать, а другое – самолично увидеть, как разбегаются бочко́вые по свистку боцманской дудки, как выстраивается возбужденная, предвкушающая очередь к заветной ендове, как крякает, лихо опрокинув чарку, сорокалетний унтер, а потом вытирает усы под завистливыми взглядами ожидающих.

* * *

Покончив с пробами, офицеры спускаются к обеду. Опаздывать к общему столу считается дурным тоном – распорядитель кают-компании, старший офицер корабля, может отправить провинившегося восвояси за неуважение к сообществу. Это не означает лишения обеда, «наказанный» может вернуться после окончания трапезы, но откушивать ему придется в одиночестве. Исключения делались для тех офицеров, кто руководил срочными работами, а также для Андрея – как человека не морского, гостя и вообще пришельца из будущего, не знакомого со строгими флотскими традициями.

Андрею не хотелось снова оказываться в числе опоздавших и ловить на себе снисходительные взгляды – мол, что ожидать от сухопутной крысы? Но он все же позволил себе задержаться на несколько секунд и полюбоваться видом кораблей, идущих в походном строю.

«Владимир» возглавлял колонну. Вторым мателотом шел «Крым», за ним – «Громоносец». На правом крамболе у него резал черноморскую волну «Морской бык», имея в кильватере «Бессарабию» и «Вобан». За «французом» пристроился «Херсонес»; замыкала колонну «Одесса».

– Пойдемте, Андрей Геннадьич! – донеслось от трапа. – Буфетчик к обеду открыл превосходную мадеру, зазеваетесь – на вашу долю не хватит, будете пить бессарабскую кислятину!

Да, подумал Андрей, время марочных крымских вин еще не пришло. Граф Воронцов не так давно начал разводить в своих имениях Алупка, Массандра, Ай-Даниль и Гурзуф отборные сорта винограда, и слава его погребов не успела еще прогреметь по всему миру. А вот рислинг с виноградников Шабо, возделываемых потомками швейцарцев и французов, приглашенных в Бессарабию Екатериной, имеется в избытке. Хотя до крымских сортов ему ох как далеко…

Он еще раз окинул взглядом кильватерную колонну и поспешил в кают-компанию.

III

Крейсер II ранга «Алмаз».

4 октября 1854 г.

Мичман Красницкий

С тех пор как англичанин Чарльз Берд в 1815-м прокатил царицу по Финскому заливу на пароходике, а потом взялся строить суда на механической тяге, прошло около сорока лет. На больших реках – Волге, Каме, Дону, Днепре – возникли первые ростки пароходного сообщения. По Волге вовсю ходили кабестаны и забежки[15], а в 1821 году пароходик «Пчелка», перетащенный через днепровские пороги, пришел и в херсонский порт. В Николаеве на казенной верфи помаленьку осваивали пароходное дело: буксиры и каботажные пароходики бороздили днестровский лиман, Черное и Азовское моря. Машины и котлы «сундучного», берегового типа, а потом и галерейные, с дымогарными трубами, везли издалека, с Ижорского казенного завода, с завода Берда в Санкт-Петербурге, из-за границы. В Николаеве своих машин не производили, зато могли отремонтировать любой агрегат, хоть российского, хоть иностранного производства.

* * *

Распоряжением князя Меньшикова от Днепра до Аккермана, по всему Азовскому морю и побережью Кавказа срочно собирали малые пароходы, способные к каботажному плаванию. Забирали в казну частные суда – например шестидесятитонный «Ростов», до войны совершавший рейсы с пассажирами от Таганрога до Ростова, и сорокашеститонный железный «Луба», занимавшийся буксировкой судов между Одессой и Херсоном. В Севастополе и Николаеве два десятка подходящих посудин спешно переделывали в «минные тараны»: набивали носовые отсеки пустыми бочками, бревнами, блиндировали котел и машину мешками с песком, сооружали импровизированную защиту мостиков – все для того, чтобы судно успело под градом пуль и ядер подвести под днище вражеского корабля клепаный цилиндр шестовой мины. На обратный «рейс» надежды было мало, а потому экипажи «минных таранов» набирались из добровольцев – «охотников», как их здесь называли.

Вооружение для этих пароходиков, шестовые и буксируемые мины, только предстояло изготовить, для чего мичман Красницкий вез с собой кое-какие приспособления, материалы, сварочный аппарат и около трехсот пудов тротила – начинку шести гальваноударных мин, вытраленных и разоруженных такой дорогой ценой. К взрывчатке прилагались провода, сухие батареи и хитроумные гальванические устройства для взрывателей. Ими должен заниматься старшина-электрик с «Адаманта», командированный в Николаев вместе с мичманом.

Кроме «минных таранов» предполагалось использовать и катера. Федя сгоряча предложил соорудить для них из листовой меди и обрезков труб аппараты для метательных мин, вроде тех, что с 80-х годов XIX века ставили на катера и миноноски, а позже в Порт-Артуре переделывали в минометы. Проект, увы, отвергли – за оставшиеся полторы-две недели ни изготовить, ни довести до ума эти конструкции не представлялось возможным. Мичману-рационализатору было велено не умничать и приберечь идеи «на потом», а пока изучить все, что нашлось в «запоминающих машинах» «потомков» по первым опытам в области минного дела. А нашлось немало – Велесов, как кроликов из цилиндра, извлек на свет божий и воспоминания адмирала Макарова о применении минных катеров в Балканской кампании, и статьи о использовании минного оружия в войне Севера и Юга, и чертежи шестовых и буксируемых мин. Позже дойдет и до метательных, утешил юношу Краснопольский, а там, даст бог, и до самодвижущихся.

Велесов, выслушав эти рассуждения, усмехнулся и сослался на некий закон Мерфи. А когда Федя поинтересовался, что это за Мерфи и в чем заключается названный его именем закон, наповал сразил мичмана чеканной формулировкой: «Если существуют два способа сделать что-либо, причём один из них ведёт к полному краху, то кто-нибудь изберёт именно этот способ». Время для экспериментов еще настанет, сказал «потомок», а пока задача мичмана Красницкого – выполнить то, что ему поручено, уложившись в сроки. Ведь согласно одному из следствий того же подозрительного закона: «Всякая работа требует больше времени, чем вы планируете на нее потратить».

В отряд минных катеров должны были войти шесть единиц: три гички с подвесными пятидесятисильными моторами «Ямаха» на транцах, разъездной катерок с газолиновым мотором, позаимствованный на «Алмазе», а также два катера конструкции генерала Тизенгаузена. Мичман знал, что в «прошлый раз» единственный катер затонул во время ходовых испытаний из-за малой мореходности, и собирался во что бы то ни стало довести конструкцию до ума. Федя решил, что пойдет в атаку на таком катере, и если что-нибудь пойдет не так – сам за это и расплатится.

* * *

Даша пришла провожать Федю на Графскую пристань. Мичман с утра заглянул в госпиталь, но с Дашей не увиделся – неулыбчивая пожилая добровольная сестра сказала, что Дарья Михайлова сейчас на курсах, устроенных Пироговым для женского персонала госпиталя. Просить, чтобы ее позвали, молодой человек постеснялся, а дожидаться конца занятий не мог – его ждали в артиллерийских мастерских. Оставив для Даши записку, он отправился по своим делам, уже не надеясь увидеть ее до возвращения из Николаева. И каково же было его удивление, когда на ступенях пристани мелькнули знакомые платок и передник!

К счастью, мичман возвращался на корабль один, иначе природная застенчивость не позволила бы ему задержать сослуживцев. Крикнув шлюпочному старшине: «Погоди, братец, я сей же час», он едва удержался, чтобы не кинуться навстречу девушке со всех ног, как в годы гардемаринской юности. Вместо этого Федя подошел и сдержанно (как ему представлялось) поздоровался. Даша, смущенная не меньше его, неумело присела в книксене и протянула юноше узелок с домашней снедью: глечик творога, завернутые в тряпицу пироги, копченая рыбка, ломоть сала, несколько огурцов и головка чесноку. Мичман пытался отнекиваться, ссылаясь на обильный стол кают-компании, но, разглядев неподдельное огорчение в Дашиных глазах, сдался. Девушка немедленно повеселела и принялась излагать последние госпитальные новости. Главной из них был «обеспамятевший дохтур» с «Адаманта»: его доставили в госпиталь несколько часов назад, и Пирогов уже успел осмотреть нового пациента.

Федя знал, что «потомки» (так с легкой руки Эссена стали называть адамантовцев) возлагают надежды на возвращение именно на Груздева, а потому принялся расспрашивать, что да как. Увы, Даше нечем было его порадовать: «Пирогов долго щупал пульс, выворачивал веки, глядел в зрачки, слушал дыхание, а потом так-то тяжело вздохнул да и пошел прочь». На вопросы хирург не отвечал, делался мрачен и переводил разговор на другие темы.

Дела у профессора обстояли неважно. Но молодость есть молодость; мичман, обрадованный неожиданным явлением предмета своих воздыханий, не мог долго думать о грустном. Пирогов, как всем известно, знаменитый врач, а Груздев, в конце концов, жив, дышит, не страдает ни жаром, ни чахоткой, ни каким-либо другим из известных мичману недугов. А что долго не приходит в себя – так они никуда не торопятся. Сперва надо помочь севастопольцам разобраться с засевшими у Евпатории французами и турками, а также с британцами, сбежавшими в Варну и, несомненно, строящими там козни. А к тому времени, как эти проблемы разрешатся – и с Груздевым как-нибудь да наладится…

Мичман неожиданно для себя пылко попрощался с Дашей, заверил смущенную девушку, что будет считать дни до встречи, и поспешил к гичке.

IV

База гидропланов Кача.

4 октября 1854 г.

Патрик О′Лири, бомбардир

Патрик выпрямился, отряхнул с колен песок, скрутил рубаху в тугой жгут и принялся отжимать.

Стекавшие струйки уже не оставляли на воде масляных пятен, но вонь горелого касторового масла еще чувствовалась. Его не мог перебить даже ядреный дух дегтярного мыла.

Авиаторы вернулись в Качу два дня назад в сильно урезанном составе. Два аппарата из пяти фон Эссен забрал на «Херсонес» и усиленно готовил к походу. В ангаре была сейчас только «эмка» мичмана Энгельмейера.

После Альмы Петька-Патрик приобрел репутацию лучшего бомбардира авиаотряда. Сброшенные им флешетты и «ромовые бабы» с ювелирной точностью ложились на вражеские палубы. И теперь, когда требовалось в очередной раз потревожить неприятеля, в кабину вместе с мичманом забирался и юный ирландец. В остальное время он помогал ухаживать за гидропланом с номером 14, готовить его к вылету.

Процедура запуска ротативного двигателя «Гном-Рон Моносупап» давно отработана. Пилот садится в кабину; моторист спрашивает его, есть ли контакт. Услыхав «Контакта нет», проворачивает пропеллер, ставя его на компрессию. После этого командует: «Контакт!» и обеими руками прокручивает деревянную лопасть. В этот момент пилот должен включить зажигание. Если «Гном» не заработает (что нередко случалось с изношенным движком), все повторялось сначала. Если в цилиндрах начинались вспышки, моторист отскакивал в сторону, чтобы не попасть под винт.

Так Патрик и поступил, но вот беда: растянулся, споткнувшись о край дощатого слипа. И раскручивающиеся цилиндры обдали его вонючим душем из горячего касторового масла.

Полетов на сегодня не намечалось, двигатель запускали для проверки, и Патрик, когда все уляжется, собирался сходить вместе с мотористами на хутор. Авиаторы судачили о «гарных дивчинах», подбивая юного ирландца на знакомство с хуторянками. По этому случаю Патрик надел чистую полотняную рубаху, и как назло именно ей и достался смачный касторовый плевок!

Надо было как-то выкручиваться. Запасной рубашки ни у кого не нашлось, и Патрик сломя голову метнулся к каптенармусу. Но когда он вернулся с куском мыла в одной руке и загаженной рубашкой в другой, оказалось, что мотористы ушли без него.

Патрик, конечно, знал дорогу и мог бы дойти сам. Но ему стало так обидно, что он чуть не расплакался. И тут же взял себя в руки – в конце концов, подумаешь, какая важность, пейзанки! Да стоит ему пройти по севастопольским бульварам в скрипящей кожей пилотской куртке, шлеме и галифе…

Рубаху в любом случае надо было отстирать. Времени у Патрика теперь было полно: он нацепил на голое тело кожанку, повесил на шею пояс с кобурой и зашагал вдоль берега. В полумиле от базы, там, где берег вздымается крутым обрывом, он давно заприметил укромное местечко. Крошечная бухточка у самого подножья, песчаный пляж – что еще надо, чтобы в одиночестве справиться с обидой, отстирать казенное обмундирование, а заодно искупаться?

И вот на тебе, одиночество! Не успел Патрик отжать рубаху, как его окликнули. По тропке с откоса спускались трое мальчишек. Старшему на вид лет пятнадцать, младший не достиг и десяти. Босые, в домотканых портках, длинных, до колена, рубахах из казенного полотна, они остановились шагах в пяти от чужака. Тот, что постарше, в упор рассматривал Патрика.

Юный ирландец подобрался. Жизнь в трущобах приучила его к тому, что чужаков не любят нигде. Находись он сейчас на окраинах родного Белфаста – драки было бы не миновать. Но здесь-то все по-другому, напомнил себе мальчик. Здесь он не пришелец из соседнего квартала, которого, согласно уличному кодексу поведения, следует бить, а военный, авиатор. К нему даже севастопольские офицеры линкоров относятся с нескрываемым почтением. А потому мальчик не стал принимать угрожающей позы – сложил руки на груди и, слегка отставив босую ногу, принялся наблюдать за гостями.

– Это наше место! – заявил младший. – Ты чего приперся?

Уличный этикет одинаков что в Крыму, что в Трех Графствах. Беседу начинает самый слабый, а те, что поздоровее, слушают и ждут, когда появится повод прицепиться.

Вот как этот, старший, русоволосый, явно заводила – глядит исподлобья, прикидывая, каков чужак в драке.

Патрик его знал – он был с Александрово-Михайловского хутора. Во время прошлого визита авиаторов в Качу он вместе с остальной хуторянской ребятней собирал на «полигоне» флешетты, разбросанные во время тренировочных вылетов.

Заводила тоже узнал Патрика:

– Слышь, робя, да это ж летун! Он не наш, иностранный, русской речи не понимает. Не понимаешь, да?

– Иностранный, говоришь? – с подозрением спросил другой, пониже и пошире в плечах. Он стоял, уперев в бока сжатые в кулаки руки, и недобро щурился. Патрик сразу признал в нем завзятого драчуна. – Ежили иностранный – так, можа, из хранцузов? Которые Крым хотят у Расеи забрать?

– Не, – уверенно отозвался первый. – Он пруссак. Тятя говорил, что немцы за Россию, против турка и хранцуза. Тятя мой с самим адмиралом Нахимовым знакомый! Ты же пруссак? – потребовал он подтверждения у Патрика.

Тот еще не выучился говорить по-русски – овладел тремя десятками слов и оборотов, необходимых в обиходе. Мотористы, матросы, пилоты его понимали, но всякий раз, заговаривая с кем-то незнакомым, Патрик терялся – его «русская речь» порой ставила собеседников в тупик. А по-английски говорить не стоит, кто его знает, как отреагируют мальчишки, ведь Британия воюет с Россией…

Патрик три раза подряд кивнул и, косясь на ребят, принялся надевать галифе. Хуторские следили за его манипуляциями с растущим уважением. Патрик натянул мокрую рубаху, присобранные в гармошку сапоги. А когда всунул руки в рукава пилотской кожанки – заводила, тот, что обозвал его пруссаком, охнул, не скрывая восхищения.

– А енто у тя шо, ливорверт? – поинтересовался младший, вихрастый мальчуган едва по плечо Патрику. – Давеча на хутор драгуне заезжали, коней напувать – так у ихнего офицера ливорверт на боку висел. Поболе чем у тебя!

Петьке вдруг мучительно захотелось похвастаться перед ребятами. Он выдержал паузу: затянул ремень на две дырки туже, чем обычно, надел шлем со сдвинутыми на лоб очками-консервами, окончательно добив этим заводилу, потом медленно расстегнул кобуру и вытащил «браунинг». Передернул затвор, загоняя патрон в патронник, поискал мишень. Нашел белый, с кулак размером, камень, пристроил его на каменную плиту, на которой только что оттирал рубаху. Жестом велел мальчишкам убраться, сам отошел шагов на десять и вскинул пистолет.

Трижды грохнуло – визг рикошетов, искры, каменное крошево брызнуло во все стороны. В цель он попал лишь третьей пулей. Мальчишки, не дыша, смотрели на дымящийся «браунинг». Младший, вихрастый, вдруг ящеркой метнулся в песок и принялся собирать гильзы. Двое других явно хотели последовать за ним, но они выдержали характер, лишь проводили мелкого завистливыми взглядами.

Впрочем, тот не собирался присваивать чужое имущество – старательно обдув латунные цилиндрики от песка, протянул их на ладошке юному ирландцу. Патрик торопливо помахал ладонью – «не надо», – и обрадованный малец принялся оделять добычей спутников. А Патрик наложил завершающий штрих: нарочито медленно извлек магазин, снова передернул затвор, вщелкнул выброшенный патрон. Вставил магазин в рукоять и убрал «браунинг» в кобуру, не забыв поставить на предохранитель.

Мальчишки завороженно следили за этими манипуляциями, сжимая в кулаках подаренные гильзы. Патрик застегнул кобуру, кивнул на прощание и повернулся.

– Ты, это… – голосом, слегка осипшим от впечатлений, произнес заводила. – Ты, значить, сюда приходи, кады захочешь. Купаться, али еще шо… А ежели порыбалить – так мы самые лучшие места знаем! А хочешь – и шаланду у тяти возьмем! Знаешь, какие тут бычки? – И показал руками какие. Здешние бычки, похоже, не уступали размерами лососю, что ловится в прозрачных, как хрусталь, речках графства Корк.

– Ты приходи на хутор, – поддержал товарища драчун. – Петьку спроси или Васятку – это, значит, я буду. Мы те тут все покажем!

Патрик кивнул и широко улыбнулся новым друзьям. После чего четко, как делал это фон Эссен, козырнул, вызвав в мальчишеских душах бурю восторга, и по тропке полез вверх, на откос.

Глава четвертая

I

Пароход «Улисс».

4 октября 1854 г.

Игорь Белых, капер

– Здоровая хрень, – прошептал Вий. – Загораживает, а с другого ракурса не достать…

Белых приник к окуляру. Он понял, о чем говорит пулеметчик: корпус парохода в районе мидель-шпангоута, там, где скрывалась кочегарка и котельное отделение, светилась в ИК-диапазоне, как сверхновая. Но, увы, в бортовой проекции цель напрочь перекрывали громоздкие кожуха гребных колес. А если стрелять под другим углом – пулям придется пробить сначала чуть ли не треть корпуса и только потом попробовать на прочность стенки котла. Вий прав, может и не пробить.

– Бей сквозь кожух, – решил капитан-лейтенант. – Он только на вид громоздкий, а на самом деле внутри пустота. Ну, будут рикошеты с каркаса колеса, так и пес с ними. Надо только поближе подойти, метров с трехсот ты очередью такую дыру проделаешь – не то что до котла, до другого борта достанешь!

Вий кивнул и подвигал стволом «Корда». Белых сделал знак Змею, движок еле слышно заурчал, «Саб Скиммер» стал медленно сокращать дистанцию. Белых еще раз перебрал дымовые шашки: если вахтенные засекут незваных гостей и кинутся к пушкам, придется ставить завесу и уходить под ее прикрытием. Не хватало еще схлопотать порцию картечи…

* * *

Обнаружив караван, «Улисс» долго прятался в тумане, не выпуская добычу из цепких лучей локатора. Благо ветер окончательно стих, пароход с тяжело груженным судном на буксире выжимал не больше трех узлов. «Саб Скиммер» на малых оборотах крался на траверзе неприятеля, в восьми кабельтовых, «Улисс» держался далеко за кормой. Когда совсем стемнело, Белых приказал идти на сближение. Предстояло поразить паровой котел из крупнокалиберного пулемета, да так, чтобы вызвать взрыв. А когда команда займется собственным спасением, подошедший «Улисс» положит парочку ядер под корму парусника. После чего можно будет принимать капитуляцию. Для пущего эффекта жертву предполагалось осветить прожектором.

– Дистанция двести десять… двести семь… двести… – негромко считал Вий. – Пора, командир.

Белых поднял переговорник:

– Гринго, начинаем. Дождитесь, когда рванет, – и по плану. Работаем!

«Корд» тяжко загрохотал, отдача качнула катер. Струйка трассеров впилась в кожух чуть выше ватерлинии. Вий поправил прицел и снова надавил на спуск. Лента со звоном поползла в окошко приемника, но Белых ничего не слышал – уши заложило могучим стаккато крупняка. Пули калибра двенадцать и семь вгрызались в колесный кожух, вверх, в стороны летели щепки, высверки срикошетивших трассеров, и вдруг по ушам ударил пронзительный змеиный шип. Пароход озарила тусклая вспышка, грохнуло, цель затянуло облако пара, подсвеченное изнутри оранжевым.

– Прекратить огонь!

«Корд» замолк, но мир вокруг оставался немым – словно уши были заткнуты ватными тампонами. Потянулись долгие, беззвучные секунды, и вдруг из темноты вырвался узкий слепяще-белый луч, уперся в высокую корму парусного судна. Белых поднял дюралевый цилиндрик, дернул шнур, и над гибнущим пароходом повисла мертвенно-белая люстра осветительной ракеты, добавляя в мизансцену мистической жути.

* * *

– Значит, англичане… – сказал Белых. – Выходит, прав ты, дядя Спиро!

Грек самодовольно ухмылялся всеми морщинами.

– А я говорил, кирие! У османов – откуда вапоры? Все в Крым ушли, последний мы забрали!

– Что пароход… – махнул рукой Белых. – Вот транспорт – это да! Я, как узнал, какой у них груз, меня аж пот холодный прошиб. А ежели, когда мы к ним на палубу полезли, нашелся бы настоящий турецкий герой, да и пальнул бы из пистолета в один из бочонков? Рыбам на корм – и то не осталось бы…

Захваченный барк, кроме прочих грузов, вез в Крым шесть сотен пятидесятифунтовых обитых медью бочонков с черным порохом.

– Да уж, – хмыкнул Вий. – Да и мы… я вон тоже дал очередь по палубе, туркам под ноги, чтобы не дергались. А прошило бы до трюма – что тогда?

– Трындец котенку, – согласился Карел. – Это вам не паровой котел, до небес рванет…

– Кстати, о котле… – встрял Тюрморезов. – С корыта аглицкого сколько народу подобрали? Я это к тому, что их куда-то девать надоть!

Англичане так и не сумели спустить шлюпки с пылающего от носа до кормы парохода, и подошедшему «Улиссу» пришлось вылавливать уцелевших из воды.

– Фюнф унд цванцихь… Двадцать пьят меншен, – ответил Лютйоганн. – Фиэр официрен… четире. Дер капитэн тот ист… умирайт.

– Точно, – подтвердил Змей. Он, как знаток языка вероятного противника, вел предварительный допрос. – Двадцать пять рыл, из них три офицера. Капитан в момент взрыва был на мостике, его первым пришибло.

– Обер-машинист… как это по-рюсски… глафни мьехарик. Эр загт… сказаль – дер дампфер «Шпиттфойер» фюнф канонен хат… пьят канонен иметь.

– Вооруженный пароход «Спитфайр», – привычно перевел Карел. – Пять орудий, сто сорок индикаторных сил. Мы подобрали старшего механика, он все и выложил. Звать Джозеф Чарчер. Говорит, конвоировали турецкий барк с генераль карго для экспедиционных сил в Крыму. Правильно мы угадали: они, хитрозадые, прямо к Евпатории идти побоялись, решили спуститься на юг вдоль побережья. Вот и дохитрились! А пошли бы напрямки – глядишь, и пронесло бы.

– Я так думаю, англичан отпускать неможно, – произнес казак. – Это вам не турка-каботажник, это враг настоящий, густопсовый. Особливо которые офицера́. Таких посадишь в трюм – оне стенку проковыряют, часового пришибут, да и сбегут! Я что предлагаю: оттащим турецкое корыто буксиром к Аккерману, а то у нас на него команды не хватит. А англичан пока подержим в канатном ящике. Мои молодцы их не упустят. Сдадим – и снова в море, османа ловить!

Капитан-лейтенант задумался. В словах Тюрморезова был резон: они уже недосчитались двух десятков человек, отряженных в призовые команды. К тому же никто на «Улиссе», даже дядя Спиро, не имел опыта управления таким большим парусником, а прибегать к помощи турок, даже и приставив к ним надзирателей, Белых не хотел. Рискованно.

– Зря вы их из моря вынули, вот что, – продолжал подъесаул. – Потопли бы – вот и ладно, и нам забот, и им маеты меньше. В неволе – рази ж это жисть?

– Капитан… – негромко сказал Карел. – А может, их… того? Наглов, я имею в виду… Женевских конвенций мы не подписывали, да и нет их тут еще. Чего с ними валандаться? Скажем, что так и было…

– Охренел? – опешил Белых. – Ты что, хочешь, чтоб нас повсюду ославили как палачей и военных преступников? Это тебе не Сирия и не Донбасс, тут по правилам воюют, а не по понятиям!

Два года назад Карел взял отпуск «по семейным обстоятельствам» и семь месяцев провел в одном из добровольческих подразделений на юго-востоке Украины. Да и в Сирии успел отметиться – группа Белых осуществляла там прикрытие саперов, разминировавших Пальмиру.

– А кто узнает-то? – нехорошо сощурился главстаршина. – До берега никто не доплыл, все тут. Скажем – потонули вместе с пароходом.

– Не выйдет, – с сожалением покачал головой Вий. – Нет, я вообще-то не против, а только наши же и раззвонят. Я не про казачков, те кремни, – поправился он, поймав возмущенный взгляд подъесаула. – А вот греки и волонтеры – те точно не удержатся. Нам оно надо?

– Ладно, пока их в канатный ящик, а завтра решим, – вынес вердикт Белых. – Да смотрите, чтоб офицеров отдельно, и обыщите хорошенько всех! А ты, дядя, ставь караулы. Сам сказал, что станишники англичан не упустят, никто тя за язык не тянул.

– Слово дадено – что пуля стреляна, – кивнул казак. – Не боись, Иваныч, все сделаем. От Тюрморезова ишо не одна лярва не уходила!

– А этого стармеха давайте сюда, – скомандовал Белых. – И позовите Фро… то есть Ефросинью Георгиевну. Зря, что ли, ее переводчиком зачислили? Расспросим англичанина по всей форме. А ты вытаскивай ручку и блокнот, – велел он Карелу. – Будешь протокол допроса вести, раз такой умный…

– Может, сразу пассатижи? – осклабился главстаршина. – Чтобы, значит, разговорить?

– А-атставить пререкания! – взревел капитан-лейтенант. – Шагом марш – испа-а-алнять!

II

Из дневника Велесова С. Б.

«4 октября. Я надолго забросил дневник. Ранение, Альма, знакомство с Великим князем, блокада Евпатории, подготовка кораблей, минные дела… В общем, обязуюсь когда-нибудь заполнить пропущенные страницы, а пока – к делам текущим.

Союзники носа не кажут с плацдарма. Я ждал, что дня через два-три после альминской ретирады они предпримут новую попытку. Но вместо этого они принялись возводить полевые реданы, рыть траншеи, оборудовать батареи. Ну и кто кого, спрашивается, будет осаждать?

И ведь не могут не понимать, что ничего путного из этого не получится! Севастополь в течение всей осады имел сухопутную связь с внешним миром, получал, хоть и скупо, продовольствие, огнеприпасы, даже подкрепления. Здесь же – глухой мешок: на море пиратствуют севастопольские фрегаты, на суше плацдарм охвачен казачьими разъездами, а на ближних высотах русские возводят люнеты. Накапливают силы, подвозят стройматериалы, шанцевый инструмент, артиллерию. Над плацдармом сутки напролет висит «Горизонт», то и дело в гости наведывается гидроплан из Качи. Авиаторы не ограничиваются разведкой – то ящик стрелок вывалят на ряды палаток, то забросают зажигалками обозные телеги. Мелочь, комариные укусы – но и они способны довести до бешенства или, наоборот, подавить волю к сопротивлению.

5 октября. А мы-то гадали, почему французы сидят тише воды ниже травы! Ларчик просто открывался: оказывается, они остались без главнокомандующего! Маршал Сент-Арно, страдавший, как и в нашей реальности, раком в последней стадии, скончался.

Мы узнали об этом практически из первоисточника: спецназовцы, отправленные на плацдарм для сбора сведений о моем добром друге Фибихе, приволокли с собой ни много ни мало адъютанта бригадного генерала Лумеля. Все прошло тихо, без стрельбы и поножовщины: в темноте высадились на берег с надувной лодки, преодолели лабиринты из штабелей досок, бочек, тюков, обозных повозок, зарядных ящиков и бог знает еще какого барахла. Редкие караулы, следившие за порядком в лагере, не представляли для матерых диверсантов помехи. У первой же палатки они прихватили одинокого су-лейтенанта. Беднягу затащили под телегу и наскоро допросили. Французик, перепуганный появлением таких страшилищ (спецназовцы были в полном боевом обвесе, в маскирующей раскраске), и не подумал запираться. При нем нашлись письма, написанные генералом жене, отданные адъютанту для отправки на родину. Но не склалось: письма вместо супруги генерала прочитали в штабе князя Меньшикова.

«Маршал Сент-Арно покинул нас! Он был в кризисе, и хотя вчера вечером он выглядел немного бодрее, врач уже не надеялся на улучшение. И вот – ужасный итог! Увы, жестокое обострение недуга совпало с невиданным в карьере маршала фиаско – да еще и в ходе самой грандиозной из его военных кампаний! Что касается меня, того, кто особенно его любил, то переношу это слишком болезненно…»

Письмо написано на следующий день после Альмы – выходит, за целую неделю не нашлось подходящей оказии! Да, связь с внешним миром у союзников хромает…

В нашей реальности (кажется, я злоупотребляю этим оборотом!) Сент-Арно скончался по пути в Варну, на борту судна. Здесь корвет ушел без маршала, зато увез Фибиха с его приятелем-репортером и обломками летающей лодки.

Что ж, известие неприятное. После морского сражения севастопольцам было не до блокады – они были заняты буксировкой трофеев, снимали с мелей побитые корабли, приводили в порядок уцелевшие. Два дня спустя дверка захлопнулась, но поздно – птичка упорхнула.

Одно радует, беглый корвет был парусным. А значит, шторма и наступившее потом безветрие неизбежно его задержат. И есть шанс, что англичанин все еще болтается в штилевой полосе вблизи болгарского берега.

Николай Николаевич сильно переживает по поводу нашей неудачи. Я пытаюсь его утешить: собственно, никакой неудачи нет, а есть лишь несчастливое стечение обстоятельств. В конце концов, о том, что скотина Фибих жив, мы узнали уже после того, как он покинул плацдарм, и в любом случае уже ничего не могли сделать. Но и сейчас не все потеряно: где-то в районе Констанцы каперствует Белых, да и отряд Бутакова уже сутки как покинул Севастополь. Если повезет, они перехватят беглецов.

Об этом придется доложить на военном совете у Меньшикова. Кстати, будет поднята еще одна тема: Великий князь который день обхаживает принца Наполеона, и, судя по всему, у них наметилось нечно любопытное…»

III

Гидроплан М-5, бортовой номер 14.

5 октября 1854 г.

Патрик О΄Лири

– Давай! – крикнул мичман и ткнул пальцем вниз.

Патрик кивнул и выволок из-под ног первую пачку. Всего их было пять – перевязанные крест-накрест бечевкой стопки листков скверной серовато-желтой бумаги. Пачки привезли в Качу из Севастополя, на пролетке под охраной трех казаков. Патрик не умел читать по-французски, но кроме крупного печатного текста каждый из листков украшала картинка.

Картинки были разными. На одной изображен стоящий во весь рост скелет, укутанный в драную шинель. На костяных ногах – солдатские сапоги, скалящийся череп украшен тонкими усиками и бородкой. Патрик хихикнул, узнав эти атрибуты, которыми британские газеты неизменно снабжали карикатуры на французского императора Наполеона III. В руках скелет сжимал шпагу, череп украшала офицерская шляпа – знакомый всей Европе головной убор Наполеона. Того, первого, – «настоящего», как сказал мичман Энгельмейер. Патрик удивился – разве нынешний французский император какой-то ненастоящий? Пилот снисходительно объяснил, что будь он настоящий – не отсиживался бы в Париже, а лично возглавил бы экспедицию в Россию. Где его, несомненно, ожидало бы то же самое, что и его великого предка.

Картинка на другой листовке была еще смешнее. На этот раз императора изобразили в виде дикобраза, только вместо иголок щетинились штыки, из-под которых выглядывали генеральские эполеты. Наполеон III стоял на четвереньках; его профиль, украшенный знаменитыми усами и бородкой-эспаньолкой, узнать было куда проще, чем на картинке со скелетом.

Текст листовок был очень доходчивый. В нем разъяснялось, что ждет осажденных: голод, жажда, болезни, непрерывные обстрелы. А дальше: «Император захватил власть обманом и, чтобы упрочить свое положение, затеял войну с Россией. А вы, французские солдаты, расплачиваетесь за это своей кровью». Заканчивался текст призывом не умирать за узурпатора, а сдаваться в плен или «брать собственную судьбу в свои руки».

Рассмотрев «французские» картинки, Патрик поинтересовался – а почему нет листков с карикатурами на турецкого султана и королеву Викторию? А также обращений к туркам и англичанам?

Штабс-капитан, доставивший необычный груз, пояснил: среди турецких солдат почти нет грамотных, так что писать для них такие листки – напрасно переводить бумагу. Англичане же верны королеве, на них это не подействует. Патрик согласился: да, нравы в Ройял Нэви ужасные, куда там Содому и Гоморре, но представить себе, чтобы солдаты и матросы Ее Величества взбунтовались из-за каких-то бумажонок, пусть и с картинками? Вот если бы с неба сбрасывали золотые соверены или бутылки с джином…

Под крыльями мелькали ряды палаток, между которыми метались фигурки в сине-красных мундирах. Кое-где взвивались дымки выстрелов, но авиаторы не обращали на них внимания. Стреляли редко – пока разберут ружья из пирамид, пока забьют заряды, гидроплан будет уже далеко. Изредка стрелкам везло, и тогда гидроплан привозил доказательства их удачи – дырки от пуль в перкали плоскостей.

Патрик видел, как солдаты кидаются на землю, прячутся под телеги, зарядные ящики, лафеты. Ага, злорадно ухмыльнулся он, не нравится? Доблестные любители лягушек и сидра на своей шкуре узнали, что библейское «…и стрелы с небес поразят бегущих» – это не только стих из Апокалипсиса. За эти три дня Энгельмейер и Патрик семь раз вылетали на сброс флешетт.

Сегодня французам повезло: бумажки со смешными картинками – это все же не кованые острия, навылет прошивающие человеческое тело.

Патрик перехватил матросским ножом (он заранее раскрыл его и держал в зубах) бечевку, стягивающую пачку, и столкнул груз за борт. И вывернул шею, чтобы увидеть, как листки белым облаком разлетаются над палатками.

– Давай следующий! – проорал, перекрывая треск «Гнома», мичман и ткнул напарника в бок. Петька-Патрик оторвался от зрелища рукотворной бумажной метели и потащил из-под сиденья новую пачку «наглядной агитации».

Боевые действия в Крыму перешли в невиданную доселе фазу психологической войны, и юный ирландец, сам того не зная, только что сделал в ней первый выстрел.

IV

Пароходофрегат «Владимир».

5 октября 1854 г.

Андрей Митин

Бутаков все-таки молодчина, подумал Андрей. Не зря в нашей истории он стал теоретиком тактики паровых кораблей: смотрит в корень, выделяет возможности, находит, как их применить. Согласно его идее, целями для осколочно-фугасных снарядов должны стать в первую очередь колесные кожуха, а также корма – чтобы разрушить румпельное отделение и, если повезет, повредить винт. У здешних кораблей он один, так удачное попадание может лишить неприятеля и хода, и способности управляться. После чего надо занять позицию по носу или корме жертвы и доламывать ее продольным огнем гладкоствольных орудий до полной небоеспособности.

На практике идею пока не проверяли, даже учебных стрельб не проводили, берегли драгоценные унитары. Расчеты знают свое дело, научились еще в «той» реальности, так что ограничились тем, что выпустили пяток практических болванок, демонстрируя севастопольцам возможности противоаэропланных пушек Лендера, стоящих на «Морском быке», и семидесятипятимиллиметровок Канэ, переставленных на «Владимир» с миноносца.

Андрей не отказал себе в удовольствии вспомнить молодость и разыграл с Бутаковым и парой офицеров несколько вариантов боя на столе – с кубиками и картонными корабликами. Выходило, что «Владимир» и «Морской бык» в состоянии, особенно не рискуя, справиться с винтовым линкором вроде «Наполеона» или ныне покойного «Агамемнона». А что? Огонь на «обездвиживание» ведется с запредельной для местной артиллерии дистанции до решительного результата, после чего «инвалиду» остается отбиваться погонными пушками от бомбических орудий пароходофрегата. С очевидным результатом. При этом невосполнимый ресурс будет расходоваться максимально экономно и по делу.

Оставался пустяк – опробовать все это в бою. Но отряд прошел половину расстояния до Варны, не встретив ни одного корабля. То есть совсем ни одного! Эссен даже поднимал гидропланы, благо штилевая погода способствовала. Но секторный поиск ничего не дал – море будто вымерло, ни паруса, ни дымка, ни мачты. Похоже, англичане так напуганы действиями Черноморского флота, что сидят в гавани и даже подкрепления не шлют попавшим в переплет союзникам!

Бутаков уже собрался сменить район крейсерства и, вместо того чтобы ловить неприятеля между Варной и Евпаторией, перекрыть пути к Босфору. Но тут на связь вышел «Адамант»; выслушав рапорт Андрея, капитан-лейтенант вызвал штурманского офицера, и через час обе колонны, выполнив «поворот последовательно», легли на прежний курс, к Варне.

* * *

– Привет, писатель!

– Привет, майор. Побеседовал тут я с Белых, занятные у них вещи творятся. Ты бы поинтересовался, надо бы совместно обсудить…

– Непременно поинтересуюсь, у меня через полчаса сеанс связи с «Улиссом». Так что там каплей напортачил?

– Да вроде ничего такого. Поймал, понимаешь, очередной транспорт – да не транспорт даже, а целый конвой. Барк на пятьсот тонн, в сопровождении английского парохода. Решили, понимаешь, в Евпаторию просочиться, а тут, как назло, «Улисс». Корабль, понимаешь, его Величества… Пароход они изнахратили, из крупняка котел расстреляли, а парусник взяли на буксир. А тут мы со своими новостями!

– Так, с этого места подробнее. Что за новости?

– А я что, не сказал? Прости, заболтался. Вот какое дело: ребята Белых, те, что остались на «Адаманте», поработали немного по специальности – слазили в гости к союзничкам. И вот что выяснилось: Фибих, паскуда, из Евпатории, того-с, сбежал. Еще давно, двадцать девятого.

– Так это ж почти неделя прошла! Теперь ищи ветра в поле, он небось уже в Варне, а то и в Стамбуле!

– В Константинополе, герр майор, в Константинополе. Настоящие русские люди не говорят «Стамбул», а только продажные либералы, отрабатывающие аглицкие гранты. Привыкай к правильным названиям, а то могут и не понять.

– Да знаю я, знаю, достал со своими шуточками. Про дисциплину радиообмена слышать не приходилось?

– А кому она тут нужна? Кроме нас в эфире никого нет.

– Ну ты… шпак! Я слов не могу подобрать, какой ты шпак!

– Хе-хе, суровый воин… ты лучше вот что прикинь своим дисциплинированным эфирным мозгом: Фибих дал деру на парусной калоше, а какие погоды стояли последние четыре дня – сам знаешь. Так что вам с бутаковским штурманом задачка: где они могут быть сейчас?

– Так во-о-от зачем вам «Улисс» понадобился… хотите его локатор к поиску припрячь?

– В корень зришь. При всем уважении к Эссену, «эмки» – это далеко не «Каталины» и даже не «КОРы». А потому каплею велено, как и вам, срочно идти к Варне и включаться.

– И что, пойдет?

– А куда он денется? Нет, конечно, пытался протестовать – народу у него, вишь, для призовой партии мало, чтобы трофей в Одессу отправить. А бросать жалко: груз, говорит, богатый.

– Он там что, вконец в пиратов заигрался? Или это дядя Спиро на него так влияет?

– Может, и он. Но ты послушай, что предлагает каплей. Этот самый пароход, который они потопили, «Спитфайр» называется, кстати – так вот, он один в один ваша «Одесса». Капитанаки уверяет – братья-близнецы. То есть сестры – у бриттов, сам знаешь, корабли женского рода, даже те, что с мужскими именами. Систершипы, одним словом. Кстати, «Одесса» тоже аглицкой постройки… Короче, упустим Фибиха – придется лезть за ним в Варну. Так почему бы не использовать для этого трофей? Тем более груз на этом барке оченно интересный. Перспективный, я бы сказал, с учетом задачи.

– Лезть? Как это?

– Каком кверху! Легенда такая: попали в шторм, получили повреждения, а потом подверглись нападению. Подкрасить кое-что, поднять «Юнион Джек», барк привести в соответствующий вид – ничо, прокатит. Всего-то делов – зайти в бухту, встать на якорь, а там уж…

– Это ты, Серег, сам придумал, или еще какой придурок подсказал?

– Сам, все сам. Короче, излагай Бутакову, и думайте. Связь – по графику, там и обсудим.

– Ладно, подумаем…

– Тогда до связи, майор. И свяжись с Белых, может, еще какие мысли возникнут?

– Свяжусь. Слушай, а если серьезно – что это ты раздухарился? Я понимаю, никто нас не слышит, но все же – перебор…

– Ну извини, Андрюх, что-то я и правда того… Понимаешь, мы тут такую штуку собираемся замутить… нет, рассказывать не буду, прости. Уж очень затея заковыристая, боюсь сглазить.

– Ну ладно-ладно. До связи… затейник!

Глава пятая

I

Пароход «Улисс».

8 октября 1854 г.

Игорь Белых, капер

Белых страдал. Чужой мундир резал под мышками, жал в паху, дико раздражая спецназовца, привыкшего к нормальной, комфортной полевой форме. А эту перешивала камеристка Фро, причем изо всех сил старалась подчеркнуть атлетическое сложение любовника хозяйки. Для этого девица сверх всякой меры заузила и без того неудобный сюртук и уродливые, отвисающие на заду штаны с высоченной, выше живота, талией и парусиновыми помочами. Придется теперь распарывать и подгонять самому, а то ведь этой овце не объяснить, что главное – это свобода движений, а не чтобы «костюмчик сидел»!

А дурацкие башмаки вместо привычных берцев! Белых еле удержался, чтобы не сплюнуть на палубу, и с ненавистью посмотрел за корму, на переваливающийся с боку на бок турецкий парусник. Три дня, прошедшие после получения приказа к Варне, состояли из непрерывных авралов, усилий, мучений. То тяжелое судно рвало буксирные тросы, то лопались румпель-тали, и парусник рыскал, дергая из стороны в сторону корму «Улисса». То на «призе» вспыхивали кровавые стычки между матросами-турками и их коллегами греческого происхождения. И для того чтобы унять побоище, казакам приходилось пускать в ход нагайки. Белых с трудом подавил желание повесить зачинщиков на ноках рей – чтобы соответствовать званию капера. Идея встретила полное понимание и сочувствие как у Тюрморезова, так и у Лютйоганна, а дядя Спиро прямо так и заявил, что не понимает, почему «кирие капитан» откладывает такое полезное дело.

Терпение капитан-лейтенанта лопнуло к концу второго дня, после того как пришлось выбрасывать в море сразу три трупа – двоих турок и грека, прирезанных во время драки в матросском кубрике. Узнав об этом, Белых приказал высадить турок в шлюпку и велел им убираться подобру-поздорову. До берега три мили, не догребут – их проблемы.

В шлюпку посадили не всех. На паруснике остались начальственный состав и нескольких матросов, из тех, что посмирнее. Им было доходчиво разъяснено, что единственный способ избежать петли – это во всем слушаться новых хозяев судна. Белых даже посулил вернуть его после дела, умолчав, что шансов уцелеть у несчастной посудины нет ни единого.

Английских матросов со «Спитфайра» держали в канатном ящике на «Улиссе». Но сначала к пленным применили меры морального воздействия – по одному прогнали по палубе, на которой в тщательно продуманном беспорядке расположились тюрморезовские станичники, спецназовцы Белых и волонтеры. Мизансцена была выстроена с большим знанием психологии: казаки и морпехи, кто голый по пояс, кто с закатанными рукавами, точили страховидные ножики, поигрывали нагайками или просто сидели, как Ваня Калянджи, с чем-нибудь огнестрельным в руках и нехорошо косились на пленников. Возле люка, куда по одному спускали пленников, Вий с Карелом показательно обрабатывали Змея – вдвоем, с хэканьем, кровожадными воплями, вовсю используя приемы из арсенала рестлинга. На англичан это произвело неизгладимое впечатление: Белых разглядел ужас в их глазах при виде полуголых варваров, мордующих друг друга так, что пробирало даже матерых ветеранов драк в портовых кабаках.

Выдумка помогла – не было ни одной попытки побега. К тому же Белых распорядился не отказывать пленникам в простых радостях жизни, вроде рома, взятого в баталерке приза. В итоге лаймы не просыхали уже третьи сутки, потребляя в качестве закуски трофейную солонину, сыр и морские сухари.

С офицерами «Спитфайра» поработала Фро на пару с Лютйоганном. В итоге корабельный механик по фамилии Чарчер охотно согласился помочь захватчикам, но поставил вопрос об оплате. О цене сговорились; остальных заперли в разных помещениях, настрого предупредив, что в случае неповиновения церемониться не станут. Коварная Фро ухитрилась взять с них «честное слово», что ни побегов, ни попыток саботажа не будет. В качестве поощрения пленных офицеров по одному выводили на прогулки на палубу «Улисса» – разумеется, под присмотром.

Кроме согласия сотрудничать, офицер-машинист выдал массу ценной информации. Этим занялись Фро, Лютйоганн и Змей. Английский знали все трое, а пленник, как выяснилось, неплохо владел немецким. Полученные сведения следовало проверить – для этого «следственная бригада» допрашивала офицеров и матросов «Спитфайра» по всем правилам, тщательно выискивая нестыковки в показаниях. Таковых не нашлось – похоже, «береговая мазута» всерьез настроился на сотрудничество.

* * *

Дело планировалось отчаянное. Предполагалось, ни много ни мало, зайти прямо в гавань Варны и стать на якорь. Команды обоих судов якобы понесли потери в стычке с русскими, и единственный оставшийся в живых офицер – этот самый Джозеф Чарчер – не рискнул продолжать рейс и предпочел вернуться в Варну.

Затея, при всей бредовости, вполне могла выгореть. «Спитфайр» прибыл в Варну в конце августа, перед самой отправкой экспедиции в Крым. Команда была набрана с бору по сосенке, из мобилизованных моряков торгового флота. Ни Чарчер, ни другие моряки никого в Варне не знали, их сразу отрядили конвоировать транспорта с военными грузами в Крым. Англичанин с обидой заявил, что джентльмены из Ройял Нэви не захотели рисковать своими аристократическими задницами и свалили опасное дело на них – «торгашей», черную кость, людей второго сорта.

А пока надо было позаботиться о матчасти. Спецназовцы, казаки и отобранные волонтеры подгоняли под себя блузы британских моряков. Белых, Лютйоганн и Змей осваивались в офицерских мундирах, а особая команда приводила облик судна в состояние, соответствующее легенде: рубили мачту, снимали стеньги, приводили в беспорядок такелаж, заодно создавая на палубе тщательно продуманный бардак. То же самое предстояло проделать и на «Одессе», с поправкой на «боевой характер повреждений».

Но для этого сначала надо встретиться. Пока «Улисс» выбивался из своих невеликих индикаторных сил, буксируя трофей на трех узлах против ветра, бутаковский отряд крейсировал на подходах к Варне. Увы, перехватить корвет с Фибихом на борту не удалось – он либо успел добраться до Варны раньше, либо проскользнул в гавань под покровом ночи. Окончательную ясность внесли пленные с захваченной турецкой шхуны: по их словам, британский корвет прибыл из Евпатории три дня назад, менее чем за сутки до того, как Бутаков развернул свою ловчую сеть.

Что ж, усмехнулся Белых, опять вся надежда на спецназ. Но ничего, группа готова ко всем мыслимым и немыслимым неожиданностям.

– Тащ командир, отметки на радаре! – подал голос Карел. – По ходу – наши! Запросить по рации?

Белых встал с люка, поморщился – жмет, зараза, что ты будешь делать! – и полез на мостик. Прогулка закончилась, начиналась настоящая работа.

II

Из дневника Велесова С. Б.

«9 октября. Время, казалось, замедлившее свой бег после Альмы, снова набирает обороты. Вот повестка сегодняшнего совещания у князя Меньшикова:

– попытка прорыва сухопутной блокады, предпринятая англичанами;

– подготовка к бомбардировке евпаторийского лагеря;

– действия наших крейсеров близ Варны;

– рапорт мичмана Красницкого об успешном испытании минного катера;

– доклад лейтенанта Краснопольского о подготовке первых минных таранов.

И на десерт – пространное рассуждение Е.И.В. Николая Николаевича о договоренностях, достигнутых его императорским Высочеством с другой августейшей особой – Наполео́ном Жозе́фом Шарлем Полем Бонапа́ртом (принцем Франции, графом Мёдоном, графом Монкальери, но более известным широкой публике как принц Наполеон, или Плон-Плон), ныне пребывающим в великокняжеской резиденции в Севастополе…

Итак, пункт первый. Героическая попытка прорыва блокады евпаторийского плацдарма, предпринятая – кем? Да-да, ими самыми, героями Легкой бригады. Что характерно, практически с тем же результатом.

Правда, в отличие от нашей реальности (опять! Сколько еще будет меня преследовать эта дурацкая присказка?) лорд Кардиган остался на поле брани вместе со своими гусарами. И благодарить за это надо ни кого иного, как нашего генерала Фомченко.

Вникая в особенности крымского ТВД, Фомич выяснил, что татарское население встретило интервентов хлебом-солью (или их местными аналогами) и вообще оказывает им посильную помощь. Ничего иного от крымчаков не ждали: ста лет не прошло с тех пор, как владения последнего крымского хана Шахин-Гирея были объявлены частью Российской Империи. А один из потомков хана состоит при французском штабе и времени даром не теряет – сразу после высадки к Евпатории потекли стада, обозы с фуражом и провизией, а главное, сотни вооруженных крымчаков, готовых сражаться против русских «оккупантов». Правда, долго это не продолжилось – казаки и до Альмы регулярно перехватывали «доброхотов», а теперь и вовсе замкнули колечко. Но эта блокада не была сплошной – ни траншей, ни редутов с батареями, лишь редкая цепочка казачьих разъездов. Татары, местные жители, знающие в этих местах каждую сухую балку, каждый куст полыни, то и дело пробирались к союзникам, которые, не получая подвоза с Большой земли, отчаянно нуждались в продовольствии и фураже.

И это прекрасно понимал Фомич. Облегчив душу парой сентенций типа «Правильно их, тварей, Сталин гнобил!», генерал, привыкший мыслить в циничных категориях двадцатого века, предложил план. Казачьи разъезды временно перестают обращать внимание на татар, стягивающих к окрестностям Евпатории обозы, продолжая при том охранять периметр. Прорвать блокаду сами татары не смогут, силенки не те, а значит, обратятся за помощью. И ее им, конечно, окажут, скорее всего – силами имеющейся у союзников кавалерии. Тысяча сабель, Тяжелая и Легкая бригады, наследники славы серых шотландцев, отличившихся при Ватерлоо!

Сомнительная слава, если вдуматься…

Остальное было делом разведки и организации. Наблюдением с воздуха было установлено место будущего прорыва. Это подтверждалось и донесениями разъездов, которые засекли, как татары снимаются с места и всем табором ползут навстречу своим покровителям. И когда кавалеристы лорда Кардигана выдвинулись к линии патрулей, чтобы лихой атакой смять казаков, их ожидал сюрприз.

Не вдаваясь в подробности, скажу: в лагерь не вернулся ни один. При том, что убитых было заметно меньше: уцелевшие схвачены, скручены, уведены в полон. Тело самого Кардигана, пробитое аэропланной стрелкой, нашли на поле боя; казаки, захватившие табор крымчаков, пригнали в Севастополь несколько тысяч голов разнообразного скота, сотни лошадей и верблюдов, бесчисленные арбы с фуражом и провиантом. Попытка поправить дела со снабжением обернулась для войск коалиции потерей половины боеспособной кавалерии. Фомченко принимает поздравления, а вот Лобанов-Ростовский запил – так сильно подействовала на прапора жуткая бойня, устроенная его пулеметами британской кавалерии.

Пункт второй. Тут рассказывать особенно нечего. Завтра начинаем обстрел лагеря. Он будет вестись с двух люнетов, возведенных на соседствующих с Евпаторией высотках для прикрытия батарей тяжелых мортир. Еще на люнетах будут стоять бомбические пушки, снятые с поврежденных линейных кораблей. Сейчас их тянут на быках из Севастополя, и в ближайшие три-четыре дня они скажут свое веское слово.

Бомбардировка пойдет не по старинке – на глазок, по площадям, – а с использованием воздушного корректировщика. Дело это новое, непривычное – ну так ведь мы никуда не торопимся, время работает против осажденных.

Пункт третий. Согласно сообщениям капитан-лейтенанта Бутакова, его отряд вышел в район Варны. Перехвачено столько-то транспортных судов противника, часть затоплена, остальные отправлены в Севастополь, бла-бла-бла. Главная задача, поимка доктора Фибиха со товарищи, с блеском провалена. Кто бы сомневался… Бутаков ожидает рандеву с «Улиссом», после чего приступит к выполнению плана «Б».

Пункт четвертый. Нам пишут из Николаева: мичман Красницкий рапортует об успешном испытании минного катера. На этот раз инновационное плавсредство не затонуло, а наоборот, успешно сымитировало атаку шестовой миной на неприятельский корабль. На верфи спешно заканчивают второй катер, а мичман тем временем оснащает «минные тараны» – дюжину мелких пароходиков, собранных в Николаев с Днепра, из Одессы, с Днестровского лимана. Вторую «минную бригаду» готовят в Севастополе, под чутким руководством лейтенанта Краснопольского. Дедлайн – неделя от сего момента. Должны успеть.

И главное на сегодняшний день известие. После того как мы с Фомченко и Зариным покинули особняк на Екатерининской, рация в моем кармане ожила. Вызывал адамантовский старшина, дежуривший в Морском госпитале. С тех пор как туда переправили профессора Груздева, Кременецкий распорядился выставить в госпитале вооруженный пост, с приказом немедленно докладывать о любых, даже самых незначительных изменениях состояния пациента. Но утром «Адамант» вышел в море и находился вне зоны действия карманной рации, так что первым эту информацию получил ваш покорный слуга…»

III

Близ Евпатории.

9 октября 1854 г.

Прапорщик Лобанов-Ростовский

Грохнуло. Воздух упруго толкнул в лицо. Прапорщик поморщился – выстрел болезненно отозвался в барабанных перепонках. Кургузая мортира выбросила почти вертикальный плотный столб белого дыма, черный мячик бомбы понесся ввысь по крутой дуге. В верхней точке на миг замер, а потом покатился с горки и пропал из глаз.

Осадная батарея с утра начала бомбардировку. Союзники отвечали вяло: то ли сказывалась общая подавленность, то ли не желали жечь зря порох и переводить бомбы, обстреливая невидимого противника.

Первыми целями русских мортир стали не оборонительные сооружения, спешно возводимые французскими саперами, а скопления обозных телег и артиллерийские парки в глубине лагеря. Корректировка с воздуха делала свое дело: двух- и трехпудовые бомбы то и дело рвались среди тесно составленных повозок и зарядных ящиков.

– Жаль, мало у нас мортир, – посетовал Николай Николаевич. – На всю крепость не более десятка, да и те старые, полупудовые. Пришлось, сами видите, провести ревизию флотских арсеналов и разоружить бомбардирские корабли. И все равно – мало, мало!

– Да, – кивнул Велесов. – У союзников мортир чуть ли не втрое больше. Ну так они и готовились, а наши архистратиги даже не подумали, что придется вести осадную войну!

– Ничего, вот подтянут бомбические орудия, тогда по-другому поговорим! – посулил Великий князь. – А вообще я чем дальше, тем меньше понимаю союзников. Сидят в лагере и ждут неизвестно чего! Любому юнкеру ясно, что единственный шанс – прорывать блокаду и…

– …и что? – поинтересовался Велесов. – Ладно бы, снаружи их ждала полевая армия! Тогда да, прорыв имеет смысл. Фиаско Легкой бригады ясно показало, что таким способом даже провианта не раздобыть! Особенно теперь, когда Меньшиков приказал казачкам не цацкаться и разорять татарские села на три десятка верст вокруг, угонять стада, вывозить зерно, фураж. Ну, допустим, прорвутся союзники – а дальше что? Пойдут на Севастополь? Смешно. На Симферополь? Еще смешнее. Единственная надежда у них на англичан. Если те не придут в самом скором времени – все, крышка господам интервентам!

* * *

Прапорщика Лобанова-Ростовского мало интересовали вопросы стратегии. Пред его глазами стояло страшное поле, заваленное людскими и лошадиными телами, уши буравили стоны, крики, ржание умирающих животных. Он вспомнил, как запели трубы англичан и как вздрогнула земля от тысячного копытного грома. Легкая бригада – все пять полков, 4-й и 13-й легкие драгунские, 17-й уланский, 8-й и 11-й гусарские полки, – разворачивалась в дефиле, перекрытом с северо-востока немногочисленной русской кавалерией. Сейчас налетят, сомнут, растопчут – а как иначе, если русские, и без того уступающие в числе чуть ли не втрое, собирались встречать атаку, стоя на месте?

Неизвестно, что подумали уланы и гусары Кардигана, когда русские эскадроны подались назад, развернулись и, не тратя времени на перестроения, поскакали в тыл, обтекая развернутые в их тылу конные батареи. Да, залп полутора десятков шестифунтовок в упор – это неприятно. Визжащая картечь соберет кровавую жатву в рядах передовых эскадронов, но вряд ли их остановит – артиллеристы будут изрублены прямо на лафетах пушек, а потом дело дойдет и до cossacks, трусливо показывающих британцам хвосты своих лошадей.

Пулеметы, все шесть, ударили косоприцельным огнем, с обоих флангов. На правом Лобанов-Ростовский поставил три «Максима» на крепостных лафетах; на левом располагались остальные пулеметы на пароконных бричках. Патронов не жалели – стоит кавалеристам доскакать до позиций, и все будет кончено.

Передовые эскадроны легли целиком, скошенные свинцовым ливнем. Остальные замедлились, остановились – на пути у плотных, стремя к стремени, шеренг, идущих карьером, выросли горы окровавленных, недвижных или бьющихся в агонии тел. Кто-то пытался перепрыгнуть препятствие и падал, кто-то осаживал коней и сам попадал под копыта задних, идущих в предписанных уставом двух лошадиных корпусах за первой шеренгой. А пулеметы молотили, превращая дефиле в сосуд, наполненный животным ужасом, мукой, смертью.

* * *

За спиной загрохотали копыта, залязгали по сухой земле железные ободья: на рысях проходила ракетная батарея. Связки по шесть медных труб-направляющих на пушечных лафетах весело плескались во все стороны солнечными зайчиками, ездовые ловко сидели на здоровенных битюгах, номера скорым шагом, то и дело переходя на бег, поспевали за тяжелыми запряжками.

– Хороши, черти! – похвалил ракетчиков Великий князь. – Дадут прикурить лягушатникам! Я, Сергей Борисович, не раз присутствовал при стрельбе с ракетных станков, но этот ваш залповый пуск – признаюсь, до печенок пробрало! А каково тем, в кого они летят!

– Да, Ваше Высочество, пока что ракеты – оружие скорее психологическое, хотя и с хорошими перспективами. Мы стараемся обстреливать ими скопления палаток и телег. Осколочное действие ракет крайне слабое, а вот зажигательное – вполне приличное.

И указал на грязно-серые дымные хвосты, расползающиеся от горящих складов.

– Я обратил внимание, господин Велесов, что на совете вы требовали сосредоточить обстрел не на батареях и укреплениях, а именно на складах. Отчего так?

– Считайте, что я таким образом выражаю уверенность в успехе нашей затеи с принцем Наполеоном. Если мы, Ваше Высочество, намерены склонить французов не просто к капитуляции, а к бунту против нынешнего императора – неразумно озлоблять их чрезмерными потерями. Голод, страх, неуверенность – это одно, но когда рядом погибают товарищи, это совсем другое. Тогда война очень быстро превращается из тяжкой повинности в личное дело, и люди начинают просто-напросто мстить. А нам с вами нужно, чтобы мусью хорошенько озлобились на того, кто втянул их в эту авантюру и бросил здесь без помощи!

– Так что и ракеты, и ваши листовки бьют в одну цель? – улыбнулся Великий князь. – Что ж, хитро́. Только за прошлую ночь к нам перебежало не меньше полусотни человек, из них два офицера. И почти все французы, не считая парочки сардинцев!

– Я в курсе, Ваше Высочество. Перебежчики говорят, что в лагере сплошной бардак, особенно после бойни, которую наш князинька устроил британской кавалерии. Лягушатники винят англичан в том, что из-за них не удается получить продовольствие, а те в ответ заявили, что будут стрелять в любого француза, который подойдет к их палаткам. Один из пленных рассказал: только за один день в драках убито и искалечено около шестидесяти человек!

– Прибавьте к полусотне перебежчиков – получается неплохой итог! Эдак они сами друг друга перебьют, нам и делать ничего не придется.

– Вы же понимаете, что нам нужны не их трупы. Шляпа великого Бонапарта непрочно сидит на голове Наполеона III. Во Франции многие озлоблены на него из-за предательства республики. Помните его лозунг: «Империя – это мир»? Вот вам и мир: целая армия на краю гибели, и к тому же снова в России! Думаете, газетчики и политиканы простят ему такое?

– И все же рассчитывать, что принц Наполеон, этот толстяк со смешным прозвищем, сумеет возглавить переворот – не слишком ли это смело? Да и батюшка, боюсь, не одобрит. Он слышать не может этих слов – «революция», «республика»…

– Наверное, сразу вспоминает, как отблагодарил Россию Франц-Иосиф за спасение его Империи? – поинтересовался Велесов. Великий князь вскинул голову, лицо его стало непроницаемым, в глазах плеснулся гнев. – Ну-ну, Ваше Высочество, не надо так! Никто не собирается ставить под сомнение государственную мудрость вашего августейшего отца. И потом – мы же не планируем приводить к власти какой-нибудь комитет общественной безопасности, или, не приведи Господь, парламент! Речь идет о законном наследнике самого Бонапарта! Вот вы изволили иронизировать насчет фигуры принца, а ведь и его великий предок отнюдь не был сложен как Аполлон. Что не мешало ему держать в кулаке всю Европу!

Так вот что они затеяли, подумал прапорщик. Не истреблять французов, запертых на плацдарме, а довести их до бунта лишениями, страхом, неуверенностью в собственной судьбе. А когда мятеж вспыхнет – поставить во главе подходящего лидера и направить штыки восставших на нынешнего владыку Франции. Что ж, воистину иезуитский расчет. Не все иноземцам свергать и убивать русских государей, пора им на своей шкуре испробовать, каково это.

IV

Документы Проекта

«Крым 18–54».

Папка 11/14

Выдержки из расшифровки аудиозаписи совещания группы «Адамант».

От 9.10.1854.

* * *

Примечание от руки:

Фм – генерал-лейтенант Фомченко Н. А.

Кмн – капитан II ранга Кременецкий Н. И.

Вл – чл. коорд. шт. Велесов С. Б.

Рг – с. н. с. Рогачев В. А.

Кмн: У нас событие первостепенной важности, товарищи. Вчера вечером наконец пришел в себя профессор Груздев. Мы в этот момент находились в море и не могли отреагировать должным образом. Получив информацию от Николая Антоновича, я немедленно взял курс на Севастополь. Сейчас корабельный врач «Адаманта» в Морском госпитале, возле профессора.

Фм: Что он сообщает? Каково состояние Груздева?

Вл: Позвольте, Николай Иванович? Да, благодарю… Согласно полученной информации, состояние здоровья профессора не вызывает опасений – если не считать общей слабости, он прекрасно себя чувствует. Сам принимает пищу, охотно поддерживает беседу. Пока, конечно, не встает, хотя уже делал попытки.

Фм: А как он вообще пришел в себя – об этом ваш врач не докладывал?

Кмн: Да, если можно, Сергей Борисович, в двух словах…

Вл: В двух словах: никто не понимает. Пирогов уверяет, что ничего не предпринимал – приставил к профессору сиделку и следил, чтобы его вовремя кормили. Этим занимался наш фельдшер.

Фм: Вот фельдшера и расспросили бы! Вы что, маленькие, за ручку водить надо, сопли вытирать?

Вл: Его и расспросили, как только убедились, что состояние Груздева не внушает опасений. Получается, что, кроме Пирогова и сиделки, с профессором никто не контактировал, процедур, за исключением регулярного ухода, не проводил. Речь идет о простейших мерах по борьбе с пролежнями плюс кормление через желудочный зонд. Ничего такого, что могло бы повлиять на его состояние.

Кмн: И тем не менее он пришел в себя!

Вл: Да, пришел. Повторюсь, наш врач в недоумении. Как, впрочем, и Пирогов.

Фм: Ладно, с причинами разберемся потом. Сейчас главное – когда профессор сможет заняться своей хронофизикой?

Кмн: Валя… простите, Валентин Анатольевич, что скажете?

Рг: Можно просто Валентин, Николай Иваныч. Я побывал сегодня у профессора. Толком поговорить нам не дали, он и правда очень слаб. Но я уверен, что Груздев в ближайшее время сможет организовать нашу переброску домой.

Вл: Нашу? А как быть с «Алмазом» и его моряками? Согласитесь, мы обязаны подумать и о них.

Рг: А вот тут сложнее. Я могу предположить, что они вернутся вместе с нами. В смысле – в двадцать первый век.

Фм: Вы же говорили про этот… карамболь?

Рг: Клапштосс. Сейчас, к сожалению, картина иная. В тот раз мы получили… как бы это сказать… удар, придавший нам скорость, как удар кием по шару.

Фм: Говорите уж прямо: пинок под зад.

Рг: Можно и так сказать. А на этот раз нас как бы притянет, словно магнитом. Все, кто попадет в зону действия «Пробоя», переместится к установке – и в географическом, и в э-э-э… хронофизическом смысле.

Вл: Помнится, шла речь о тождественности перенесенной массы? Нам, вероятно, следует забрать с собой «Морской бык» и «Заветный»?

Рг: Пожалуй, это было бы разумно.

Фм: Но он же без хода?

Кмн: Ерунда, на буксире потащим…

Фм: Должен признаться, что мне не очень-то импонирует мысль бросать наших севастопольских друзей в разгар боевых действий. Я понимаю, нас ждут дома с результатами. Но вот лишать людей того, без чего они не смогут победить…

Вл: Госпо… товарищи, по-моему, мы пытаемся бежать впереди паровоза. Надо дождаться, когда Груздев окончательно придет в себя и сможет взяться за дело. А пока это все, простите, гадание на кофейной гуще.

Кмн: Согласен. И тем не менее – надо принимать решение. Предполагается, что «Адамант» отправится к Варне. Да и остальные корабли раздерганы – «Алмаз» в Николаеве, «Морской бык» вообще у берегов Болгарии… то есть Турции.

Фм: Как я понимаю, вы должны встретиться с отрядом Бутакова возле Варны?

Вл: Совершенно верно.

Фм: Тогда не вижу проблемы. Продолжаем следовать намеченному плану.

Кмн: Да, но профессор…

Фм: Если к моменту выхода «Адаманта» он в достаточной мере придет в себя – возьмете его на борт и решите проблему с переносом на месте. Если нет – то вопрос отпадает, так и так придется ждать.

Кмн: Что ж, это разумно.

(Длинная пауза, шум сдвигаемых стульев).

Кмн: Позвольте задать личный вопрос, товарищ генерал-лейтенант?

Фм: Что это вы так официально, Николай Иваныч? Давайте без чинов.

Вл: Простите, я вам не помешаю? Раз уж вопрос личного свойства…

Кмн: Совсем напротив, Сергей Борисович. Я бы даже настаивал на вашем присутствии, если товарищ генерал, разумеется, не против.

Фм: Вот даже как? Что ж, я не против, оставайтесь. Так что у вас, Николай Иваныч?

Кмн: Признаться, я удивлен, что вы принимаете дела наших предков так близко к сердцу. Я не сомневался, что вы будете ратовать за скорейшее возвращение.

Фм: А вы почаще сомневайтесь, товарищ капитан второго ранга. Иногда это полезно.

(Пауза, звон разбитого стекла.)

Вл: Простите, я…

Кмн: Ничего, ничего, Сергей Борисыч, бывает.

Фм: Говорят, стаканы бьются к счастью. Верно, господин писатель?

Вл. Я… да, конечно… но я не совсем понял…

Фм: Представьте себе, я тоже. Простите, товарищи, на этом беседу я полагаю законченной. Да, и распорядитесь о катере, меня ждут на берегу.

Вл: Да, но я не…

Фм: (очень громко, с раздражением) я же сказал, господин альтернативный историк, разговор окончен! Во всяком случае – на эту тему!

(Конец записи.)

Глава шестая

I

Пароходофрегат «Владимир».

14 октября 1854 г.

Капитан-лейтенант Белых

– Любопытная статейка, – сказал Андрей, складывая пополам газетный лист. – Выходит, фантазии Сергея и Николая Николаевича – не такие уж и фантазии.

Белых кивнул. Газету, парижский «Journal des Débats Politiques et Littéraires» недельной давности, он сам доставил с берега этой ночью. То, что задумывалось как короткая вылазка, неожиданно превратилось в полноценную разведоперацию. Капитан-лейтенант не был сторонником экспромтов и слабо разбирался в тонкостях нелегальной работы в неприятельском тылу, и стремительность, с которой развивались события, вызывала у него оторопь.

9-го числа «Улисс» с парусником на буксире вышли в точку рандеву на траверзе острова Змеиный и встретились с «Громоносцем». Двумя часами позже корабли присоединились к отряду Бутакова, а через каких-то восемь часов разведывательная группа в составе Белых, Змея, Карела, Вани Калянджи, Фро и обер-лейтенанта цур зее Ганса Лютйоганна высадилась на берег.

Беспечность, с которой англичане относились к караульной службе, поражала. Они понятия не имели о контрразведке и противодиверсионных мероприятиях – как, впрочем, и о самых обыкновенных проверках документов. И это на важнейшей, стратегической базе в разгар войны! Да тут на каждом углу должны стоять патрули с собаками, а аусвайсы проверять через каждые сто шагов!

Но ничего подобного, разумеется, нет. Окрестности Варны и улочки города-крепости патрулируют морские пехотинцы Ее Величества, а турецким стражникам остаются трущобы вроде Цыганского рынка. Красные мундиры пресекают драки, грабежи, улаживают конфликты с местным населением, собирают упившихся до изумления и покалеченных в потасовках Томми Аткинсов[16]. Могут домотаться к какому-нибудь черкесу или албанцу-арнауту, слишком уж бесцеремонно разгуливающему со своим кармультуком и кривой саблей, могут шугануть подозрительных оборванцев. Но чтобы требовать какие-то бумажки у прилично одетого европейца, сопровождающего даму? Полно, что за вздор, англичане – культурные люди…

«Тут-то мне карта и поперла…» – вспомнил Белых затасканный анекдот. Ситуация, в общем, ясна: двое разведчиков (Фро и еще один, одетый в европейское платье) открыто проникают в крепость и ведут наблюдение. Еще трое, в полном боевом снаряжении, находят укромный уголок и ждут сигнала. Если таковой поступит – на месте определяются с планом действий. Если нет – обеспечивают безопасное возвращение разведчиков.

Оставалось найти подходящего человека – старшего группы. Сам Белых не годился по причине слабого знания языка и местных реалий; по тем же соображениям не подходил и Андрей Митин. Эфэсбэшник неплохо владеет языком потенциального противника, но вот акцент… Фро, послушав его, мило сморщила носик и заявила: «Ах, милый André, ваша смесь английского с нижегородским не обманет даже пьяного валлийского капрала». У Змея отличный шотландский выговор, в турпоездках он ухитрялся сойти за жителя Эдинбурга, но вот актерские способности не внушают никакого доверия. А предложенные Бутаковым кандидатуры офицеров, хорошо владеющих и английским, и французским, Белых отверг – не желал поручать столь ответственное дело непроверенным людям.

Оставался один кандидат. Обер-лейтенанту цур зее Гансу Лютйоганну предстояло изображать дельца из Триеста, приехавшего в Варну по торговой надобности. Байку о якобы зависших на архипелаге десяти тысячах пудов муки из отборной сирийской пшеницы сочинили с помощью дяди Спиро. Старый грек уверял, что в городе полно коммерсантов любых национальностей, и все хотят урвать свой кусок военных поставок.

А Фро будет играть роль супруги свежеиспеченного торговца. На нее у Белых особая надежда: живой ум и авантюрный характер Ефросиньи Георгиевны как нельзя лучше подходили для рискованной затеи. Змея переквалифицировали в «слугу джентльмена» и велели держать язык за зубами. Другим слугой-посыльным, грумом, мальчиком на побегушках «назначили» Ваню Калянджи. Его взяли на берег за великолепное знание языков – греческого, турецкого и французского, не считая родного болгарского.

Все прошло как по маслу. Спустя три часа после высадки Фро связалась по рации с Белых и предложила внести некоторые изменения в план. Вместо того чтобы возвращаться, они снимают в Варне дом (оказалось, сделать это совсем просто) и располагаются там. Таким образом, отряд приобретает базу, а сами разведчики до известной степени легализуются. Белых, растерявшийся от такой наглости, с трудом удержался от того, чтобы не потребовать возвращения сумасшедшей дамочки. Вместо этого он связался с Андреем Митиным, а тот затею одобрил.

В результате разведчики уже третий день подряд изображали супружескую чету. Съемный домишко располагался в купеческой «Гръцкой махалле» (греческий квартал, где обычно селились немусульмане); кроме «герра и фрау Лютйоганн» в нем устроились их «слуги» – юный Калянджи и боевая группа в составе Змея, Карела и самого Белых.

При необходимости любой из них мог вернуться назад – пробраться незамеченными по ночному городу было детской задачкой. Фро сочла нужным ознакомить своих друзей с новинками парижской прессы, и Белых лишний раз убедился, что не ошибся в подруге.

– Значит, в Париже беспорядки… – произнес Бутаков. – Не удивлен. Из того, что я знаю о французском императоре, можно сделать вывод: поражения в этой войне ему не простят. Сорок тысяч народу на улицах, национальная гвардия грозилась стрелять, сотни арестованных…

Андрей снова развернул «Журна́ль де Деба́».

– Да, это серьезно. У нас Наполеон III лишился престола после того, как угодил в плен при Седане. Тогда дело, как вы помните, закончилось Парижской коммуной. Альма, конечно, далеко от парижских предместий, но ведь и положение нынешнего властелина La belle France достаточно шаткое. Он не так давно провозгласил себя императором, и во Франции хватает желающих вернуть Вторую республику. Он и войну-то затеял для того, чтобы влезть в сапоги своего великого дядюшки. И тут – такое фиаско! Разумеется, будет смута, в Париже это не заржавеет.

– Сегодня же надо передать содержимое статьи в Севастополь, – подытожил Белых. – Что касается наших дел: Фибиха пока найти не удалось. Видимо, еще нездоров и не выходит на улицу. А вот его приятеля Блэксторма, репортера из «Манчестер Гардиан», мы вычислили. Да он и не скрывается, расхаживает по городу.

– Что ж, будете готовить операцию захвата? – спросил Андрей. – Хорошо бы взять англичанина поближе к вечеру. Выбить из него сведения о том, где Фибих, и сразу нанести визит.

– А как же с обломками летающей лодки, которые вместе с Фибихом притащили из Евпатории? Их непременно надо уничтожить – даже неисправный мотор, не говоря уже о пулемете, здорово поможет британским инженерам. При их уровне промышленности через пару лет у англичан появится и автоматическое оружие, и аэропланы.

– Вы, капитан, начитались книжек про попаданцев, – улыбнулся Андрей. – Ни через год, ни через пять лет англичане не сумеют повторить эти… хм… изделия. Но пользу из них, несомненно, извлекут. Так что вы правы, незачем оставлять такие подсказки.

* * *

Совещание закончилось. Андрей Митин и Белых устроились на площадке, поверх колесного кожуха. Обычно здесь стояла гребная шлюпка, но сейчас ее не было, а с высокого горба открывался отличный вид. Палуба под ногами вибрировала, снизу доносились плеск воды и шлепки плиц. «Владимир» набирал ход.

– А ты не боишься оставлять свою даму с Лютйоганном? – поинтересовался Андрей. – Все же офицер Кайзермарине, дворянин, не нам, разночинцам, чета. А то изображают примерных супругов, так и до греха недалеко.

– Во-первых, – обстоятельно ответил спецназовец, – зависть дурное чувство. Во-вторых, если кто тут из разночинцев, так это ты. А мои предки – природные уральские казаки. А в-третьих, не хочешь ли, мил-друг, в рыло схлопотать за такие предположения? Фро – женщина приличная, чтобы с какими глупостями – ни-ни!

– Я что, я – ничего, вашсокородие! – Андрей принял шутливый тон. – Да и стоит ли переживать, ежели что – мы, если верить Сереге, скоро сделаем этому миру ручкой, надо же дамочке как-то устраиваться? А Лютйоганн – чем не вариант? Не думаю, что он отправится с нами, здесь ему светит карьера первого в мире подводника.

– Не понимаешь ты женской души, Андрюха. Для Фро все это, включая мою особу, – приключение в стиле лорда Байрона. Она по натуре авантюристка, ей хочется чего-то невиданного. А Лютйоганн – он хоть и из будущего, но по самую макушку полон такой унылой бюргерской порядочностью, что она с ним недели не выдержит. Уже жаловалась, что наш оберст надоел ей хуже горькой редьки.

– Оберст – это полковник, – наставительно заметил Андрей. – А наш Ганс всего-то обер-лейтенант, до таких высот ему еще служить и служить.

– Да хоть генерал, наплевать! Фро нужны яркие события, понимаешь? Чтобы интрига, опасность, если немножко безнравственности – тоже неплохо. А этот только и мечтает, как станет адмиралом Открытого Моря у нового германского кайзера.

– А ничего, что Германии тут и в помине нет? И не будет еще лет эдак пятнадцать? Если, конечно, не поторопят.

– Вот на это он и рассчитывает! Мы с ним как-то разговорились – так он, оказывается, собирается разыскать Бисмарка и рассказать ему по Австрию, Седан и все остальное.

Андрей хохотнул. Похоже, логика попаданцев заразна.

– А ноутбук он где возьмет? Или просто так намерен заявиться – вот он я, такой красивый, и все знаю про грядущие времена?

– Ну, марк-твеновский янки как-то обошелся, – возразил Белых. – А наш обер знает не меньше, старая германская школа! А если серьезно – нам это надо? Мы Фибиха зачем ловим? Чтобы совсекретная информация не утекла за кордон. А чем, если подумать, немцы так уж лучше англичан?

– По мне, так лучше. А вообще давай решать проблемы по мере их возникновения. Ты хотел передать на «Адамант» содержание этой газетенки? Вот и пошли за штурманом. Он по-французски шпарит, как ты на русском командном – переведет, дадим в эфир. Пусть Серега порадуется, что он оказался такой умный и прозорливый.

II

Севастополь.

15 октября 1884 г.

Мичман Красницкий

– Не возьму в толк, батенька, как вы решились оставить работы в самый разгар-с? Неделя до полной готовности, а вы, изволите-с видеть, приехали в Севастополь! Неаккуратно-с!

Ворчливый тон лейтенанта Краснопольского заставил Федю почувствовать себя нерадивым учеником. Вот так преподаватель математики выговаривал ему, гардемарину второго специального класса, за невыполненное задание.

Но ведь он уже не гардемарин, верно?

– От Николаева до Севастополя чуть больше трехсот верст, Николай Александрович, – почтительно, но твердо ответил Федя. – «Алмазу» с его боевыми-экономическими пятнадцатью узлами туда-обратно ходу двое суток. Работы идут, мастера в Николаеве толковые. А согласовать проекты по радио никак не получается…

* * *

После завершения испытаний минного катера мичман со всем пылом взялся за переделку днестровских и днепровских пароходиков в «минные тараны». Они должны будут атаковать цели двумя способами: либо выдвинутыми на шестах тротиловыми зарядами, либо, огибая корабль, подводить под нос или корму мину-крылатку на длинном тросе. Если, конечно, уцелеют к тому моменту под огнем неприятельских пушек.

Сразу выяснилось, что конструкция буксируемых мин-крылаток никуда не годится. То, что подходило для винтовых судов, совершенно не годилось для колесных: завихрения воды от гребных колес делали движение снаряда непредсказуемым, и вывести его на позицию для подрыва судна было крайне сложно.

Всплыли и другие проблемы, например с работой электрозапала. Убив три дня на возню с непокорными устройствами, Федя Красницкий попытался объяснить суть своих затруднений по радио, но ничего не добился. Тогда он насел на командира «Алмаза», капитана I ранга Зарина – мол, для выполнения задания необходимо срочно отправиться в Севастополь и посмотреть, как там справились с проблемой. А заодно продемонстрировать первый в России боеготовый минный катер – несомненное достижение!

Катер оказался слишком велик для шлюпочных ростров крейсера; для него соорудили специальные киль-блоки на том месте, где раньше располагались гидропланы. С подъемом-спуском пришлось повозиться, суденышко оказалось куда тяжелее корабельных шлюпок. Зарин хмурился, ворчал, предрекал поломки паровых лебедок и выстрелов. К счастью, обошлось: на палубе хватило места для двух минных катеров, и мичман рассчитывал доставить их к Варне прямо на «Алмазе». Там их перегрузят на «Морского быка» – бывший сухогруз, оборудованный мощными грузовыми стрелами, больше подходит на роль носителя. Пока же крейсер с его изящным яхтенным силуэтом и «клиперским» форштевнем напоминал мичману знаменитый «Великий князь Константин», на котором во время Балканской войны базировались минные катера.

* * *

Осмотрев катер, лейтенант Краснопольский сменил гнев на милость. С минами-крылатками и электрозапалами разобрались быстро, для чего пришлось провести полдня в портовых мастерских. И теперь офицеры стояли на ступенях Графской пристани, наслаждаясь неожиданным отдыхом. Собственно, отдыхал только Федя, у лейтенанта же хватало дел: заканчивались работы по оснащению второй флотилии «минных таранов». Но Краснопольский, измученный многодневным напряжением, позволил себе воспользоваться подходящим предлогом и немного восстановить силы.

Гички с «Алмаза» Федя у пристани не нашел. На крейсере шла угольная погрузка, аврал: боцмана свирепствовали, гоняя туда-сюда чумазых, похожих на веселых чертей матросов. На стоящей у борта барже-грязнухе наполняли углем рогожные мешки, поднимали на палубу в сетках, по десять-пятнадцать штук. Потом эти мешки опорожняли в угольные ямы и коффердамы. Черная пыль стояла столбом, и Федя знал, что после того, как закончится погрузка, на крейсере объявят новый аврал – чистить, мыть, приводить в порядок. Так что торопиться не было никакого резона. Нет шлюпки – подождем; можно, конечно, нанять какую-нибудь посудинку и добраться-таки до крейсера, но что за радость дышать угольной пылью и шарахаться от струй воды, смывающих за борт вездесущую черную гадость?

До отхода крейсера оставалось часа три. Романтическая привязанность мичмана к добровольной сестре медицинского госпиталя – той самой Даше Севастопольской! – не были ни для кого секретом, и Краснопольский собирался отпустить юношу к предмету его воздыханий. Но неожиданно они разговорились, благо тема была самая животрепещущая.

– Слыхал, Николай Александрович, «потомки» нас обнадежили? Будто бы скоро будем дома?

Лейтенант помолчал. Мысли о возвращении не оставляли его с того момента, как он услышал эту потрясающую новость. И мысли эти наверняка изрядно удивили бы кают-компанейское общество. Очень хотелось поделиться с кем-то, и юноша-минер подвернулся как нельзя более кстати.

– Видите ли, Федор Григорьевич… прямо и не знаю, как вам сказать-с. В общем, я не уверен, что хочу возвращаться-с!

В глазах мичмана, не ожидавшего такого признания, мелькнуло недоумение – и сразу сменилось радостью.

– Господин лейте… да Господи, Николай Алексаныч, я ведь то же самое хотел сказать! Видите ли, я…

– Барышня из госпиталя? – улыбнулся Краснопольский. Молодость, понимаю вас. Но ведь это не единственная причина-с?

– Верно, – кивнул мичман. – Мне кажется, что здесь я… нужнее, что ли? Там, дома, мы тоже делали важное дело, но… Сами посудите, мичманов в Севастополе – как блох на барбоске! Вернемся без нашего «Заветного» – спишут на берег или законопатят на какую-нибудь баржу! А тут…

– Совершенно с вами согласен-с, – ответил лейтенант. – Да, здесь мы можем принести куда больше-с пользы. Ведь мы с вами, Федор Григорьевич, знаем и умеем то, о чем тут понятия не имеют-с! Войну эту Россия, похоже, выиграет, а дальше – строительство броненосного флота, выход в океан-с! Неужели мы не поможем-с избежать ошибок, которые кораблестроители и адмиралы наделали в известной нам истории?

– Да-да, конечно, – быстро закивал Федя. – Тараны, низкобортные броненосцы, безбронные крейсера, разнобой в калибрах. И то, что с башенными установками орудий так долго тянули…

– Не сомневаюсь, что вы знакомы с историей кораблестроения, – мягко перебил юношу Краснопольский. – Вы правы-с, и это, и многое другое. Что же, в таком случае, вас останавливает-с?

А про себя подумал, что мучительно жаждет, чтобы мичман опроверг его собственные сомнения. И никак не решается признать, что не хочет возвращаться из этого похода без своего корабля, которому суждено сгинуть в пучине времени.

А может, и нет? Привести в порядок миноносец будет непросто, но – как там говорят китайцы? «Путь в тысячу ли начинается с одного шага…»

– Ну, вы же понимаете… – замялся Федя. – Там, у нас, тоже война, а мы присягу давали. Как же можно вот так, взять и остаться? Это ведь будет…

– …дезертирство? Полно, друг мой, здесь мы служим-с той же России и даже той же династии Романовых. Помните текст присяги?

И лейтенант торжественно произнес:

«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может…»

Федя молчал, придавленный бронзовой чеканностью этих строк. Он вспомнил, как приносил присягу, – это было на палубе учебного судна Морского корпуса, на рейде Кронштадта. Небо было низким, свинцово-серым – не то что пронизанная чаячьими криками голубизна над Южной бухтой…

– Нет, присяги вы не нарушаете-с, – продолжал Красницкий. – Есть здесь и Самодержец, и Всероссийского престола Наследник, и служба ваша им куда как понадобится-с! А что не Николаю Второму, а Первому – какая-с разница? Может быть, наши действия вообще предотвратят Мировую войну? Да-да, почему бы и нет-с? Мне случилось побеседовать на эту тему с господином Велесовым – оказывается, в будущем целая наука есть, называется «альтернативная история». Так он считает, что и не такое возможно-с! Так что, какое уж дезертирство, голубчик…

Федя вздохнул. Ему очень хотелось поверить, но…

– Если вас это успокоит, молодой человек: я, как ваш начальник, даю вам разрешение остаться здесь и служить России. А дальше решать вам-с. А я, простите, откланяюсь, дела-с! Да и вам, как я понимаю-с, пора? Вы уж не расстраивайте барышню, они, знаете ли, ждать не любят-с…

III

ПСКР «Адамант».

15 октября 1854 г.

С. Велесов, попаданец

– Что-то пусто у нас стало, – посетовал Валентин, отхлебывая из большой кружки. – Неделю назад было не протолкнуться, а теперь будто разбежались!

– Почему «будто»? – удивился Велесов. – Так и есть, разбежались! Зарин только на сутки вернулся из Николаева, Андрюха у Варны, ухорезы – и те нас покинули, и по ночам к союзничкам ползают, душегубствуют. Треть команды в разгоне!

Он долил из фаянсового чайничка заварки, черной как смоль, крепчайшей. Чай на «Адаманте» был натуральный, китайский, закупленный на берегу – здесь, слава богу, еще не додумались до пакетиков. Наполнил кружку на две трети, опустил дольку лимона, долил доверху из темной бутылки.

– «Если надзиратель пьет чай – прекратите», – с ехидцей процитировал Валентин, принципиально не употреблявший спиртного. – «Были сигналы – не чай он там пьет…»

Велесов в ответ оскалился, изобразил губами чмокающе-сосущие звуки, стараясь, чтобы они звучали поотвратнее[17].

– Как есть, вурдалак! – довольно произнес инженер, а Велесов подумал, что Рогачев – вылитый программист Привалов из «Понедельника», и даже внешне он похож на бородатого, нескладного парня с иллюстраций Мигунова. И такой же восторженный идеалист от науки.

К «адмиральскому чаю» Сергей приохотился на «Алмазе». Рецепт этого напитка прост: следует отпивать четверть кружки, после чего каждый раз доливать, и отнюдь не из самовара. Напиток прижился на сторожевике, несмотря на то что Кременецкий недобро косился на неуставной алкоголь. Но и он сдался, когда фон Эссен презентовал «потомкам» большую корзину, доверху наполненную бутылками с черным ямайским ромом, – трофей, взятый на «Фьюриосе». К тому же никто не собирался скрупулезно следовать традиции: Рогачев теоретически подсчитал, что правильное употребление одной кружки такого «коктейля» требует от пятидесяти до ста итераций типа «отпил-долил», и при этом будет выпито около полутора литров рома. Причем его процентное содержание в кружке подчиняется экспоненциальной зависимости, асимптотически стремясь к ста процентам.

Порядки Российского Императорского флота неотвратимо проникали в кают-компанию ПСКР. Чего стоил, например, подарок Зарина: картина, изображающая «Алмаз», «Владимир» и «Адамант» на севастопольском рейде. Скромная подпись в углу, «И. Айвазовский», говорила сама за себя.

– Кстати, Валь, что там у профа? – спросил старший лейтенант Бабенко. – Слышал, он отказался покидать госпиталь? Интересно, с чего бы?

Командир БЧ-4 редко покидал сторожевик – на нем было поддержание наскоро слепленной радиосети, локаторы, ремонт электроники.

– Да я и сам не понимаю, – лениво отозвался инженер. – Пирогов запретил Груздеву вставать, тот в ответ устроил скандал, а потом успокоился и потребовал меня, с ноутбуком и всеми данными с приборов. С тех пор не отрывается от монитора, а об «Адаманте» и слышать не хочет. Говорит – на борту ему не работается!

– И что, выяснил он что-нибудь? – поинтересовался Андрей. Кружка уже опустела примерно на треть, и он прикидывал: доливать ли ее ромом или смошенничать и обойтись кипятком? Вроде дела на сегодня закончены, можно расслабиться… Подумал, вздохнул и потянулся к кранику самовара.

– Кое-что выяснил. Обсудили мою концепцию «клапштосса», проф согласился. Вы бы слышали, что он выдал, когда до него дошло, что корабли экспедиции сейчас в 1916-м! Да вот, я записал…

И вытащил из кармана замызганный листок.

– Вывалились бедолаги в шестнадцатом году, послушали эфир: чего там есть, Эйфелева башня, армейские и корабельные искровые станции? И все морзянкой… Сориентировались, засекли локатором приблудного… да кого угодно, а тот в ответ четырьмя или пятью дюймами! А как иначе – война, по Черному морю «Гебен» шастает, бдительность на высоте!

Ну, значит, пошли в Севастополь или Одессу. И пусть даже не нарвались по дороге на минное поле или подлодку… Встали на рейд под флагом нейтрала, представились, изложили, что знают. А чего, спрашивается, скрывать? Перенос нештатный, дорога назад, скорее всего, закрыта. Как результат – весь мир немедленно дуреет от таких новостей, ибо с сохранением гостайны в те времена дела совсем плохи.

Русские либералы ликуют по поводу скорого падения царизма, Ленин в Швейцарии узнаёт о себе много нового.

Сталин начинает искать однофамильца с такой же партийной кличкой и людоедскими наклонностями.

Николай Второй вызывает на ковер шефа жандармов и требует ликвидировать большевиков как явление. Тот пытается вспомнить, кто это такие и где их искать. Гессенская муха ищет утешения у старца Григория. Старец, также узнавший про себя до хрена новостей, апокалиптически вещает из текущего запоя.

Что еще? Президент Вильсон висит на телеграфе, выясняя адекватность посла САСШ в Российской Империи, а в промежутках запивая новости бурбоном. Маршал Петэн, узнав о себе много нового, объявляет, что будет вести войну до подписания капитуляции в Берлине. Но ему не верят.

Вилли Второй, Франц-Иосиф и компания спешно находят одного безвестного, но старательного ефрейтора и сажают его под замок, а сами принимаются думать горькую думу. Безвестный ефрейтор, читая газеты, бьется челом об стену и орет, что не делал этого и вообще он художник. И приходит к выводу, что во всем виноваты американцы и негры.

Король Георг сначала назначает Черчилля премьером в счет будущих заслуг, а потом сажает за то же самое за решетку, Франклин Рузвельт вкладывает бабки в разработку вакцины от полиомиелита. На политику денег остается меньше, но его выносит наверх репутация спасителя детей.

Безвестный лейтенант де Голль, попав раненым в плен под Верденом, прямо из госпиталя отправляется в уютную камеру, по соседству с упомянутым ефрейтором. Там он узнает много нового про себя. Между соседями по застенку завязывается общение, в том числе и на военно-теоретические темы. В плену де Голль читает немецких авторов, узнает немало о Германии, и это в дальнейшем очень поможет ему в военной карьере.

Скромный капитан Хидэки Тодзио, начальник Третьего полка императорской стражи, пока не уверен, что длинноносые варвары рассказывают страшилки именно про него, но уже насторожился…

К концу текста Никита скис от смеха; Сергей почти рыдал, то и дело требуя повторять особо понравившиеся фразы. А под конец взял с Валентина клятву отсканить листок и сохранить – как редкий случай пророчества, легко поддающегося проверке.

Успокоились, допили чай. Велесов и старлей уполовинили-таки бутылку рома, и разговор перешел на другое. Никита припомнил, что не далее как сегодня утром генерал Фомченко связался с «Адамантом» и долго беседовал с командиром. О чем шел разговор – старлей не знал, Кременецкий выгнал его из радиорубки, но после сеанса связи выглядел задумчивым. И отдал боцману приказ: отправить на берег все имущество генерала.

Велесов в свою очередь привел сведения, полученные от адъютанта Великого князя: Фомченко снял дом в городе, и не где-нибудь, а на Екатерининской, по соседству с особняком Нахимова. Якобы как резиденцию для личного состава «Адаманта», но, насколько было известно Велесову, ни один попаданец пока туда не приглашен.

– А бабки-то у него откуда? – спросил Валентин. – Такая квартирка недешево стоит. Война, конечно, недвижимость должна просесть, но все равно, особняк в центре города – это не однушка в Бирюлево…

– Есть мнение, что князь Меньшиков весьма высоко ценит нашего Фомича. И сумел устроить так, чтобы тот не задумывался о таких низменных материях, как средства к существованию.

Старлей удивленно посмотрел на Велесова.

– Вы, Сергей Борисыч, похоже, не слишком этому рады?

– Верно, Никит, не слишком. Меньшиков вообще фигура неоднозначная, и к тому же у него наметились контры с Великим князем. А у того с Фомченко что-то не задалось. Когда мы обсуждали грядущую поездку в Питер, Николай Николаевич мягко так намекнул, что лучше бы обойтись без Фомича. Какие-то придворные расклады – не знаю и гадать не хочу. Да и самого Фомича я в последнее время решительно не понимаю. Ты бы послушал, что он говорил недавно на совещании у Кремня… Да вот, Валя не даст соврать…

– Что верно, то верно, – отозвался инженер. – Мутит что-то Фомич, недоговаривает… Но я вот чего не понимаю: о какой поездке вы твердите? Я же докладывал: самое позднее недели через две профессор наладит аппаратуру, и можно возвращаться! А за это время вы не то что до Питера и обратно – до Москвы добраться не успеете!

Что ж, подумал, Велесов, сказавши «А», надо говорить и «Б». В конце концов, пока нет Андрея, ему больше не с кем здесь откровенничать.

– А это, мужики, как раз и есть самое занятное. С чего вы взяли, что все наши рвутся домой? Причем заметьте, я имею в виду не только наших, из XXI века, но и алмазовцев?

И с удовольствием увидел, как отвисла челюсть старлея, а вслед за ней округлились за стеклами очков Валькины глаза.

Глава седьмая

I

Варна.

15 октября 1854 г.

Капитан-лейтенант Белых

А неплохой домишко подыскала Фро, признал Белых. Два этажа: первый сложен из дикого камня на известке, второй, нависающий над мостовой, – из тесаных брусьев, черных от дегтя. Там располагались жилые помещения, а на первом – амбар, кухня и нечто среднее между запущенной гостиной и мелочной лавчонкой. Хозяйская гостиная наверху: массивная венская мебель из дуба, вышитые салфеточки на стенах – Лютйоганн расплылся в улыбке, когда увидел это бюргерское благополучие. Лестница на второй этаж немилосердно скрипела под башмаками, что капитан-лейтенант не мог не одобрить: ни один ниндзя, если он весит больше кошки, не сможет подняться по ней беззвучно.

Столы покрыты скатертями из небеленого полотна с узорчатой вышивкой. На темных от времени полках – посуда из коричневой обливной керамики, расписанная желтыми и синими зигзагообразными узорами. В доме пахнет пряными травами, в углу гостиной стоит главное украшение: венские, в рост человека, часы в резном футляре темного дуба. Из-за них домовладелец, наполовину грек, наполовину болгарин, пытался вздуть цену – как же, нигде во всей «Гръцкой махалле» не найдется такой роскоши!

Переговоры вела Фро, сносно владевшая греческим. Порой Лютйоганн вставлял пару фраз по-болгарски – выучил, пока стоял в Варне со своей субмариной. Фро уверяла, что из-за этого хозяин и уступил: ему польстило, что европейские путешественники владеют и греческим, и болгарским.

Белых, Вий, Карел были представлены как наемные матросы – согласно легенде, Лютйоганн собирался купить в Варне шхуну и на ней возить из Архипелага муку. Матросы были неразговорчивы и лишь угрюмо зыркали в ответ на вопросы чересчур словоохотливого домовладельца.

Местную прислугу – мальчишку-грека и старика-болгарина – отправили в краткосрочный отпуск с наказом не появляться, пока гости не съедут. «Матросы» поселились на первом этаже, верх отошел Лют-йоганну и Фро. Немец демонстративно устроился в боковой комнатке, предоставив хозяйскую спальню в безраздельное владение напарницы. Фро тут же затребовала с «Улисса» Анну (богатой даме неприлично путешествовать без служанки!) и настрого запретила ей покидать дом. Это было лишним – девица, перепуганная соседством «нехристей», и сама не рвалась на волю.

Карел оборудовал домишко кое-какими средствами сигнализации, включая камеры видеонаблюдения. Пост контроля расположили тут же, в помещении бывшей лавочки. Здесь группа и собралась вечером, чтобы подвести итоги очередного дня операции.

– Что ж, Блэксторма мы нашли, – докладывал Белых, прихлебывая раскаленный кофе из крошечной чашечки. Кофе варил Ваня Калянджи, оказавшийся знатоком изысканного напитка. На кухне нашлось все необходимое для его приготовления, включая медные джезвы, противень с песком и целый набор пряностей, и теперь группа наслаждалась этим поистине восточным удовольствием.

– Англичанин взял манеру шастать по трущобам, причем обряжается для этого в какие-то обноски…

– Что, под турка косит? – удивился Карел. Он уже два дня не покидал гостеприимного жилища. – Тоже мне, Лоуренс Аравийский!

– Для этого у него внешность неподходящая. Он и за грека не сойдет со своей веснушчатой англосаксонской физиономией. Блэксторм ходит в сопровождении какого-то ирландского мордоворота – мы видели, как тот расшвырял пятерых оборванцев, попытавшихся взять чужаков на гоп-стоп. Да и сам репортер малый не промах: носит тяжелую трость, вроде ирландской баты, и ловко с ней управляется.

– Ну и где вы собираетесь его ловить? – спросила Фро. – Блэксторм с этим ирландцем – он что, бывает в одних и тех же местах?

– Так и есть. Какая-то дыра возле Цыганского базара. Заходят – и пропадают на несколько часов.

– Лассен зи мир заген… позвольте говоилль? – спросил Лютйоганн. – Я, кашется, знайт. Это есть как это по-русски… ди хёлле… плёхой дом. Там курийт… не знайт, как сказат… хашиш одер опиум.

– Притон, – ухмыльнулся Змей. – Укурок этот англичанин!

– Яа-а, прьитонн, – кивнул подводник. – Когда мы стоялль Фаррна на лецтн крейг… прошлий фойна… кайзермарине матрозен ходилль такой прьитонн. Ф-фозле цигёнешпрайхе…

– Я и говорю – около Цыганского базара! – подтвердил Змей. – Место удобное, мы его там без шума упакуем.

– Странно, зачем это Блэксторму травить себя наркотой? – хмуро спросил Карел. – Что репортеру, что тайному агенту трезвость и бдительность необходимы. Может, почувствовал себя в безопасности и расслабился? Или наследство получил, послал начальство и решил оттянуться по полной?

Спецназовцы знали, что мичман до дрожи ненавидит любую дурь. Однажды, еще в Чечне, ему пришлось стать свидетелем гибели целого отделения из-за одного идиота, накурившегося анаши.

Белых пожал плечами:

– А зачем Шерлок Холмс травился коксом? А зачем Лоуренс Аравийский курил гашиш и кололся морфием? Мода и порок… натура человеческая. Ну и расслабился, конечно. Что до наследства, то по английским меркам здешняя дурь стоит сущие гроши.

– А ирландец – он что, тоже курит гашиш? – осведомилась Фро.

– Нет, – покачал головой Белых. – Вчера, пока Блэксторм торчал внутри, он пару раз выходил на улицу. А когда обратно шли, репортера слегка шатало, а этот тип его придерживал. Я так полагаю, англичанин его для того и нанял – доставлять собственную обкуренную тушку домой в сохранности.

– Что ж, весьма разумно с его стороны. Тогда, Жорж, я бы советовала захватить Блэксторма после посещения этого шалмана.

Белых не сдержал улыбки: Фро становилась настоящей подругой если не корсара, то спецназовца.

– Так и поступим. Фро, Карел, вы на базе. Ганс, вы со Змеем и Ванькой гуляете по улицам – типа герр коммерсант осматривает местные достопримечательности. Задача – сесть на хвост Блэксторму. Вий, мы на подстраховке. Как представится подходящий момент – берем клиента и экстренно потрошим. А там видно будет.

* * *

Сегодняшний бакшиш оказался ничтожным, жалкие тридцать семь пара! Из них половину надо отдать эфенди[18], да и с редифами поделиться. Вон как жадно косятся на кушак, куда запрятан кошель! Хоть эти трое и не дикие курды, как прежние его подчиненные, но в жадности им не уступят. Пусть их всех проклянет Аллах всемилостивейший и милосердный…

А что останется ему, начальнику этих скотов, да поразит их проказа? О, Пророк, да будет трижды благословенно его имя, за что судьба так жестока? Разве он, как положено правоверному, не расстилает пять раз в день молитвенный коврик? Местные райя[19] совсем обнищали – даже после плетей вытаскивают из-за щеки какие-нибудь жалкие три пара! И лопочут что-то про голодных детей! Что же, ему, баш-чаушу, верному слуге наместника Пророка, из-за каких-то болгарских ублюдков ходить в драных шароварах?

Впрочем, не стоит гневить Аллаха – могло быть и хуже. После того, когда из его отряда уцелело не больше трех человек, впору было прощаться с жизнью. За такие оплошности могут и голову отделить от тела! Но повезло – баш-чауш вовремя сообщил о необычной находке и провел на берегу два страшных дня, отгоняя вороватых рыбаков от трупов франкистани и остова железной рыбины. И когда явился наконец забтие мюшири[20] – упал перед ним на песок и запричитал, рассказывая об иблисах, повылезавших из нутра чудовища. Но он, баш-чауш, не струсил, не убежал, остался верен долгу!

В итоге героя сплавили с глаз долой. Можно считать, ему повезло – могли отправить куда-нибудь в Сирию или Аравию, гонять грязных бедуинских разбойников, а то и вообще в Кырым, откуда, как говорят знающие люди, ни один из слуг Повелителя Правоверных живым не вернется. Но Аллах, милостивый и милосердный, не допустил его погибели; он, как и на прежнем месте, в провинции Зонгулдак, командует сторожевым отрядом. Варна – место хлебное: знай обходи дозором кварталы вокруг Цыганского рынка, собирай бакшиш. Если повезет, можно в темном переулке ткнуть ножом зазевавшегося греческого купца или матроса-англези, а у тех карманы всегда полны серебра. Только давно что-то не случалось такого везения. Гяуры редко ходят поодиночке и сами могут дать отпор. Как те двое – один шатается, наверное, накурился хашиша в одном из здешних притонов. Другой, здоровенный, с желтыми волосами, заботливо придерживает его, а сам так и зыркает по сторонам. Глаза – злые, недоверчивые, такого поди тронь… За ними, шагах в десяти, идут еще трое. Один обыкновенный болгарский щенок, двое других – то ли англези, то ли франкистани, но не солдаты или матросы. У того, что идет позади, рука под полой, на рукояти ножа. А первый…

Баш-чауш споткнулся. Он узнал узколицего неверного. Ну конечно – это бледное, в отвратительной рыжей сыпи лицо он видел в тот страшный день, на берегу возле железной рыбы! Моряк-франкистани пытался что-то лопотать, но баш-чауш ударил его рукоятью сабли по голове и забрал немало ценных вещей. Одна из них до сих пор лежит за пазухой, бережно завернутая в тряпицу…

Европейцы миновали патруль и свернули в переулок. Баш-чауш проводил их взглядом, помедлил и зашипел подчиненным:

– Вы, сыны шакала, за мной! И если хоть один издаст хоть звук – лично намотаю его смрадные кишки на забор, а в брюхо насыплю толченого перца!

Сыны шакала угодливо закивали. Начальнику виднее – раз говорит идти тихо, значит, так надо. Они и шли, держась в двух десятках шагов за подозрительными гяурами, и, когда в узком переулке на плечи им свалились две тени, только один из редифов успел схватиться за саблю. Но вытащить не успел – мелькнуло тусклое лезвие ножа, и все закончилось.

«Зря я польстился на железную рыбину, – успел подумать баш-чауш за мгновение до того, как бритвенно-острое лезвие вошло под ребра. – А мог бы…»

Мир взорвался вспышкой непереносимой боли, и все поглотила тьма. На этот раз – окончательно.

* * *

Карел взвесил находку на ладони.

– Ни хрена себе сюрприз! Это что же, мы тут не одни?

– А пес его знает. – Мичман пожал плечами. – Ствол был у моего турка за пазухой. Я его придержал, хотел аккуратненько на мостовую уложить, чтобы, значит, не звякнуло. А волына и выпала! Все же нашумел, паскудина…

Было видно, что мичман считает это своим проколом.

Белых взял пистолет, двумя пальцами оттянул коленчатый затвор, заглянул в патронник. Пусто.

– Три маслины. Вот, гляди, командир…

В прорези плоского, с цилиндрическими выступами магазина поблескивали латунью патроны.

– «Парабеллум», – определил Белых. – Классная пушка, только что-то ствол длинноват. Я как-то в тире стрелял из «люгера», так он был короче. Вот такой примерно…

И показал пальцем какой.

Лютйоганн протянул руку, капитан-лейтенант отдал ему пистолет. Немец повертел оружие в руках, передернул затвор и ковырнул ногтем скол на ореховой щечке рукояти.

– Маринепиштоле Люгер нулль-фиар… четирре, я-а. Дас ист майне пиштоле ди ди тюркише зольдатен у меня отбирайт хэтте…

– Да ладно? – удивился Карел. Он, как и остальные спецназовцы, был знаком с грустной историей «попаданства» обер-лейтенанта. – Выходит, тот козел в феске – это и был тот, что тебя ограбил? Вот ведь, шарик круглый…

– Ну, слава богу, – выдохнул Белых. – А я уж вообразил, что тут еще один немецкий корабль ошивается.

Лютйоганн покосился на спецназовца:

– Дас вэре отшен гут… карашьё. Абер дизе пиштоле ист майн… мой. Кайне Кайзермарине хир… здьес. Плёхо.

– А по мне – так и нормально, – ответил Белых. Ты, Ганс, не обижайся, а только не надо нам тут вашего Кайзермарине. Нет, я ничего против кайзера и немцев не имею, а только сюрпризов и без того достаточно. И давайте-ка поднажмем, а то Блэксторма упустим. Как раз следующая улочка оченно удобная…

II

Крым, окрестности Евпатории.

15 октября 1854 г.

Прапорщик Лобанов-Ростовский.

Су-лейтенант правильно говорил по-русски; его акцент, характерный для выходца из Царства Польского, забавно накладывался на галльский прононс. Офицер состоял в переводчиках при парламентере, сорокалетнем полковнике в мундире артиллериста. Наверное, подумал Лобанов-Ростовский, су-лейтенант – из потомков тех поляков, что сражались в армии Бонапарта. В кампанию 1812 года французы считали поляков самыми лучшими проводниками и разведчиками – и язык знают, и в нравах местных разбираются, и с казачьими уловками знакомы.

Вид у парламентера был неважный: бледное, с землистым оттенком лицо, пропыленный мундир. И руку бережет: когда адъютант князя Меньшикова предложил гостям сесть – взялся за спинку стула, но поморщился и уступил эту заботу су-лейтенанту. Похоже, французам и правда приходится невесело…

– Командование французских войск надеется, что их противник проявит человеколюбие и согласится на перемирие. Со своей стороны мы заверяем, что никаких вылазок, обстрелов и иных враждебных действий не будет. А как только мы справимся с недоразумениями, возникшими между нами и нашими союзниками, – сможем продолжить переговоры.

– Хватит юлить, мон колонель, – презрительно бросил Меньшиков. – Мы знаем, что ваши солдаты взбунтовались, перекололи половину офицеров, и теперь вы рассчитываете подавить беспорядки турецкими и английскими штыками. Не рассчитывайте, на это мы вам времени не дадим. Хотите остаться в живых – сдавайтесь на аккорд, без условий. Оружие офицерам, так и быть, оставим.

Су-лейтенант растерянно посмотрел на полковника – не знал, как переводить столь бесцеремонный ультиматум. Меньшиков, уловив растерянность переводчика, повторил сказанное по-французски. Полковник резко выпрямился (лицо его скривилось от боли) и быстро заговорил. Су-лейтенант недоуменно глядел то на патрона, то на русских, не понимая, что делать, пока Меньшиков не сделал ему знак – «переводи».

– Ваша светлость неверно судит о том, что у нас происходит. Не буду скрывать, беспорядки имели место. Мятежники убили многих, в том числе командиров первой и четвертой дивизий, генералов Канобе́ра и Форе́. Но новый главнокомандующий, дивизионный генерал Пелисье́…

– Это тот, что засовывает под сукно все приказы вашего императора? – со смешком спросил Фомченко. – Осведомлены, как же. Так что, этот Пелисье́ справился со своими солдатами?

Великий князь, сидевший справа от генерала, поморщился. Прапорщик видел, что ему не по душе тон, взятый Меньшиковым и охотно поддержанный представителем «потомков». Тем более что у Николая Николаевича свое мнение насчет судьбы французов…

Полковник снова заговорил, но на этот раз Лобанов-Ростовский не мог уловить смысла – француз говорил негромко, обращаясь только к су-лейтенанту.

– Генерал Пелисье́ не в восторге от распоряжений, которые мы получаем из Парижа, – перевел тот. – И тем не менее он надеется восстановить порядок.

– С помощью турок и англичан? – повторил Меньшиков. – А Пелисье́ не боится, что и его взденут на штыки? Ваши солдаты не горят желанием воевать!

– И младшие офицеры с ними согласны, – добавил Великий князь. Это были его первые слова с начала переговоров. – В самом деле, мсье, пора признать, что ваши солдаты не желают умирать за Луи-Наполеона!

Француз закаменел лицом, вздернул подбородок. Голос его был сухим, надтреснутым, под стать выражению лица.

– Есть присяга, – переводил су-лейтенант. – Наши офицеры верны долгу, в чем может убедиться любой…

– Хватит ваньку валять! – недипломатично взревел Фомченко. – У нас за люнетами пять мортирных батарей в полной готовности. Хотите долг исполнять? Будет вам долг, с утра и начнем…

Су-лейтенант поперхнулся от неожиданности. Николай Николаевич наклонился и что-то негромко сказал Меньшикову. Тот в свою очередь повернулся к Фомченко. Генерал выслушал и замолк, с раздражением косясь на Великого князя.

– Боюсь, mon colonel, это не мы, а вы неверно судите о своем положении, – мягко сказал сын Николая Первого. – Поверьте, мы хорошо осведомлены о настроениях ваших подчиненных. А сейчас – не оставите ли нас ненадолго? Нам надо обменяться мнениями, а вы пока сможете слегка перекусить и утолить жажду. Я слышал, в Евпатории большая нехватка питьевой воды?

* * *

– Я вас решительно не понимаю, Ваше Высочество! – нервно повторял Меньшиков. Он комкал в руках белые перчатки; длинные холеные пальцы подрагивали. – Вы же видите, стоит немного нажать – и они побросают оружие!

– Не согласен с вами, князь, – любезно отозвался Николай Николаевич. – Разумеется, войска на плацдарме обречены, но сражаться еще могут. И если вы и дальше будете переть, простите, как медведь на рогатину – они так и сделают. Это отличные солдаты, вспомните Бородино и Ватерлоо! Когда французы верят своим командирам, они способны творить чудеса!

– К тому же не стоит забывать о флоте, – добавил Корнилов. Он тоже присутствовал при беседе с парламентерами. – Лучшие корабли сейчас у Варны, блокаду держат парусные фрегаты. Да, мы сильнее в кораблях и пушках, но для полного исправления рангоута нужна еще неделя.

– Да, – согласился с вице-адмиралом Великий князь. – Если союзники сейчас попытаются вырваться из Евпатории в открытое море – не уверен, что мы сможем им помешать.

– Так чего вы боитесь? – язвительно осведомился Фомченко. – Того, что они будут драться, или того, что сбегут? Вы уж определитесь, господа, у нас тут война, а не сеанс гаданий на кофейной гуще!

А вот это он зря, подумал прапорщик, увидав, как дрогнул уголок рта Великого князя. Такого Николай Николаевич не простит. А ведь Фомченко, кажется, собирался в Санкт-Петербург…

Впрочем, виду царский сын не подал.

– Мой венценосный отец желает, чтобы эта война прекратилась как можно скорее. И чем меньше прольется при этом русской крови – тем лучше. И я намерен приложить для этого все усилия.

Великий князь обращался к Меньшикову, демонстративно игнорируя Фомченко. Тот набычился, лицо и шея его медленно наливались багровым.

– Я не считаю возможным, чтобы вы вмешивались в руководство кампанией! – высокомерно ответил Меньшиков. – В конце концов, на меня возложено…

– Мне известны границы ваших полномочий, князь. Но в данном – повторяю, в данном случае вы их переходите. Речь идет не о победе в одной кампании, а о том, что может повлиять на всю европейскую политику. И давайте оставим этот спор. Вы, разумеется, можете написать обо всем в столицу, но сейчас прошу не чинить мне препятствий.

Великий князь повернулся к прапорщику:

– Прошу вас, Дмитрий Васильевич, пригласите парламентеров. И пошлите моего адъютанта за принцем Наполеоном. Пора ознакомить этих господ с нашими планами.

III

Документы Проекта «Крым 18–54», папка 11/22

Выдержки из расшифровки аудиозаписи от 16.10.1854. Аудиозапись сделана во исполнение инструкции 265/АС-12 (о негласной фиксации материалов по теме «Крым 18–54»).

Примечание от руки:

Рг – с. н. с. Рогачев В. А.

Гр – науч. руков. темы «Пробой» Груздев П. М.

Гр: Что ж, юноша, мои выводы подтверждаются. Мы можем подать сигнал операторам «Пробоя».

Рг: Сначала надо дождаться возвращения «Адаманта», профессор.

Гр: Да, именно это я имею в виду.

Рг: То есть нас могут вернуть в любой момент?

Гр: Практически да. Но есть кое-что касательно… как вы назвали это явление?

Рг: Клапштосс.

Гр: Да-да… не лучший термин, но вы, как открыватель, безусловно, вправе… (Смех.)

Рг: Я вовсе не претендую, профессор. Если сочтете нужным – назовите по-другому.

Гр: Ну-ну, юноша, в вашем возрасте некоторое тщеславие вполне естественно и извинительно. Так о чем это я?

Рг: О клапштоссе.

Гр: Да, спасибо. Должен сказать, вы были правы: ступенчатость переноса – прямое следствие той предстартовой аномалии. Природа ее нам непонятна, а следовательно, прогнозировать повторение этого явления мы не можем. Скорее всего, «Пробой» на этот раз сработает штатно и никакого «клапштосса» не будет.

Рг: То есть все, кто отправятся отсюда…

Гр: …попадут прямиком с вами в XXI век. По предварительным прикидкам – с люфтом от одной до ста секунд.

Рг: То есть мы окажемся дома через две минуты после нашего исчезновения.

Гр: Верно. И не одни, а с нашими невольными попутчиками из 1916-го. В свое время они, увы, не попадут. И я бы на вашем месте подумал – говорить им об этом или нет. (Пауза, около 10 секунд.) Что же вы замолчали?

Рг: Я не согласен… мы же обрадовали их, что скоро можно будет вернуться домой! Так что же, обманывать их надежды? Воля ваша, профессор, а я все расскажу…

Гр: (Раздражение в голосе.) Вы в своем уме, молодой человек? Я ваш руководитель, и мне решать…

Рг: Да, вы мой руководитель во всем, что касается науки. Но вы не заставите меня сделать гнусность!

Гр: Гнусность? О чем вы?

Рг: О вашем предложении скрыть эту информацию от наших друзей! Только представьте: люди будут ждать, что окажутся дома, а вместо этого – бац, и на сто лет вперед! Нет, это по меньшей мере безнравственно! Они должны знать, на что идут!

Гр: Вы не так меня поняли, юноша… я, собственно, и не собирался, просто пока нет уверенности…

Рг: Тем более! Люди должны знать, на что идут!

Гр: Ну… пожалуй, я готов с вами согласиться. Тем более что математическая модель, которую я разработал для данного конкретного случая, нуждается в уточнении. Да, мы не можем вернуть наших «попутчиков» в 1916 год прямо отсюда. А вот когда попадем домой – тогда совсем другое дело. Кстати, это во многом благодаря вам: собранные данные в корне меняют наши представления о природе времени!

Рг: Значит, профессор, не все так безнадежно для наших друзей?

Гр: Разумеется, нет. Тем более что все равно надо вернуть в XXI век основную группу экспедиции. У меня есть соображения на этот счет. Представьте себе, что…

Рг: Секундочку, профессор. Я, с вашего позволения, отключу ноутбук. Электросети здесь нет, а заряжаться от солнечных панелей – дело хлопотное, так что побережем батареи.

Гр: Разумеется, делайте, как счита…

(Конец записи, отключение звукозаписывающей аппаратуры.)

Примечание от руки: Почему не были приняты меры для обеспечения продолжения записи при отключении ноутбука? Выяснить, кто виноват, и доложить.

IV

Из дневника Велесова С. Б.

«15 октября. Вот она, жизнь: уходишь с головой в работу, планируешь, споришь, воплощаешь… И в решающий момент выпадаешь из потока событий, и остается лишь наблюдать и строить домыслы, не имея возможности получить сколько-нибудь достоверную информацию…

То есть информации-то у меня навалом. Фомченко сообщает, что французский главнокомандующий через парламентеров запросил перемирия и готов начать переговоры о капитуляции. Прапорщик Лобанов-Ростовский, то и дело срываясь на восторженные периоды, вещает, что Великий князь Николай Николаевич склонил к сотрудничеству не кого-нибудь, а самого принца Наполеона! Собирается сделать его императором, и войска готовы ему присягнуть, если бы не твердокаменная позиция главнокомандующего, всецело разделяемая генерал-лейтенантом Фомченко…

Я многое готов списать на молодость и горячность прапора, но ведь дыма без огня не бывает? Ну не мог он это сочинить, тем более что определенные признаки того, что замыслил Николай Николаевич, я и раньше замечал. Тогда вопрос – почему Фомченко ни словом об этом не упомянул? Не счел важным? Бред, Фомич не дурак и понимает, насколько важны подобные игры. Не раз и не два заговоры и интриги позволяли победить там, где не срабатывали пушки. Да вот хоть история с Павлом I…

Нехорошая аналогия, неправильная. В чем это я подозреваю Фомича? А заодно и князя Меньшикова? Нет, он, конечно, та еще фигура, в нашей истории (опять!) вина за крымские неудачи во многом на нем. Но чтобы пойти на прямой заговор?

А если подумать, заговор – против кого? Против Великого князя? Так Николай Николаевич формально не обладает никакими полномочиями, венценосный папаша послал его в Крым поднимать дух армии, а не лезть в политику.

И тем не менее он – Великий князь, сын своего отца. А значит – фигура более чем весомая во внутриполитических раскладах. Так ведь и Меньшиков далеко не пешка, особенно с учетом того, что из Петербурга крымские победы выглядят как его достижения.

Что ж, в таком случае понятно, зачем ему альянс с Фомичом. Генерал, старший воинский начальник гостей из будущего, лояльный к персоне Меньшикова, крайне тому полезен. Хотя бы для того, чтобы подтвердить решающую роль князя в одержанных победах. И если Фомич будет представлен Государю им, а не Великим князем…

Не готовы мы к игре в здешнем террариуме, вот что. Ни диалектический материализм, ни электроника, ни багаж исторических знаний не способны заменить закалки, полученной при дворе, в высшем петербургском свете, насквозь пропитанном интригами, компромиссами и взаимными интересами. Причем Фомич готов к этому больше, чем любой из нас. Пусть его опыт административных подковерных игр получен в постельцынские годы, но это лучше чем ничего, как у остальных попаданцев…

Сюда бы хар-рошего аппаратчика с «цековской» закалкой года эдак из 1985-го. Но чего нет, того нет. Может, и хорошо, что нет, – с таким зубром, случись что, не справиться. Сожрет и косточек не оставит.

Кроме Фомченко и Лобанова-Ростовского, у меня есть в Севастополе еще один «источник», имеющий доступ к радиопередатчику. Но, увы, Валька Рогачев далек от власть предержащих. С тех пор, как профессор Груздев отказался перебираться на «Адамант» («У меня есть дела поважнее ваших войн!»), наш инженер пропадает во флигельке Морского госпиталя, выделенного Пироговым для наших нужд.

Хорошая новость – Нахимов поправляется и вот-вот возглавит Черноморскую эскадру. Ранение оказалось не таким уж серьезным, заражения, спасибо антибиотикам, не случилось. К Варне Павел Степанович, конечно, не поспеет, зато отобьет у союзников охоту пробовать на прочность морскую блокаду.

Под занавес – сообщение с «Улисса». Белых взял Фибиха. Это хорошая новость. Блэксторм, англичанин, что подстрелил меня и подбил нашу с Эссеном «эмку», сумел скрыться. Это плохая новость. Обломки летающей лодки англичане держат на линкоре «Санс-Парейль», и добраться до них нет никакой возможности. Это вторая плохая новость. Подробности – после встречи с бутаковским отрядом, благо ждать осталось недолго…

16 октября. Сенсация! Во время очередного радиосеанса Валентин выдал оглушительную новость: можно ехать домой!

А ведь я собирался в Питер с Великим князем. А ведь… короче, надо думать. Причем не мне одному.

Чего тут думать, спросите вы? Профессор покумекал и нашел способ возвращения – так не зевай, ноги в руки и назад, в будущее!

Если бы все было так просто…

Дрон уже в курсе. Я с трудом уговорил Рогачева не сообщать на «Владимир», а предоставить эту честь мне. Андрюха аж микрофон уронил, когда я огорошил его. И первый же вопрос: «И что теперь делать?»

Кремень велел играть «большой сбор». И объявил, что наши приключения скоро подойдут к концу, «но сначала надо до конца выполнить свой долг перед славными предками». Троекратное «ура». И «Прощание славянки» по корабельному вещанию. Хоть здесь никаких сюрпризов…

Интересно, как отреагируют на это «попутчики»? Дрон попридержит информацию до рандеву с «Алмазом», которое должно состояться на траверзе острова Змеиный (тоже ирония – именно там собирались союзные эскадры перед походом в Крым). Но уж тогда придется выложить все начистоту…»

Глава восьмая

I

ПСКР «Адамант».

17 октября 1854 г.

Андрей Митин

– Классику надо читать, Игореша, – наставительно произнес Андрей. – «В августе 44-го» Богомолова. Там как раз про такой порошочек есть. А то, понимаешь, разбаловались: баллончики, электрошокеры нано, мать их, технологии… Основы забываете!

– Не трави душу! – скривился Белых. – И ведь знал я! Сам применял как-то, в учебном выходе, от собак дорожку следов присыпал. Нашли в лесу охотничью заимку, а там пакетик красного молотого перца и пачка «Беломора». Все закаменевшее, наверное, лет пятнадцать пролежало. Ну, мне это добро не курить… Перетер табак из папирос в пыль, смешал с этой дрянью и воспользовался. Все, как учили!

– Плохо, выходит, учили! Не оправдали, товарищ капитан-лейтенант, доверия, оказанного партией…

– Хорош его троллить, Дрон! – не выдержал Велесов, разглядевший веселую хитринку в глазах друга. – Ну, не сообразил, бывает. А тебе, каплей, урок: предки не дураки и не лохи. «Кайенскую смесь» лондонские гопники еще в конце восемнадцатого века применяли.

Велесов постучал пузатым портсигаром по столу, нащупал выступ на торце, нажал. Мелодично звякнула пружина. Белых успел только открыть рот, чтобы крикнуть: «Не надо!», но крышка откинулась и… Велесов вдохнул, сморщился, борясь с неодолимым позывом, и, не сдержавшись, чихнул. Из портсигара взметнулось облако красноватой пыли. Друзья, не сговариваясь, кинулись прочь из каюты, сбивая стулья, налетая на стены и друг на друга – глаза у всех троих были плотно зажмурены.

– Поняли, каково это? – с мстительным удовлетворением поинтересовался Белых, когда все трое, сияя красными физиономиями, как стоп-сигналами, устроились на ветерке, на вертолетной площадке. Адская смесь не попала в глаза, но кожа чесалась дико, слизистые носа невыносимо свербели, вынуждая то и дело разражаться оглушительными чихами. – Я полсуток на стену лез, глаза промывал – ни хрена не помогает!

– А почему вы его не повязали? – спросил Андрей. – Сразу, как только взяли?

– Что, так и вести по городу, связанным? Мы Блэксторма расспросили про Фибиха, так он, сука, даже запираться не стал: знаю, все скажу, только на словах объяснить не смогу, лучше проведу. Я и поверил – в старом городе такой лабиринт, черт ногу сломит! Веду его аккуратненько, под ручку, с другой стороны Змей – в бок наглу ствол упер, чтобы не дергался. Так до места и дошли. Осмотрелись, заныкались в переулке. Выждали момент. Вий Блэксторма держал, пока мы с мичманом на пару сработали. Делов-то на рыбью ногу… В доме, кроме Фибиха, был капрал морской пехоты, его мигом успокоили. Вернулись в переулочек. С отходом проблем не предвиделось, дворами добраться до базы – раз плюнуть, дело, считай, сделано. Тут-то я и лоханулся! Стал я Фибиха перепаковывать, чтобы своими ногами шел, отвлекся – тут этот гад-репортер пыль свою мне в рожу и кинул! Боль адская, я отшатнулся, Ваньку Калянджи с ног сбил. Он молодчина, не растерялся, Фибиха к земле придавил, за горло держит. Змей – он на стреме стоял, в конце переулка, – прибегает, ствол наготове. А все, поздно, Блэксторм, мать его, уже ноги сделал. Ну, мужики меня к берегу, где «Скиммер» заныкан. Карелу по радио скомандовали – бросай все, хватай Фро и туда же. Через два часа были уже на «Улиссе», а я до вечера волком выл, так жгло!

Велесов едва сдержал очередной чих.

– Тебя подвели стереотипы. Привык думать: ежели западный журналист – то непременно какая-нибудь трусливая либеральная сволочь, которая при малейшей опасности принимается вопить о правах человека и неприкосновенности прессы. А здешние репортеры – волчары еще те. На Западе такие после вьетнамской войны, считай, перевелись. Этот Блэксторм, зуб даю, начинал криминальным хроникером и, как полагается джентльмену, ходит с кастетом в кармане. Такому палец в рот не клади, оттяпает по плечо.

– Где сейчас Фибих, на «Улиссе»? – спросил Андрей.

– На «Алмазе». На крейсере карцер имеется, все честь по чести – запоры, окошко зарешеченное. У двери матрос с револьвером, хрен он оттуда куда денется!

– А дальше что? Так и будут держать в карцере?

– Не знаю, – пожал плечами Белых. – Фибих – их кадр, пусть сами и решают, как у них там принято. По мне, так и возиться незачем. Пулю в затылок, колосник горелый и ржавый к ногам, и все дела. Нет человека – нет проблемы.

– Злой ты, Игореша, негуманный, – укорил спецназовца Велесов. – А ты его спросил, как он дошел до жизни такой? Может, он не предатель вовсе, а страдалец за общечеловеческие ценности? Может, он собирался европейскую цивилизацию спасать от расейского крепостнического варварства?

– А пошел он со своими ценностями! – взвился Белых и оглушительно чихнул. Велесов с Андреем рассмеялись. – Тебе… (апчхи!) легко рассуждать, а вот… (апчхи!) схлопотал бы в рожу этой дряни – не так бы… (апчхи!) запел!

– Я стараниями Фибиха схлопотал пулю в плечо, – ответил Велесов. – Так что имею право на некоторую иронию. А ты терпи, в следующий раз будешь внимательнее… Рэмбо!

II

Пароходофрегат «Владимир».

17 октября 1854 г.

Велесов С. Б., попаданец

Серебристая раскладушка ноутбука смотрелась в кают-компании более чем странно. Ладно бы вокруг была попсовая позолота и завитушки в стиле какого-то там Людовика – на яхтах миллионеров сочетание хай-тека и псевдоампира в порядке вещей. Но интерьеры «Владимира» отличались строгостью, даже аскетичностью: темные дубовые стенные панели, начищенная до солнечного блеска бронза иллюминаторов, простая мебель, кипенно-белые накрахмаленные скатерти. Напротив орехового буфета, в котором поблескивает столовое серебро (на каждом предмете гравировка «Владимиръ»), красуется на высокой подставке модель судовой паровой машины – подарок завода братьев Ренни. Над ней, на переборке, – бронзовая табличка судостроительной верфи: «T. J. Ditchburn & C. J. Mare» в Блекволле, Англия. Рядом большой штурвал с выгравированными по латунному ободу турецкими буквами – трофей, взятый с «Перваз-Бахри», память о победе в первом в истории бое паровых кораблей.

Взоры собравшихся в кают-компании были обращены к большому экрану, висящему над маленьким кабинетным роялем. На экране раскинулась панорама варненской гавани, забитой десятками судов. Громады линкоров, узкие, вытянутые тела гончих морей, фрегатов, пароходные трубы, сплошной частокол мачт. Парусные суда и пароходы стояли борт к борту, от пристаней в несколько рядов. Картинка плавно поворачивалась – камера снимала с высоты в полсотни метров, двигаясь по большой дуге со стороны моря. Мелькнул силуэт старого линейного корабля без мачт – турецкий блокшив, стерегущий рейд.

– Леха, обзор сверху, – скомандовал старший лейтенант Бабенко, придерживая пальцем прутик гарнитуры. Картинка послушно ухнула вниз.

– Все-таки выторговали «Горизонт»? – тихо спросил Андрей, наклонившись к плечу Велесова. – Помню, как Фомич требовал его на сухой путь, целый скандал устроил!

– Ничего, обойдутся гидропланом. Стоит здесь появиться «эмке» – англичане сразу переполошатся. А эту стрекозу поди заметь, особенно на фоне неба!

Картинка наехала на стоящий с краю фрегат. Было хорошо видно, что люди на палубе занимаются своими делами, не обращая внимания на летучего соглядатая.

– Если можно, господа, покажите поближе во-он те… – попросил Истомин. Он прибыл на «Адаманте», сопровождавшем из Севастополя вторую флотилию минных таранов. – Нет-нет, не там, а на траверзе крепостной башни… Кажется, там «Санс-Парейль» – тот, что правее. Да, благодарю вас, так хорошо…

Стеньги линкора спущены, с перекошенных рей свисают неопрятные фестоны парусов. Кургузая труба слабо курится дымком, над палубой гигантскими двускатными палатками натянуты тенты.

– Верно, он, – согласился Бутаков. – А за ним – «Джеймс Уатт», тоже винтовой, систершип нашего знакомого, «Агамемнона». Я его видел в Вулвиче в прошлом году.

Велесов поднял руку. Истомин, который вел совещание, кивнул:

– Похоже, мы пришли вовремя, господа. «Джеймс Уатт» должен состоять в эскадре адмирала Нэйпира, действующей на Балтике, – однако вот он, здесь. Видимо, англичане сразу после бегства в Варну стали стягивать на Черное море дополнительные силы, и прежде всего новейшие паровые корабли линии. Уверен, если поискать, здесь и «Сен-Жан Д′Акр» найдется, и «Дюк оф Веллингтон», его тоже забрали у Нэйпира. Так что не будем строить иллюзий: англичане не помышляют о заключении мира!

– Что ж, тем хуже для них, – усмехнулся Зарин. – Как говорили в дни моей гимназической юности: «Кто не спрятался, я не виноват». Николай Александрович, как дела с готовностью минной дивизии?

Краснопольский встал, одернул китель. Было видно, что он волнуется.

Нехорошо, подумал Сергей, старший лейтенант до сих пор не отошел после катастрофы «Заветного». Хорошо, если просто нервничает, а вдруг потерял веру в себя? Краснопольскому предстоит вести в атаку «минные тараны» – дело это отчаянное, на грани самоубийства, а потому требующее железной выдержки и филигранного расчета. Стоит запаниковать, замешкаться – и все, пиши пропало…

* * *

«Минных таранов» – маленьких колесных пароходиков, оснащенных парой тротиловых шестовых мин и еще двумя пороховыми минами-крылатками, – было шестнадцать штук: десять оснастили в Николаеве и еще семь в Севастополе. И еще девять пароходов превратили в брандеры: загрузили бочонками со смолой, олифой и черным порохом, укрепили на носу зловещего вида заершенные кованые шипы. Они должны вонзаться в обшивку, не позволяя оттолкнуть охваченное огнем судно от борта.

Брандерам предстояло совершить рейс в один конец; впрочем, перспективы возвращения «минных таранов» тоже выглядели туманно. Даже если они не подорвутся на собственных минах, то неизбежно станут мишенями для сотен ружей и пушек. А ведь у этих корабликов не будет даже такой зыбкой защиты, как малые размеры и скорость.

Первую волну атаки, шесть минных катеров, поведет мичман Красницкий – юноша отказался уступать эту честь кому-нибудь еще. За ними, с интервалом в десять минут, двинется вторая волна – флотилия «минных таранов». Ее возглавит старший лейтенант Краснопольский на «Аргонавте». Те, что несут шестовые и буксируемые мины, атакуют военные корабли. Цель брандеров – грандиозное скопление транспортных судов, трюмы которых забиты грузами, предназначенными для отправки в Крым.

По поводу выбора времени для атаки было немало споров. С одной стороны, соблазнительно нанести удар под покровом ночи; с другой – неопытные команды могут и напортачить. Гавань Варны, несмотря на страшную толчею у причалов, достаточно просторна, ночью в ней легко заблудиться, перепутать цели. Чего уж проще – принять в темноте высокобортного «купца» за трехдечный линкор! А потому решено, что атака начнется около семи вечера, когда только начинает темнеть. Зато отходить уцелевшие катера, «минные тараны» и шлюпки с брандеров будут в темноте, и это даст им лишний шанс уцелеть.

«Алмаз» и пароходофрегаты дождутся, когда остатки минной дивизии покинут бухту, и тогда… Зря, что ли, их готовили к ночному бою? На этот раз незачем экономить снаряды: все равно скоро домой, так почему бы не устроить на прощание хороший фейерверк?

III

Гидроплан М-5, бортовой номер 14.

17 октября 1854 г.

Патрик О΄Лири

Пространство между палатками кишело синими мундирами. Людская масса медленно перемещалась по территории лагеря, оставляя за собой шлейф из распластанных на земле тел, подобно тому, как ползущий по листу слизень оставляет след из своих выделений. С высоты Патрик хорошо видел, что в общей массе выделяются турки в ярко-красных фесках. Они пытались пробиться через массы французов штыками, но синий водоворот поглощал их, затягивал и полз дальше.

Аппарат лег на крыло. Мичман Энгельмейер что-то неслышно покричал; тарахтение «Гнома» заглушало и его слова, и ружейную трескотню внизу. Мальчик взглянул туда, куда указывал палец мичмана, и увидал узкий прямоугольник, составленный из красных фигурок в высоких черных головных уборах. Он сразу узнал медвежьи шапки хайлендерских гвардейцев: никакой суеты, держат равнение, не то что толпа лягушатников! Стоят недвижно, загородив дорогу вооруженной толпе, но стоит только отдать команду – разом придут в движение.

Словно в ответ на его мысли, строй горцев ощетинился блестящими иголками штыков. Секунда, другая, и красные мундиры заволокло дымом. Синие отхлынули, устилая землю телами, накатились. Снова залп, снова французы откатываются, новые синие кляксы на бурой земле.

Мичман Энгельмейер сделал разворот, направил аппарат вдоль шеренги. Навстречу кое-где взлетали дымки выстрелов. Сто метров, восемьдесят, шестьдесят… Патрик привычно перегнулся через борт и уставился на набегающий красно-медвежий строй. Пальцы сжимают веревочную петлю, присоединенную к задвижке ящика с флешеттами. Стоит ее дернуть, и…

Рядовой Хиггинс, не раз бравший премии на полковых состязаниях по стрельбе, был прекрасным охотником на бекасов и отлично умел брать упреждение, выцеливая стремительных птах. Не промахнулся он и на этот раз. Пуля Минье, выпущенная из винтовки «Энфилд» калибра .577, попавшая точно в диафрагму, отшвырнула юного ирландца на спинку сиденья. Но шнура он не выпустил. Дно ящика откинулось, и библейские «стрелы с небес» осыпали батальон хайлендерской гвардии – последнюю ставку лорда Раглана в отчаянной попытке усмирить мятежных союзников.

Хиггинс пережил юного ирландца меньше чем на минуту. Кованая стрелка насквозь пробила ему плечо и продолжила полет, завершившийся в кишках соседа Хиггинса – весельчака Аласдейра Фаркухара из Глен-Мор. Но смерть лучшему стрелку Первой дивизии принесла не она, а французский штык, пригвоздивший его к земле. Последним из хайлендерских гвардейцев умер капитан Даунси, отличившийся шесть лет назад при подавлении восстания «молодых ирландцев» у деревеньки Балленгари. Так что душа Патрика О΄Лири могла быть спокойна: парнишка, как мог, отплатил сассанахам и за «Картофельный голод», и за многовековое угнетение своего народа. А если кому-то это покажется слишком незначительным – пусть сделает больше…

IV

Из дневника Велесова С. Б.

«17 октября. Закончилось совещание на «Владимире». На море штиль; корабли стоят на зеркальной поверхности воды, на зюйд-весте, за горизонтом – варненская гавань, набитая английскими судами. Молодцы-загребные налегают на вальки в такт счету шлюпочного старшины: «Два-а-а – раз! Два-а-а – раз! Два-а-а – раз!», весла синхронно опускаются в воду, выгибаются дугой, рассыпают веера алмазных брызг (упаси бог, не на пассажиров!), и снова: «Два-а-а – раз!»

И сто, и двести лет пройдет, корабли будут ходить по морям сначала на угле, потом на мазуте, на атомной энергии, да хоть на сигма-деритринитации, а шлюпочная практика как была, так и останется стержнем морского дела. Так было в эпоху трирем, так будет во времена авианосных ударных групп.

До «Алмаза» оставалось не более полутора кабельтовых, когда я вспомнил: а ведь сегодня один из памятных дней Севастопольской обороны! 17 октября (5-го по новому стилю), примерно в полдень на Малаховом кургане во время первой бомбардировки города погиб вице-адмирал Корнилов. И вот, на календаре та же дата, а Корнилов жив-здоров (во всяком случае, был жив-здоров два часа назад, во время очередного сеанса связи), сидит на люнете возле Евпатории и с интересом наблюдает за разгорающимся во вражьем стане мятежом.

Этим открытием я поделился с алмазовцами, чем вызвал изрядное оживление. Всем ясно, что ход войны изменился необратимо, а вот что будет дальше – это, как говорится, вопрос на миллион. Известие о близком возвращении в XXI век вызвало брожение умов. Не помогли даже туманные обещания Груздева изыскать способ отправить наших друзей в 1916 год – многие заявили о намерении остаться здесь. Среди «невозвращенцев» почти вся команда «Заветного» во главе со старшим лейтенантом Краснопольским. А виноват в этом ваш покорный слуга: кто, спрашивается, тянул меня за язык, когда я, еще до прибытия в Севастополь, поведал «попутчикам», что там скоро начнется? Помню, Зарина как громом поразил мой рассказ о том, что выпало на долю «Алмаза» в 18-м. Власть Украинской народной рады, восстание Румчерода, одесская эпопея, когда крейсер стал плавучим застенком – на нем обосновался Морской военный трибунал. Задержанных офицеров тогда бросали в судовые топки, раздевали на палубе и замораживали насмерть, обливая водой на морозе… и это черноморских боевых офицеров, таких же, как он, Зарин, как фон Эссен, как душка-прапорщик Лобанов-Ростовский!

Эх, яблочко,

Куда котишься?

На «Алмаз» попадёшь —

не воротишься!

А дальше – захваченный немцами Севастополь, эвакуация Крыма, позор Бизерты… Остается только удивляться, что в «невозвращенцы» не подались все алмазовские офицеры до единого.

Хотя… наука, как известно, умеет много гитик[21]. Вместо них в 1916-м оказалась наша экспедиция, два корабля, набитых ультрасовременным оружием, морпехами, бронетехникой. Передовой ударный отряд Проекта «Крым 18–54», угодивший не туда. Так что это надо еще посмотреть, как там дело обернется…

За время пребывания в Каче я привык к долгим вечерним беседам с Эссеном. Мы говорили обо всем подряд – о перспективах цивилизации и о науке, в которой мы оба не разбираемся совершено, о том, как отразятся наши эскапады на той хрупкой субстанции, которую принято называть «тканью истории». Потом стало не до бесед – я отлеживался с ранением, Эссен дни и ночи проводил в мастерских, ставя на крыло измученные чрезмерной нагрузкой аппараты. Но, похоже, и он не прочь отвлечься и, как встарь, порассуждать о судьбах мира:

– Крымская война – возможно, последний шанс выбить у англосаксов почву из-под ног, прервать их мировое доминирование. И возглавить этот процесс должна Россия.

– Что-то, батенька вас заносит Не фантазируете?

– При всем уважении, Реймонд Федорович, у вас просто нет нашего опыта. Вы, слава богу, еще не способны представить себе мир, где остался один идеал – потребление, где от человека требуется забыть обо всем, кроме гамбургеров, айфонов и очередного ремейка «Людей-Х». А с другой стороны, вам не понять, что такое жить в обществе, проникнутом уверенностью, что человечество вот-вот шагнет и в космос, и в глубины океана, и даже в бессмертие. Такое развитие бесконечно и не может быть прервано ничем…

– И вы хотите сказать, что мы можем выбирать один из этих двух путей? И все теперь зависит от России?

– А больше не от кого, батенька. Больше не от кого. Ну, разве что немцы могут помочь… Так что, воля ваша, а мы воюем именно за это…

Хорошо бы, да некогда. Завтра – самый главный день, он все и решит: либо мы и наши нечаянные попутчики на тропках Времени отправимся по домам с чувством выполненного долга, либо придется сбегать украдкой, не прощаясь. Оставлять за спиной несбывшиеся надежды людей, которые имели неосторожность поверить в нас. А мы – имели неосторожность поверить, что можем наконец что-то изменить.

«…а может, и не стоит никуда уходить? Ведь не простишь потом себе, будешь подушку грызть по ночам, сопьешься, спятишь от черной, беспросветной тоски…»

Впрочем, к чему этот пессимизм? Операция «Болгарский закат» отлично спланирована: всяк солдат знает свой маневр, всяк сверчок – свой шесток, кони пьяны, а хлопцы, как водится, запряжены. Не представляю, что должно случиться, чтобы завтра мы потерпели неудачу, но… стучим по дереву. По полированному планширю гички, взятой полтора месяца назад с захваченного британского фрегата. Удачное начало, и финал, надеюсь, будет не хуже. А пока…

Скрипят весла в уключинах. Крошечная радуга вспыхивает в веере брызг.

«Два-а-а – раз! Два-а-а – раз! Два-а-а – раз!»

V

Крейсер II ранга «Алмаз».

17 октября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

Адмиральский салон «Алмаза», построенного как яхта наместника Дальнего Востока Алексеева, резко контрастировал с аскетичной обстановкой кают-компании «Владимира». Во время несчастливого похода Второй тихоокеанской эскадры отделка несколько потускнела, но позже, когда «Алмаз» сопровождал императорские яхты, ее подновили. В Мировую войну крейсер вступил, имея самый роскошный на Черноморском флоте салон.

Эссен посмотрел на соседа. Велесов сидел неестественно прямо, не касаясь спинки стула. Будто аршин проглотил… Лицо его ничего не выражало, и лишь во взгляде, обращенном на подсудимого, нет-нет да и проскальзывало раздражение. В руках «потомок» держал блокнот.

Перед тем как спуститься в салон, Эссен передал Сергею просьбу командира крейсера. Офицерский суд рассматривал дело о предательстве судового лекаря, коллежского советника Фибиха Семена Яковлевича, Велесов приглашен на заседание как лично пострадавший от действий изменника, но капитан первого ранга Зарин выражает надежду, что уважаемый Сергей Борисович ограничится наблюдением. Позорный поступок Фибиха должен остаться их сугубо внутренним делом.

Сергей, разумеется согласился. Условились: если по ходу процесса возникнут вопросы, он напишет записку, а лейтенант решит, озвучивать ее или нет.

* * *

Эссену приходилось присутствовать на офицерских судах чести. И каждый раз его угнетало чувство неловкости за обе стороны – и за обвиняемого, и за судей. Право, лучше уж дуэль, благо с 1894 года была она вменена офицерам в обязанность, а офицер, отказавшийся от дуэли, должен в двухнедельный срок подать прошение об отставке.

Здесь, в 1854 году, дуэли запрещены. Император Николай I недаром сказал: «Я ненавижу дуэль. Это – варварство. На мой взгляд, в ней нет ничего рыцарского. Герцог Веллингтон уничтожил ее в английской армии и хорошо сделал». Это, впрочем, не останавливает дуэлянтов; в конце концов, Лермонтова застрелили всего 13 лет назад…

Но в данном случае никакой дуэли не будет. Во-первых, Фибих, хоть и офицер, но инородец, дуэлировать не в традициях черты оседлости. Во-вторых, речь не идет о частном конфликте. Да, предательство врача офицеры восприняли как личное оскорбление, но ведь дела такого рода не решаются поединком. Формально это вообще не дело офицерского сообщества, но у кают-компании свои традиции. Здесь не любят выносить сор из избы, и подсудимый, конечно, знает, какой выход устроит собравшихся.

* * *

– Протестую! – Резкий фальцет медика сорвался в неприличный визг. – Я никого не предавал и не нарушал присяги! Никто из нас не присягал Николаю Палкину, и вообще наша Россия не воюет с Англией и Францией!

Зарин скривился, будто от некоего отвратительного запаха. Впрочем, это не так уж и далеко от истины. Но какой же негодяй этот Фибих!

– Господин секретарь, попрошу вас… – капитан первого ранга, председательствовавший на офицерском суде, обратился к Корниловичу. Мичман встал, открыл бювар, перебрал листки.

– С момента начала нашего… как бы это сказать?

– Приключения, – подсказал лейтенант.

– С начала нашего приключения погибли: зауряд-прапорщик Бушмарин, мичман Цивинский, штабс-капитан Скирмунт… тут список из семи фамилий. Зачитывать все?

– Не надо, господин секретарь, – ответил Марченко. Он выполнял обязанности товарища председателя суда. – Мы и так прекрасно всех помним. Добавлю к этому печальному списку нашего волонтера, Патрика О′Лири. Сегодня утром он погиб при налете на плацдарм, только что сообщили по рации.

– Ах, какая беда! – всплеснул руками Зарин. – Жаль мальчишку, жаль… земля ему пухом…

После известия о гибели юного ирландца многие офицеры стали смотреть на Фибиха откровенно враждебно. Что ж, сам виноват, подумал Эссен. Патрик успел стать всеобщим любимцем, и тому, кто помогал его убийцам, не стоит рассчитывать на сочувствие.

– Так вот, Фибих, – продолжил командир «Алмаза», – восемь наших боевых товарищей погибли, выполняя несуществующую, с вашей точки зрения, присягу. Что, кстати, более чем спорно: вы присягали не только нынешнему монарху, но и царствующей династии, престол-отечеству, России, наконец!

Фибих хотел было возразить, но, встретившись взглядом с каперангом, как-то сразу осунулся, сник и промолчал.

– Но не будем заниматься крючкотворством, – продолжал Зарин. – Тем более что мы не в коллегии присяжных поверенных, а в кают-компании. Не кажется ли вам, Фибих, что своим омерзительным поступком вы предали прежде всего их, погибших?

– Это не юридическая, а нравственная категория! – взвизгнул доктор. – Ни в одном уложении о преступлениях вы не найдете…

– Зато найдем статью о шпионаже. Вы ведь прихватили с собой секретное имущество – гидроплан и пулемет системы «Льюис». Что вы на это скажете?

– Скажу, что эти так называемые секреты не являются собственностью Российской Империи! – заявил Фибих. Он немного отошел и приободрился. – Вы все не хуже меня знаете, что наши мужички сами могут только лапти плести и водку хлестать. Аэропланный мотор «Гном» – французской конструкции, «Льюис» изготовлен в Великобритании. Даже «браунинг», который у меня отняли, – вернее сказать, украли, поскольку я приобрел его на свои средства! – и тот бельгийский! Мой долг, как честного человека, – восстановить справедливость и не позволить отнять у цивилизованных европейских стран изобретения, принадлежащие им по праву!

Собрание загудело. Врач явно перегнул палку.

– «Цивилизованные», «справедливость», «по праву»… – скривился Марченко. – Лучше уж помолчите, Семен Яковлевич, не позорьтесь. О справедливости он заботился… А младшего по званию исподтишка ножом пырять – это по справедливости? Моторист Рубахин вас за своего считал, верил, а вы…

Фибих попытался возразить, но сумел издать лишь невнятный звук – то ли хрип, то ли писк.

– Единственное, что мы можем вам предложить, – это револьвер с одним патроном. Рекомендую с водичкой, чтобы уж наверняка. И не трусьте! Вы хоть и доктор, а моряк, стыдно!

Эссена передернуло. Он знал про этот способ самоубийства, когда-то его переняли у офицеров-южан времен Гражданской войны в САСШ. Налитая поверх патрона вода при выстреле разносит голову в клочья, как перезрелую тыкву. Надо только заранее взвести курок, чтобы барабан надвинулся на ствол и вода не вылилась раньше времени.

Велесов что-то пометил в блокноте. Эссен пригляделся: на листке было написано: «Моонзунд». С тремя восклицательными знаками, два раза подчеркнуто.

Ничего не понимаю, тоскливо подумал Эссен. Какая связь между экзотическим способом самоубийства и далеким балтийским архипелагом?

До Фибиха наконец дошло, что ему предлагают. Глаза бывшего киевского эскулапа побелели от ужаса.

– Я не… я не хочу! Не буду… вы не смеете меня принуждать!

Кто бы сомневался… Вон как руки трясутся, от уголка рта тянется клейкая ниточка слюны. И этот тип еще смел называться авиатором! Хотелось встать, зайти в туалет, отвернуть до упора кран и долго оттирать руки. Дегтярным мылом. А лучше – карболкой; кажется, ее применяют для того, чтобы выводить всякую заразу?

– Что ж, это ваш выбор, – пожал плечами Зарин. – Но обязан предупредить, Фибих: в этом случае вас будут судить военным судом.

– Хотел бы я посмотреть на этот суд! Что вы скажете прокурору – что я предал Николая Палкина во время Крымской войны?

– Если вы не заметили, эта война как раз идет, – усмехнулся Марченко. – Сейчас, в этот самый момент.

– Да, но судить-то меня будут не здесь! И не морочьте мне голову, я знаю, что «потомки» нашли способ отправить всех нас в будущее. Причем в свое, не в наше! Там меня вообще никто не имеет права судить, они там у себя уже сто лет, как покончили с царской тиранией!

В кают-компании стало шумно. Офицеры переговаривались, раздавались возмущенные реплики, кто-то встал и порывался заговорить.

– К порядку, господа! – Зарин постучал ложечкой по серебряному подстаканнику. – Мы с вами не в Государственной Думе, ведите себя пристойно!

Эссен покосился на Велесова. Тот по-прежнему сидел неподвижно, лишь улыбался уголком рта. Кажется, слова Фибиха его позабавили.

– Вы меня не поняли, голубчик, – преувеличенно ласково сказал Марченко. – Преступление совершено здесь, а значит, и судить вас будут тоже здесь. Военно-уголовный устав в редакции 1838 года подразумевает за измену заключение в крепости или смертную казнь.

– Вы… я… вы не имеете права! – взвизгнул Семен Яковлевич. Он затравленно озирался, перебегая глазами с лица на лицо. Ни одного сочувствующего взгляда – презрение, отвращение, гнев, стыд…

– …это… это произвол! Я буду…

– …жаловаться? – перебил беспощадный Марченко. – Что ж, Фибих, это ваше право. Пишите на высочайшее имя, мы отошлем. Только не забудьте указать адресата: «Николай Палкин». Так вы, кажется, изволили выразиться?

Глава девятая

I

Бухта Варны.

18 октября 1854 г.

Капитан-лейтенант Белых

«Мы опять перестраховались», – подумал Белых. Конечно, лучше переоценить противника, чем недооценить, но чтобы до такой степени? Если верить Рафаэлю Сабатини и автору «Хорнблауэра», в багаже здешних моряков достаточно опыта: внезапные нападения на приморские крепости, захваты кораблей в гаванях, словом, не одна сотня лет тайных операций, которым позавидует любой спецназ. Не может быть, чтобы все это было выдумками романистов! Или дело в том, что в Старом Свете привыкли воевать по правилам, точнее – по иным правилам, а корсары, флибустьеры, берберские пираты и прочие рыцари внезапных рейдов и лихих ночных атак остались на других морях?

Атаку на английские корабли, стоящие в гавани Варны, предполагалось начать с диверсии, на грани авантюры. «Одесса», замаскированная под британский пароход «Спитфайр», входит на рейд, имея на буксире турецкий барк. Благо оба корабля знакомы тем, кто несет охранную службу.

Несчастный парусник за эти несколько дней приобрел поистине жалкий вид. Грот-мачты нет, рангоут в беспорядке, русленя выворочены, в фальшборте зияют проломы. Барк с его опасным грузом (почти десять тонн пороха и сто пятьдесят килограммов тротила) следовало поставить как можно ближе к военным кораблям. После чего «Одесса» рубит буксир и оттягивается вглубь бухты. Команда барка на глазах у всех спускает шлюпку и гребет к пароходу. Наглость – как известно, второе счастье: если кто-то и заподозрит неладное, проверить эти подозрения он уже не успеет. Да и с чего, спрашивается, паниковать? Варна – глубокий тыл, ее гавань надежно охраняется со стороны моря.

Брандвахтенную службу несет вооруженный пароход – встречает и осматривает подходящие суда, при необходимости подавая сигнал выстрелом из пушки. И если покалеченный барк и псевдо-«Спитфайр» еще могут обмануть бдительность англичан, то уж минные катера они точно не пропустят, обязательно поднимут тревогу. О брандвахте следовало побеспокоиться команде Белых.

* * *

Сторожевое судно – маленький колесный «Баньши», вооруженный двумя шестифунтовыми пушчонками, взяли с налета. Англичане сами подставились – вместо того чтобы выслать шлюпку с досмотровой партией, они беспечно подошли к борту «Одессы», обменялись несколькими фразами с Чарчером (возле инженера-механика стоял Лютйоганн, упирая в бок англичанину ствол «люгера»), а дальше…

Никакого «дальше» у британских моряков не было. Sorry, джентльмены, но вот именно сегодня нет никакого настроения брать пленных. Ничего личного, просто так сложилось – счет времени идет на секунды, и к тому же нельзя допустить ни малейшего шума.

На штурм пароходика группа Белых шла в полном составе. Десять стволов с глушителями мгновенно очистили палубу; в люки полетели гранаты со слезоточивым газом, и это оказалось самым серьезным просчетом атакующих. Нет, англичане, как и ожидалось, полезли наверх люков, и все до одного легли, но вот потом начались неприятности.

По плану, заранее подготовленные кочегары и машинисты должны были занять место англичан, после чего захваченный «Баньши» возглавит ползущую в гавань процессию – «Одессу» с барком на буксире и прячущийся за их бортами выводок минных катеров. Как же – возглавит! Прошло не менее четверти часа, пока удалось хоть немного проветрить низы, но и тогда добровольцы смогли спуститься в кочегарку, только замотав лица мокрыми тряпками, и надрывно кашляли, швыряя уголь в отверстые пасти топок.

«Одесса» миновала блокшив и уже волокла обреченный барк по направлению к стоящим в глубине гавани фрегатам, а «Баньши» только подходил к старому турецкому двухдечному кораблю, стоящему на приколе у входа в гавань. Белых ежесекундно ждал окрика, выстрела, но пока все было тихо. Высоченный, заваленный внутрь борт вырастал над головами; капитан-лейтенант отметил, что люки пушечных портов закрыты и лишь из верхнего ряда кое-где высовываются стволы. Видимо, вместе с мачтами превращенный в блокшив линкор лишился большей части артиллерии.

Наконец на палубе зашевелились. Над планширем показалась голова в турецкой феске, раздался окрик.

– Сизын адам! – отозвался Тюрморезов, немного знавший по-турецки.

Это означало «свой человек» – обычный для турок отзыв. Но то ли подъесаул напутал со словами, то ли на этот случай имелся другой пароль, а только часовой насторожился.

– Ким дыр о? – встревоженно крикнул он, сдергивая с плеча ружье.

Тут и языка знать не надо, подумал Белых, наводя на феску красную точку коллиматора. «Кто идет?» – а что еще может спросить часовой?

– Я панаджи деиль![22] – попытался исправить положение Ванька Калянджи, но кожух колеса «Баньши» уже ткнулся в борт.

– А пошел ты… – злобно буркнул капитан-лейтенант, нажал на спуск и заорал во весь голос: «Пошли!»

Бдительный турок повалился на палубу с продырявленной башкой, а в планширь уже впились кошки-тройчатки. Команда блокшива спала прямо на палубе, но до пушек не добежал ни один. Карел и Абрек с марсов расстреливали из винтовок с глушителями вскакивающих турок, а молчаливые тени одна за другой перемахивали через фальшборт и разбегались по палубе – бебуты и бесшумки собирали кровавую дань. За ними вслед лезли два с половиной десятка «охотников» с «Алмаза» и «Адаманта», вызвавшихся в абордажную партию.

И тут грохнуло. В глубине гавани вырос дымно-огненный столб, высветив в вечернем сумраке густой лес мачт на рейде. В ответ окрысились огнем карабины и «калаши» абордажников – больше не имело смысла сохранять тишину. Белых видел, как под аккомпанемент пальбы мимо блокшива, разворачиваясь в дугу, прошли минные катера первой атакующей волны. С левого фланга, по-комариному звеня подвесниками, неслись поперек бухты две надувные моторки, и за каждой вырастал плотный белесый хвост дымовой завесы.

Со стороны моря прилетел звук далекого пушечного выстрела, потом еще один и еще. Над головой завыли снаряды – подошедший «Алмаз» начал пристрелку, отвлекая внимание англичан от катеров мичмана Красницкого.

Ожила рация:

– Снарк, я Вомбат, все чисто, нашли.

Это старший лейтенант Маликов. Его четверка работала на корме, имея задачей захватить и заминировать крюйт-камеру.

– Змей, это Снарк, как у тебя?

– Чисто, Снарк. Бармалеи заныкались под палубу, мы им подарочков накидали, чтоб не скучали.

– Хорошо, Змей, Вий, прикрывайте отход!

И во весь голос:

– Все назад, на пароход! Сейчас эта халабуда рванет, шевелись, кому жить охота!

Казачки и матросы весело, с веселыми матерками посыпались назад, на палубу «Баньши». Последними с обреченной посудины спрыгнули четверо спецназовцев. Маликов-Вомбат – огромный, под два метра ростом, глаза белые, бешеные, – подошел к командиру, протянул коробочку дистанционного взрывателя.

Захлопали по воде колеса, между бортами возникла и стала расти полоса мутно-пенной воды. Белых поглядел вверх – по вантам ловко карабкались трое адамантовцев; за спиной у одного болтался на брезентовом ремне ПКМ с пристегнутой патронной коробкой. Что ж, мы продолжаем КВН, усмехнулся капитан-лейтенант и надавил кнопку, посылая сигнал радиозапалу.

II

Бухта Варны.

18 октября 1854 г.

Старший лейтенант Краснопольский

Краснопольский сам готовил торпеду к выстрелу. Руки выполняли нужные действия, не обращаясь к памяти за указаниями: так, углубление пять футов… клапан затопления… патрон, приводящий в действие подогреватель… верхняя горловина открыта, пальцем провести по указателям – все в порядке. Теперь зарядное отделение, а от него обратно, к хвосту стальной рыбины. Предохранительная чека ударника и хвостовые стопора сняты, готово!

Сейчас торпеда лежит в рубчатой трубе, установленной на месте бушприта «Аргонавта». Трехсоттонная железная шхуна Отдельного кавказского корпуса была единственным русским винтовым военным кораблем на Черном море. Скромная скорость в восемь узлов, пара малых карронад – вполне достаточно для лидера флотилии «минных таранов». Краснопольский поначалу хотел возглавить атаку на шестидесятитонном железном пароходике «Ростов», но так и не решился доверить драгоценную торпеду чужим рукам. Две другие «Заветный» расстрелял… не то чтобы совсем впустую, скорее, цели не стоили таких затрат. Сначала по ошибке торпедировали парусный «Трафальгар», потом – колесный фрегат «Везувий». С этим медлить было нельзя: английские ядра уже падали вокруг приводнившегося с заглохшим мотором аппарата Марченко и Лобанова-Ростовского, и пришлось тратить на колесное корыто предпоследнюю самодвижущуюся мину.

А последняя – вот она, в аппарате импровизированного миноносца. Между прочим, первого в российском, да и в любом флоте этого мира! И ничего, что свои торпеды здесь пока не производят, – если бог даст выйти живым из этой атаки, он, старший лейтенант Краснопольский, постарается исправить это упущение.

* * *

Вторая волна – миноносец, шестнадцать «минных таранов», и девять брандеров, – достигла гавани, когда впереди уже вовсю кипел бой. Катера Красницкого добрались до английских кораблей, и в унисон взрывам шестовых мин лопались шрапнели – «Алмаз» обстреливал гавань на предельной дистанции беглым огнем. Тяжелые корабельные орудия пока молчали, англичане отвечали ружейной трескотней да редкими «бабахами» карронад. Впрочем, много ли надо крошечному катерку?

Миновав редеющую полосу дымовой завесы, «Аргонавт» оказался прямо напротив желанной цели – винтового линкора «Джеймс Уатт», одного из трех кораблей этого типа, имевшихся у англичан. Пять кабельтовых, тут и слепой не промахнется! Там не менее Краснопольский выждал еще секунд пятнадцать и только потом скомандовал: «Пли!» Пороховой заряд вытолкнул смертоносную сигару из трубы аппарата, и она пошла к цели, оставляя за собой дорожку из пузырьков пара и воздуха.

Парогазовая торпеда образца 1912 года (на флоте ее называли 45–12, по калибру в сантиметрах и году принятия на вооружение) могла доставить семипудовый груз взрывчатки на дистанцию в шестнадцать кабельтовых. Сейчас дистанция была вчетверо меньше, и самодвижущаяся мина никак не могла пройти мимо широченного борта линейного корабля. Она и не прошла: заряд тротила, способный проламывать броневые пояса дредноутов, в щепки разнес деревянный подводный борт, обшитый для защиты от обрастания медными листами. «Джеймс Уатт» повалился на бок, ночь огласилась воплями, люди горохом посыпались с борта в воду.

Краснопольский скомандовал: «Право на борт!», проводил взглядом гибнущий линкор и распорядился выдвигать шесты с минами. По сравнению с торпедой это, конечно, хлопушки, но в гавани Варны еще полно целей. Хватит на всех и еще останется.

III

Бухта Варны.

18 октября 1854 г.

Мичман Красницкий

– Атакуем с налету! – С правого борта в воду плюхнулась мина-крылатка и катер № 1 дал полный ход. Это была вторая их атака. Первая увенчалась полным успехом: жертва (английский винтовой фрегат) уже легла на борт и теперь погружалась во взбаламученные воды бухты. На это потрачены обе шестовые мины, хотя хватило бы и одной – Федя запоздало сообразил, что погорячился. Двойной взрыв отбросил суденышко, как удар хвоста Моби Дика отбрасывает китобойный вельбот. Все, кто был в катере, повалились с ног, нос захлестнул водяной вал, но дело было сделано. Дали задний ход, мичман, оглохший от взрывов, затряс за плечо рулевого, указывая ему на стоящий у самого входа в бухту большой колесный пароход. В темноте было видно, что из обеих его труб густо валит дым, подсвеченный снопами оранжевых искр, – на судне разводили пары.

– Правь на того! – крикнул Красницкий. – На отходе ударим, пока не опомнились и не снялись с мест!

Катера конструкции генерала Тизенгаузена, кроме шестовых мин, несли по одной крылатке. После утопления фрегата на катере № 1 осталось только это оружие, и мичман намеревался использовать его с наибольшей пользой.

С парохода пока не стреляли, но на палубе уже замелькали фонари, забегали люди. «Непременно надо его подорвать, – решил Федя, – катера будут выходить из атаки по дуге, как раз мимо пушек этого англичанина. Если их не заткнуть – картечью всех перебьет…»

Катер набирал ход. Из высокой трубы сыпало искрами, одна из них попала на лацкан сюртука и, тонко зашипев, погасла – сукно было насквозь пропитано водой. Высокая корма с изогнутой тускло-золоченой надписью «Retribution» надвигалась, оттуда навстречу катеру захлопали выстрелы. Пули с хрустом пробивали деревянные борта, глухо ударяли в мешки с песком, которыми был обложен паровой котел. Рулевой, взмахнув руками, повалился за борт, катер покатился влево, и Федя еле успел перехватить рукоятки штурвала.

– Смотри за буксиром! – заорал он. – Не утопи мину! Не дай бог, не получится атака!..

– Не волнуйтесь, вашбродь, – отозвался Семикозов, боцман с фрегата «Коварна», один из тех, кто вызвались охотниками на минные катера, – небось не оплошаю, в Николаеве вы нас известно чему учили без устали…

Катер № 1 огибал корму по широкой дуге. Мина удачно зашла под корму, осталось протащить ее подальше, под днище. Еще немного… Сверху бухнула карронада, и Федя инстинктивно вжал голову в плечи – над головой провизжала картечь. Но катер уже вошел в мертвую зону, и теперь стрелкам на палубе приходилось перегибаться через планширь, чтобы достать юркого врага.

Колеса парохода провернулись, подняв вал пены, и форштевень катера врезался в нее, как в снежный сугроб, Федя инстинктивно переложил руль, уходя от столкновения, а пароход уже полз вперед. «Сейчас наведут карронаду, – обмирая, подумал Федя. Второй раз так не повезет…»

Катер рыскнул и замер. Под кормой вырос бурун, натянувшийся буксирный трос дрожал струной, не пуская вперед. Катер потащило к английскому кораблю, расцвеченному в ночи вспышками ружейных и пушечных выстрелов. Федя, обмирая от недоброго предчувствия, кинулся к рубильнику, замыкающему цепь минного запала. Ничего. Он рвал на себя деревянную ручку – еще, еще, еще! Впустую.

– А что ж это такое! – плачущим голосом выкрикнул Федя. – Семикозов, что с крылаткой?

Трос лопнул, и мокрый конец хлестнул по людям, по борту. Катер прянул вперед, зарылся носом в воду.

– Она, вашбродь, в колесе евонном запуталась, – ответил Семикозов. – Конец и оборвался! Пропало дело, уходить надоть, а то постреляют, аки селезней!

Подтверждая слова боцмана, ухнула карронада, ее поддержали ружья. Проворачивая колеса, пароход удалялся прочь. Но это ненадолго – сейчас развернется и ударит форштевнем, подомнет, утопит…

По глазам ударил ослепительный мертвенно-белый свет, и Федя повалился на дно катера, на решетчатые пайолы, засыпанные угольной крошкой. Семикозов орал, размахивая руками, а Федя, обмерев от неожиданности, смотрел, как прожекторный луч уперся в борт парохода, пошарил туда-сюда и вдруг погас. Секунда, две, три, и вдруг все звуки утонули в чудовищном вибрирующем вое. Над головой, прямо к борту англичанина, подобно лучу марсианского треножника, о которых Федя читал еще гимназистом, протянулся светящийся шнур. Эффект был ужасен: куски дерева, слепящие высверки рикошетов полетели выше мачт, высокая труба разлетелась лохмотьями, кожух колеса смяло, будто японского бумажного журавлика в кулаке. Шестиствольная пушка «потомков», понял Федя. Да, это вам не револьверный «Гочкис», какие ему случалось видеть во время учебы в Морском корпусе. Те надо было приводить в действие, вращая массивную рукоятку, скорострельностью они намного уступали обычному «Максиму». Здесь же…

Над нещадно избиваемым пароходом взметнулся султан пара, подсвеченный изнутри оранжевыми сполохами, – взорвался паровой котел. Прожектор обежал бухту и замер, лег на воду огромным световым тоннелем.

Семикозов потряс мичмана за плечо:

– Тонем, вашбродь! Дно, аки решето, из ружей издырявили, храпоидолы!

Мичман с трудом оторвал взгляд от страшного зрелища расправы с пароходом и посмотрел под ноги. Вода уже заливала пайолы, тонкие струйки сочились из дырок в бортах. Катер медленно оседал на корму.

– Надеть спасательные пояса! Семикозов, правь к прожекторному лучу, это «Адамант» сигналит тем, кто возвращается. Будем держаться в полосе света – заметят, подберут!

Шальная пуля, прилетевшая со стороны близкого берега, стукнула Федю в бедро. Юноша покачнулся; Семикозов подхватил его, не дал свалиться за борт, а из темноты приближались шлепки колесных плиц – к погибающему катеру подходил пароход. Федя, кривясь от боли, потащил из кобуры «наган», присмотрелся, и лицо его озарила улыбка. На полубаке размахивала непривычной формы карабином затянутая в черное фигура. Из-за спины у него высовывались головы в мохнатых казачьих папахах и матросских бескозырках.

«Свои, слава Николе-угоднику. Еще поживем…»

IV

Пароходофрегат «Владимир».

18 октября 1854 г.

Андрей Митин

Осколочно-фугасный снаряд, выпущенный из пушки Канэ, проломил опер-дек и наполнил пространство батарейной палубы вихрем раскаленных осколков. Большая их часть пропала зря – впились в дерево бимсов, бортов, палубного настила; другие рвали живую плоть, и лишь немногие прошили деревянные ящики, полные полотняных мешочков – пороховых картузов, заранее поданных к орудиям. Но и этого вполне хватило. Все вокруг мгновенно заволокло удушающим огненным вихрем, через пушечные порты наружу выхлестнуло пламя. Рев пламени заглушил вопли заживо сгоравших моряков, уцелевшие прыгали в море, не пытаясь бороться с пожаром. Три залпа, один за другим, превратили корпус «Санс-Парейля» от гальюнной фигуры и до самой грот-мачты в гору дров. Но линкор, как ни странно, не получил ни одной подводной пробоины и держался на воде, великанским факелом озаряя гавань. А пушки Канэ продолжали крушить несчастный корабль – Зарин буквально выполнял приказ «обеспечить гарантированное уничтожение груза». Возле бортов «Алмаза» то и дело вырастали всплески: тридцатидвухфунтовки с верхних деков «Аретьюзы» и «Сидона» пристрелялись по крейсеру, и теперь ядра нет-нет да и попадали в стальной борт. Некоторые проламывали тонкий металл и влетали внутрь, не нанося серьезных повреждений, остальные отскакивали, оставляя глубокие вмятины и выбитые на стыках листов обшивки заклепки.

– Руль право! – скомандовал Бутаков. – Перенести огонь на «Аретьюзу»! Андрей Геннадьич, дайте радио на «Морской бык», пусть займутся вторым…

«А Бутаков-то, каков красавчик! – отметил про себя Андрей, вытаскивая из кармана рацию. – И когда это успел, как освоился с новой терминологией? А ведь месяц назад не то что о радиосвязи – об электрическом фонарике понятия не имел…»

– Есть, Григорий Иваныч, «Морской бык» передает: «Выполняю».

– Отлично, господа! – Бутаков потер ладони. – Сейчас Авив Михайлович им даст прикурить…

* * *

В иное время «Владимир» не смог бы на равных драться с «Аретьюзой»; полсотни тяжелых орудий гарантировали парусному фрегату чистую победу в артиллерийской дуэли. Но сейчас прожектора слепили глаза британских канониров, «Максимы» стервенели, выкашивая расчеты, семидесятипятимиллиметровые снаряды, как бумагу, прошивали борта и рвались в тесном межпалубном пространстве. Бомбические орудия пароходофрегата успели сделать всего два залпа, и Бутаков, оценив нанесенные повреждения, скомандовал перенести огонь на линейный «Венженс», с которого до сих пор не прозвучало ни одного выстрела. За кормой гибнущей «Аретьюзы» пытался развернуться «Сидон», но это у него не очень-то получалось – сначала пушки Лендера, стреляя в упор, разворотили шканцы, а потом стальной форштевень бывшего турецкого угольщика сокрушил кожух правого колеса. Потерявший ход, лишившийся почти всех офицеров, «Сидон» выкинул белый флаг, но и это не помогло англичанам – идущая в кильватере «Морского быка» «Одесса» безжалостно хлестала беспомощный фрегат пулеметными очередями.

* * *

Эскадра Бутакова ворвалась в гавань сразу после того, как ее покинули остатки минной дивизии. Последним в открытое море убрался «Баньши», подбиравший команды брандеров, потопленных катеров и разбитых минных таранов. В бухте к тому времени творился сущий ад – то там, то здесь пылали и тонули корабли; скопище транспортов возле пирсов превратилось в один гигантский костер. Английские паровые суда, успевшие дать ход, одно за другим вытягивались к входу в бухту, попутно стреляя по всему, что двигалось на поверхности, – по большей части по своим же шлюпкам. Ни о каком упорядоченном сопротивлении речи уже не было, а потому Истомин, посоветовавшись с Бутаковым, скомандовал: «Вперед!»

Контр-адмирал держал вымпел на «Адаманте» – он по достоинству оценил возможности, предоставляемые средствами связи и наблюдения «потомков». Оттуда флотоводец видел все, что творилось в бухте, намного лучше, чем непосредственные участники событий, – «Горизонт» исправно гнал картинку в оборудованный на ПСКР центр управления боем.

* * *

«Отряд ночного боя» атаковал двумя кильватерными колоннами. Первую вел «Владимир», вторую – «Морской бык». «Алмаз» двигался на траверзе флагмана, длинные стволы его орудий с пугающей частотой выбрасывали полотнища огня. Чуть позже к канонаде присоединились скорострельные пушки «Владимира» и «Морского быка», затем загрохотала и гладкоствольная артиллерия пароходофрегатов. Прожектора нашаривали цели, ослепляя британских канониров, кое-как пытавшихся отвечать на огонь; оставшийся позади «Адамант» водил лучом по береговым батареям, готовясь, если какая-нибудь из них оживет, обработать цель из своей ужасной скорострелки. Но турецкие батареи этой ночью, похоже, держали нейтралитет. А может, просто не могли разобрать, в кого стрелять в этом хаосе.

«Алмаз» снова ударил бортовым залпом – на этот раз по неопознанному то ли турецкому, то ли египетскому двухдечному кораблю, так и не снявшемуся с бочки. После этого на крейсере переложили руль, и «Алмаз» стал описывать циркуляцию по направлению к выходу из гавани. Прожектор прочертил дугу по берегу, стенам крепости и поднялся вертикально в небо.

– Истомин передает! – крикнул Андрей, прижимая рукой наушник. – «Эскадре отходить на ост!»

– Право на борт! – тут же отреагировал Бутаков. – Сигнал по эскадре – «поворот последовательно, держать восемь узлов». И добавил, обращаясь к Андрею:

– Что ж, голубчик, Павел Степаныч получил при Альме свой Трафальгар, а мы тут, пожалуй, устроили просвещенным мореплавателям не меньше чем Чесму!

Андрей обвел взглядом затянутую сплошными пожарами бухту, кивнул и усмехнулся:

– Господин Айвазовский сейчас, кажется, на «Морском быке»? «Чесменский бой» он, кажется, написал в сорок восьмом? Вот и сюжет для нового грандиозного полотна, и в натуре, а не с чьих-то слов! «Вторая Чесма» – это звучит гордо, не так ли, Григорий Иваныч?

V

Гидроплан М-5, бортовой номер 37.

19 сентября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

– Готово! – проорал Корнилович, запихивая за пазуху видеокамеру. – Можно возвращаться!

Мичман напросился лететь с Эссеном наблюдателем – уж очень хотелось своими глазами посмотреть с воздуха на последствия «Второй Чесмы», как с легкой руки Бутакова стали называть вчерашнюю баталию.

А посмотреть было на что. С момента, когда прозвучал завершающий выстрел вчерашней баталии, прошло более полусуток, поднявшийся с утра зюйд-ост гнал на крепость и ее окрестности сплошную черную пелену дыма. В бухте догорали корабли; то тут, то там из воды торчали мачты, некоторые суда затонули на мелководье, и над водой кое-где виднелись обугленные палубы. Огонь, охвативший транспорта, перекинулся на пирсы и пошел дальше, волнами, пожирая склады воинского имущества. Там горело и сейчас: в дыму мелькали люди с баграми, ведрами, телеги-водовозки, распоряжающиеся офицеры. Из оживленного воинского лагеря Варна превратилась в апокалиптический пейзаж, над которым победно ревело пламя.

– Сколько насчитал? – крикнул Эссен, склонившись к плечу напарника.

– Десятка два только больших! А сколько мелочи догорает – бог весть! Целых, почитай, не осталось, дали прикурить островитянам!

Лейтенант кивнул и развернул аппарат. Судя по всему, дело можно считать сделанным, повторного визита в гавань не требуется. Соблазнительно, конечно, высадить десант и уничтожить уцелевшие склады, цейхгаузы, воинские магазины… Но, увы, это утопия: сводные отряды моряков, даже вооруженных магазинными винтовками и автоматами «потомков», не смогут противостоять силам англичан. А полноценной бомбардировки с моря не получится: за прошедшие сутки «Алмаз» расстрелял три четверти осколочно-фугасных снарядов и почти все шрапнели.

Победа далась дорогой ценой. Из шести минных катеров назад вернулись три. Потеряна треть минных таранов; часть моряков сумели выгрести на шлюпках, и их подобрали вместе с командами брандеров. В минной дивизии убыль ранеными, убитыми, пропавшими без вести составила примерно четверть от первоначального состава. Не хотелось думать о судьбе тех, кто попал в плен, – разъяренные англичане и турки вряд ли вспомнят о гуманизме.

Эскадре тоже досталось. Три пексановские бомбы, одна за другой разорвавшиеся на полубаке «Алмаза», вызвали пожар. «Громоносец» лишился грот-мачты и потерял пятерых убитыми. «Морской бык», таранивший «Сидон», свернул набок форштевень, и теперь аварийные команды выбивались из сил, пытаясь заделать пробоину в левой скуле. Сгорела, столкнувшись с корветом «Уосп», героическая «Одесса». На кораблях потери составили одиннадцать убитых и двадцать два раненых, но это не шло ни в какое сравнение с потерями неприятеля.

Аппарат, стрекоча мотором, летел на зюйд на высоте примерно семисот метров. Позади расплывалась дымная клякса пожарища; впереди, на черноморской глади, выстроились ровные колонны русского крейсерского отряда.

* * *

Кран-балка подхватила «тридцать седьмую» с поверхности моря, аппарат описал дугу и повис в двух футах над настилом бакового флайдека. Распоряжающийся работами кондуктор махнул рукой, гидроплан мягко опустился на кильблоки тележки, матросы приподняли хвост, налегли на плоскости и под дружное «раз-два-взяли!» закатили аппарат в ангар.

Фон Эссен одобрительно кивнул подлетевшему с рапортом матросику и повернулся к Корниловичу.

– Так что, Жора, решил?

– Да, Реймонд Федорыч. Я с вами. Остаются Марченко, Энгельмейер, князинька… Да разве только они? Кобылин с Рубахиным всерьез собрались здесь аэроплан изобретать – тоже мне, братья Уилбур и Орвилл! А мне вот хочется хоть одним глазком посмотреть на аппараты, которые быстрее звука летают и до Луны добрались…

Эссен усмехнулся – мичман Корнилович даже в среде авиаторов слыл ярым поклонником технического прогресса.

– Так ты веришь, что они нас отошлют домой из своего двадцать первого века?

– Верю, представь себе. А еще, знаешь, во что я верю? Что они нас домой не с пустыми руками отошлют!

– Во-он ты о чем… – протянул Эссен. – Мечтаешь повоевать с германцами на аппарате «потомков»?

– А почему бы и нет? – пожал плечами мичман. – Здесь мы уже повоевали с паровыми фрегатами на гидропланах. Так почему бы не схлестнуться с «Альбатросами» и «Таубе», сидя за штурвалом чего-то совсем уж невиданного?

– Мечтатель ты, Жора, – покачал головой лейтенант. – Как бы нам против своих не пришлось сражаться. Помнишь небось, что Велесов рассказывал про Гражданскую войну? А ведь она всего через год грянет, в семнадцатом…

– Бог не выдаст, свинья не съест, Реймонд Федорыч. Надо будет – и на Гражданской повоюем. Хотя, по мне, так уж лучше с германцами или англичанами. Воля ваша, а меня что-то не тянет стрелять в русских людей…

Десятая глава

I

Пароход «Улисс».

25 октября 1854 г.

Капитан-лейтенант Белых

– Я, кирие, хочу помочь болгарам. Есть у них такие, кто готов подняться. Момент уж очень подходящий, османов крепко побили. И при Синопе побили, и в Крыму, и в Закавказье. А как поднимутся – нужно будет оружие, вот я и стану возить его на «Улиссе».

Белых кивнул. Он внимательно изучил подборку материалов, сделанных для него Велесовым. Действительно, Крымская война вполне могла подстегнуть болгар в их борьбе с Османской Империей, и лишь поражение России притушило искры народного возмущения, едва-едва тлевшие на Балканах. Но здесь – в этой реальности, как говорят Андрей и Велесов, – ситуация развивается с точностью до наоборот. Османы унижены, их лучшие войска погибли в Крыму, европейские союзники Оттоманской Порты разбиты вдребезги. Самое время хорошенько раскачать лодку турецкого владычества!

Были, правда, и некоторые сомнения:

– Я вот чего не понимаю, дядя Спиро. Этот самый Стоян – то есть прости, Цани Калянджи – он же выступал против греков-фанариотов, подбивает болгарскую церковь разругаться с константинопольским патриархом, разве нет? Вот и Петр Калянджи, Ванькин брательник, греческие книги жег, а они ведь церковные, православные! Как же ты, грек, собираешься им помогать?

– Верно говоришь, кирие, между греками и болгарами не все ладно. Но ведь в Одессе мы мирно соседствуем? На одной улице и болгары, и греки живут, в один храм ходят, в православный. Нам бы только османов сбросить, а там договоримся как-нибудь. Не басурмане же!

Капитан-лейтенант усмехнулся – так чтобы не заметил собеседник, – но смолчал. Не говорить же старику, что всего через шесть десятков лет Болгария будет воевать сначала с Грецией, а потом и с Россией? Стоп, одернул себя Белых, все время забываю: то, что случилось у нас, здесь может и не повториться. Иной итог Крымской войны неизбежно перевернет – уже перевернул! – всю европейскую политику и, уж конечно, изменит расклад сил на Балканах. Ведь русские войска в Валахии не остановятся. Может, и не придется ждать, когда Любен Каравелов, Васил Левски и Христо Ботев создадут революционную организацию и перейдут, по примеру русских народников, к террору против турецких властей? Что мешает ускорить этот процесс через того же Стояна Калянджи, не дожидаясь, когда турецкие власти переселят в Болгарию черкесских башибузуков, а те зальют эту страну православной кровью и доведут-таки народ до восстания?

– Так ты нам поможешь? – осторожно поинтересовался Капитанаки. – Тюрморез готов с нами идти, казачки его тоже. На «Улиссе» каждый рвется с османами воевать! Только твоего слова ждут…

– Давай не будем торопиться, дядя Спиро, хорошо? – ответил спецназовец. – Вот придем в Севастополь – хорошенько все обмозгуем и решим, что делать. Да ты не волнуйся, никто у тебя «Улисс» не отберет и с турками воевать не запретит, – поспешно добавил он, увидев, как насторожился старик. – Просто по уму все надо делать. В Крыму много чего изменилось: французы подняли мятеж, отреклись от своего императора и готовы принести присягу принцу Наполеону. Теперь хотят плыть в Марсель, сажать его на престол. А значит, французская эскадра вместе с русской пойдет к Проливам – чтобы турки какой пакости не подстроили. Вот ты с ними и отправляйся, там большие дела будут делаться. А в Севастополе починишься, с нужными людьми знакомство сведешь. Куда торопиться?

– То есть ты не будешь против? – уточнил грек. – А вот ежели бы ты сам… твои люди, кирие, – могучие воины, с ними мы бы османа враз одолели!

– Да и вы нам не уступите! Пусть оружие у вас и похуже, зато как сражаетесь! Я вот что тебе скажу – в этих битвах, что в Варне, что в Крыму, и без нас можно было бы победить! Что, у русского флота мин своих не было? Или брандеры делать разучились? Собраться надо было вовремя, зубы сжать и все силы отдать на разгром супостата! И думать, дядя Спиро, крепко думать, а не орать, что, мол, шапками закидаем! Да, конечно, радио, гидропланы, пулеметы – все это сильно помогло. Но главное все-таки люди, их воля и решимость умереть за свою страну! Разве не так?

– Значит, не пойдешь ты с нами… – тяжко вздохнул старик. – Иначе бы не такие слова говорил…

– Да погоди ты с выводами! – рассмеялся Белых. – Как ребенок, ей-богу! Куда ж я от вас теперь денусь…

II

Документы Проекта

«Крым 18–54».

Папка 11/19

Выдержки из расшифровки аудиозаписи совещания группы «Адамант».

От 27.10.1854.

* * *

Примечание от руки:

Кмн – капитан II ранга Кременецкий Н. И.

Вл — чл. коорд. шт. Велесов С. Б.

Бел – кап. лейт. Белых

Гр – науч. руков. темы «Пробой». Груздев П. М.

Кмн: Итак, товарищи, приближается час возвращения в XXI век. Должен отметить, что, несмотря на то что мы с вами оказались в крайне сложной ситуации, задача, поставленная руководством Проекта, выполнена. Слово для доклада по этому вопросу имеет профессор Груздев.

Гр: Спасибо, товарищ капитан первого ранга.

Кмн: Второго, профессор.

Гр: Да, разумеется, эти ваши военные порядки… Так вот, как вы все знаете, перед экспедиционной группой Проекта «Крым 18–54» была поставлена сложнейшая задача. Они должны были, оказавшись в прошлом, произвести масштабное воздействие на текущие события таким образом, чтобы вызвать существенное расхождение мировых линий настолько, что…

Кмн: Прошу прощения, профессор, не все ориентируются в вашей терминологии. Не будете ли вы любезны вкратце…

Гр: Да, конечно. Вкратце – здешняя история, до момента вмешательства, во всем конгруэнтная нашей, должна была измениться так, чтобы структура пространства времени претерпела… м-м-м… если совсем вкратце – местная история переходит на «другие рельсы». Причем изменение это должно быть настолько масштабным, чтобы оно не подверглось «затуханию» в обозримый промежуток времени. Видите ли, колле… товарищи офицеры, время – чрезвычайно упругая субстанция, оно способно поглощать и сглаживать внешние воздействия. Если вмешательство будет недостаточно радикальным, то через некоторый промежуток времени возмущения угаснут и все вернется, так сказать, на круги своя.

Кмн: Да, товарищ капитан-лейтенант, спрашивайте.

Бел: Если я правильно понял, требовалось так изменить исторические события, чтобы они ни в коем случае не вернулись к тем, что известны нам?

Гр: Вы правы, молодой человек… простите, не в курсе вашего звания?

Бел: Капитан-лейтенант Игорь Белых, товарищ профессор!

Гр: Да, товарищ Белых, вы поняли правильно. Все дело в глубине и силе воздействия. Для того чтобы их обеспечить, руководство Проекта подготовило экспедиционную группу в составе двух боевых кораблей и примерно семисот военнослужащих с соответствующим вооружением. Предполагалось, что такими силами группа легко обеспечит необходимый уровень воздействия. Но, вследствие феномена… мнэ-э-э… неясной пока природы, место этой группы заняли мы с вами. К счастью, мы оказались не одни: благодаря воздействию феномена вместе с нами в 1854 году была перемещена группа кораблей Российского императорского флота, захваченная из 1916 года. Именно благодаря им мы сумели выполнить задачу в полной мере.

Кмн: Профессор, в двух словах: а зачем вообще понадобились эти ваши расхождения мировых линий?

Гр: Простите, товарищ Кременецкий, но это совершенно секретная информация. Скажу одно: наш успех позволит российским ученым в ближайшем будущем овладеть многими тайнами пространства-времени! Вы можете гордиться, товарищи, мы с вами сделали исключительно важное дело!

Кмн: Спасибо, профессор. Итак, товарищи, вы все слышали. Добавлю, что по предложению научного руководителя темы «Пробой» профессора Груздева и члена консультационного штаба Проекта «Крым 18–54» товарища Велесова сформирована временная группа, которая временно – подчеркиваю, временно! – останется в 1854 году для проведения…

Вл: Временная группа останется временно.

(Смех в зале.)

Кмн: Вы что-то хотите добавить, товарищ член консультационного штаба?

Вл: Нет-нет, я просто задумался. Продолжайте, пожалуйста.

Кмн: Благодарю вас. Итак, группа останется для проведения…

Гр: …исследований.

Кмн: Да, разумеется исследований, связанных… простите, не напомните ли?..

Гр: Для проведения исследований динамики хронокоррекции текущей мировой линии, вызванных плановой деятельностью группы Проекта «Крым 18–54», а также для углубления хронокоррекции, если в этом возникнет необходимость.

Кмн: Да, именно это я и хотел сказать. Так вот, товарищи, некоторые из вас выразили готовность войти в эту группу. Хочу еще раз напомнить: на вас лежит огромная ответственность. Надеюсь, каждый из вас принял решение взвешенно, обдуманно и без давления со стороны руководства, что отражено в соответствующим образом составленных документах. Старшим вышеупомянутой группы назначается… вы, товарищ капитан-лейтенант.

Бел: Но, товарищ капитан второго ранга, я не компетентен в вопросах…

Кмн: В вашей компетенции военные и организационные задачи. Роль научного руководителя временной группы возлагается на товарища Велесова. Вы не против, Сергей Борисович?

Вл: А как же Фомченко?

Кмн: Генерал-лейтенант Фомченко самостоятельно поставил себе задачу в рамках… м-м-м… своей компетенции. У меня нет информации на этот счет. Но я уверен, что вы, при необходимости, окажете ему всю возможную помощь.

Вл: А он нам?

Кмн: Не сомневаюсь, что он приложит для этого все усилия.

Вл: Мне бы вашу уверенность…

Примечание от руки: слышимость плохая. Видимо, данная реплика не была предназначена всем присутствующим.

Кмн: Вы что-то сказали, товарищ научный руководитель?

Вл: Нет, это так, мысли вслух. И вот какое дело: насколько мне известно, Фоми… простите, генерал Фомченко не далее как сегодня отбыл в сопровождении князя Меньшикова в Симферополь, а дальше – в Санкт-Петербург. Не кажется ли вам странным столь поспешный отъезд, не дожидаясь ни известных вам мероприятий, ни вашего отправления?

Кмн: Видимо, у генерала Фомченко имеются на то веские основания. А сейчас, товарищи офицеры и… м-м-м… сотрудники, хочу напомнить: через два дня мы отбываем домой. Предлагаю всем, кто подал рапорты о включении во временную группу, еще раз обдумать свое решение. Совещание закончено.

(Пауза, шум сдвигаемой мебели.)

Кмн: Да, и попрошу остаться вас, товарищ капитан-лейтенант, и вас, товарищ Велесов. Нам надо закончить оформление кое-каких документов.

(Пауза, шуршание бумаги.)

Вл: А это обязательно?

Кмн: А как же? Учет, товарищ Велесов, – основа любой работы. Вам передается некоторое количество имущества, материалов и прочих…

Бел: Материальных ценностей.

Кмн: Совершенно верно, «…и прочих материальных ценностей, необходимых для проведения исследований динамики хронокоррекции…», или как там у вас это называется. И кстати – не забудьте потом представить отчет об использовании.

III

Из дневника Велесова С. Б.

«27 октября. Ну вот и расставлены все точки над «i». Я остаюсь. Не думал, что когда-нибудь примерю на себя потасканный пиджачок «невозвращенца» – а вот поди ж ты, пришлось! Совесть несколько успокаивает то, что в отличие от многих сограждан, в разные времена носивших это гордое имя, я не выбираю свободу. А также комфортную жизнь, сто двадцать сортов сыра, океан, балет и выпивку с утра, как пел Визбор. Разве что самореализацию, но ведь это совсем другое дело?

«Считай, Серега, что ты глубоко внедрен, – говорил Дрон. – Скажем, как Штирлиц. Тот, если помнишь, как ушел в начале двадцатых в эмиграцию, так до сорок седьмого и оставался». Я заметил, что Штирлицу полагался хотя бы передатчик в комплекте с радисткой Кэт, на что Дрон резонно возразил, что передатчик господин Исаев получил далеко не сразу, что до радистки Кэт, то никто не мешает подготовить ее из местных кадров. Как вон Белых. Или мальчишка-минер с «Заветного», по уши влюбившийся в медсестру из Морского госпиталя.

Кстати, этот чувствительный роман, за которым с интересом следит наш сплоченный попаданский коллектив, пошел на второй заход: Федя Красницкий снова на больничной койке, с дыркой от пули в бедре, и Даша опять обихаживает своего героя. Что ж, бог им в помощь.

Так что я остаюсь не один. Список длинный, весь его я вот так, с ходу, и не вспомню. С «Адаманта» – ваш покорный слуга, каплей Белых с тремя своими ухорезами (с именами-фамилиями боюсь напутать, помню только позывные) и, неожиданно, – Никита Бабенко и Леха, наш бессменный оператор «Горизонта». Я невольно стал свидетелем того, как они, все пятеро, объявили о своем решении командиру ПСКР.

«Хочу, товарищ капитан второго ранга, стать здешним Поповым, Зворыкиным, Эдисоном и Вестингаузом в одном лице! – заявил старлей. – Вы только представьте – здесь поле непаханое для инженера-электрика и радиотехника, все надо с нуля начинать! Где я еще такое грандиозное дело найду?»

А Леха, в ответ на недоуменный вопрос Кременецкого: «А вас я совсем не понимаю, главстаршина! Вы же и на берег даже не сходили особо, все на корабле, с аппаратурой. Вам-то что неймется?» ответил: «Да потому и неймется, товарищ кавторанг, что так толком ничего и не увидел. Я с детства обожаю фантастику, а тут – такой шанс! Глядишь, придумаю и командирскую башенку, и промежуточный патрон…»

Кременецкий при этих словах недоуменно нахмурился, а я подмигнул Лехе. Похоже, мы с ним читали одни и те же книги.

Ну и, разумеется, Фомич, то есть генерал Фомченко, Николай Антонович. Собственно, он и должен возглавлять этот список – и как старший по званию, и по праву первенства. Он раньше всех объявил о том, что намерен остаться в 1854 году. Но, в отличие от остальных, своих резонов генерал не объяснил. Мало того – он даже не счел нужным явиться на «Адамант», а объявил о своем решении письменно, в пакете, доставленном курьером.

Ох, и нахлебаемся мы лиха с Фомичом, чует мое сердце…

Среди наших «попутчиков» из 1916-го невозвращенцев куда как больше. Оно и неудивительно – многих, особенно тех, кого не ждут в 1916-м семьи, пугает перспектива оказаться в непонятном будущем. И даже не вдохновляет туманное обещание Груздева вернуть их в 1916 год. Во-первых, это еще вилами на воде писано, куда и когда он их вернет, а во-вторых, с момента их отбытия в феврале 16-го всего год остается до революционных событий, и отнюдь не все горят желанием в них участвовать. Так что Зарин, как старший по званию, официально объявил, что все, без различия чинов, вольны в своем выборе: оставаться или пытать судьбу. И добавил, что лично он, капитан первого ранга Зарин, не считает невозвращенцев отступниками, нарушившими воинскую присягу.

Этот аргумент в конечном счете оказался решающим. Так, команда миноносца «Заветный» почти вся решила продолжить службу России и династии Романовых в лице Государя Николая Павловича – после того как командир «Заветного» Краснопольский заявил, что не считает возможным бросать миноносец, пока не исчерпаны все меры к спасению корабля. Что ж, если моряки считали возможным тонуть вместе со своими гибнущими кораблями, то чем, скажите на милость, пучина времени уступает пучине моря?

Остается мичман Солодовников, бессменный командир «Морского быка». И разумеется, наш добрый друг, обер-лейтенант цур зее Ганс Лютйоганн. Как-то раз он подробно расспросил Белых о том, что ждет милый фатерлянд в грядущие сто лет. Выслушал, не поверил и явился за подтверждением и ко мне. Я показал подводнику кое-какие материалы, нашедшиеся на компе; Лютйоганн помрачнел и на целые сутки заперся в своей каюте. После чего заявил, что намерен остаться здесь и ни при каких обстоятельствах не изменит решения.

Забавно, что Белых потом уверял, что самое сильное впечатление на Лютйоганна произвели не виды снесенного огненным штормом Дрездена, ни печи Майданека, а серия фотографий с берлинского гей-парада 2015 года. И видеоролик о кельнской «ночи любви», устроенной под Новый 2016 год беженцами из Сомали и Эритреи. Что ж, отлично его понимаю – в такой Германии кайзеровскому офицеру делать категорически нечего.

Спасибо отцам-командирам, скупиться они не стали. И Зарин, и Кременецкий выгребли со своих кораблей все, без чего они могли вернуться назад. Барказы, баржи два дня подряд сновали между кораблями и берегом. Беспилотник, съемный ангар со всей начинкой, малый локатор, моторки, топливо, радиоаппаратура, запасные части, стрелковка, включая офицерские револьверы и пистолеты, резервные движки, генераторы, баллоны с кислородом и ацетиленом, инструментарий, расходники, ЗИП. Резервное оборудование, безжалостно свинченное со штатных мест, две стодвадцатимиллиметровки Канэ, снаряды, взрывчатка, акваланги, компрессоры, шлюпки, одежда, дымовые шашки и сигнальные ракеты, прожектора и фонарики, всяческая электроника, аккумуляторы, батареи, книги, справочники, оптика, все, что имеет отношение к медицине… К длинному списку добавилось имущество авиаотряда – то, что осталось в Каче, и то, что перевезено на «Херсонес», – а также «Заветный» со всем содержимым.

Ну ладно, Зарин – еще неизвестно, вернется «Алмаз» в свое время или нет. А вот как наш Кремень собрался отчитываться за утраченное имущество? А заодно о сгинувших неизвестно куда членах экспедиции, включая генерал-лейтенанта? Впрочем, это уже не мои проблемы…

«Опять ты обскакал меня, – посетовал Дрон. – Остаешься тут самым натуральным попаданцем, будешь перекраивать вволю историю, а мне домой ехать, бумажки писать…»

Не мог же я заявить ему, что, мол, не надо было жениться – тогда бы и ты остался! Андрюха – примерный семьянин, говорю без всякой иронии: сыну 4 года, и все у него, счастливчика, в этом плане впереди. Не то что у меня, убежденного холостяка и бобыля. К тому же это еще большой вопрос, кто кого в конечном счете обскачет: его наверняка ждет еще одна прогулка, на помощь основной группе Проекта «Крым 18–54», отправленной хронофизической магией лилового вихря в 1916-й. И там, надо полагать, тоже скучать не придется.

На этом мне придется закончить свой дневник – во всяком случае, первую его тетрадку. Решение принято, я остаюсь здесь, а вот мои записи, присовокупленные к отчетам и рапортам, которые еще предстоит написать моим спутникам и единовременцам, осядут, по-видимому, в архивах Проекта. Единственная вольность, которую я себе позволю, – это передам свои записи не Кременецкому и не Груздеву даже, а Дрону – Андрею Митину, моему давнему другу и единомышленнику, которого, может статься, я больше и не увижу. А может, и увижу – мир, как известно, круглый, а мировые линии имеют свойство переплетаться в самых неожиданных комбинациях. А пока этого не случилось, я позволю себе напоследок мелкое хулиганство и закончу первую тетрадь своих «хроник» фразой любимого персонажа:

«Здравствуйте и прощайте, как всегда!»[23]

IV

Крейсер II ранга «Алмаз».

28 октября 1854 г.

Попаданцы

Стылый ветер безжалостно продувал мостик. Крымская осень, несостоявшийся бархатный сезон закончился как-то вдруг. Вчера только небо приветливо голубело над мачтами русских кораблей, а теперь – свинцовая пелена облаков над древней Ахтиарской бухтой обещала дождь. Корабли мотало на якорях: в первой колонне стояли фрегаты Черноморского флота, за ними – сундуки линкоров. А на заднем плане, перед пушками Константиновской батареи, – колонна неуклюжих громадин под французскими триколорами. Головной «Вилль де Пари» стоит на траверзе флагманской «Императрицы Марии» – пушечные порты на флагмане адмирала Буа-Вильомэза закрыты, лишь малые карронады высовывают со шканцев свои кургузые рыла. А дальше, попарно – гордые победители, ощетинившиеся пушками, и угрюмые, придавленные свинцовой серостью облаков, побежденные. «Наполеон», «Монтебелло», «Шарлемань», «Помон». За ними – «Байярд», «Алжир», «Маренго» и «Фридланд», чьи борта и рангоут еще несут следы огня и отметины от русских ядер. На двух последних, на гафелях, над французскими – Андреевские флаги.

– Признаться, не ожидал, что Корнилов позволит лягушатникам поставить в свой строй и эти два, – заметил Андрей. – Формально-то это трофеи!

– Великий князь настоял, – ответил прапорщик. – Уж как уговаривал, вы бы слышали… Вице-адмирал до последнего упирался: мол, не могу без высочайшего соизволения и точка! Но Николая Николаевича поддержали Нахимов с Истоминым, втроем они его в конце концов уломали.

Лобанов-Ростовский с памятного дня Альминского сражения почти безотлучно находился при Великом князе и, как никто другой, был в курсе происходящего.

– А Меньшиков? – осведомился Андрей. – Все же главнокомандующий войсками в Крыму! Не понимаю, как он решился уехать из Севастополя накануне такого события?

– Потому и решился, что знал – Великий князь нипочем не пропустит смотра! Расчет светлейшего прост: оказаться у Государя хоть на день, да раньше и первым поведать ему о наших делах – лично, не по телеграфу. А уж там… – и прапорщик обреченно махнул рукой.

– Чем ему так не понравилась затея Великого князя? – удивился Эссен. – Кажется, чего уж лучше: подложить Наполеону Третьему эдакую свинью в виде конкурента за императорскую корону, да еще и при армии и флоте! Под ним трон и так шатается, а тут такой сюрприз!

– Меньшиков полагает, что без личного одобрения Государя о таких вещах даже думать не следует, не то что устраивать такие вот эскапады! – Лобанов-Ростовский кивнул на строй французских кораблей. – Вообще-то резон в этом есть: Император кротким нравом не отличается, выходка сынка вполне может его взбесить. Как же, не посоветовавшись, ставить царя перед фактом, да еще и в таком важнейшем политическом деле! Ведь теперь Николай I не сможет, не потеряв лица, отыграть назад: сведения о том, что принц Наполеон при поддержке России собрался отнимать у дядюшки престол, наверняка уже разлетелись по всей Европе!

– На то и расчет! – ухмыльнулся прапорщик. – Я вчера имел беседу с Николаем Николаевичем на этот счет, так он прямо так и сказал: «Мол, после этого парада рара уже не сможет пойти на попятный». Да и не любит Николай Павлович Луи-Наполеона, крепко не любит. Недаром даже в поздравительном письме по случаю коронации назвал его «bon ami» – «добрый друг», а не «cher frère» – «дорогой брат», – мол, захвативший власть в результате переворота император французов ему не ровня!

– Авантюра это, вот что, – пробурчал Эссен. – Воля ваша, а я бы все же дождался ответа из Петербурга. Впрочем, это вам здесь жить…

– Вот именно! – осклабился прапорщик. – Скажите честно, Реймонд Федорыч – неужто душа не болит, такое дело бросать? А то оставайтесь, мы с вами еще полетаем…

Эссен не стал отвечать. Все уже сказано, все решения приняты, о чем спорить? Он покосился на «потомков». Велесов с Андреем Митиным стояли рядом на мостике. «Алмаз» возглавлял колонну бутаковского отряда, вытянувшуюся под углом к линейному ордеру. Вторым стоит «Адамант», за ним «Морской бык», «Владимир», «Громоносец» и остальные варненские ветераны.

Линкоры, один за другим, окутывались облаками порохового дыма, и при каждом залпе низкие облака вздрагивали от пушечного рева. Русские корабли салютовали победно, с обеих бортов, полными залпами. Французы отвечали жиденькой пальбой с верхних деков; гирлянды флагов расцвечивания бились на ветру, матросы, высвистанные наверх по случаю адмиральского смотра, густо облепили реи. Андрей обратил внимание, что на «французах» интервалы между фигурками чуть ли не втрое больше, чем на нахимовских кораблях. Ну да, разумеется – в Севастополь корабли Буа-Вильомэза пришли на буксире за русскими пароходами, имея на борту не более четвертой части. Остальные ждут в лагере, в Евпатории, под присмотром казаков. Ружья, пушки, мортиры – все оружие и боеприпасы, за исключением офицерских сабель, помещены под охрану. Туда же помещено содержимое крюйт-камер; сейчас на французских кораблях лишь по десятку-другому холостых салютационных зарядов.

Пленные англичане и турки – те, кто уцелел после кровавой резни, – а также французы, отказавшиеся присягать принцу Наполеону, содержались в крепостных казематах. «Отказников» набралось немного: французский экспедиционный корпус почти в полном составе и большинство уцелевших моряков охотно присягнули «претенденту». Сегодня пушки салютовали и ему – принц Наполеон вместе с Великим князем и адмиралами принимал этот парад.

В акватории было не протолкнуться от кораблей, а потому первоначальную идею – обойти строй на «Алмазе» или «Адаманте» – пришлось отвергнуть. Вместо этого Корнилов распорядился привести в парадный вид «Аргонавта». Маленькая винтовая шхуна, а ныне первый русский миноносец, отличившийся в варненской эпопее, как нельзя лучше подходил для этой цели. «Потомки» установили на кораблик мощный громкоговоритель, и теперь речи высоких особ слышал весь рейд.

– …предал интересы Франции, бросил ее в горнило бессмысленной, преступной войны с Российской Империей…

Адмирал Буа-Вильомэз говорил, делая большие паузы, чтобы переводчик мог повторить его слова по-русски:

– …не все преступления узурпатора: он заключил союз с извечным врагом Франции, Великобританией! И за английское золото послал нас с вами умирать на другой конец Европы! Будто мало настрадались наши отцы и деды в снегах России, будто недостаточно прекрасной Франции кровавого урока, полученного сорок лет назад? И снова русские и французы убивают друг друга ради того, чтобы богатели торгаши, засевшие за Ла-Маншем, и их турецкие клиенты! Так не бывать же этому! Пора наконец примерно наказать предателя, навлекшего на наши народы бесчисленные беды, а заодно – дать отпор островному пауку, разжиревшему на крови и золоте, высосанном из половины мира!

Красиво излагает, собака, подумал Андрей. Голову можно дать на отсечение – недели не пройдет, как текст речи получат редакции всех сколько-нибудь влиятельных европейских газет. И хорошо, и правильно – пусть джентльмены откушают того блюда, что приготовили для других. Союз между Францией и Россией при нейтральной Австрии и приведенной к ничтожеству Турции – вот он, страшный сон королевы Виктории…

– …хочу выразить уважение нашим вчерашним противникам, доблестным русским матросам, солдатам и офицерам! В который раз они продемонстрировали, что Российская Империя и Франция – это последние оплоты рыцарства и благородства в нашем мире! Не то что трусливые и подлые «просвещенные мореплаватели», бросившие союзника при первой опасности! Франция получила горький урок – островному волку нельзя верить, сколько бы он ни рядился в овечью шкуру!

Переводчик умолк. На несколько секунд над бухтой повисла мертвая тишина, а потом небо дрогнуло от приветственных криков. Кричали матросы на реях линейных кораблей и офицеры на палубах, им вторили с берега толпы горожан. В глубине бухты, там, где стояли концевые корабли всех трех колонн, заворочался пушечный гул – и накатился ближе, ближе, по мере того как корабли один за другим окутывались облаками дыма. И, словно по их сигналу, над гаванью пронеслись в строю клина три гидроплана, выпуская одну за другой разноцветные ракеты.

– Марченко и Энгельмейер, – прокомментировал Эссен. – А ведущим – Качинский. Не удержался все-таки Викториан Романович, говорит: «Раз уж я все события пропустил, в лазарете провалялся – дайте хоть напоследок слетать, сверху поглядеть на этот Севастополь!

– А Борюсик ему и отвечает, – подхватил Лобанов-Ростовский, – «Отчего ж напоследок-то, господин лейтенант? Оставайтесь, еще и авиагруппой покомандуете! У нас как раз три аппарата, а одного пилота недостает!»

– Неужели согласился? – удивился Андрей. – Ну ладно мы с вами – с первого дня в этой каше варимся, можно сказать, прикипели. А он-то с чего?

– Скажите спасибо Сергею Борисовичу! – ухмыльнулся прапорщик. – Качинский, как узнал, что в их истории он эмигрировал в САСШ и там строил самолеты, прямо так и заявил: «Нет уж, увольте, насмотрелся я на янки – наглый народ, беспринципный, а уж лицемеры, каких поискать! Лучше я здесь стану авиаконструктором и, даст бог, помогу России стать первой авиационной державой!» Ну, я ему и говорю: «У нас уже есть кандидаты на братьев Райт, ну а вы будете… скажем, Сантос-Дюмоном». Чем плохо?

Тройка гидропланов описала еще один круг над гаванью, спустившись к самым верхушкам мачт, и Андрей подумал – должно быть, французским морякам не так уж и радостно смотреть на эти стрекозы, недавно забрасывавшие их флешеттами и «ромовыми бабами». Впрочем, галлы – народ отходчивый, вон как вопят и бросают в воздух свои смешные береты с помпонами…

Летающие лодки, закончив круг почета, набрали высоту и повернули на север.

– В Качу пошли, – сказал Эссен. – Да и нам, господа, пора за ними. При такой волне часа полтора ходу – если, конечно, ваш Кременецкий даст моторку.

– Даст, никуда не денется, – пообещал Велесов, вытаскивая рацию. – И вообще, это уже не его моторка! Я, к вашему сведению, за нее по всей форме расписался, значит, право имею!

V

База гидропланов Кача.

28 октября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

Вот от моря и до моря

Нить железная скользит,

Много славы, много горя

Эта нить порой гласит.

Вот с поляны ворон черный

Прилетел и сел на ней,

Сел и каркнул и крылами

Замахал он веселей.

И кричит он, и ликует,

И кружится всё над ней:

Уж не кровь ли ворон чует

Севастопольских вестей?

– Тютчев, – пояснил Корнилович в ответ на удивленные взгляды сослуживцев. – Еще с гимназии помню. Представляли как-то концерт по случаю годовщины Севастопольской страды, так мне выпало стихи читать. В пятьдесят пятом, кажется, написано.

– Ну, здесь-то стихи другие будут сочинять, – ответил фон Эссен. – И все больше дифирамбы – вести-то из Севастополя приходят вполне жизнеутверждающие!

– Это верно, – вздохнул Энгельмейер. – Только им это уже не поможет…

И кивнул на деревянную пирамидку, увенчанную лаково-желтым пропеллером. На привинченной бронзовой дощечке значилось:

Россійскія авіаторы, славно павшіе за Отечество:

Заурядъ-прапорщикъ по морской части

Бушмаринъ Владиміръ, пилотъ-наблюдатель.

Погибъ 30-го дня мѣсяца августа 1854 года

отъ Рождества Христова.

Мичманъ Цивинскій Николай, пилотъ.

Погибъ 8-го дня мѣсяца сентября 1854 года

отъ Рождества Христова.

Штабсъ-капитанъ Скирмунтъ Иванъ, пилотъ-наблюдатель.

Погибъ 8-го дня мѣсяца сентября 1854 года

отъ Рождества Христова.

Флота волонтеръ Петр О′Лири, бомбардиръ-наблюдатель.

Погибъ 17-го дня мѣсяца октября 1854 года

отъ Рождества Христова.

– Петьке-то свезло, – произнес угрюмый Кобылин. – Нашего брата, морского авиатора, нечасто в земле хоронят. Одна у нас могила, общая – море…

Эссен кивнул. Под пирамидкой лежал прах только двоих из тех четырех, чьи имена значились на монументе: юного ирландца и летнаба с аппарата Корниловича, погибшего в первый день Переноса. От двух других авиаторов не осталось ровным счетом ничего – оба сгорели на шканцах британского линкора вместе со своим гидропланом. В братскую могилу положили шлем Вани Скирмунта и новенький, с золотыми мичманскими погонами, френч Коли Цивинского.

Кондуктор с «Алмаза», гравировавший по просьбе авиаторов табличку для памятника, задал Эссену вроде бы простой вопрос: какие ставить даты рождения? Немного подумав, лейтенант распорядился убрать этот пункт у всех троих. Незачем озадачивать ни в чем не повинных людей такой непонятностью, как люди, погибшие за четыре десятка лет до своего рождения. Кому надо – в курсе, а остальным знать ни к чему…

Пилоты, наблюдатели, мотористы – весь личный состав алмазовской авиагруппы собрался здесь, на верхушке крутого обрыва, откуда к воде сбегала узкая, заросшая полынью тропка. Вдалеке виднелись ангары Качинской базы; на слипах уставшими чайками пристроились гидропланы.

Эссен опустился на колено, поправил венок. Встал, вытянулся по стойке «смирно», держа фуражку на сгибе руки.

Кобылин кивнул расчету. Трое мотористов вскинули карабины, ударили в низкое небо залпом. Передернули – залп. И еще.

Дождавшись, пока развеется дым от выстрелов, Эссен надел фуражку и вскинул руку к козырьку; остальные авиаторы повторили его жест.

За спиной лейтенанта кто-то деликатно кашлянул. Эссен повернулся. В окружении чисто одетых хуторян – мужиков, баб, мальчишек – стоял сухонький сивобородый дьячок. Эссен знал его – дьячок служил в церквушке на окраине Севастополя, а в Качу пришел по приглашению лейтенанта Марченко, занимавшегося устройством похорон.

– Сродственники есть у убиенных? – поинтересовался дьячок. Голос у него был высокий, надтреснутый. – Чтобы, значит, отписать, где могилка-то? Надо же, чтоб у людей было где поплакать, помянуть прилично…

– Некому их поминать, кроме нас, батюшка, – ответил лейтенант. – Родня, ежели и есть, то уж больно далеко им сюда добираться. Нет, некому о могилке сообщать.

– Ну, ин ладно! – легко согласился дьячок. – Вы, господин офицер, будьте в надёже – мы за могилкой присмотрим. Все как надо будет!

– Присмотрим! – согласился сумрачный хуторянин. – А как война закончится – всем миром деньги соберем и часовенку здесь, на горушке, поставим. Чтобы, значить, память была. Чтоб и дети наши помнили, и внуки. Так что не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие, по-доброму сладим!

– Позвольте, значить, осведомиться? – спросил, помявшись, дьячок. – Товарищ ваш, который тут лежит, Петром прозывается который… Фамилие у него чудное. Он што, нерусский? И веры какой будет, православной?

Эссен поднял глаза и тяжело, в упор посмотрел на дьячка. Тот смутился, закашлялся.

– Я потому спрашиваю, чтобы знать – по какому обычаю отпевать новопреставленного раба божия? Чтоб честь по чести заупокойную отслужить и кажинный год в этот день поминать? Нельзя без этого, не по-христиански…

– Православный он, – ответил за Эссена Марченко. – Поминай, отче, как православного. Раз за русскую землю голову сложил – значит, наш он, православный, и никак иначе!

– Верно! – подтвердил Эссен. – И никак иначе!

«Ну, вот и все. Теперь и здесь появилась могила русских авиаторов. И где бы мы теперь ни оказались – они навсегда останутся здесь. И неважно, что Петька-Патрик родом из далекой Ирландии, раз летал и погиб на русском аппарате, раз сражался плечом к плечу с нами против врагов России – значит, русский. И имя у него будет русское – Петька, Петр. Теперь и навсегда!»

Эпилог

Жаль, не с чем сравнить это зрелище, подумал Велесов. В прошлый раз он не успел толком разглядеть фиолетовую воронку Переноса, в памяти остались лишь мгновенно навалившаяся тьма, мертвенный холод, пахнувший со всех сторон, и… Наверное, те, кто находятся на кораблях, испытывают сейчас что-то в этом роде. Хотя, может, ощущения и не столь экстремальны – «Пробой» срабатывает штатно, так, как это запланировано Груздевым и его хитрой аппаратурой.

На этот раз Сергей наблюдал за Переносом с безопасного расстояния в семь миль. С палубы даже в бинокли можно было разглядеть лишь высовывающиеся над горизонтом мачты «Алмаза» и старого линейного корабля «Силистрия», прихваченного для уравнивания массы переноса, а потому «невозвращенцы» облепили марсы «Владимира». Пароходофрегат вышел в море проводить отправляющиеся в неведомое корабли, и теперь команда с опаской наблюдала, как низкие тучи вдалеке налились лиловым сиянием, вспухли огромной линзой, из которой вниз протянулось нечто вроде смерча. Извивающийся, пляшущий под воздействием неведомых сил «вихревой шнур» выписывал по поверхности моря замысловатые кривые и вдруг скачком вырос в диаметре, поглотив все три судна. Полыхнуло, спустя несколько секунд до «Владимира» докатился рокочущий гул.

И все. Серенькие облака разошлись, и над эпицентром «хроноклазма» (груздевская терминология!) возникла и стала стремительно шириться идеально круглая дыра, оконтуренная истаивающим фиолетовым бубликом. А в ней…

Велесов ахнул, попятился, уперся спиной в мачту. Остальные невозвращенцы потрясенно смотрели вверх. Из стремительно расширяющейся прорехи в облачном слое на них смотрела угольная чернота космоса – именно Космоса, а не знакомого им ночного неба. Непривычная для глаз земного обитателя плотность звездных россыпей, такая насыщенная, что бессмысленно даже пытаться угадать в ней контуры знакомых созвездий.

И – тишина. Казалось, в ней утонули все звуки, сколько их было во Вселенной. Космическая тишина, предвечная. Тишина и этот невероятный проход… тоннель… червоточина… куда?

«…Знать бы… ох, товарищи ученые, что-то не то вы открыли…

…а может, наоборот – то самое?

…знать бы…»

Фиолетовая кромка по краям «дыры в небе» истончилась до полосы… линии… нити… – и погасла. И сразу схлопнулась звездная бездна, и на ее месте – все те же серые облака, неяркий, вечерний свет над морской зыбью. По-прежнему тонко посвистывает ветерок, глухо шумят волны, бьющиеся в доски обшивки.

Велесов разжал кулак. На потной ладони лежала флешка – самая обыкновенная, на 8 гигов, прощальный подарок профессора.

– Ознакомьтесь, Сергей Борисыч. Только, если можно, не сейчас – вот проводите нас, тогда и изучите, не торопясь. По-моему, это может вам сильно пригодиться. Да и нам тоже.

– Вам? Так вы допускаете…

– В этом мире, голубчик, ничего нельзя исключать, – улыбнулся Груздев. Сейчас он удивительно напоминал старика-ученого из старых советских комедий, вроде «Антон Иванович сердится» или «Сердца четырех». – Если уж мы сумели однажды пройти этим маршрутом – что мешает проделать это снова? Так что до встречи – и, надеюсь, достаточно скорой!

Москва, январь – февраль 2017 г.

Примечания

1

Британская единица измерения расстояния, равная 3 милям или 4828 метрам.

2

Редьярд Киплинг. «Пехотные колонны».

3

Присказка, появившаяся после Крымской войны.

4

(фр.) Приветствую вас, ваше высочество. Надеюсь, рана не доставляет вам чрезмерных страданий?

5

(фр.) Князь, позвольте представить вам генерала Жозефа Шарля Бонапарта, графа Монкальери. Возможно, он известен вам как принц Наполеон.

6

(фр.) Рад вас видеть, Плон-Плон. Похоже, вам, как и вашему великому дядюшке, не повезло в России?

7

(греч.) Ребенок.

8

(греч.) Господин.

9

Е. Тарле. «Крымская война».

10

Николай I скончался 18 февраля (2 марта) 1855 года. Официально было объявлено, что император простудился, принимая парад в легком мундире, и умер от воспаления легких (пневмонии). Другая версия – царь покончил с собой из-за поражения в Крымской войне.

11

(греч.) Молодой человек, юноша.

12

(греч.) Господин.

13

(греч.) Пароход.

14

Соболев. «Капитальный ремонт».

15

Кабестан – тип речного парохода. Подтягивал себя к завезённому вверх по течению якорю. Забежка – небольшой пароход от 20 до 40 сил, который завозил вперед кабестана лодку с якорем.

16

«Томми Аткинс», «Томми» – прозвище британских солдат. Известно с середины XVIII века.

17

Из «Понедельник начинается в субботу» А. и Б. Стругацких. Мигунов – художник, иллюстрировавший первое издание этой книги.

18

В военной иерархии Османской империи воинское звание эфенди примерно соответствовало европейскому лейтенанту.

19

«Райя», – «стадо», презрителтная кличка, которой турки называли крестьян-немусульман.

20

Забтие мюшири – (тур.) старший офицер.

21

«Нау́ка уме́ет мно́го ги́тик» – поговорка, изначально предназначенная для демонстрации карточного фокуса.

22

(тур.) Я не чужестранец!

23

Р. Желязны. «Кровь Эмбера».

Content

Борис Батыршин
Крымская война. Соратники

Часть первая. «Все в дыму, бой в Крыму»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая. Самый главный день

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Десятая глава

Эпилог

Примечания