Вильфрид Штайнер

Дорога на Ксанаду

Книга первая

Нарушение спокойствия

Здоровье — в классике, романтика же больна.

Иоганн Вольфганг Гёте

Мы освобождаемся от одержимости, чтобы стать никем. Последний поцелуй мы дарим пустоте.

Вильям Батлер Йитс

0

Открытый, извергающий кровавые языки пламени камин. Кресло. Кровать. Заваленный бумагами стол. Отражение огня на потолке. Окно, через которое, как, впрочем, и всегда, ничего не видно.

Даже в самых смелых снах — все фантазия. А сны, как известно, сами ничего не придумывают, а лишь воспроизводят наши мысли или чувства.

Если чей-то образ постоянно всплывает в мозгу — нужно искать причину. Если это человек — следует найти его и поговорить. Если предмет — рассматривать его до тех пор, пока не вспомнишь. Если внутреннее убранство помещения — требуется найти его и войти туда.

Возможно, только слабость разума, призрачная склонность, позволяет мыслям, обычно так преданным своей светлой богине, непослушно вертеться вокруг темного центра. Ясно одно: они непоколебимы, даже если речь идет всего лишь об образе комнаты, прочно засевшем в моей голове, принуждающем меня идти по следу его тайны.

Теперь, когда я решил точно воссоздать историю своего наваждения, я знаю, с чего должен начаться поиск.

1

— Я хотел бы писать об Эс-тэ-ка, — сказал молодой человек, обрушившийся — несмотря на закончившиеся часы приема — на меня в моем кабинете, как кара библейская. Не рой — единственная саранча, вобравшая в себя все.

Это произошло менее шести месяцев назад, в двадцатых числах декабря 1996 года. Многие студенты уже давно были дома, и я использовал воцарившуюся в институте тишину, чтобы дописать свой доклад для выступления в Бристоле — «Songs of Innocence and Experience».[1] Зимнее солнце бросало свет сквозь жалюзи на мой письменный стол. Все выглядело полосатым: бумаги, пластиковый стаканчик с кофе из автомата, надкусанное слоеное пирожное с кремом, даже дым, поднимающийся от моей сигары. Словно дух самого Уильяма Блейка прошел по кабинету с желтой кистью, чтобы напомнить мне — даже за полной мира идиллией скрывается тигр.

— Эс-тэ-ка, — произнес молодой человек, и я, злясь на то, что незваный гость даже не поздоровался, пытался понять, кого или что он под этим подразумевал. Влияние синтетических наркотиков на лондонскую запрещенную литературу? Социально критические тексты одной из австралийских поп-групп? Не компрометируй себя, подумал я и поэтому не произнес: «Я не имею понятия, о чем вы говорите», а сказал:

— Не знаю, действительно ли я смогу быть вашим руководителем по данной теме. Тем не менее здравствуйте.

— Конечно, здравствуйте, да, точно, конечно, — так и лилось из моего непрошеного гостя, — лишь только я услышал, как вы говорили о Вордсворте, что он самый искренний певец природы, я подумал — вот тот человек, который мне нужен.

Неужели я говорил нечто подобное? Подумал — может быть, но сказал — к тому же во время лекции? И кроме того, что общего может иметь Вордсворт с этим С.Т.К.?

Ах, вот что, ну конечно, как глупо с моей стороны — и как самонадеянно со стороны этого юнца — так называть его! Всего на мгновение вспыхнула молния: волшебный дворец над ледяной пещерой, рябь на воде в тени корабля — о Боже, Колридж, подумал я, сейчас он настигнет меня.

Я уступил ему дорогу, насколько это позволяла моя работа — общее обозрение в обязательных вводных лекциях с подчеркиванием значимости и важности его лирики для следующих поколений, даты рождения и смерти в качестве обязательных вопросов на экзаменах — вот что это было. Колридж — привидение, напомнившее мне о другой жизни, которой я мог жить — годами он нес почетный караул перед моим домом, сейчас же он постучал в мою дверь.

— Ну, что вы на это скажете?

Вероятно, все это время он говорил, объяснял свою концепцию, особый подход или что-то в этом роде. Я не хотел признаться себе, что не слушал его. И тихо ответил:

— Так не пойдет.

Не задумываясь я поставил точку. Возможно, он рисовал себе всевозможные отклоняющие ответы, красноречивые и проницательные разоблачения слабых сторон его проекта, что-то, против чего он со своей стороны так же мог бы возражать, но к такому короткому отказу он не был готов. Юноша замолчал в первый раз с тех пор, как нарушил мое послеобеденное спокойствие. Выглядел он при этом немного глуповато с полуоткрытым ртом и с желтыми полосками на лице.

Я предложил ему кусочек кремового пирожного. Он же уставился на него с таким выражением лица, будто я только что доказал ему наличие мучной еды на Марсе. Чудесно, подумал я. Вселенная на моей стороне. Нападение кремовых пирожных-убийц, весь с ног до головы покрытый сахарной массой, ты поползешь домой, юнец, вместе со своим С.Т.К…

Но тут открылась дверь, и я в первый раз увидел Анну.

— Извините, я не хотела помешать. — Взглянула на меня. Куски быстро скатились с тарелки. — Я только хотела спросить, — к нему, положив руку на его плечо, — ты скоро?

— Ты мешаешь, — сказал он и убрал ее руку.

— Надеюсь, ты — нет, — ответила она, снова бросив взгляд на меня.

2

Это началось двадцать девять лет назад, некой многообещающей осенью, когда я, еще девятнадцатилетний студент, наткнулся в одном из берлинских антикварных магазинов на антологию под названием «Стихотворения английского романтизма». Я сдал выпускные экзамены с небольшим опозданием и теперь путешествовал в качестве туриста, намереваясь на месте понаблюдать за деятельностью моих будущих коллег. Тот факт, что ради этой цели — поощренный родителями за окончание — я разместился в весьма комфортабельной гостинице на Кудамм,[2] я рассматривал скорее как побочное явление. Сынок состоятельного бюргера с поэтическими амбициями, я целыми днями таскался по демонстрациям, а вечерами шарил по книжным и антикварным магазинам в поисках раритетов. Поэтому я крайне гордился собой, когда наткнулся на лейпцигское издание баллад Готфрида Августа Бюргера[3] 1880 года, прекрасный потрепанный томик красного цвета с вычурными золотыми буквами на переплете.

«Стихотворения английского романтизма» не являлись антикварной сенсацией: издание пятидесятых годов с безвкусно оформленной обложкой. Так немецкие издатели должны были представлять себе английский романтизм. То, что переводы сделаны с непостоянной конечной рифмой и выставленными вперед родительными падежами («The Pains of Sleep» значили там «сна боли» — «Des Schlafes Schmerzen»), неприятно удивляя любого, обладающего эстетическим восприятием, я понимал уже тогда. Но на левше страницах были напечатаны оригиналы, поэтому решил взять томик с собой, что означало спрятать его в куртке и незамедлительно покинуть магазин. Покупать книги тогда казалось мне слишком примитивным, к тому же поэзия — всеобщее достояние и так далее. Подобные мелкие кражи я рассматривал как пустяк и собственный вклад в разложение системы.

Вечерами я атаковал «Королеву Маб» Шелли и, хотя я читал о том, что даже сам Маркс ценил это стихотворение из-за присутствующих там общественных утопий, тем не менее мало продвинулся с чтением. Впрочем, я принимал во внимание его наиважнейшие рекомендации.

Я листал дальше, задерживаясь то тут, то там, и внезапно наткнулся на строфу:

Day after day, day after day,

We stuck, nor breath nor motion;

As idle as a painted ship

Upon a painted ocean.

Tag für Tag und Tag für Tag

Lagen wir fest, kein Hauch und keine Bewegung;

Träge wie ein gemaltes Schiff

Auf einem gemalten Meer.[4]

Как будто вспыхнула спичка. Словно кто-то много раз водил серной головкой по коробку, в такт ритму строк, и из ничего возникло пламя.

Я увидел перед собой корабль со спущенными парусами посреди спокойного океана — потом воображаемая камера отъехала назад и показала раму картины. Картина потеряла пространственную глубину, собралась на поверхности, словно, рассматривая пейзаж, закрыли глаз.

Строфа была частью длинной баллады о чудесном путешествии моряка от побережья Англии до Южного полюса, к экватору и назад. Она была полна картин и звуков, шумов и видений. Мебель в моей комнате медленно растворялась, тиканье будильника становилось все тише и тише, я слышал раскаты грома и треск льдин в антарктическом море, скрежет мачты в шторм на экваторе. Я видел луну и солнце в постоянно меняющихся цветах и формах, поднимающимися и снова погружающимися в океан.

Будучи еще ребенком, я убегал от правильного воспитания в мир греческих легенд о богах и героях. И мне вновь и вновь удавалось пережить то чувство, о котором рассказывают многие выдуманные истории: в книге открывается дверь, и можно пройти сквозь нее в другую жизнь и — если необходимо — захлопнуть ее за собой. И можно стать недосягаемым там, куда нет доступа всему внешнему миру. По крайней мере до следующего обеда или ужина. Все происходило так, словно кто-то клеил на моем швабском издании книги фото папы и мамы с надписью: «К сожалению, мы должны остаться снаружи».

Но давление мира родителей росло, а стратегии, напротив, становились рациональнее: школьные работы по латыни и первые любовные попытки вытеснили греческих героев — и в какой-то момент та дверь захлопнулась у меня перед носом, — как я полагал, навсегда.

Все это пришло мне в голову намного позже. Той ночью в моем берлинском гостиничном номере кровать превратилась в корабль. Я стоял на палубе с арбалетом в руке и мертвой птицей на плече, вслушиваясь в пение ветра Тихого океана.

Так состоялась моя первая встреча с «Rime of the Ancient Mariner»[5] Самюэля Тейлора Колриджа. Первый взгляд, пусть даже одним глазком, на таинственный мир мечтаний, на сценарий, где безжалостный океан отражает безбожное небо.

3

Старый моряк везет в своей лодке трех приглашенных на свадьбу мужчин и задерживает одного из них, чтобы рассказать ему свою историю. Приглашенный сопротивляется: он приходится родственником жениха и не может опаздывать, ведь его ждут. Но моряк крепко держит его, гипнотизирует своими сверкающими глазами, и тот внемлет ему, словно трехлетний ребенок. Как только из близлежащего дома жениха доносятся звуки фагота, возвещающие о начале церемонии, мужчина снова пытается избавиться от чар моряка, но это ему не удается.

Итак, моряк рассказывает историю своего путешествия.

Корабль шел в хорошую погоду и с попутным ветром на юг к экватору. Внезапно налетел шторм и, сильно раскачивая, погнал корабль дальше на юг. Появился снег и туман, и стало очень холодно. Зеленые, как изумруд, ледяные глыбы, размером с корабль, проплывали мимо. Дрейфующий лед, покрытые снегом пучины и ни одного живого существа вокруг — только скрежещущий и громыхающий лед.

И тут сквозь снежную дымку показался альбатрос. Он летал вокруг корабля и подбирал корм, кидаемый ему командой. Вдруг раскатом грома разбило лед и рулевой повернул корабль, подул попутный ветер. Девять вечеров, в тумане и под облаками, альбатрос сидел на мачте или такелаже. А ночью сквозь белую пелену тумана сверкала луна.

Мужчина прервал рассказ старика:

— Храни тебя Господь от всех злых духов, мучивших тебя! Но почему ты так смотришь на меня?

— Я застрелил альбатроса из своего арбалета.

Попутный ветер стих, и команда упрекнула моряка в том, что он убил птицу, заставляющую его дуть. Но когда на следующий день солнце не затянуло облаками и оно не покраснело, как обычно, будто раны Христа, все сказали — моряк поступил правильно, убив птицу, приносившую только туман.

Корабль шел дальше на север и достиг таких мест Тихого океана, куда до сей поры ни разу не добирался ни один человек. Внезапно ветер стих и корабль остановился. Матросы говорили между собой, только чтобы нарушить тишину океана. На медном раскаленном небе в полдень над кораблем вставало кровавое солнце размером не больше луны.

Кругом лишь вода и ни капли питьевой воды. Гибла даже морская тварь: скользкие создания плыли по поверхности клейкого океана.

Повсюду, искрясь в диком мерцании, танцевали огни смерти. Вода горела, как колдовское зелье, — зеленым, голубым и белым светом.

Некоторым во сне являлся дух, вызвавший все это: он сидел под кораблем на глубине девяти сажень, следуя за моряками еще из страны снега и тумана.

Язык каждого члена команды пересох так, что никто не мог произнести ни слова. Казалось, все захлебнулись сажей.

Рахъяренная команда повесила моряку на шею вместо распятия мертвого альбатроса.

Через какое-то время страшного штиля и безумной жажды к западу от горизонта моряк увидел маленькое пятнышко. Это приближался туман.

Из-за пересохших ртов и сгоревших дочерна губ никто не мог вымолвить и слова. Тогда моряк вонзился зубами себе в руку, глотнул собственной крови и закричал:

— Парус! Парус!

За секундами радости наступил ужас.

4

Пять или шести раз следовал я за старым моряком в его путешествии в ад. Я казался себе тем самым свадебным гостем, будто под гипнозом слушающим историю старого моряка со сверкающими глазами.

Но постепенно вещи снова приобретали свои очертания. Появлялся ночник, красный томик с золотыми буквами на ночном столике и кровать, отвечавшая скрипом на любое, даже малейшее, движение.

Вместе с реальным миром возвращался мой прагматичный рассудок, и я уже не мог устоять перед искушением адаптировать балладу к своим собственным целям.

В то время, как мне казалось, я был по уши влюблен в студентку, которая была старше меня на три года. Она получила место на факультете дикторов телевидения, что с одной стороны — предательское сотрудничество с влиятельными кругами! — меня отталкивало, но с другой — служило официальным подтверждением ее красоты с точки зрения рыночной стоимости и, несомненно, притягивало.

Спустя несколько вечеров с вином, сырными крекерами и стихами собственного сочинения на берегу Дуная — она даже сидела на моем платке с символикой Организации освобождения Палестины, чтобы не запачкать дорогую юбку — она впервые оценила мой нецивилизованный сексуальный напор, назвав его «весьма милым».

Лишь только девушка пригласила меня пойти вместе в ее холостяцкую квартиру, я почувствовал, как две маленькие змейки — я называл их «страх» и «вожделение» — поднимаются вверх по моим ногам. Я даже помню момент, когда они превратились в ядовитых кобр.

Она закрыла за нами дверь, повесила мой платок на батарею и тут же сбросила с себя дизайнерские шмотки (разумеется, не ради меня, своего новоиспеченного любовника). У себя дома она просто не могла ни говорить, ни смеяться, ни тем более спать, не натянув перед этим пижаму дедушки. И когда впоследствии она ходила передо мной, закутанная в ночное одеяние в серую полоску своего любимого покойника, мне казалось, будто ее дед и мне что-то завещал. Очки, через которые я видел ее лучше, чем через тусклые линзы моего вожделения. И даже то, что при ней мне постоянно приходилось слушать «Би Джис»[6] (Хендрикс[7] или Рей Дэвис[8] оставляли ее полностью равнодушной), не могло заставить меня разочароваться в ней.

В конце концов она нашла себе студента с накачанным прессом — казалось, ее судьба могла состоять из сплошных клише и плоских шуток, — фанатично преданного легкой атлетике. Если мне не изменяет память, он был бегуном на средние дистанции.

В ту берлинскую ночь (где-то через неделю после того как она заявила мне, что уходит к этому типу с рельфными кубиками на животе) именно для нее я нацарапал на обратной стороне открытки с видами озера Ваннзее строки из «Поэмы о старом моряке»:

Alone, alone, all, all alone,

Alone on a wide wide sea!

And never a saint took pity on

My soul in agony.

Allein, allein, ganz, ganz allein,

Allein auf einem weiten, weiten Meer!

Und kein einziges Heiliger erbarmte sich

Meiner Seele in ihrer Qual.[9]

Нетленные строки великой поэзии своим трогательным действием призваны были выманить мою возлюбленную из преисподней на свет божий. Когда я писал эти строки, мне казалось, сам Орфей водит моей рукой. И если они не тронут ее душу, значит, ничто и никто больше не сможет этого сделать.

А если все-таки тронут, тогда я должен быть там, рядом с ней.

Так же быстро, как и неделю назад, когда я принял решение оставить позади свою субъективную трагедию и позволить истории рассмотреть ее объективно, я отважился снова вернуться к месту действия любовной драмы. С политической точки зрения мое пребывание в Берлине явилось достаточным для того, чтобы сказать всем, кто этого хотел, что я здесь был.

Открытка с видом Берлина, посланная сейчас, только продлила бы срок моей робкой надежды. Поэтому, не долго думая, я взял любовное заклинание с собой в Вену и опустил его в ящик непосредственно в районе проживания моей пассии.

Последующие дни, за редким исключением, я провел у телефона. Всех звонивших я посылал куда подальше.

Каждый утренний поход к почтовому ящику становился драматическим этюдом в двух действиях: Ожидание и Разочарование.

Непреодолимые чары великих произведений: я не мог перестать верить. Видно, моя Эвридика оглохла. Или переехала.

В любом случае больше я никогда не слышал о ней.

5

За секундами радости последовал ужас: корабль-призрак двигался вперед без ветра и течения. На западе море напоминало пламя. Солнце уже лежало на поверхности, когда перед ним возник образ. И оно сразу же стало полосатым, словно смотрело своим широким огненным лицом сквозь тюремную решетку. Это был корабль. Паруса его, казалось, были сотканы из паутины. На палубе корабля-скелета находились всего две фигуры: Смерть и женщина с красными губами, золотистыми локонами и прокаженным лицом — Жизнь в Смерти. Она была ночным кошмаром, заставлявшим человеческую кровь застывать в жилах, жизнью после смерти.

Смерть и Жизнь в Смерти начали ужасную игру: они бросали кости и играли на членов команды. Когда кости упали, Жизнь в Смерти свистнула три раза: она выиграла моряка.

Солнце ушло за горизонт, на небе появились звезды. Сумерек не было — в одну секунду стало темно. Корабль-призрак испарился.

Моряки вслушивались в ночь. И страх, как из чаши, пил их кровь. Лицо штурмана стало белым и светилось от света его лампы. С паруса капала роса, а на востоке взошел месяц с маленькой тусклой звездочкой снизу.

Без единого звука, в свете месяца, за которым покорно следовала звезда, члены команды один за другим поворачивали к моряку искаженные болью лица. И прежде чем рухнуть один за другим на палубу в бездыханную кучу, взглядом проклинали моряка. Все двести человек. Души покидали их тела, и каждая свистела над моряком, словно стрела его арбалета.

Моряк остался на корабле один в бескрайнем океане. По клейкой поверхности океана ползли слизистые твари, а на палубе лежали тела матросов. Холодный пот стекал с их конечностей, но они не разлагались. Неотступно смотрели они на моряка тем проклинающим взглядом, что бросили на него в смертный час.

Путешествующий месяц взошел на небо, сопровождаемый одной или двумя звездами. Его лучи играли в прохладном океане и расходились по поверхности, как апрельский иней. Но там, где корабль бросал свою могущественную тень, заколдованная вода оставалась ужасающе красной.

Моряк следил за морскими тварями по ту сторону тени. Они плавно двигались в потоках сияющего белого цвета и, приподнимаясь, сбрасывали с себя белые хлопья таинственного света. В тени корабля моряк мог видеть роскошные цвета извивавшихся под ним змей: голубые, искрящиеся зеленые и бархатисто-черные. И каждое их движение становилось вспышкой золотого огня.

Потрясенный красотой этих созданий, моряк начал восхвалять их — в тот же момент чары разрушились и альбатрос, словно свинцовый, упал с его шеи и ушел под воду.

Моряк уснул крепким сном и видел, как бесполезные бочки, валявшиеся на палубе, наполнялись водой. Как только он проснулся — пошел дождь. Во сне он наконец-то смог вдоволь напиться, и сейчас его тело все еще впитывало влагу.

Внезапно в небе разразилась жизнь. Сотни вспышек закружились в потоках штормового ветра, и среди них танцевали бледные звезды. Из одного-единственного черного облака полился дождь. Молнии падали вниз, подобно потокам воды, сходящей со скалы. Из-за облака выглядывал месяц.

Между ударами молний слышались стоны умерших. Они шевелились, поднимались, но так и не произнесли ни слова. Рулевой повел корабль, мертвые члены команды взялись за свою работу, и их конечности шевелились, как безжизненные инструменты. Всю ночь они работали не покладая рук и лишь на рассвете остановились. Из их ртов доносились великолепные звуки, которые, обогнув мачту, улетали прочь к солнцу. Оркестр птичьих голосов наполнил воздух, а к полудню зашелестели паруса. Медленно корабль тронулся в путь, хотя не было ни одного дуновения ветра. Дух из страны снега и тумана, сидевший под килем на расстоянии девяти сажень, посылал корабль вперед.

К обеду шелест парусов прекратился и корабль остановился, но только на мгновение. Потом, подобно испуганной лошади, судно рывком встало на дыбы. Кровь прилила к голове моряка. Без чувств упал он на палубу, а спутники полярного духа тащили корабль на север быстрее, чем это могло вынести человеческое существо.

Когда моряк пришел в себя, корабль снова плыл медленно. Царила ночь. Высоко в небе стоял месяц. На палубе собрались мертвые члены команды, и их каменные глаза блестели в свете луны. Взгляды мертвецов снова напомнили моряку о мучительной смерти команды, и наконец проклятие с него было снято.

После быстрого, но тем не менее приятного пути на горизонте появился маяк родного порта. Вода в бухте, прозрачная, словно стеклышко, искрилась в лучах луны. К кораблю приближались фигуры, багряные тени. И над каждым трупом на палубе появился ангел из чистого света.

К кораблю приближалась лодка с лоцманом, его сыном и отшельником на борту. И чем ближе они подплывали, тем сильнее их охватывал страх. Вдруг из-под воды раздался шум, бухта разверзлась, и корабль ушел под воду, словно оловянный.

Моряк спасся — лоцман взял его в свою лодку. Но когда спасатели взглянули на него, то пришли в ужас. Отшельник начал молиться, лоцман упал в обморок, у мальчика помутился рассудок, и он закричал, как только моряк взялся за весло:

— Я вижу, как гребет сам дьявол!

И наконец на твердой земле моряк, охваченный страданием, просит отшельника избавить его от боли. Облегчение наступает только после того, как моряк вновь рассказывает свою историю с самого начала.

С того дня боль снова и снова неожиданно возвращается к моряку и заставляет его искать нового собеседника и описывать свое ужасное путешествие. Подобно ночи, идет он из страны в страну, сопровождаемый только силой собственной речи, которой никто не может противостоять…

И теперь, когда старый моряк ушел, свадебный гость поворачивается спиной к дому жениха и идет прочь, словно лишенный рассудка.

На следующий день он просыпается печальнее, чем обычно, и мудрее.

6

Спустя почти десять лет, когда моя учеба в Вене вступила в финальную стадию, я искал тему для дипломной работы. Подобно загнанному зверю, я бегал вдоль и поперек джунглей английской лирики отнюдь не вдохновленным читателем, а просто в поисках чего-то полезного. Моя тема должна была быть удобоваримой и по возможности не соприкасаться с личными предпочтениями, чтобы работа не тормозилась приступами назойливого энтузиазма.

Впрочем, я тратил время впустую. Колридж вновь поставил подножку моему прагматичному порыву, на сей раз не поэмой, а историей ее создания, написанной им же. «Кубла Хан» — текст, который я после первого же чтения причислил к претенциозному описанию восточного ковра, — блистал в свете данной истории, как поднятое с морских глубин сокровище пиратов.

В октябре 1797 года Колридж прервал путешествие из Порлока в Линтон и заночевал на ферме. Его доктор выписал ему для улучшения состояния здоровья опиум. Это средство заставило его заснуть во время чтения путевых дневников «Путешествие Перчеса» прямо в кресле. Последнее запомнившееся ему предложение повествовало о монгольском князе Кубла Хане и его дворце.

Колридж проспал три часа. Все это время картины поэмы представали перед ним как наяву. А именно, как говорит он сам, с «параллельным созданием соответствующих комментариев». Проснувшись, он тут же вспомнил все стихотворение, насчитывавшее около трехсот строк, целиком. Колридж схватился за перо, взял чернила, бумагу и начал записывать стихотворение. К несчастью, через некоторое время его прервал местный торговец и разговором сбил с мысли. Спустя несколько часов, когда поэт в конце концов вернулся к письменному столу, он, к великому разочарованию, обнаружил, что смутно помнит лишь общее содержание увиденного. Слова же за редким исключением растворились, словно «отражение на поверхности воды, куда бросили камень». Итак, «Кубла Хан» остался лишь фрагментом.

Снова и снова зачитывал я вслух начало поэмы, произнося слова на разный лад и смакуя их. Сам себе я казался средневековым торговцем, пробующим на зуб золотую монету.

Я даже забыл про самый ужасный предмет в моей квартире — весы в ванной комнате, еще пару дней назад вызвавшие у меня слезы отвращения к самому себе, когда переваливали за стокилограммовую отметку.

В кафе я раздражал своих друзей, при каждом удобном случае поднимая бокал и произнося один и тот же тост, слова которого должны были служить мне своеобразным освобождающим заговором. От добродушных худощавых друзей, подруг, любивших меня, но при этом не хотевших прикасаться ко мне. Еще от рюкзака, до отказа забитого жиром, который кто-то пристегнул мне спереди к животу и который никак нельзя было сбросить.

In Xanadu did Kubla Khan

A stately pleasure-dome decree:

Where Alph, the sacred river, ran

Through caverns measureless to man

Down to a sunless sea.

In Xanadu ließ Kubla Khan

Einen prunkvollen Freudenpalast errichten:

Wo Alph, der heilige Fluß,

Durch Höhlen, die dem Menschen unermèlich sind,

Hinunter zu einem sonnenlosen Meer floß.[10]

— Теперь платишь ты! — выкрикнул кто-то.

— Конечно, — ответил я. — Официант! Теперь за мой счет! Опиума для всех!

И только одна девушка, единственно важная по сравнению с остальными, улыбнулась и положила руку на мое плечо. Для меня это стало приятным воспоминанием о жизни по ту сторону разочарования. Заказанного оказалось недостаточно, и мы взяли еще и абрикосовый шнапс. Именно с тех пор каждый раз, когда я пью этот напиток, я ощущаю легкое прикосновение к плечу.

В ту ночь я много смеялся, а когда мой тяжелый живот от этого приходил в движение, становилось намного легче — я словно летал.

Мария позвала меня к себе домой. Я даже смог остаться ночевать в ее кровати, пообещав не быть уж слишком настойчивым. И сдержал слово. Я сжимал в руках последний стакан шнапса, когда она уткнулась носом в мою подмышку, потом подняла голову и, скрестив руки на моем затылке, прошептала:

— Скажи это еще раз.

Разумеется, после ночи в Ксанаду Мария не захотела меня больше видеть. Некоторое время я бегал за ней в надежде получить ответ на мое «Почему?» — но это оказалось бесполезным.

Благодаря тусклому, обманчивому свету, исходившему от «Кубла Хана» и истории его возникновения, я не сразу отправился по слабоосвещенной дороге к моему будущему, а остался на относительно спокойной парковке, чтобы проверить ее пригодность. Годом ранее я оказался на окольном пути, покрытом выбоинами. Я рассматривал учебу как простое времяпрепровождение, семинары — как способ завязывания новых отношений и считал сочинение стихов своим призванием. Когда именно я сошел с этого пути, а точнее — когда он сбросил меня и почему, до сих пор остается для меня загадкой. Возможно, мое транспортное средство было недостаточно оснащенным — амортизаторы оказались явно не самыми лучшими. Единодушный отказ всех литературных журналов, с которыми я контактировал, воспринимался мной больнее привычного уже краха на любовном фронте.

Но это еще не все. Мне просто больше ничего не приходило в голову. Белые страницы в моей печатной машинке стали заполняться только тогда, когда я решил повернуть на главную дорогу и разделаться со всеми задолженностями по семинарам.

За целый год я не написал ни одного стихотворения. От окончания учебы меня отделял только диплом. Все решения были приняты, и мои родители радовались этому.

Итак, я стоял на парковке, передо мной — главная дорога, а от нее, исчезая в темноте, ответвлялись многие побочные. Где-то позади этой черноты брала свое начало священная река Альф, «стремясь чрез пещеры в храм, в людской удел». Было еще не поздно, я мог бы вернуться на эту дорогу, вниз, к морю..

Я один, посреди темноты.

Дипломную работу я написал по поэтологической систематизации викторианской этики в произведениях Альфреда Теннисона.

Следующая встреча с Колриджем произошла уже после моей защиты.

7

«Кубла Хан повелел возвести в Ксанаду прекрасный дворец, на равнине в шестнадцать квадратных миль и окружить его стеной. Среди всего этого великолепия находились плодородные луга, живительные источники и живописные реки и к тому же все виды животных для охоты и развлечений. В центре возвышался роскошный дом для всевозможных развлечений, который можно было перемещать с одного места на другое.

Здесь он находился все лето, чтобы каждое восьмое и двадцатое число месяца отправиться дальше с целью принесения жертвы следующим образом.

В его распоряжении был табун белых как снег жеребцов и кобыл, примерно десять тысяч. Никто не смел пить их молоко, кроме потомка рода Чингисхана. Да, у татар лошади — священные животные, и никто не смеет пересекать им путь или даже идти впереди. Согласно предписанию астрологов и колдунов, восьмого и двадцатого числа каждого месяца Кубла Хан окропляет собственными руками землю и воздух молоком священных кобыл. Это его жертва почитаемым ими богам и духам призвана сохранить мужчин, женщин, зверей, птиц, урожай, а также все произрастающее из земли».

Самюэль Перчес. «Путешествие Перчеса», 1614 год. Книга 4, глава 13, стр. 415.

8

Впоследствии я пытался снова и снова понять, что же произошло в те несколько секунд, между стуком Анны в дверь и ее первым словом. По одному из потаенных каналов моего сознания, по всей вероятности, уже проплывал ее образ — вербальная фотография, прибившаяся к сточным водам. Но тут в мою комнату вошла модель.

Это было похоже на то, что я прежде очень часто видел во снах, но забывал, как только наступало утро. В то же время у меня создалось впечатление, будто моя комната не была для нее совсем уж незнакомой. Во всяком случае, она вела себя как человек, неоднократно бывавший здесь. То, как она произнесла: «Надеюсь, ты — нет» — придало мне еще большую уверенность в том, что мы вступили в какой-то заговор, о котором ее возлюбленный не имел ни малейшего представления.

На самом же деле именно она не подозревала о моих фантазиях, о перевоплощении дверного проема, порог которого она только что переступила, в образ мужчины ее мечты. Который только что вспомнил о возможности абсолютно иной жизни. Мое будущее впервые виделось мне не привычной дорогой, а морем, чьи огромные волны могли бы перенести эту женщину в любой порт мира. В моем собственном никому не известном каталоге геральдики герб Анны выглядел так: «В нарисованной воде корабль рисованный стоит».

То, что даже сейчас, спустя почти полгода, кажется мне едва объяснимым, в тот момент повергло меня в замешательство. Анна электризовала меня, мое тело напоминало мне подопытную лягушачью лапку, через которую пропустили электрический ток.

Я вздрогнул.

Складывалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, я уже приготовился потерять голову, но с другой — все еще пытался сохранить трезвость ума и способность правильно действовать. Если бы я и дальше сидел там, как разбитый параличом пенсионер, Анна и ее студент распрощались бы со мной, причем навсегда.

Итак, мы сидели друг напротив друга — саранча, сжиравшая все на своем пути, и мертвая лягушка под напряжением, страстно жаждущая поцелуя. Между нами — зеленоглазая принцесса. И если я хотел увидеть ее снова, мне не оставалось ничего другого, как дать саранче ее пищу.

— Нет, — сказал я в конце концов после первой неудачной попытки разговора. Поразмыслив над тем, должен ли я, подобно тому старому моряку, впиться зубами в руку, чтобы смочить горло глотком крови и обрести способность говорить, я принял решение действовать. Только с ролью живительной влаги замечательно справился глоток холодного кофе.

— Нет, ваш друг не мешает. И вы, конечно, тоже. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо. Меня зовут Анна. — Она взяла книги с единственного свободного стула и поставила их обратно на полку, именно туда, откуда они были сняты.

— Здесь можно курить? — Она уже достала из кармана пачку и прикурила сигарету. Спокойно сидеть на стуле — это было не в ее стиле. Она елозила по нему, а правой ногой отбивала такт музыки, звучавшей у нее в голове.

Я смотрел, как она курит. Впервые в жизни я наблюдал за курящим человеком. Ее взгляд упал на мои руки — я все еще держал тарелку с пирожным. Заметив это, я отставил тарелку и попытался втянуть живот. Анна держала сигарету в левой руке, опираясь локтем в колено. При каждой затяжке она поворачивала голову к сигарете. Словно ее рука оказалась жертвой звездных войн и, заживо погребенная в воздухе, была не способна двигаться. Дым от сигареты поднимался к потолку тонкой струйкой. На голубом покрытии потолка отражался свет от огонька — забавная красная марионетка.

Уже давно следовало взять в руки тетрадь. Старик, нужно говорить, а не таращиться!

— В данный момент у меня практически нет времени, — взгляд на нее, — я должен подготовить два доклада: о Блейке для выступления в Бристоле и о По — в Принстоне. (Боже, когда в последний раз я был вынужден перед кем-то отчитываться. Но нужно признаться, я слукавил — доклад о По был почти готов, к тому же он предназначался не для Принстона, а всего лишь для Граца.) — Но, — обращаясь к нему, — ваши тезисы кажутся мне интересными.

Столько внимания к мальчишке, будь он проклят! Теперь придется его терпеть.

— Дайте мне пару дней для размышлений, потом мы поговорим более детально.

Он подпрыгнул ко мне и пожал руку. Будь у меня кольцо на руке, он непременно поцеловал бы его. Я смотрел на Анну через ее возлюбленного.

— Спасибо, — прошептала она; мальчишка не мог этого слышать, зато я видел отчетливо. Черная, отвратительная зависть вкралась в мое сердце. Ужасная и в тоже время прекрасная зависть, мадам.

Мы договорились о следующей встрече, уже в мои приемные часы. Мне было ясно — в следующий раз он придет один. Что за странное положение: одобрить его тему недостаточно. Чтобы не потерять Анну, мне требовалось подружиться с ним.

Я встал и попрощался с обоими. Когда Анна прикоснулась ко мне, ее глаза сверкали, ведь я пошел навстречу ее возлюбленному.

— Поэтому, и только поэтому, — пел мой собственный гонитель нечистой силы, находившийся на службе религии, которую я привык называть реализмом. Но тем не менее мне пришлось мобилизовать все силы, чтобы отпустить ее руку.

«Tiger Tiger burning bright, — продолжало звучать в моей голове после того, как захлопнулась дверь, — in the Forest of the Night».[11] Долгое время это напоминало о Вильяме Блейке. Боже, мне просто необходимо еще раз увидеть ее, показать, какая прекрасная душа живет в отвратительном доме: наливное яблоко, заплывшее жиром.

Докладу о По, уже напечатанному и сброшюрованному, предстояло встретить смерть на книжной полке, заживо погребенному среди прочих бесполезных книг. Настоящая жизнь кипела где-то в другом месте.

Дух Колриджа улыбался мне. Он уже стоял в прихожей, рядом с моими чемоданами, готовый к путешествию.

9

«Колридж, Самюэль Тейлор, * 1772 в Девоншире, f 1834 в Гайгете. Англ. поэт. Учился в Кембридже, но был отчислен в 1793 году из-за радикальных убеждений (симпатизировал идеям Французской революции). Уже спустя год появляется его драма «Падение Робеспьера». Его план построения в Америке коммунистической колонии терпит неудачу. По возвращении К. знакомится с Вордсвортом, и они предпринимают совместное путешествие по Германии 1798/1799, результатом которого становится совместная работа над «Лирическими балладами». В 1798 году К. меняет свои политические взгляды: разочаровавшись во Французской революции, К. становится более консервативным и обращается к романтической поэзии. Вместе с единомышленниками (Вордсворт, де Квинси и др.) образовывает литературный кружок «Озерная школа». В их стихах преобладают описания природы, чаще всего английских озер и их окрестностей. Его намерение написать произведение, где он смог бы гармонично соединить все знания, не нашло реального воплощения. К. чувствует себя подавленным из-за сложности своего положения и отдается во власть опиума, подрывая тем самым свое здоровье. По сей день К. считается одним из выдающихся гениев англ. романтики».

Курт Блашек. «Энциклопедия мировой литературы», Франкфурт, 1955 год.

«Итак, Самюэль Тейлор Колридж все прекрасно видел. Он видел, как священник, духовный наставник, слуга, врач со стеклянным шкафом, йога из-за ширмы не прекращали мучить чистое сердце страдающего поэта, чтобы остановить слизистую кровь в его жилах. И что такого сделал им Самюэль Тейлор Колридж?

Ту слизь, которую у него отнимали, он замещал опиумом. И до самой смерти принимал лауданум.

Под покровом опиума он писал поэмы. Колридж пустил корабль в дрейф и допустил преступление. Корабль, стоящий в полярных льдах под солнцем преступления, родившегося после смерти.

Самое странное в «Поэме о старом моряке» — преступление, которое ничем нельзя объяснить…

Я думаю, Самюэль Тейлор Колридж был слаб и, возможно, боялся. Можно также предположить, что он в конце концов понял, кем являлся на самом деле».

Антонин Артауд, Париж, 17 ноября 1946 года.

10

Анна. Полароид.

Стоит в дверном проеме, положив руку на дверной оклад, другую — на защелку, верхняя часть туловища и голова слегка наклонены вперед, одна нога немного впереди. Бегунья на длинные дистанции на старте. Около ста семидесяти пяти сантиметров в высоту. Узкие, непропорционально длинные руки. Иссиня-черные, коротко подстриженные волосы, светлая кожа лица, зеленые глаза. Голубые, выцветшие джинсы, черные сапоги, вельветовая куртка, новая или почти новая, но при этом белая футболка с надписью, отчасти закрытая курткой. Виднеются буквы «HI» (первая строка) и «РРЕ» (вторая строка).

Анна через объектив камеры моего мозга.

Огненный столб из белого и синего цвета, сверху и снизу — остатки углей. Вертикальный прибой, отделенный изверженной породой.

(После увеличения.) Глаза — словно два языческих алтаря-близнеца, туловище — высеченные из нефрита тела Астарты[12] и Кибелы,[13] до колен — две ледяные глыбы, «floating by, as green as emerald»,[14] посреди бескрайней тишины Антарктики. Сакко и Ванцетти[15] в огромном белом зале суда, переодетые в Робина Гуда I и Робина Гуда II.

А еще: согнутые иглы из обсидиана;[16] гнездо, полное детенышей мамбы.[17]

Сияние солнца, цвета индиго, взорвало холм, густо заросший черными розами.

Можно даже сказать, что я был под впечатлением.

11

То, что первым бросилось мне в глаза, когда я занялся неизбежной работай над биографией Колриджа, был ранее игнорируемый мной факт: все его выдающиеся поэмы были написаны в течение одного года (в том числе «Кубла Хан» и «Поэма о старом моряке»). А именно в промежуток с октября 1797 года по сентябрь 1798 года. И, несмотря на привычные для эпохи романтизма ранние смерти, Колридж прожил шестьдесят два года и до самой смерти писал стихи. Но ни до, ни после этого плодотворного времени, так охотно именуемого критиками «annus mirabilis»[18] и используемого ими же для удовлетворения своих личных амбиций, Колридж не смог достичь прежнего уровня выразительности.

Единственное исключение составляет ода «Уныние», созданная в 1802 году. Тема данного произведения — жалоба на оскудение источников его вдохновения, на затухание творческой силы, ибо как еще могут называться попытки описать отчаяние, охватывающее поэта, когда его лист остается чистым или наполняется пустыми предложениями.

В январе 1797 года Колридж вместе со своей семьей — женой Сарой и сыном Хартли — переезжает в новую, четырехкомнатную квартиру в особняке на Лайм-стрит в Нетер-Стоуэй, который им сдает друг поэта — Томас Пул. Крошечный сад, граничащий с огромными, раскидистыми фруктовыми деревьями, растущими возле роскошного дома Пула, повлиял на решение Колриджа в пользу этого дома. Мысль о том, что у входной двери его будет встречать любимый ландшафт Кванток-Хиллс, грела ему душу. Здесь они должны были прожить три года, держа свиней, гусей, уток и ухаживая за садом. Отступление стало для Колриджа девизом. Он делал все возможное, пытаясь создать у недоверчивых сельских жителей впечатление безобидного, привязанного к природе молодого человека. Он стал членом местного певческого общества, принимал участие в литературном кружке самого Пула, относил сделанные своими руками пироги в пекарню (в особняке не оказалось печи) и даже кормил свиней.

Все, что я читал о его деятельности того времени, напоминало мне восклицание Гельдерлина:[19] «Я больше не хочу быть якобинцем!» Репутация Колриджа как вспыльчивого и красноречивого сторонника французской революции преследовала его от Бристоля до Стоуэй и могла разрушить надежды на сельскую идиллию. Двумя годами ранее он мог бы быть одержим идеей переезда в Америку, стремясь там, на берегу Саскуэханны, вместе с соратниками строить во имя свободы пантисократское общество. И тогда, разочарованный империалистической политикой Франции и, возможно, несколько напуганный собственным куражом, Колридж перенес бы место действия своих произведений в Сомерсет, или лучше — к себе в голову, ибо писать в тишине и спокойствии в конце концов стало для него важнее любой формы политической активности. Что, впрочем, не помешало ему уже в июле 1797 года пригласить в Стоуэй своего старого друга Джона Тельваля, якобинца и атеиста, пару месяцев просидевшего в тюрьме по подозрению в государственной измене. По истечении срока заключения Джон даже пытался возобновить преподавательскую деятельность, но самопровозглашенные патриоты изгнали его из университета.

В то время как Колридж хоронил свои убеждения о бесполезности частной собственности в садике перед домом, Тельваль просто переводил дух, что, несомненно, ограничивало его активность, но тем не менее его убеждения остались непоколебимы.

Вот так и бродили они по Кванток-Хиллс, от Стоуэй через Холфорд до пляжа Кильв: занятый только своим садиком сторонник уравниловки и запуганный заговорщик. Для них уже стало привычкой сидеть в дюнах и часами смотреть на море.

— Гражданин Джон, — сказал однажды Колридж, — разве это не идеальное место для подготовки государственного переворота?

— Нет, гражданин Самюэль, — ответил Тельваль, — здешнее место скорее позволяет человеку забыть о том, что у него есть основание для этого.

Месяцем ранее, 5 июня, произошла встреча, способная пролить свет на загадку «annus mirabilis». Самюэль Колридж посетил Вильяма Вордсворта, с которым он переписывался ранее, и его сестру Дороти в их поместье в Рейсдауне. Они произвели друг на друга неизгладимое впечатление. Спустя сорок лет Вильям описывает их свидание в одном из своих произведений: Колридж внезапно появляется со стороны Блэк-Даун-Хиллс и, «небрежно взявшись за верхушку забора, перепрыгивает через него в поле, где нет ни одной тропинки, для того только, чтобы сократить путь».

Вордсворт и Колридж — межевальщик и ветрогон. Разве возможен между ними плодотворный мезальянс? Скорее разрушительная дружба!

Впрочем, губительной она станет лишь для одного из них. Но об этом позднее.

И Дороти, тогда еще двадцатипятилетняя девушка, всегда в поиске, всегда одинокая, будь то дождь или снег. О Саре — явной противоположности Дороти — Колридж говорил, будто женился на ней в приступе якобинского ослепления, преследуя цель образовать совместно с Саути и его женой, сестрой Сары, основу пантисократского общества.

Дороти. Мне тут же пришло на ум, что я должен прочитать ее дневник, если хочу узнать больше о том годе.

Робкие заметки о природе сменились дальновидными формулировками об обоих мужчинах, которые с того самого пятого июня должны были сделать свои жизни частью подвижного треугольника. Или, как сказал бы сам Вордсворт, прыгнуть через забор, чтобы попасть в поле без единой тропинки.

К тому же письма.

«Ты кое-что упустила, — писала она своей подруге Саре Хатчинсон, покинувшей Рейсдаун за два дня до приезда Колриджа, — раз ты его не встретила. Сперва он показался мне очень простым. Но длилось это всего лишь три минуты. Он худой и бледный. У него большой рот с тонкими губами и не очень красивые зубы; длинные распущенные, слегка вьющиеся, жесткие волосы. Но если поговорить с ним хотя бы пять минут — об этом больше не думаешь». Дальше шли дифирамбы его большим серым глазам: по мнению Дороти, они полностью соответствовали ее представлению о «the poet's eye in a fine frenzy rolling»,[20] которые описывает Шекспир в «Сне в летнюю ночь».

Начиная с этого письма в дневнике и письмах Дороти часто восхищается поэтическим талантом и красноречием Колриджа. И все же я никак не мог забыть ее рассказ о первом впечатлении от поэта. Я читал ее записи и понимал — она не воспринимала Колриджа как мужчину. Дороти занимала только его большая душа, не способная, к сожалению, заменить его внешности.

Сам Колридж чувствовал иначе.

«Она настоящая женщина! — писал он и тут же, перебивая самого себя. — Я имею в виду то, что касается ее духа и сердца».

Но его кони неслись дальше, и за этими строками следует напоминающее гимн трехстишье:

In every motion her innocent soul

Outbeams so brightly, that who saw wold say,

Guilt was a thing impossible to her.

In jeder Bewegung strahlt ihre unschuldige Seele

So hell, daß, wer sie sieht, sagen würde,

Schuld sei ein Ding der Unmuglichkeit für sie.[21]

Я бы сказал, эти стихи воплощают мечту поэта, но нужно признать — не каждое увлечение вспыхивает скрытым огнем любви.

Тем не менее в скором времени они стали неразлучны — преданные обожатели природы и сияющая сестра. И так длилось все лето, зиму и еще одно лето.

12

На сей раз мы встретились не в офисе, а в кафе «Рыцарь», моем родном кафе, на улице Мариахильфер. Это был первый шаг на мою частную территорию, пусть и не в квартиру, но уже на пути к ней.

Мартин — так звали юнца — появился на десять минут позже назначенного времени. Но судя по его поведению, можно было подумать, что именно он прождал меня напрасно по крайней мере час. Он ворвался в кафе, пробежал мимо столиков, пока не наткнулся на меня. На его лбу выступили капельки пота, и он едва перевел дыхание. Как только молодой человек пришел в себя, он начал засыпать меня принятыми извинениями и объяснениями, что-то вроде того, будто вся сеть венского метро только что была на краю гибели. Мне пришлось успокаивать его, соблюдая правила приличия, говорить, что я сам недавно пришел и вообще — пунктуальность — достоинство тех только, у кого нет фантазии. Тогда гримаса раскаяния на его лице разгладилась, и мне, к своему разочарованию, пришлось признать, что в общепринятом смысле он обладал довольно приятной внешностью. Я сразу обратил внимание на его большие серые глаза: похожие на две большие луны, они располагались по разные стороны острого края носа. Губы неестественного, я бы даже сказал, не по-мужски красного цвета, словно он нанес слой помады или недавно ел малину. Но такой цвет они приобрели, по-видимому, из-за чрезвычайно высокого кровяного давления, вызванного гиперподвижностью его губ. Если и была минута, когда он не говорил, значит, он пил или прикуривал сигарету, или держал во рту кончик ручки. Если бы его можно было сейчас сфотографировать со средней выдержкой, то на фотографии губы расплылись бы красным облаком на остром подбородке. Но самым ярким в его облике были рыжие волосы — моментальный снимок вулкана в момент извержения, вырывающиеся вспышки пламени. Этот шут, думал я, наверняка использовал лак для волос, чтобы они так торчали.

В тот день я не мог отказать себе в удовольствии и после мясного ассорти заказал омлет с творогом — пустая выходка, инфантильный протест против сидящего напротив меня худощавого тела.

Мартин пытался даже добавить кое-что к нашему последнему разговору. Поначалу это далось мне нелегко, ведь я не должен был выдать того, что тогда, в моем кабинете, я его не слушал. Но в пылу рассказа мой новоиспеченный протеже имел склонность повторять информацию, позволив мне тем самым восстановить утерянные кусочки пазла. Его измышления показались мне совсем не глупыми. Я скорее ожидал, что это будет идти вразрез с исследованием творчества Колриджа. Но Мартин удивил меня, пусть не новизной, но менее банальным подходом. Его интересовали не уже известные отно'шения или сентиментальный путь, полный страданий опиумного наркомана, а отношение к Вильяму Вордсворту: их зависимость, страсть к полюсу, конец их тесной дружбы и влияние всего этого на творческий потенциал его героев.

Но то, что он демонстрировал свою задачу одновременно и наивно, и самонадеянно по отношению к поэту, как в тот день у меня в кабинете, уменьшало мою благосклонность.

— Вилли оказался негодяем, — Мартин сказал это так, как будто говорил о заблудшей овце из своей собственной семьи, — он сначала сделал его, а потом сам же и разобрал. — Мартина искренне возмущало поведение Вордсворта. Он даже вспомнил то, как я пренебрежительно отозвался о Вордсворте, хотя сам я этого не помнил. В моем лице он, как сам полагал, нашел идеального соратника в просветительской кампании.

— Хорошо, — сказал я, — теперь я могу пересказать все, о чем вы думаете.

Я заставил его поволноваться. Откусив пирожное (к моему разочарованию, совсем невкусное), я немного пожевал его и протолкнул внутрь глотком кофе.

— Но учтите, если вы хотите писать работу у меня, вам нужно привыкнуть к более дифференцированной точке зрения на вещи. И прекратите, пожалуйста, так называть героев. Можно подумать, речь идет о собаках.

Это его немного притормозило. Всю активность губ он направил на жевание и сосание и даже заказал себе кремовое пирожное, как бы намекая на нашу первую встречу. И теперь с жадностью поглощал его, чтобы заполнить только что сделанную мной в нем дыру. Кроме того, он заливал в себя через соломинку значительное количество колы.

— Но если закрыть на это глаза, — сказал я, в конце концов решив, что он уже достаточно заинтригован, — вы разбудили во мне любопытство. Я уделю вам время.

Он поперхнулся, закашлял и посмотрел на меня. Его рот приоткрылся, а большие глаза блестели, как у ребенка на Рождество, Пасху или в день рождения. Он почти тронул меня. Я подозвал официанта и заплатил за обоих, придав приглашению официальный характер.

С того момента Мартин стал моим докторантом. Красноклоп,[22] угодивший в мои сети.

— Лучше всего будет, если вы придете ко мне в выходные на ужин. Тогда мы сможем обмыть наш договор. Вам подходит суббота, восемь часов?

Конечно, ему подходило. В половине пятого утра на центральном кладбище тоже подошло бы. Я достал из бумажника визитную карточку и протянул ему.

— И приводите свою подругу.

Я произнес это как бы между прочим, насколько это вообще было возможно.

И лишь когда мы встали из-за стола, я заметил — он выше меня на добрых десять сантиметров.

13

Единственным человеком, не принадлежавшим к кругу романтичных обожателей луны, была Сара. Очень рано ей отвели другую роль — присматривать за ребенком во время прогулок. С новой знакомой супруга ее связывала также не самая тесная дружба. Привычка Дороти в эгоистичной спонтанности игнорировать потребности других людей казалась Саре невыносимой.

Однажды, когда друзья вернулись с прогулки, промокшие насквозь, Дороти ворвалась в комнату Сары, сбросила с себя на пол одежду и надела сухие вещи Сары. Ей даже в голову не пришло спросить разрешения хозяйки.

Сара все реже бывала на ужинах в поместье Вордсвортов. Ее горечь росла. И когда Колридж летом 1798 года сообщил ей о своем намерении провести осень в Германии вместе с Вильямом и Дороти (без жены и сына), Сара понял: спасти брак уже не удастся.

Но до этого времени у них оставался еще целый год.

В июле и августе 1797 года троица предприняла рейд по пустынной местности. Колридж рассказывал своему издателю о вдохновляющих разговорах, об обоюдных искренних взглядах — и о своих медленных литературных продвижениях. Тексты, которые он писал теперь, были хорошо сделанными, но несколько вымученными. Так, например, трагедия «Озорио», как он сам писал другу Боулзу, приносила ему «бесконечные трудности и глубокие депрессии».

Но в октябре все меняется. Разожженная опиумом, вспыхивает мечта о Ксанаду. Каин, братоубийца, путешествует по призрачным пустыням, описанным Колриджем в прозе. Уже в ноябре готовы первые строки «Поэмы о старом моряке». В конце же следующего года поэма дописана до конца и готовы еще несколько стихов, среди которых два лучших «перевода поэмы» — «Frost at Midnight» и «Fears in Solitude».[23] В начале апреля в его снах появляется образ змеи, и Колридж использует его в размытых картинах и дурманящих ритмах. К лету закончена первая часть «Кристабель».

То, как быстро Колридж написал эти два произведения, полные звуков и картин, было не менее удивительно, чем сама история их публикации. Никогда ранее он не подходил так близко к исполнению своего желания прославиться и выпустить что-либо под собственным именем. И тем не менее «Кубла Хан» и «Кристабель» вышли в свет восемнадцатью годами позже, в сборнике «Сивиллины страницы». «Поэму о старом моряке» Колридж опубликовал уже в 1798 году, но под псевдонимом, в качестве приложения к ставшим уже легендарными «Лирическим балладам» своего коллеги — Вильяма Вордсворта.

Ни его собственные обоснования сего обстоятельства, ни доводы его интерпретаторов не смогли меня полностью убедить. Что-то необъяснимое оставалось в этом отказе. «Мое имя пахнет слишком большим количеством других имен», — обычно говорил Колридж, намекая на свое радикальное прошлое. И в самом деле, столь большое количество инакомыслящих интеллектуалов в Сомерсете вынудило правительство преследовать этих людей. «A mischievous Gang of disaffected Englishmen»[24] — так назвал Вордсворта, Колриджа и Тельваля в своем доносе один из шпионов. Он просто недопонял их разговор о Спинозе, чем вызвал волну насмешек среди коллег.

Весна и лето 1798 года ознаменовались литературным фурором и далеко идущими планами касательно долгожданной поездки в Германию. В Стоуэй Колридж останавливается не более чем на неделю, и это не может изменить даже рождение второго ребенка, Беркли.

Болезненную разлуку Колридж осознал только 16 сентября 1798 года, стоя на палубе корабля, который должен был доставить их с Вильямом и Дороти в порт Куке. «Лица моих любимых детей появились передо мной, как при вспышке молнии, — пишет он Пулу. — Я так отчетливо видел их лица!» Он стоял, перевесившись через поручни, до тех пор, пока гавань Ярмут не исчезла из виду. И неизвестный создатель «Поэмы о старом моряке» впервые в жизни оказался в открытом море. Ледяной ветер дул ему за воротник. Летом в Квантоке закончился его «annus mirabilis».

А в трюме тошнило Вордсвортов.

14

Весь день я бегал по квартире, пытаясь привести ее в порядок. Сперва с веником, потом с салфеткой для пыли и, в конце концов, с ведром и тряпкой. К приходу Анны все должно было сверкать. Ни за что я не должен был соответствовать ее возможным представлениям о неряшливом холостяке, даже если это и являлось постыдной правдой. На кухне я работал очень педантично, словно ее расположение или отвращение ко мне зависело от того, насколько вкусной получится еда. Если еда понравится, значит, она меня любит, если нет — я отвергнут навсегда.

— Кусочек моего филе Веллингтон — и она моя, — сообщил я соседской кошке, как обычно, пришедшей попрошайничать. И в этот момент она благодаря своей огненно-рыжей шерсти и зеленым глазам казалась мне заколдованным ребенком моих гостей. Я отделался от нее сухим кормом и прогнал, не дав дожевать последний кусок. Кошки всегда благосклонно относились ко мне, словно видели во мне родственную душу, кого-то, кто мог радоваться тем же вещам, что и они. Но сегодня было не время для поглаживаний и игр. Сверху я помазал телятину великолепной пастой из телячьей печени и солодового виски — старый рецепт из Корнуэла, много лет назад раскрытый мне одним из коллег. При этом он уточнил, что речь здесь идет об ингредиентах волшебного зелья Тристана, и уверял, будто их соединение с полуготовым мясом только усилит действие.

Из винного погреба я принес две бутылки бордо и откупорил их — хороший, но не лучший урожай этого года — я всего лишь хотел угостить, а не хвастаться.

Но и моя внешность должна была соответствовать моменту. Перед обедом я забрал из химчистки свой единственный роскошный серый костюм, сшитый на заказ портным с Регент-стрит. Я заказал его, находясь в одном из тех состояний души, когда тесно переплетаются отчаяние и задор. Такое чувство часто сопровождает меня, когда я покидаю Вену. Питая отвращение к магазинам, где размеры одежды ограничены до максимум средних, я нашел убежище в магазине того господина.

— Cover my belly,[25] — сказал я портному. Тот изучил меня с ног до головы и скрылся в соседней комнате. Через некоторое время он появился с внушительным ассортиментом разных корсетов.

— No, — прохрипел я в ответ, развеселившись и уже безропотно, — not like that.[26]

Мы не могли смеяться вместе, но тот костюм, который я забирал у него спустя неделю, сделал нас почти друзьями.

«Сегодня придет Анна», — стояла надпись на каждом моем движении. Даже выбор трусов я превратил в абсурдный церемониал перед зеркалом: эти, нет, лучше те или все-таки эти? Я вел себя так, словно кто-то кроме меня мог увидеть их сегодняшним вечером. Будто я пригласил в гости такую же отвратительную и старую дамочку, как и я сам, уже давно заигрывавшую со мной, а не молодую парочку возлюбленных.

Как же все-таки давно не было женщины в моей квартире. Она наверняка это заметит, думал я, а это нехорошо. Женщины вообще-то не любят запущенных мужчин, это отталкивает и смущает их, они начинают чувствовать себя обремененными грандиозной важностью спасительницы, и это перехватывает им дыхание.

Что за ерунда, перебил я себя, что ты знаешь о женщинах! Это всего лишь сведения, почерпнутые из книг, предназначенных для комнат ожиданий. Пустые нравоучения, которые произносятся за столом в кафе или шепчут на ухо. Да-да, опыт делает человека мудрее. Ты еще узнаешь это, Александр. Во всяком случае, нужно попробовать, Алекс. И не ешь так много, ведь женщины (говорю тебе, исходя из собственного опыта) не любят…

В дверь позвонили.

Я открыл. На улице стоял Мартин. Один. С отвратительной ухмылкой на физиономии и бутылкой дешевого вина из супермаркета.

— Добрый вечер, господин профессор. Анна просила извинить ее, она не смогла прийти. Надеюсь, я вам тоже сгожусь. Можно войти?

Старик, не сходи с ума. Возьми себя в руки! Хватит жалеть себя, и уже пора покончить с паническими мечтаниями. Я убежал в ванную, смочил полотенце холодной водой и протер глаза. По-детски и неразумно, словно глаза служили резиденцией моим мечтаниям.

В дверь позвонили во второй раз.

Я снова пригладил волосы, поправил воротник и отцентровал бабочку. Она плохо сочеталась с костюмом? Придавала мне болезненную бледность? Или была слишком пестрой, чтобы понравиться моим гостям, и они тут же разгадают мой замысел? Эх, Анна, видишь ли ты то, что вижу я? Мужчину, слишком старого, слишком дряблого, к тому же слишком неуверенного, чтобы подходить вам. Мужчину с бордовыми птичками на галстуке, чей основной цвет совпадал с цветом костюма. В конце концов, мужчину, не по своей воле смотревшегося комично в костюме, прикрывающем живот, и страстно желавшего выглядеть элегантно, но увы. Мужчину, который хотел бы представлять собой нечто большее, чем было на самом деле.

— Извините, пожалуйста, мы не хотим показаться невежливыми, но мы еще никогда не видели вас таким.

Передо мной стояли двое молодчиков в джинсах и футболках, прикрывая рукой ухмылку и громко выдыхая воздух, пытаясь сдержать смех и зажимая пальцами нос, как в детстве в церкви. Они, ожидавшие увидеть всего лишь аккуратно разложенные бутерброды, почувствовали запах жаркого и увидели свет свечей и меня, такого лживо-смущенного в моем желании выглядеть превосходно. Это стало бы изюминкой, неожиданным удовольствием запланированного обязательного визита, коим и являлся он для Мартина и Анны — ужином для карьеры. Послушай, дорогой, старый мешок запал на тебя — это нужно использовать.

Прозвенел третий звонок. Настало время реальности. Я открыл дверь.

— Привет, — сказала Анна. Мартин стоял позади нее.

— Здравствуйте, — сказал он скромно и еле слышно.

На нем был пиджак, рукава которого были ему немного коротки. Как говорят, вырос из костюма. Пиджак для поступления в институт. Брюки же, наоборот, безупречны и элегантны. Галстук старомодно широкий, но утонченный. Возможно, Мартин одолжил его у своего папочки. На нем еще была шелковая рубашка хорошего качества, идеально подходившая по цвету к его серым глазам. Мартин с головы до ног являл полную противоположность мне, его учителю.

Анна (я даже боюсь описывать — уж слишком это похоже на протокол мечты) надела красное платье до колен. И хотя вырез на нем отвечал всем правилам приличия, он чуть не лишил меня чувств. Вокруг шеи извивалось колье (бижутерия) из многих, плотно прижатых друг к другу рядов гранатовых камней.

— Мы долго искали вам подарок. — Она сделала шаг в мою сторону, переступила через поднимающийся мост, прямо в мою крепость. С непосредственностью ангела она перелетела через крокодила, живущего в защитном рву. — Надеюсь, этого у вас еще нет.

Когда я все-таки пришел в себя и смог осмотреть подаренную книгу, я, мягко говоря, удивился. Это был фотоальбом, точнее, глянцевый сборник фотографий возможно довольно далеко расположенных галактик, которые собрал за время своего путешествия космический телескоп Хаббл.

Богато накрытый стол, белая скатерть, серебряные подсвечники. Взгляд Анны блуждал по комнате, и то, что она видела, вызвало ее улыбку.

— Видишь, — сказала она Мартину, — я же тебе говорила, — повернувшись ко мне, — вот мы немного поспорили. Мартин считал, что мы overdressed.[27]

Она произнесла это слово, которое из уст другого человека показалось бы мне весьма скептичным, так естественно, что это показалось мне очаровательным. Повинуясь первому импульсу, я ответил в той же манере. Хитрец.

— Я рад видеть вас в любом outfit.[28] — Я старался иметь в виду обоих.

— Не думаю, — сказала Анна и поцеловала своего Мартина в нос.

В качестве аперитива я предложил двенадцатилетний портвейн. Мартин опустошил свой бокал одним глотком, потянул пальцем воротник и сказал:

— Если позволите. — Расстегнул верхнюю пуговицу, ослабил узел галстука и облегченно выдохнул. — Очень вкусно. Я всегда думал, портвейн сладкий и неприятный.

— Зависит от возраста.

Я не верил своим ушам, но Анна смеялась. Она еще не садилась за стол. Все это время она стояла у меня за спиной и рассматривала мою коллекцию пластинок. Мой отказ от покупки CD и преданность аналогам сейчас, перед этими молодыми людьми, казались мне старомодными, мещанскими и обличающими, словно мой шкаф с пластинками находился под слоем пыли и зарос паутиной. Я быстро налил Мартину вина и повернулся к Анне, держа бутылку в руках.

— Могу я налить вам тоже стаканчик…

Но Анна, не обращая на меня никакого внимания, достала с полки пластинку и пошла к проигрывателю. Я думал, никто из молодых людей моложе сорока не умеет им пользоваться. Анна поставила «Verklärte Nacht»[29] Шенберга.[30]

— Надеюсь, вы ничего не имеете против.

Она взяла протянутую бутылку и налила себе вина.

— Немножко грустно, но тем не менее прекрасно.

На моей верхней губе выступили капельки пота. Судорога, появившаяся на несколько секунд, убрала страх, которому я не мог дать названия. Уже во второй раз у меня появилось ощущение, будто эта женщина уже знакома с моей обстановкой. Я даже попытался спросить у нее:

— Вы уже были здесь?

Только на сей раз ее знакомство с моей обстановкой и устройством аппаратуры показалось мне скорее не родством душ, а посланием из потустороннего мира. Раньше, задолго до появления Анны, я бы сразу сделал предложение девушке, охотно слушающей «Verklärte Nacht». Но сегодня я молчал.

Как только я услышал первые звуки — Мартин пил уже третий стакан, — ужас, охвативший меня ранее, постепенно покинул меня и комната наполнилась печалью, которая, соответствуя моему костюму, серым голосом сказала мне:

— Либо она призрак и заберет тебя с собой, либо человек. Но тогда ты не сможешь вынести того, что она любит не тебя. Твое будущее станет для тебя, как обычно, дорогой, полной ужасов.

— Вообще-то, — сказал я после того, как взял себя в руки, — эта песня совсем не грустная.

На моем лице появилось такое выражение, с которым обычно я читаю лекции, что соответствовало композиции. Лекция на тему гибели от лжи и ревности, которая заканчивается проповедью, как в древнем романтическом апофеозе Демеля.[31]

— Она признается ему в том, что ребенок, которого она носит, не от него. И после грандиозной бури боли и гнева он прощает ее. Это прощение сделало его снова великим, и девушка опять полюбила юношу. Итак, прогулка по берегу озера, освещенного лунным светом, становится для обоих блаженной ночью, союзом для жизни.

Хорошо было сказано или слишком много? О святой Демель, не покидай меня! О благословенный Шенберг, молись за меня!

— Я не смог бы такое простить, — сказал Мартин.

Мы оба смотрели на Анну. Она подумала какое-то время, потом убрала черную прядь волос со лба таким жестом, который преследовал меня с тех пор в моих снах. Заправила волосы за ухо, чтобы в следующий раз снова их потеребить.

— А я никогда не смогла бы так поступить. Никогда.

Настало мое время накрывать на стол.

Я поставил «Sketches of Spain»,[32] которого она не знала.

Анна долго хотела стать детским врачом. Это она рассказала между супом и бордо. Тогда ей исполнилось шестнадцать, и она терпеть не могла парней. В то же время она встречалась с мюнхенским студентом-медиком, несколько раз остававшимся на второй год на одном и том же курсе, так как ему очень нравилось препарировать трупы. В конце концов его отчислили с факультета: он украл женскую тазобедренную кость и сделал из нее ручку переключения скоростей в своем «фольксвагене». (Было ли это правдой или она только что придумала это, чтобы развеселить нас, — нет, скорее его? Во всяком случае, он не смеялся.)

Вино расслабило нас, Майлз Дэвис вливал в наши уши свою музыку, как Вуду — порошок. Анна поправляла свою магическую челку и говорила, говорила, тогда как Мартин в нетерпении ерзал на стуле, полный готовности начать «мужской» разговор про Колриджа. Но я — я следовал за повествованиями Анны. В приемной она хотела посадить гиацинтового ару, имевшего искрящийся голубой окрас. Такого, который смог бы отвлекать и очаровывать детей. По ее словам, он был во много раз лучше обычного серого попугая, потому что мог запомнить до трех сотен слов и воспроизводить их, если в его присутствии находится не больше одного человека. И какой толк от серого попугая, который не говорит, по сравнению с гиацинтовым, который, правда, тоже не говорит, — зато как светится!

После того как Анна застукала своего студента-медика в его тайной комнате с ветеринаршей, показывавшей ему, как нужно препарировать белку, отвращение Анны превратилось в ее преимущество. Постучав еще раз, Анна вошла в комнату. И для них это было неожиданно, для этой ветеринарки с пушистой губкой, которая занесла скальпель над трупом белки, и для возлюбленного Анны, который наблюдал за каждым шагом процесса. Позже Анна подарила своему другу дохлую крысу, завернутую в выкройку модного женского журнала, которую она вырвала из коллекции своей мамы. И на этом все кончилось.

— Даже теперь не знаю, почему идея лечить детей показалась мне после этого такой отвратительной. Сейчас я спокойно изучаю астрономию.

Анна сняла туфли, так подходившие по цвету к ее платью, и с того момента ходила босиком.

Мартин стал нервничать.

15

«Помню, я читал в исследовании о Суинберне,[33] как однажды летним вечером, посещая вместе с Уоттсом Дантоном[34] церковь Всех Святых, он увидел далеко на горизонте зеленое свечение. Этот свет напомнил ему о дворце Кубла Хана, построенном на месте будущего Пекина, в то время как Данвич[35] являлся знаковой фигурой для английского королевства. Если не ошибаюсь, в этой сомнительной работе речь шла о том, как Суинберн описывал Уоттсу Дантону сей легендарный дворец во всех мельчайших подробностях. По периметру территорию окружали белоснежные стены длиной в четыре мили, а внутри стояли крепостные сооружения, до отказа забитые седлами, уздечками и разного вида вооружением. Кроме того, рядом с замком располагались склады и конюшни с несметным количеством коней. В самом же дворце были залы для приема гостей, способные вместить более шестисот человек. Там можно было увидеть зоопарк с единорогами и даже гору, которую хан велел возвести с северной стороны. За год, по словам Суинберна, отвесные склоны ляпис-лазуревой породы покрылись роскошными редкими экземплярами взрослых вечнозеленых деревьев. Эти уникальные растения вместе с землей, в которой они произрастали, доставили во дворец на специально обученных слонах. Никогда ранее и никогда после того зимнего вечера в Данвиче Суинберн не видел ничего более прекрасного на свете, чем та зеленая гора, коронованная прекрасным дворцом».

В.Г. Себальд. «Кольца Сатурна», 1995 год.

16

Тем временем Мартин пытался остановить словесный поток Анны и покончить со своей ролью стороннего наблюдателя, но это ему не удавалось. Мало того что запланированные темы вечера, как-то: работа Мартина и его идеи — так и не были затронуты — мы остановились на новом издании классика «Гуманитарные науки против естественных», — так еще и возлюбленная демонстрировала самоуверенность в присутствии научного руководителя. Такой же отталкивающей для Мартина была ирония, с которой она относилась к нему.

— Знаете, — сказала Анна, с пристрастием осматривая мои книжные полки. Тут она наткнулась на книги моего детства, которые я не выкинул из-за своей сентиментальности. На огромного размера томах стояли исчерпывающие надписи, вроде «Великие загадки Земли», «Мир, в котором мы живем» или «Все о животных», — для Мартина зоологи — обычные ботаники, наблюдающие за гусями, стоя на коленях. А астрономы — чудаки и упрямцы, потомки Ганса, который смотрит в небо.

Прежде чем Мартин успел что-либо возразить, Анна с такой силой захлопнула фотоальбом, что переплет издал зловещий освобожденный вздох, словно она откупорила бутылку столетнего джина.

— Разве это не прекраснее любой строчки, которую можно об этом написать? — Анна держала перед носом разворот с фотографией снежного барса.

Ее жест вызвал в моей памяти то воодушевление, которое я испытывал в детстве, глядя на все цветное и шевелящееся, равно как и мою юношескую уверенность в том, что красивыми словами можно изменить мир. Наивность обоих этих чувств с годами заменилась удобным скепсисом во имя — да, во имя чего?

Единственное, в чем я действительно был силен, — быть в интеллектуальных спорах быстрее, циничнее и беспощаднее — сейчас потеряло смысл и не могло больше пригодиться. Анна смогла даже без опасности для жизни переступить порог моей львиной клетки и пройти в центр. Мне не мешало и то, что она проходила в опасной близости мимо моих легковоспламеняющихся реликвий с зажженной сигаретой. Если бы она зажгла спичку о томик По 1891 года издания, как герой вестерна зажигает спички о подошву своих сапог, я бы не пошевелился. Анна двигалась по моей квартире, как распорядитель моего имущества, который пытается уладить спор между алчными наследниками.

— Разве, — сказала она, бросив книгу на стол перед Мартином и смотря при этом на меня, — этот зверь не прекраснее, чем ваши «Тигр, о тигр, светло горящий, в глубине полночной чащи»?

Я, используя повисшую паузу, поднялся со стула так элегантно, как только мог. Потом пошел на кухню, чтобы проверить температуру в духовке, заодно откупорил бутылку чилийского каберне, чья стоимость не шла ни в какое сравнение с моими собственными шансами. Я вернулся в комнату с новыми стаканами и налил всем вина, сперва себе, а потом Мартину. Анна сначала удивилась, а потом засмеялась. Я закрыл книгу и протянул ей стакан.

— Вы знаете Блейка?

— Пару вещей.

— И он вам не нравится? Я имею в виду Блейка?

Никто не смеялся. За окном слышались завывания ветра и дождь. Я всегда бываю в плохом настроении, если дело становится важным.

— Вы меня неправильно поняли. — Анна водила пальцем по краю стакана. Когда этот звук стал заглушать дождь за окном, она окунула палец в стакан с вином и облизнула его.

— Здесь речь идет не о том, нравится или нет. Я просто не доверяю словам. Во всяком случае, тому культу, который вы создаете вокруг них.

Мы с парнем оказались в одной лодке. Двухместный велосипед в утешительном забеге. И нам ничего не оставалось, как крутить педали дальше.

— Правда, смешно, — начал Мартин, — ты всегда доверяешь сигналам, которые твои любимые астрономы принимают с каких-то звезд. Получается, язык врет, а радиотелескопы говорят правду. Но тем не менее чтобы описать их показания, ты все равно используешь язык.

Из-за привычки проводить во время разговора рукой по волосам на его голове образовались маленькие рыжие джунгли.

— И даже если мы сойдемся на том, — я встал на защиту Мартина, — что сама по себе пантера прекраснее стихотворения о ней, это не будет означать, что наш спор разрешен.

Анна тем временем листала мою книгу, словно ей не было никакого дела до спора, который она сама же и затеяла. Я не сдавался.

— Вопрос в том, что ближе самому существу пантеры. Стихотворение, чей ритм повторяет ее движения, или же научный доклад о пищеварительных предпочтениях?

Дождь тихо аплодировал нашим аргументам.

— Ну, знаете, — Анна встала, чтобы сменить закончившуюся пластинку, издававшую жалобные звуки, словно та самая пантера в клетке, — иногда меня не покидает чувство, что без нас ваши поэты до сих пор воспевали бы луну, как простую дыру на небосводе. Или считали бы ее летающим сыром. Вы не чувствуете какой-то странный запах?

Мое филе еще можно было спасти. Чтобы не разрушить все произведение, следовало удалить пригоревшую часть.

В то время как Анна ловко таскала кусочки мяса из тарелки возлюбленного, я представлял себе, как ем полностью обгоревший труп аргентинской коровы, которую я собственноручно, еще живую поджарил на костре. Да, сошедший с ума гаучо[36] с папиросой в зубах.

17

Когда Анна ушла, я написал ей пару строк. Мытье посуды могло подождать. Говорят, даже сам Веллингтон[37] всегда отдавал распоряжение мыть посуду только к обеду следующего дня из-за журчания воды и шума. Он любил поспать и к тому же обладал чутким слухом.

Кольца Сатурна не так прекрасны, как небесное тело на медных гравюрах Вильяма Блейка.

Фото снежного барса — это еще не снежный барс.

Может быть, поэты на самом деле такие, как ты говоришь: дети в комнате, 'полной разных постеров, которые они считают реальным миром. Возможно, и Рильке[38] долго смотрел на кружащую за окном муху, а потом назвал ее пантерой.

Но я даже не поэт, а всего лишь тот, кто только хотел стать таковым.

То, что я делаю, — хуже всего: я пишу о словах. Я даже не ботаник, а всего лишь бывший «я хотел бы быть поэтом».

Ты его любишь? Я имею в виду не то, что ты ему говоришь эти слова. Ведь слова всегда лгут. Я говорю про измеримое излучение. Радиоволны.

Вордсворт, которого так ненавидит твой парень, уважал природу, потому что она была его великим учителем.

Это подтверждает твой тезис или мой (если у меня вообще есть хоть один)?

Мы должны найти те моменты, которые принадлежат только нам.

Было шесть часов утра, когда я захлопнул за собой дверь.

Я шел по дороге, в направлении западного вокзала, мокрая улица отражала лунный свет.

— Извините, госпожа Селена,[39] кто вы по гороскопу? Будьте так добры, дайте мне ковшик вашего жидкого серебра. Здесь, внизу, он бы играючи превратился в деньги. Вы же знаете смертных с их лунным фетишизмом. Стричь волосы в определенные фазы луны, молиться кельтским богиням, Rebirthing in Moonlight.[40] Да, спасибо, госпожа Селена. Я знаю, мне не хватает средств заключить с вами сделку, этой близости с природой. Ну, тогда не надо. Все вокруг и так только имитация, блестящий хлам, как те серебряные дельфины или театральные маски в витрине ювелирного магазина на западном вокзале. Может, и вы всего лишь сыр в алюминиевой фольге?

Анна ушла. С ним. Несмотря ни на что. Разве мог я ожидать другого?

18

Первым существом, с которым я заговорил после обеда, был Даниель. Я не знал, расценивать ли мне пережитое как поражение или как частичную победу. Даниель считался почти моим другом. В Зальцбурге, на закате жизни, по его словам, он разбил палатку. С ним мы созванивались по меньшей мере каждые два месяца. Некоторое время назад, где-то в апреле или мае прошлого года, я даже посетил его. Даниель разменял шестой десяток. Но когда в семнадцать лет он услышал от неотесанной школьной медсестры, что он с его хроническим растяжением сухожилий голеностопного сустава сможет стать чемпионом по десятиборью только в соревнованиях с инвалидами, мой друг решил кардинально изменить свою жизнь. Все, что потом могло быть, было бы заменой. И эта замена не была достойной. Правда стала для него приговором, вынесенным ему его собственным телом. После всех успехов в школьных соревнованиях он никогда больше не смог прыгать в высоту, бегать с препятствиями и метать копье. Неспособность, упадок и разложение. Для Даниеля это было зловещим предзнаменованием в тройной упаковке. Даже во снах слова являлись ему по три. Вначале появляется немое черно-белое мелькание, потом сквозь стены приемного покоя появляется онколог, возлюбленная рожает беговой кроссовок с окровавленными шипами, судья замеряет длину броска костью от ноги. «Вы последний, — говорят они под конец, — твоя пятка в крови. У вас рак голеностопа».

У Даниеля была привычка кокетничать с его скорой кончиной, которая убедила меня в том, что это скорее метод обмануть смерть. И если бы на свете существовал хоть один бессмертный человек, то им оказался бы Даниель, обреченный на смерть.

Каждый вечер Даниель оборачивал ноги уксуснокислыми, пропитанными глиноземом салфетками — привычка, оставшаяся у него еще со школьной скамьи, и он никак не мог отказаться от нее. Поэтому, когда мне приходилось ночевать у него, я чувствовал себя стойким микробом в только что вымытой кофеварке.

Стоит также сказать, что Даниель вел свою так называемую настоящую жизнь без особых проблем. Он был шефом спортивной редакции весьма солидной газеты, своего рода гуру спортивных эссе. Питался он отвратительными салатами из тунца или индюка, которые казались вкусными только ему. Любил свою эксклюзивную граппу.[41] Зарабатывал вдвое больше меня. И, несмотря на пробивающуюся седину, все еще был популярен среди женщин. Итак, если смотреть на него субъективно, это была мумия, завернутая в уксусные бинты, положенная в саркофаг на алтарь своей юности и вынужденная рассказывать скучающему Осирису о важности своих бесконечных кошмаров. Но объективно это был везунчик с поразительно высокой долей успеха почти во всех областях. Его единственным пороком помимо граппы была труднообъяснимая одержимость дешевыми научно-фантастическими произведениями (чем банальнее, тем лучше), которыми он стремился заразить все свое окружение. На самом деле он выздоровел много лет назад.

Мы встретились в кафе «Базар», и так как я пришел немного раньше, то заказал себе кофе по-венски. Тут к двери подлетел Даниель, неприлично загоревший для середины зимы. Он стряхнул с зонта снег прямо в кафе, обнял меня и плюхнулся на скамейку.

— Эта сырость, — так звучало его приветствие, — еще доконает меня. Радуйся, что тебе не нужно здесь жить. Тут заплесневеешь еще при жизни.

Он еще даже не присел, а перед ним уже стояла бутылка граппы. Невыносимый запах ударил мне в нос.

Ну вот, оно снова здесь — зальцбургское искушение. Передо мной стоял поднос, словно манящая Лорелея,[42] полный тортов, пирогов и рулетов. Как знакома мне эта песня.

— Господин желает чего-нибудь сладкого?

И я позволил себе налететь на рифы: взял кремовую трубочку, кусок торта, пропитанный пуншем, и — чисто символически — земляничный кораблик.

— Кажется, у тебя все в порядке. — Даниель чокнулся с моей кремовой трубочкой. — После твоего звонка я заволновался.

Мой рассказ иногда прерывался фырканьем Даниеля, когда он уже не мог сдерживаться. Если я отвлекался на пирожное, он не воспринимал это как приглашение к ответному монологу, а ждал, когда я прожую и продолжу рассказ. Он не проронил ни единого слова, пока я не закончил. За окном появился туман, медленно опускавшийся на гладь реки.

— Забудь, — сказал Даниель. Его приговор. Обжалованию не подлежит. Слово десятиборца.

— Счет, — сказал я официанту, как раз заходившему на посадку с новым стаканом граппы на взлетно-посадочную полосу, раскинувшуюся перед моим другом.

— Не будь ребенком, — сказал Даниель и потом, повернувшись к официанту, добавил: — Принесите, пожалуйста, этому большому ребенку мерло. Только в бутылочке, а то он опять все разольет.

— Хорошо, мои возражения тебе знакомы. Из этого ничего не выйдет. Даже если бы у нее не было друга. Что ты можешь ей предложить?

— Она видела меня, и моя внешность ее не оттолкнула. Она с удовольствием разговаривает со мной. Охотнее, чем со своим другом.

— Она молода. Возможно, она тобой восхищается. Кто знает? А может, у нее был замкнутый толстый папа. На какое-то время ты займешь его место, но никогда не станешь таким, как она. Очарование, разочарование. Ты же знаешь, mon cher.[43]

— Черт возьми, Даниель. Я и сам могу сыграть мудрую гувернантку. Ты же знаешь, именно эту роль я всегда прекрасно исполняю, даже лучше, чем нужно. Но в зрительном зале тоже я, и мне совершенно не нравится то, что происходит на сцене. Довольно пошлая постановка, хотя исполнитель главной роли играет в партизанском ревю. Он сносный, но запуганный сомелье, ко всему прочему университетский книжный червь. Ожиревший и асексуальный, ожидающий скорой умственной пенсии. И это должно ему — мне — нравиться? Ты мне это советуешь?

Слегка покачиваясь, Даниель с усилием поднялся со скамейки. Потом с силой вскинул левую руку и, изобразив пальцами ножницы, радостно уведомил всех гостей:

— Этим я открываю новую жизнь первого рыцаря джедая[44] с избыточным весом — профессора Александра Марковича. Да пребудет с ним сила.

После того как нас вежливо выставили, уже сидя дома у Даниеля, мы курили гаванские сигары, которые ему якобы подарил Хавьер Сотомайор,[45] чемпион мира по какому-то виду прыжков, после интервью. После глотка граппы Даниеля понесло: у него появился блеск в глазах и он знал ответ на любой вопрос.

— Напиши ей стихи.

— Что???

— Начни снова писать. Стань хорошим. Убеди ее. Она должна полюбить каждое стихотворение, которое ты ей прочтешь.

— Ты во власти граппы, amigo mio.[46] Как ты себе это представляешь?

— Делай, как твой Вордсворт. Присмотрись к своим снам. Перенесись туда. И записывай. Для нее.

— Того со снами звали Колридж. Хватит пить.

— Ну значит, как Колридж. Достань лазерный меч своей поэзии и поставь рыжего на колени. Тогда ты женишься на принцессе и человечество спасено.

— За двадцать лет я не написал ни одной строчки. Я имею в виду лирику.

— Именно. Самое время для возвращения.

— Глупая затея.

— Извини, но ты же хотел уходить из трагикомедии, в которой играешь главную роль.

— Да, но не таким образом!

— А как тогда? Сесть на диету? Заняться бегом? Сделать лифтинг?

— Ладно, забудь.

— Лучше поверь мне!

Несколько часов спустя, когда на улице уже смеркалось, я начал привычную борьбу с кроватью для гостей Даниеля, коварным антиквариатом. Я как раз пытался разложить кровать так, чтобы не остаться без пальцев, когда в дверь просунулась голова Даниеля. Ухмыльнувшись, он сказал:

— Сладких снов!

В квартире снова запахло уксусом.

19

Мое первое впечатление о дворце удовольствий Кубла Хана с его стенами и башнями после беглого прочтения было таковым: это плодородные земли, сады с извилистыми ручейками и благоухающими деревьями. Однако и при повторном чтении восприятие остается похожим: Ксанаду — залитое солнцем зеленое место, коронованное барским куполом. Кстати, идеальное название для помпезной пригородной дискотеки!

И все же нужно более подробно изучить декорации стихотворения. Спустимся с вершины зеленого холма, над которым возвышается дворец, пройдем через романтичное ущелье и очутимся в кедровом лесу. Уже стало темно, луна встала на место солнца, и тебя до костей пронизывает необузданный шум, шелест и треск. Мы находимся в диком месте, заколдованном и таинственном, и напев, который мы вдруг слышим, исходит точно не от Оливии Ньютон Джон.[47] «Кипя в непрекращающемся возбуждении, — пишет Колридж, — словно дышит земля раскатистыми и быстрыми ударами», мощный прилив выстреливает вверх. И при каждом ее извержении в воздух взмывают огромные куски горной породы, «как шумный град или как зерна от ударов цепа». Здесь берет начало священная река Альп, отсюда она извивается на протяжении пяти миль, через леса, пока не достигает «людского удела» и в суматохе впадает в безжизненный океан. Отсюда, снизу, еще видно тень, отбрасываемую дворцом удовольствий.

Но голос, парящий над шумом ледяной пещеры и извержением, принадлежит таинственной женщине. Сидя под убывающей луной, она пытается плачем заманить своего неземного возлюбленного. «A woman wailing for her demon lover».[48] Первая из ряда женских образов, которыми Колридж населяет свои стихи в том магическом году. Существо из плоти и крови, но тем не менее наполовину истлевшее, живущее на грани жизни и смерти.

В третьей части «Кубла Хана», странно отсеченной от двух предыдущих, появляется еще одна женщина. Но уже в другом виде, отличном от воспевающего демонов лунного создания, и тем не менее идентичная первой:

It was an Abyssinian maid,

And on her dulcimer she played,

Singing of Mount Ebora.

Es war ein abessinisches Mädchen,

Und es spielte auf der Harfe

Und sang vom Berg Abora.[49]

Только эта песнь обращена не отсутствующему возлюбленному. Она открывает тем, кто ее слышит, шлюзы предвидения. Сначала поэт говорит о себе самом. Он прославляет силы, которые высвободила в нем «абиссинская девушка». Если бы только он был способен пробудить к жизни в себе ее игру и эту песнь. «I would build that dome in air, / That sunny dome! Those caves of ice!»[50]

Если бы он построил его, мы сразу заметили бы это, но речь не о том. Тем не менее сослагательное наклонение должно сохраниться, ведь обряд посвящения, скрытая тема «Кубла Хана», закончится только тогда, когда посвященный полностью перевоплотится. Возвращение в божью обитель пуританского мышления было бы отрезанным, моральные принципы лежали бы в руинах, а посвященный стал бы навсегда потерянным для христианского мира.

And all should cry, Beware! Beware!

His flashing eyes, his floating hair!

Weave a circle round him thrice,

And close your eyes with holy dread,

For he on honey-dew hath fed,

And drank the milk of Paradise.

Und alle sollten rufen, Gebt acht! Gebt acht!

Seine glühenden Augen, sein wehendes Haar!

Zieht dreimal einen Kreis um ihn

Und schliebt die Augen in heiliger Furcht,

Denn er hat sich am Honigtau gelabt

Und die Milch des Paradieses getrunken.[51]

Некоторые из его православных друзей должны были точно так же реагировать на «Поэму о старом моряке». Кажется, пафосный тон не подходит к сослагательному наклонению. Здесь присутствует поэтический голос, пропитанный росой и райским молоком. Но в отличие от своей матриархальной наставницы, которая может свободно парить между мирами и скакать в этих рамках, как средневековая ведьма, ученик обречен на выбор. Голоса предков, которые хан слышит сквозь шум у истоков священной реки, «пророчат войну». А неистовые противники войны принадлежат настолько разным мирам, что дальше некуда.

Высоко вверху залитая светом сфера буржуазно-протестантской самодостаточности и веры, светящееся голубое небо, которое бороздит метафорическая птица. Плоскогорье, полное садов, стен и башен; между ними тела, сухо и грубо вписанные в свои контуры. Снизу — потоки из земных глубин; взмывающие в воздух скалы, словно шарики для настольного тенниса, на которых в лунном свете царят ведьмы с их чувственными ритуалами и заставляют языки летать, глаза открываться, а с таким старанием созданные очертания тел превращают в мусор и пепел. Так, предсказанная война идет с одной стороны на давно исчезнувшем ристалище, где христианские патриархальные полчища, облаченные в доспехи, сметают со своего пути языческую плоть и сминают стальной рукой луну. С другой стороны, это происходит на вертикальных плоскостях, разделяющих высшие и глубинные уровни человеческого сознания и служащих лестницей для вражеских воинов. Читая «Кубла Хана», мы при помощи крохотного зонда проникаем в голову самого Самюэля Тейлора Колриджа, парим над священной рекой, соединяющей разные уровни. И становимся свидетелями отчаянных попыток баланса в беспощадной борьбе между жизнью и смертью.

Колридж опубликовал свое стихотворение через восемнадцать лет после написания, якобы под влиянием лорда Байрона, которому особенно понравилась одна строчка: «A woman wailing for her demon lover». Но христианская сторона уже давно одержала победу в душе Самюэля Тейлора Колриджа.

20

— Ты должен, — сказал Даниель, когда мы уже сидели на кухне после неспокойно проведенной ночи. Передо мной стояла огромная сковородка яичницы с беконом, а мой друг ел зелень — видимо, решил поупражняться в сдержанности.

Солнце стояло уже довольно высоко и пускало в меня желтые стрелы, как раз в мой слабый правый глаз. Возможно, он так сильно налился кровью, что оно приняло зрачок за мишень.

— Потому, что нет такого места, — я указывал ножом на сковородку и пытался подражать его утреннему голосу, — которое ты бы не видел. Ты должен изменить свою жизнь.

Даниель подцепил вилкой шкварку и поднял ее, словно искал под ней спрятанный передатчик.

— Завтрак разговаривает с тобой. Поразительно, правда? Колридж?

— Очень смешно. Что ты подразумевал под сдержанностью? Я думал, я должен воспевать ее.

— Для тебя это невозможно. Но я тут поразмыслил. Все это — вопрос диалектики. Ты, мой дорогой, держишь это в юной свежести, даже больше в цветастых поэмах, которые ты так же элегантно разрезаешь, как этот кусок шпика. Но если человек, подобно мне, приблизился к концу, он обязан ценить абстракции.

— И ты так сильно замахнулся? Я думал, что с метанием копья уже давно покончено.

— Хочешь послушать мою теорию или нет?

— А что мне остается?

— Дай мне вина. С той стороны, узкая бутылка из Штирии.[52] Ты должен попробовать. Спасибо. Итак. Начнем с Гегеля, ты наверняка его знаешь. У него есть одна заслуга. Именно он придумал структуру диалогов в «Стар-Трек».[53] Гегель был фактическим автором Джина Родденберри. Доктор Маккой, Спок, капитан Кирк. Тезис, антитезис, синтез.

Даниель встал и закрыл жалюзи, видимо, заметил нападение солнечных частиц на мою сетчатку.

Я схватился за первую сигарету за сегодняшний день. Еще один радостный момент.

— Какое отношение, — спросил я после первой затяжки, — это имеет к твоему странному стремлению к сдержанности?

— Давай в двух словах: к данной проблеме существуют два подхода. Мистер Спок сказал бы приблизительно так: «Надеяться на то, что тебе откажут в твоих желаниях, — в принципе нелогично». А доктор Маккой посоветовал бы тебе полностью отдаться своим чувствам даже ценой потери остатков твоего достоинства. Но благодаря Гегелю есть синтез — капитан Кирк.

Я взял вилку и постучал себя по лбу.

— Хочешь кусочек макового рулета после завтрака?

— Сначала договори.

— Ну хорошо. Капитан Кирк обдумал бы все. Он сказал бы, что просто надеяться на исполнение нелогично, а бездумно расстаться с желанием было бы бесчеловечно. Можете спокойно опутывать вашу Анну сетью, господин Маркович. Ноне переусердствуйте. Не убивайте вашу тоску, но сделайте так, чтобы ее хорошее самочувствие не зависело от того, что ее слушают. И прежде всего, молодой, неопытный друг, ни к чему не принуждайте ее. В конце концов, мы же не клингоны! Все, что нужно, — любящая сдержанность.

— Там что-то есть, — сказал я. — Там улитка.

— Что?

— Улитка. В твоем салате.

Несколько часов спустя мы брели по Хелльбуннскому зоопарку. Не самое удачное послеобеденное мероприятие. Из-за отсутствия какого бы то ни было варианта возможного компромисса и недостаточного стимула. Местные запахи боролись в моем носу за право доступа к мозгу, жаждая расшифровки, установления связей и, наконец, названия. Но я, к сожалению, не мог помочь им продвинуться дальше. Казалось, никто, кроме меня и Даниеля, не замечал турбулентности запахов. Семейные стада в полном составе проносились мимо нас с широко растопыренными ноздрями и ничего не замечали. Возможно, это зависело только от нас — заскок двух пожилых мужчин.

Мы фланировали между вольеров с разнообразными животными. Видели парящих в небе малышей гиббона, слушали пение попугаев, тренировали свой рассудок прекрасным при взгляде на вытянутые павианьи задницы и даже стали свидетелями действительно монументального, почти синхронного испражнения семьи одногорбого верблюда.

Я долго стоял перед вольером с парочкой снежных барсов, пока по моему брюху не растеклось агрессивное чувство пустоты. За решеткой возились кошки, а я, слегка наклонившись вперед, стоял перед ними, застыв в восхищении. Почти натюрморт. Только изредка слышалось урчание, то по одну, то по другую сторону забора. Когда самка снежного барса начала реагировать на шумы, издаваемые моим желудком, Даниель ловким движением руки, словно волшебник, достал из кармана пиджака серебряный сверток.

— Тебя это завораживает? — Слой за слоем, аккуратно он разворачивал фольгу. То, что появилось за последним листом, стало просто загляденьем в черно-белом цвете, которое к тому же издавало такой самоуверенный аромат, что соперничающие в моем носу запахи пришли в панику и стали рваться наружу. Я тут же забыл про самочку леопарда, схватил Даниеля под руку и потащил к деревянной скамейке, декорированной птичьим пометом. Мы с достоинством проигнорировали белые пятна, уселись в самый центр и стали молча есть маковый рулет.

Где-то вдали выл волк. Или койот.

21

Через два дня после моего возвращения из Зальцбурга позвонила Анна и сказала, что настало время для встречного приглашения. Конечно, она не могла соперничать со мной в кулинарном искусстве, но и ее стряпня в любом случае будет съедобной. Она спросила, удобно ли мне зайти завтра вечером.

Я попытался ответить так, чтобы мой голос звучал не слишком воодушевленно. Я сказал, что приду в принципе с удовольствием, но вот насчет даты… В общем, мне нужно посмотреть в ежедневнике. Я отложил трубку и с деланным шумом начал листать лежавшее неподалеку зачитанное до дыр издание Надольниса «Открытие медлительности». Книгу мне подарил Даниель в качестве любовного молитвенника. Я сразу же разместил ее на телефонном столике: она должны была напоминать мне, что я при случае могу позвонить другу. Я снова взял трубку и выждал еще пару секунд. Кстати, сказал я наконец, именно завтра было бы удобнее всего. Что ж, замечательно, ответила Анна, тогда завтра в восемь, переулок Кеттенбрюке, одиннадцать. Позвоните Шаррер.

Проведя весь день в лекциях на тему сдержанности (заметьте — аудиторию составлял я один), мне удалось так заговорить себя, что на приготовления совсем не осталось времени.

Тот же самый костюм, только другая рубашка и на сей раз без галстука. Под мышкой я нес два довольно дорогих подарка, завернутых в кальку: для Анны — журналы Жеральда Молни Хопкинса в исключительном, новом переводе, для Мартина — бутылку старого, очень сухого портвейна с пожелтевшей этикеткой. Прежде чем позвонить в дверь, я провел рукой по шее. От этого движения, доведенного у меня до автоматизма, я так и не смог отвыкнуть, совершая его даже тогда, когда воротничок рубашки был расстегнут. «Ты поправляешь галстук, — обычно подначивал меня Даниель, — так, словно лыжник проверяет крепление. Ты что, боишься, что он улетит от тебя, как только ты окажешься в воздухе?»

Анна открыла дверь, держа в руке наполовину полный бокал вина. На ней были черные джинсы и белая футболка, с надписью «SHIT HAPPENS».[54] Ее лицо, как мне показалось, выглядело еще бледнее, чем при последней встрече.

— Хорошо, что вы смогли прийти, несмотря на вашу занятость, — сказала она, а я смутился, почувствовав себя разоблаченным.

— Это вам. — Я протянул ей сверток с книгой и бутылкой, снял ботинки и прошел пару шагов вперед по коридору, минуя Анну. — Бутылка для Мартина.

— Спасибо, я передам ему, — сказала Анна.

Я почувствовал покалывание под коленями.

— Мартина здесь нет? — спросил я.

— Нет, — ответила Анна, — я его не пригласила.

Мне немедленно потребовалось сесть.

Настал тот самый момент, когда следует ослабить галстук. Но у меня его не было.

— Не поймите меня неправильно, — сказала Анна, — но тот вечер, у вас в гостях, стал для меня настоящим праздником. Я люблю такие дискуссии, только Мартин был так сильно подавлен после этого, что мне пришлось его потом три дня отхаживать. Вскармливать чувством собственного достоинства, ну, вы понимаете. Он подумал, его работа вам абсолютно безразлична.

Анна поставила передо мной пепельницу — чудовище пятидесятых годов — кита из белого выдувного стекла с широко распахнутым ртом. В моей голове кружились вопросы, словно осенние листья. Анна предложила мне «Кэмэл» и зажгла зажигалку прямо перед моим носом. Я должен был что-то выдавить из себя.

— Мартин знает, — сказал я наконец, — что я сегодня у вас…

— Нет, что вы! — прервала она меня. — Это только ранило бы его.

— А разве так… честно?

Анна выставила перед нами два бокала и бутылку, положила на стол штопор и уютно устроилась на голубом диване.

— Смотрите на это проще. Мне очень приятно общаться с вами. Если бы здесь был Мартин, то все было бы намного сложнее, потому что, если речь идет не о его теме, то он тут же начнет чувствовать себя ущемленным. Вы для него — гуру, и он вряд ли сможет расслабиться в вашем присутствии. Если бы нас сейчас было трое, вечер протекал бы точно так же, как и в прошлый раз. И я не знаю, справился ли бы с этим Мартин. Ну а с интересом слушать вас двоих у меня просто нет желания. Итак?

— Немного нелогично, — сказал я, — но вы же могли тогда, по телефону, так сказать, предупредить меня.

— И вы пришли бы? — Я хотел сказать еще что-то остроумное, но Анна опередила меня: — Вас замучили бы угрызения совести, вы вступили бы в бой со своим добродетельным внутренним рыцарем и в конце концов остались бы дома.

— Неплохая гипотеза, — сказал я, — за исключением концовки. Я выбил бы меч из рук рыцаря и, обливаясь потом, стоял бы у вашей двери.

— Возможно, — ухмыльнулась она, — но тогда пропал бы эффект неожиданности.

Анна схватила бутылку, элегантно откупорила ее и снова поставила на стол.

— И не беспокойтесь за Мартина, у него еще будет столько возможностей обменяться с вами мнениями.

Я не стал возражать, что стало для Анны сигналом начать церемонию. Она встала, поднесла бутылку к моему носу, как заправский официант.

— Я искала это вино, — сказала она с ироничной торжественностью, — после долгих и основательных размышлений над сегодняшним поводом. И хотя оно и в подметки не годится вашему каберне, позвольте употребить в присутствии профессора литературы ужасный, но тем не менее исключительно подходящий к нашей трапезе образ — «Зеленый Вельтлинский Изумруд» от столь же неизвестного, сколь и одаренного Винцера фон Вахау.

Я прочитал имя на этикетке. Конечно, я лично знал его после одной из дегустаций, проводимых в магазине, но не раскололся. Мои пробы и оценки вдруг показались мне детским хобби пожилого мужчины, своего рода изящной сублимацией. Лучше ей об этом ничего не знать.

— Звучит заманчиво, — сказал я, взяв бокал. Анна театрально положила левую руку мне на плечи и налила вина. Разумеется, только на донышко. Я пригубил вино, прополоскал рот, щелкнул языком и отставил бокал.

— И?… — спросила в нетерпении Анна. Настало время стратегической паузы.

Винодел и в самом деле оказался одаренным, вот только нотки медовой дыни ему не совсем удались.

— Великолепно, — сказал я, — правда, поразительно. — Или что-то в этом роде.

Анна смотрела на меня лучистыми глазами, пока уголки моих губ не начали непроизвольно подергиваться. Потом она исчезла на кухне.

— Наливайте себе еще, — сказала она из-за двери, — нe переживайте, это не последняя бутылка.

«Надеюсь», — подумал я.

Мир Анны — и я, удивительным образом очутившийся в самой его середине. В пещере самки снежного леопарда — пришло мне на ум. И тут я внезапно осознал, насколько ужасной была идея Даниеля о том, чтобы я снова начал писать стихи.

Одну из стен в комнате Анны можно было назвать сплошной книжной полкой. Попытка встать и проверить книжный фонд была очень соблазнительной, но я не хотел, чтобы меня разоблачили. Над диваном висела увеличенная карта неба. Звезды на ней обозначались разными цветами, что сильно меня удивило. А само небо было точно такого же кобальтового цвета, что и диван. Справа находилась дверь, по всей видимости, ведущая в спальню. Прямо напротив нее, за стеклянной дверью, простирался большой балкон, почти терраса, на которой я разобрал очертания столика с небольшим устройством на нем.

Мое душевное состояние колебалось между спокойным и возбужденным.

Проходя из кухни в гостиную, мы обменивались испытанными пустыми фразами, оборотами, присущими стандартной ситуации. Глава четыре: один готовит, другой ждет. Вам скучно — конечно, нет, уже скоро. Между тем я продумывал то высказывание, каким я встречу Анну, когда она снова войдет в комнату. Я хотел ее развеселить. «Продумывал» — мало сказать. Я лихорадочно рылся в клоунских костюмах на чердаке моего разума в поисках сколько-нибудь пригодного наряда. Но к сожалению, ничего не смог найти, за исключением парочки запылившихся носов из папье-маше. Я уже был готов продырявить лоб штопором, так как мне ничего не приходило на ум, но тут передо мной появилась хозяйка, держа в руках серебряный поднос, явно рассчитанный на двух взрослых мужчин, «Two servants brought in the dinner after the fox hunt».[55]

— Вуаля, — сказала она на французский манер, в нос, — рыба а-ля майсон.

Я ужасно обрадовался: мне не пришлось выдумывать никакой остроумной фразы. Вместо этого я изобразил бурю восторга: еле выговариваемые фонемы, почти стандартное заламывание рук. Глава пять: ожиданию пришел конец. Мне трудно признаться, но я посмотрел на нее влюбленными глазами. Я обожал то, как она стоит там. Я любил ее безудержно, и это чувство поднималось из глубин моего безрассудства. Я знал, что это плохо, но ничего не мог с этим поделать.

Итак, мы сели друг напротив друга. И прежде чем беззаветное молчание смогло бы испортить мне настроение, я прервал его.

— Вы долго искали карту, так идеально подходящую вашей обстановке?

Прежде чем я закончил предложение, мне стало стыдно. Шутка была настолько плоха, что Анне даже не пришло в голову, что я пошутил.

— Нет, совсем недолго, — сказала она и положила себе салат, именно такую порцию, как охотница на лис. — Сначала я нашла карту, а уж с диваном все оказалось намного проще.

Я молчал. Смотрел на нее. Накладывал себе и перемешивал.

Анна же бросала на меня свой изумрудный взгляд, как бы проверяя и в то же время не доверяя моим словам. Она хотела прочитать по моему лицу, удалось ли ей блюдо. И я не знаю, к какому выводу она пришла, ведь я старался не поднимать глаз. Я смотрел на рыбу, чтобы не смотреть на нее, не отрывая глаз.

— Вы на самом деле верите, — сказала неожиданно она (кусок рыбы, насаженный на вилку, застрял в воздухе), — в историю Колриджа?

— Я не совсем понимаю…

— Ну, в тот прекрасный эпизод со сном и опиумом.

— Вы меня удивляете. Я думал, поэты вас не интересуют.

— Я только сказала, что не доверяю им. Вот о чем речь.

— Вы читали «Кубла Хан»? Вам не нравится?

— Вы мыслите только такими категориями? Нравится не нравится, вкусно не вкусно. Весь мир — эстетическое предложение, а вы делите все на количество звезд.

— С чего вы взяли? Я всего лишь местный знаток и зачастую очень сдержанный.

— Речь не об этом.

Анна удобно вытянула ноги. Налила мне еще «Изумруда» и села еще глубже в диван. Улыбнулась, сделала глоток прямо из бутылки и посмотрела на меня.

— Если вы не хотите, мы можем быть не такими серьезными.

— Нет, я хочу, — сказал я быстро, а злые эльфы из отдела расплаты за необдуманные высказывания кружились вокруг меня и орали мне прямо в ухо пародию на свадебный марш, — знать, — добавил я, — к чему вы клоните.

— Колридж, — сказала Анна. — Вам все равно, лжет ли он, пока вы читаете стихотворение?

— Вы считаете, он лжет в «Кубла Хане»?

— Я имею в виду всю историю возникновения этого произведения. Мужчина принимает опиум от подагры, читает путевые заметки. Потом засыпает, и ему снится это стихотворение. Не картина, нет. А полностью текст, строчка за строчкой, три длинных строфы. Потом он просыпается — и все стихотворение полностью в его голове, ему нужно только записать его. Вы правда можете себе это представить?

— Зависит от того, — сказал я, удивляясь детальному знанию проблемы, — что вы считаете правдой и насколько вы строги к небольшим добавлениям и преувеличениям.

— Я только хочу знать, что же на самом деле произошло той ночью. Колридж и до того момента фабриковал события. И снова видимость. И еще, и еще. И так на протяжении целого года. Вы можете мне это объяснить, только, пожалуйста, без историй про опиум.

— Об этом, — ответил я с умным видом, — критики спорят уже давно. А вы можете объяснить мне, почему это вас так интересует?

— У меня есть на то свои причины, — сказала Анна.

Рассыпаясь в комплиментах, я ел рыбу с картофелем и, конечно же, салат из огурцов и пил вино большими глотками. Анне пришлось откупорить и вторую бутылку.

На десерт был лимонный щербет. И я клянусь, что впредь не смогу съесть или даже почувствовать запаха лимона, не сделав мысленно реверанса Анне. Даже запах из открытой бутылки «Севен-ап» или «Спрайт» будет напоминать мне о том вечере.

— Три звезды, — сказал я, выкуривая сигарету, потому что не мог отказаться от этого. — Я присуждаю вам, к сожалению, неофициально, три звезды.

— А почему не четыре? — спросила Анна и стряхнула пепел от «Кэмела» в пасть Моби Дика.[56]

— Непрерывность, — сказал я. — Четыре звезды дают в качестве доказательства сохраняющегося годами качества. Но вероятно, в вашем случае можно сделать исключение, и уже через две-три последующие проверки можно будет подумать еще об одной звезде.

— Понимаю, — сказала она серьезно и заглянула в свой стакан, — но боюсь, ничего не получится.

Почему бы и нет, Мартин и дальше ничего не узнает. Вы же сами так сказали. Мы могли бы продолжить: готовили бы по очереди, ели, пили, курили и болтали. Да я мог бы делать это каждый вечер, даже если бы мне пришлось проводить все свое свободное время в вашем обществе! Это не доставило бы мне хлопот. Конечно, я ничего не произнес вслух. Я молчал и немного удивлялся ее печали и откровенности.

— Хотите, — спросила она тихо, — посмотреть на звезды?

— С удовольствием, — сказал я с готовностью, — я уже немного осмотрелся здесь, пока вы колдовали на кухне. Поразительно, какое многообразие и множество. Я не знал, что звезды бывают разноцветными. Или это только игра графиков?

Я повернулся к карте и усиленно жестикулировал во время своей речи, чтобы показать Анне, насколько я восхищен. Я даже не заметил, как она встала с дивана и подошла ко мне. А когда я внезапно почувствовал ее руку на своем плече, моя старая помпа наполнила все вены и артерии. Шлюзы открылись, и кровь выстрелила по всему телу, словно захотела выбраться наружу через какие-то отверстия. И тут я сильно испугался.

Анна убрала руку и рассмеялась мне в ухо.

— Но не на карте же! Ну вы и бумажный фетишист! Пойдемте, снаружи нас ждет настоящая жизнь.

Мы вышли на террасу. Забавным устройством на столике оказалась подзорная труба.

— Рефлектор, — поправила меня Анна, — зеркальный телескоп. Конечно, приближение не слишком захватывающее, но для домашнего использования сойдет. Гора Паломар[57] для бедных. Что вы хотите увидеть?

— А что там есть? — спросил я, все еще покачиваясь после моего неожиданного приступа. Даже на свежем воздухе я еще недостаточно пришел в себя.

— Вы и вправду не имеете понятия, не так ли? Звезды, планеты, галактики или все испанские деревеньки?

— Потемкинские, — сказал я. Вот она, настоящая шутка.

— Что ж, — Анна бросила оценивающий взгляд на свой прибор и на небо, — для этого времени года и суток я могу предложить вам, во-первых, Юпитер, с его как минимум восьмью видимыми лунами, а во-вторых — Сириус, самую светлую неподвижную звезду. Кажущаяся яркость достигается тем, что на самом деле это две звезды. В-третьих — тяжелую туманность вокруг Ориона, М42. И целую кучу красных великанов.

— Туманность, — сказал я слабо, — туманность звучит хорошо.

Анна присела в раскладное кресло, посмотрела сквозь маленький цилиндр, вмонтированный над большим. Изменила наклон большого цилиндра на несколько миллиметров и в конце концов прочно зафиксировала его.

— Рефлектор настроен, — сказала она, — прошу.

Я уселся перед прибором, увидел парочку светящихся точек. Произнес что-то вроде «ого!» или даже «вау!».

Анна почти наполовину перевесилась через перила от смеха.

— Не понимаю, что тут смешного? — спросил я.

— Это поисковик, — сказала Анна, — а вам нужно смотреть в окуляр.

Пристыженный, я позволил ей показать мне, где находится окуляр, и повторил попытку.

Я увидел огромный океан, в котором плавали флуоресцентные насекомые. По краям океана находились пурпурные и фиолетовые канаты, потом уходившие далеко в космос. Своего рода застывший взрыв — последствие того, что Бог наступил в космическую лужу — вот что я увидел. Это было великолепно, я не мог оторваться от окуляра. Я заметил светящуюся точку и окрестил ее «Подвижной планетой Алекс и Анна». Потом я увидел серую мурену, поднявшую морду со дна океана, а еще хитиновый панцирь жука-великана, переливавшийся на левом фланге туманности цветами индиго и багряно-красным.

— Неплохо, вы не находите? — спросила Анна.

Слава Ориону, она не положила снова свою руку на мое плечо, иначе бы я по инерции опрокинул ее рефлектор через перила.

— Великолепно, — согласился я, после того как смог оторваться. — Эта ваша М42.

Анна откинула со лба прядь волос, ее глаза блестели: она в самом деле гордилась космосом.

— Хотите, — спросила она, — добавки?

— Нельзя ли, — сказал я в разбуженном во мне астрономическом энтузиазме, — увидеть все сразу?

— По порядку было бы лучше.

— Может, тогда сначала моих родственников?

— Вы говорите загадками.

— Я имею в виду тех красных великанов, — попридержи-ка язык, клоун! Глава один: один шутит, другой не смеется, — я был бы благодарен за небольшое введение.

— С удовольствием, — сказала Анна. Она принесла бокалы из гостиной и поставила их перед нами на перила. Эта идея показалась мне исключительной.

— Начнем с вашего первого вопроса. Цвет звезд. Это не фантазии графиков, вы сами в этом убедились в М42.

Далее последовал увлекательный рассказ про температуры поверхностей, плотности материй, гравитацию и давление газа. Она объяснила мне спектральный анализ, с помощью которого можно измерять химические и физические процессы на поверхности звезды. Рассказывала о белых карликах и красных великанах, сверхновых звездах и пульсарах. Я же все время смотрел ей в рот.

— А систему спектральных классов, к которой можно отнести каждую звезду, — сказала она в конце, — называют диаграммой Герцшпрунга — Рассела.

— Герцшпрунга? — переспросил я.

— Ну да, Герцшпрунга, — сказала Анна, — Герцшпрунг и Рассел были астрономами, которые и разработали эту систему. — Она предложила мне «Кэмэл». Я с благодарностью взял и прикурил сигарету.

— Красные великаны относятся к спектральному классу 0. Они просто огромны. Их периметр равен орбите Юпитера вокруг Солнца. К тому же они очень холодные, около трехсот градусов на поверхности.

— Какие ледяные! — удивился я. — А там живут красные медведи?

— Они не смогли бы, — начала Анна и засмеялась, — удержаться на поверхности. Там нет земли. Красные великаны состоят из газа. Хотите взглянуть?

Я кивнул, и Анна настроила резкость.

— Вуаля, — сказала она, — Бетельгейзе.

— Что?

— Очень старое имя. Ассирийское или шумерское, сейчас не помню. В любом случае это значит «плечо». Мы все еще в созвездии Ориона. Бетельгейзе — у его левого плеча. Очень старая звезда. Через пару миллионов лет она погаснет, как сверхновая звезда.

— Прекрасная смерть, — сказал я. — С этого момента у меня есть новый ответ для старухи с косой.

Ключевое слово для Анны. Она исчезла на мгновение. Вернулась с очередной бутылкой вельтлинского и вельветовой курткой под мышкой. Ночной январский ветер был еще холоднее, чем температура у плеча Ориона.

— Старуха с косой? — переспросила она. — Тогда каковы будут три последи их желания у бывшего поэта?

На какое-то время я потерял рассудок, схватился не за бокал, а сразу за бутылку и чуть не захлебнулся.

— Анна, — удивился я, — откуда вы все знаете? Вы меня пугаете.

Она напугала меня еще больше, положив руку на мое левое плечо и присев. Она даже хотела что-то сказать, но я так сильно наслаждался моментом, что мне самому пришлось его разрушить.

— Красивые, не так ли, — я указывал горлышком бутылки на ее руки, — Бетельгейзе для рук.

Анна не заметила моей остроты, к сожалению или к счастью. Ее рука осталась лежать на моем плече.

— Вы не должны пугаться, — сказалавдруг она, — только потому, что я кое-что о вас знаю. Расскажите мне про старуху с косой.

— Ну хорошо, — сказал я заикаясь, — это старая британская или кельтская легенда, сейчас точно не помню.

Старуха появляется перед тобой, когда ты находишься, так сказать, в самом расцвете лет, и предлагает выбрать способ смерти.

— И?…

— Ах, — сказал я, сделав большой глоток, на сей раз из бокала, а не из бутылки. И еще я решил дать Винцеру во время следующей дегустации по меньшей мере девяносто пунктов, — перед сегодняшним вечером я выбрал бы наверняка что-нибудь быстрое и сильное, например взрыв дирижабля при пересечении Атлантики или нечто в том же роде. Возможно, удар веткой по голове во время урагана в Париже. Или что-то кулинарное: речные раки, которых я захотел бы съесть. Защищаясь, они подпрыгнули бы и вцепились мне в сонную артерию.

Наконец-то подействовало. Анна убрала свою руку, но, к сожалению, я почувствовал себя не увереннее, а, наоборот, оставленным в одиночестве.

— А сейчас? — спросила Анна строго — она хотела это знать.

— Если бы я встретил старуху сейчас, у меня был бы достойный ответ. Я сказал бы: дорогая старуха, я хочу уйти так же красиво, как сверхновая звезда. Если возможно, приблизительно через пару миллионов лет.

Мне пришлось сесть по причинам, связанным скорее с гравитацией, чем с давлением газа. Я был готов к красному великану в окуляре Анны. Анна присела на корточки прямо передо мной, положила обе руки на мои колени, а я забеспокоился из-за моей помпы.

— Что бы вы ответили, — спросила она и безжалостно посмотрела в мои беспомощно моргающие глаза, — если бы эта старуха сидела перед вами сейчас?

Перила находились слишком далеко, на расстоянии вытянутой руки не было ни одного изумруда. К тому же я настолько опьянел, что духи, боровшиеся за остатки рассудка, наконец отступили, а я остался сидеть в раскладном кресле наедине с разбушевавшимися чувствами. В порыве безумной отваги я положил руки на руки Анны и совершенно серьезно сказал:

— Я бы дал знать старухе, что мне абсолютно все равно, как я умру. Главное, у меня осталось еще немного времени, чтобы смотреть в глаза Анны Шаррер.

Анна встала и поцеловала меня в лоб.

— Вам пора идти.

Я пошел, ничего не ответив. Не посмотрев еще раз на Бетельгейзе. Не попросив ее о следующем свидании.

— Сдержанность, — сказал я громко таксисту. — А как вы думаете, можно ли завести ее у себя дома, как, например, домашнее животное, если вы ее просто терпеть не можете?

22

«Суинберн считал фрагмент из «Кубла Хана» величайшим примером музыкальности английского языка. Тот, кто в состоянии проанализировать это, смог бы разложить даже радугу (метафора Джона Китса[58]). Перевод или даже краткий обзор стихотворений, в чьей основе лежит музыка, напрасен, а иногда может даже стать роковым. Нам остается довольствоваться лишь тем фактом, что Колриджу во сне подарили страницу неоспоримого глянца.

Случай сам по себе хотя и необычный, но не единственный. В психологическом исследовании «The World of Dream»[59] Хэвлок Эллис[60] сравнивает его со скрипачом и композитором Джузеппе Тартини.[61] Тот во сне услышал, как дьявол (его слуга) исполняет на скрипке удивительную сонату. После пробуждения он вывел из обрывочных воспоминаний произведение «Trillo del Diavolo».[62] Другой классический пример бессознательной деятельности мозга — случай с Робертом Луисом Стивенсоном.[63] Сон подарил ему, как он сам описывает в «Chapter on Dreams»,[64] заговор Олаллы. Или, например, случай с доктором Джекилом и мистером Хайдом,[65] произошедший в 1884 году. Итак, Тартини сыграл музыку, пришедшую ему во сне, Стивенсон позаимствовал темы, то есть общие формы. Словесное вдохновение Колриджа стоит в этом же ряду, который Беда Достопочтенный[66] приписывает Кедмону[67] (Historia ecclesiastica gentis Anglorum, 4, 24[68]). Случай произошел в конце VII века в миссионерской и воинствующей Англии англосаксонского Королевства. Кедмон, грубый и к тому же немолодой пастух, однажды тайком ушел с пира, так как испугался, что скоро ему вручат арфу, а он не умеет петь. Он пошел в конюшню и там уснул. Во сне кто-то позвал его по имени и приказал петь. Кедмон ответил, что не умеет, тогда незнакомец сказал: «Спой начало произведения». Пастух начал читать стих, который прежде никогда не слышал. Проснувшись, Кедмон не забыл ни строчки и смог рассказать его монахам близлежащего монастыря Хильд. Монахи узнали в стихе строчки из Священного Писания, но пастух не мог знать его ранее, ведь он даже не умел читать. Кедмон «разложил Писание, как чистое животное, и повторил его снова в прекрасном стихе. И снова воспел создание мира и человека и всю историю Ветхого Завета, исход сына Израильского и приход его на землю обетованную и многие другие моменты из Писания. Принятие человеческого образа, страсти Христовы, Воскресение и Вознесение Господа, сошествие Святого Духа, просветительскую деятельность апостолов, ужас страшного суда и адских мучений, блаженство рая и благословение Господа». Кедмон стал первым святым поэтом английского народа. Беда говорит, что «нет никого равного ему, ведь он учился не у людей, а у Бога». Много лет спустя он напророчил час собственной смерти и ожидал его во сне. Остается только надеяться, что он снова встретил своего ангела.

На первый взгляд сон Колриджа кажется опасным и даже менее удивительным, чем у его предшественников. Но «Кубла Хан» — великое произведение. И в случае с Кедмоном мы можем с уверенностью сказать — те девять строк, которые ему приснились, имеют на самом деле «сонное» происхождение. Но Колридж являлся поэтом по призванию, в то время как Кедмон обнаружил в себе этот дар случайно. Есть еще один факт, который делает чудо того сна, в котором родился «Кубла Хан», просто непостижимым. И если этот факт подтвердится, история со сном Колриджа станет бессмертной по сравнению с самим автором. История, по сей день не достигшая финала.

Поэт увидел сон в 1797 году (некоторые критики говорят — в 1798), а саму историю про сон он опубликовал только в 1816 году в качестве пояснения или оправдания за недописанное произведение. Двадцать лет спустя в Париже появляется первый западный вариант одной из тех универсальных историй, которыми так богата персидская литература. Сборник рассказов Рашида эд Дина, датированный XIV веком. На одной из страниц можно прочесть: «На востоке Шангту Кубла Хан возвел дворец по плану, привидевшемуся ему во сне». Тот, кто это написал, был визирем Хасана Махмуда, потомка Кублы.

Некий монгольский император видит во сне дворец и строит его в XIII веке. В XVIII веке английскому поэту снится стихотворение об этом дворце, но он не мог знать, что эта постройка однажды уже снилась. С этой симметрией, которая работает с душами спящих мужчин и объединяет не только континенты, но и века, на мой взгляд, с трудом можно сравнить левитации, воскресение и появление-на свет поучительной книги.

Какое же объяснение нам предпочесть? Тот, кто отрицает все сверхъестественное, станет убеждать нас в том, что это простое совпадение. Как, например, простой набросок лошади и льва будет иметь что-то похожее или сходство облаков. Другие станут утверждать — поэт каким-то образом узнал про историю возникновения дворца и потом стал говорить, будто произведение ему приснилось, стремясь создать блестящую мистификацию, смягчившую бы незаконченность стиха и, возможно, оправдавшую бы его. Это предположение кажется правдоподобным, но оно вынуждает нас признать наличие ранее неизвестного текста какого-нибудь востоковеда, из которого Колридж должен был узнать про сон Кубла Хана. Более заманчивыми кажутся, правда, гипотезы, выходящие за грань рационального. Так, можно было бы предположить, что душа императора проникла в Колриджа после того, как дворец был разрушен, чтобы поэт смог воссоздать это чудо, но уже словами, которые прочнее мрамора и металла.

Первый сон подарил действительности настоящий дворец, второй же, пять столетий спустя, — стихотворение (или по крайней мере его начало). Сходство двух снов указывает на план, а чудовищная разница во времени раскрывает нам нечеловеческого творца. Желание исследовать нечто бессмертное, или по крайней мере долго живущее, было столь же смело, сколь и бесполезно. Можно предположить, что он так и не закончил его. В 1691 году Патер Гербилон установил: от дворца Кублы остались только обломки. Из стихотворения же мы узнаем, что спастись смогли только пятьдесят строк. Такого рода факты допускают предположение, что результат работы сновидений точно так же не достиг конца. Первому привиделось во сне видение дворца, и, проснувшись, он повелел возвести его. Второму же, ничего не знавшему о существовании первого, приснилось стихотворение об этом дворце. Если придерживаться такой схемы, можно допустить, что будет еще и третий человек. Он так же, не подозревая о первых двух, заснет, и ему привидится тот же сон о прекрасном дворце, а проснувшись, он воплотит его в мраморе или даже в музыке. И случится это еще через пару столетий. Возможно, череда сновидений не закончится никогда. Может быть, ключ ко всему находится в самом последнем сне.

После того как я написал вышеупомянутое, я вижу еще одно объяснение, или мне кажется, что вижу. Возможно, существует некий прототип, никогда прежде не являвшийся людям, вечный образ, плавно входящий в наш мир. Его первым проявлением стал дворец, вторым — стихотворение. Если бы кто-то сравнил их, то понял бы, что они, по существу, были одинаковы».

Хорхе Луис Борхес.[69] «Книга снов» (1974).

23

Мартин оказался не таким уж отвратительным студентом. Его тезисы были четко сформулированы и тщательно обоснованы теоретически, в чем я смог убедиться после первого же прочтения его набросков. В какие-то моменты я мог даже предположить, что рыжие волосы Мартина отражали его умственную вспышку. Преимуществом в сложившейся ситуации являлось то, что мне не приходилось долго находиться рядом с ним и мириться с его общением…

В общем, мне нравилась роль волка в овечьей шкуре. То, что осталось на моей совести, не походило на угрызения, а скорее напоминало воздушное облачко, случайно поднявшееся к солнцу и бросавшее на меня тень. Я чувствовал себя аристократом, обреченным благодаря не совсем легальному, но тем не менее законному предательству жить вне закона. Такой Робин из Локсли, который, произнося торжественную клятву, принял присягу перед щитом с гербом Анны, а не Ричарда Львиное Сердце. В моих фантазиях Мартин не годился на роль шерифа Ноттингема или сэра Гая Гисбурна, даже не тянул на злого короля Джона. Но по какой-то причине я никак не хотел так думать, и во время случайной совместной игры в бильярд вместе с Анной и Мартином чувствовал себя словно в Шервудском лесу. Кий был моей меткой стрелой, и когда я попадал в цель, дама Марианна громко смеялась. Но только тогда, когда Мартин был моим противником.

Мартин организовывал вечера, бронировал столики. Обычно мы играли в «классический пул», каждый сам за себя. Тот, кто не участвовал, наблюдал. То, как играла Анна, одновременно смущало и убеждало меня. Когда мы скрещивали с ней наши деревянные клинки, она ожесточенно боролась за каждый шар. Однажды, загнав черную восьмерку не в свою лузу, она с ужасным воплем разбила кий об пол на глазах у всех: и посетителей, и персонала. А потом договаривалась с инструктором о возмещении ущерба.

Но в большинстве случаев — и я говорю об этом безо всякого удовольствия — она побеждала меня.

А играя с Мартином, Анна становилась невнимательной и ее честолюбие в момент улетучивалось.

Если она проигрывала, то снова взбадривалась, когда мы начинали новый круг и помещали шары в треугольник. Она целовала его в щеку, come rain or come shine,[70] и концентрировалась уже на следующей игре. Если мы играли с Мартином, с ней происходило то, чего я никак не мог понять.

Хотя во время игры Анна периодически прижималась к нему и демонстрировала мне телесную привязанность к своему другу, она удивительным образом наслаждалась моментами, когда Мартину не удавался удар или шар попадал не в ту лузу. Зато если шар забивал я, она смеялась и даже аплодировала. Такое поведение Мартин не замечал или просто не придавал ему значения. А мой лишь недавно настроенный на позитивное мышление рассудок связывал это с символами игры, записывал на мой счет дополнительное очко.

Обычно такие встречи на троих заканчивались в одном из шикарных баров, находящихся в центре города. Где, как мне очень часто казалось, Анна чувствовала себя так же неуютно, как и я. Но то, что она с такой настойчивостью предлагала эти кафе, становилось для меня одной из тех загадок, которые она загадывала и тем самым приводила меня, старого недотепу, в замешательство. А может, это говорил давно пропавший дух жизни на моем левом плече — маленький эльф с голубыми крыльями, клювом тукана и медовым голосом, разбуженный поцелуем Анны среди ночи, полной красных великанов и зеленых чертенят.

— Возможно, она просто хотела показать, насколько вы похожи, схожи духовно, понимаешь, как две ищущие души в большом, повседневном мире.

— Ах, замолчи, — зашипел я через левое плечо, когда он снова попытался что-то сказать.

Но нужно признать, я тоже заметил нечто похожее, когда мы топтались там взад и вперед под горящими лампами, Анна и я, словно птицы на перекладине, гиацинтовый и ощипанный серый попугай, загнанные в блестящую клетку.

— У вас есть портвейн? — спросил Мартин, с головы до ног обращенный в новую, опасную для новичка религию. С тех пор как он попробовал у меня портвейн двенадцатилетней выдержки, нам часто приходилось заказывать какой-нибудь дешевый эквивалент из имеющихся в венских барах, в моем случае со скрытым отвращением. Например, «Зандеман Руби» или, еще хуже, сахарную смесь для травли насекомых. Однажды я стал свидетелем того, как Анна ловким движением руки теннисиста отправила содержимое стакана, как сказал бы Даниель, в пластиковый мир имитации кактуса. А чтобы Мартин не заметил сего еретического акта, она, искренне улыбаясь, с шармом доброжелательной покровительницы выудила из кармана сигарету «Кэмел» и прикурила от моей зажигалки. И попросила своего друга заказать ей белого сухого вина. С подобными моментами, когда твоя возлюбленная прикасается к твоей руке, прикуривая сигарету, подчас бывает трудно справиться. Я искренне тосковал по вкусу рислинга «Изумруд» и прикосновениям Анны, а Мартин постепенно входил в раж.

— Вордсворт, — говорил он, размахивая портвейном над своими огненными локонами так, будто хотел сам себя окрестить, — был тем, кто не мог никого потрясти.

По крайней мере он не называет его больше, как домашнее животное.

— Поэтому вы все всегда считаете, что благодаря ему Колридж, ветрогон, смог так воспарить. Это как быстрый взлет с твердой поверхности.

Настала пауза, которую я очень хорошо знал и иногда прерывал из-за нечеткости понятий, как, например, «вы все» или «всегда», и просил его отвечать за свои слова. В конце концов, он мой ученик, а я — мастер. Тогда почему же я не заказываю графин с вельтлинским «Изумрудом» для нас с Анной или на худой конец только для себя?

— На самом деле, — сказал Мартин (я не знаю никого в моем филологическом окружении, кто бы говорил столь безапелляционно), — на самом деле Колридж мог бы и дальше писать, даже если ему исполнилось бы девяносто восемь, если бы Вордсворт не перетянул бы его так жестоко в свой сплоченный буржуазный мирок.

В такие моменты я обычно указывал Мартину на резкость формулировок и давал ему понять, что я бы направил его мысли в другую сторону.

Анна никогда не вмешивалась в наши дискуссии, но в тот момент, когда мы говорили о магическом годе, я заметил на ее губах что-то странное: гибрид улыбки, наполовину язвительный, наполовину сочувствующий. Словно перед ней в освещенной комнате находились два слепца, натыкавшиеся на разные предметы, старательно ощупывая их, чтобы составить общее впечатление об этом помещении, в то время как она видела абсолютно все. Часто она внезапно вставала, кокетливо произносила нечто вроде:

— Я оставляю моих умных мужчин на некоторое время наедине. — Потом медленно шла к стойке бара, опрокидывала двойной мартини и заговаривала с другими гостями. Через некоторое время со стороны стойки доносился громкий смех, а я старался не показывать виду, что мне намного приятнее было бы слушать смех Анны, чем монологи Мартина.

Все же ярость, с которой он выражал свое пристрастие, меня поражала.

— В сущности, — сказал он однажды (кстати, еще одно из тех выражений, от которых я тщетно пытался его отучить), — в сущности, Вордсворт являлся творением самого Колриджа, и, как он обычно поступал со всеми своими великими произведениями, его он тоже не закончил.

У меня не вызывало сомнения, что Мартин просто стянул у кого-то эту мысль, но я не знал у кого. Хорошая кража заслуживает уважения. Я заказал еще два «Зандеман». Отчасти в качестве жеста доброй воли. Анна улыбнулась мне из-за стойки — заговорщически, как утверждал мой эльф.

И все же я не мог удержаться от искушения целыми днями названивать Анне. Но только днем, потому что вечером это было бы очень рискованно. И даже если бы мне настолько не повезло, я непременно придумал бы что-нибудь. Просто положить трубку было не очень хорошей идеей, к тому же я не настолько одарен, чтобы имитировать голоса. Но сложные ситуации разрешаются, как правило, в момент их возникновения.

К счастью, до этого не дошло. Каждый раз, когда я звонил — во время набора номера я откашливался в целях профилактики, ведь собеседник с комом в горле не предвещает ничего хорошего, — срабатывал автоответчик. Не было записанного текста, а просто фрагмент мелодии, «добро пожаловать в другой мир», насколько я мог разобрать лепет. Наверняка какая-нибудь чушь из MTV. A я-то думал, ее вкус лучше, после происшествия с «Verklärte Nacht».

Когда бы я ни позвонил — а в самые трудные периоды это доходило до четырех раз в день, — никто не снимал трубку.

Анна оставалась недосягаемой для меня.

Или не только для меня? Автоответчик, который включался бы только тогда, когда звонит нежеланный гость, еще не изобрели. Поэтому я утешался мыслью о том, что моя участь постигала каждого. С другой стороны, говорил я себе, для того и придуманы автоответчики, чтобы оставлять сообщения.

В конце концов я сделал это. Я осторожно выговаривал слово за словом, как жертва ДТП делает неспешно шаг за шагом во время первой прогулки в реабилитационной клинике. Я думаю, это было в равной степени как аккуратное, так и скучное послание.

Целых два дня я не отходил от телефона, ни дома, ни в институте, более чем на пять метров. Потом сдался.

Однажды, в один из особенно солнечных весенних полудней, мой эльф не вытерпел.

— Ты серьезно думаешь, — сказал он и впился своими когтями в мое плечо, — что твое бормотание выманит кого-то из засады?

— Я так не думаю.

— Тогда, — приказал мой эльф, — возьми себя в руки! — Он взмахнул от нетерпения крыльями, так, что пепел из пепельницы полетел мне в лицо. Когда он злился, его крылья светились особенно красиво.

Но прежде нужно налить себе стаканчик «Брунелло». Хорошо, два стаканчика.

Я набрал номер. Добро пожаловать в другой мир. Гудок.

— Уважаемая Анна, — сказал я, — извините за наглость, но я второй раз оставляю вам сообщение на автоответчик.

— Бездарь, — прокаркал эльф. Надеюсь, он находился достаточно далеко от трубки.

Еще глоток. Интересно, сколько минут у меня есть?

— Но я не могу не попросить вас еще об одной встрече наедине. Слишком многое с нашей последней встречи осталось для меня необъяснимым. Я знаю, часто разговорами все можно испортить, и не могу сказать, что наши встречи доставляют мне самое большое наслаждение, но тем не менее…

— Испортить разговором? — взвизгнул эльф. — Мы что здесь — на семинаре по психологии? Ты хочешь…

Моя рука рванулась вверх и зажала его клюв.

— Но все же, если то, на что я и не смею надеяться, для вас больше чем бессмысленная игра, то для меня было бы важно понять хоть малую часть.

Долго удерживать клюв было нелегко.

— Я найду время, когда вы захотите, и, если я что-то не так понял, еще раз прошу меня простить.

Наконец-то я освободил клюв.

— И пришей мне кожаные заплатки на колени и спой четырнадцать раз «Аве Марию»!

Удар кулаком в область плеча. Попал.

— Кстати, вчера вечером я нашел на небе двух красных великанов. Думаю, это были Альдебаран и Арктур. Это оказалось совсем несложно благодаря вашим инструкциям.

Я положил трубку. Щелчок клавиши прозвучал как залп. Я поставил эльфа на ладонь, открыл окно и выпустил его наружу. От ложных друзей избавляются быстро.

Через два часа зазвенел телефон.

Мое испуганное сердце начало качать галлоны крови через сонные артерии, которые не лопнули, несмотря на законы физики. Все это время я ни на сантиметр не отошел от телефона.

— Это я, Анна. Подождите. Это не настолько далеко зашло. Пока нет. Это не игра.

Положила трубку.

Как долго еще я держал в руках трубку — не знаю.

Если распутывание слишком долгое, нужно договариваться с клубком. В конце концов, мы договорились снова поиграть в бильярд. Втроем.

24

Когда начались сны, я оказался к ним не готов. Вообще-то я не отношусь к тем людям, которые могут вспомнить о своих снах после пробуждения. Часто ночами я сидел с отцом, чье лицо было полностью изъедено раками, на берегу Кремса.[71] Мы бросали в воду сигнальные ракеты и, прежде чем я просыпался, спорили о том, кто пойдет добивать пойманную форель. Или я помогал двоюродной бабушке Мюльфильтлер снять ее восьмидесятилетнего супруга с веревки в подвале. Я даже помню тепло его обвитой веревкой шеи. Потом он открывал глаза, и я очень сильно пугался. Или самое привычное: я нахожусь перед толпой студентов во время доклада в Гарварде. Вдруг мои записи внезапно белеют. Я поднимаю глаза и пытаюсь открыть рот, но у меня ничего не получается. Зато реагируют студенты, синхронно, это перерастает в единый нарастающий крик: сотни Дональдов Сазерлендов из последнего эпизода «Собирателя костей» — я смотрел этот фильм у Даниеля, и он мне совсем не понравился. И тут мой взгляд падает на собственный живот, который обвивают щупальца, выросшие из безобидного кактуса, стоящего на кафедре. Растение оказывается наполовину хищником, питающимся мясом, наполовину внеземным осьминогом… Один из такого рода, но не опасный. Спящий человек сидит в своем кресле, как в кинотеатре, и немного боится. Но потом включают свет, хихикающие зрители покидают зал, а снаружи их ждет действительность с ее светофорами, звездами и такси. Кофе уже засыпан в кофеварку, сначала приведем лицо в порядок, а потом обдадим яйцо всмятку холодной водой. Пришел новый день. Он врывается в окно — чистый и светлый. В руках великого прагматика — кухонный нож, разрезающий ночных тараканов пополам.

Фильм закончился. И я вряд ли подниму дымящуюся чашку за здоровье валяющихся на полу половинок насекомых. Светлые силы уже вступают в свои законные права. Трупы тараканов превращаются в пепел. И я черчу носком тапка в этом мусоре какой-то рисунок, рождающийся точно не из моих снов. Так было до сих пор.

Потом пришли настоящие сны.

Вначале не менялся ни состав участников, ни степень напряжения. Определенный инстинкт самосохранения, возникавший при появлении отвратительных привидений, больше не срабатывал. Я больше не мог сопоставить ночные испытания с исчезнувшим сознанием того, что я нахожусь во сне. Если раньше мне становилось очень неприятно, когда страх овладевал мной, то сознание выступало в роли черного ангела-хранителя, тихо нашептывающего мне на ухо: «Я думаю, будет лучше, если мы сейчас же проснемся». И тогда кошмар пропадал, и мне становилось все равно, появлялся он в образе прожорливого чудовища или моей мамы.

Но все же спасительная рука не всегда выводила меня в зону бодрствования. Время от времени она просто помещала меня в разные местности. Однажды таким образом меня посетил коллега, с которым мы соперничали. Я как раз собирался идти на семинар, когда он вошел в мой кабинет. Коллега толкнул меня в кресло, запер изнутри дверь и начал замазывать окна какой-то грязью. Из кармана пальто он достал редкий маленький насос, привел в действие рукоятку, и из этой штуковины полились потоки воды, пока кожа моего коллеги не стала серой. Под его подбородком открылись жабры, рот стал рыбьим, и превратившимися в плавники руками он наконец-то выключил насос. В кабинете появилось водяное зеркало. Я взобрался с ногами на кресло, воззвал к ангелу рассудка — вскинул руки наверх и закричал: «Я хочу в Англию!» Я расслабился и всем телом повалился назад, приземлившись В мягкое кресло, прямо у стойки моего любимого паба на Брайтоне. Радостный и расслабленный, я заказал стакан пива «Бас», во сне имевшего мыльный привкус.

Из ночи в ночь мой черный ангел бросал меня в беде. Мне снилось, будто я снова и снова просовываю голову сквозь стеклянную стену и, несмотря ни на что, произношу заклинания. Ах, если бы это был всего лишь сон! Тогда все было бы хорошо, но это не был сон, и слова теряли свое значение. И в глубине моего спящего сознания существовала только одна уверенность — это реальность, из которой нельзя уйти проснувшись. Я поднимался, оставлял кровать незаправленной. Я не доверял бодрствованию. И только когда первый глоток кофе обжигал мне губы, я четко понимал: чашка не превратится в обезьяний череп или оторванную ногу.

25

Мой рабочий день наполняли водовороты, пока еще безопасные. Я даже с удовольствием занимался такими вещами, как, например, подготовка доклада, прослушивание рефератов во время семинара или принятие экзаменов у нормальных людей. Мир Анны и Мартина, Вордсворта и Колриджа стал другой частью моей жизни, которая, хотя я официально выступал в роли научного руководителя Мартина, казалось, не затрагивала университетских интересов. Своего рода параллельная Вселенная, как сказал бы Даниель.

Прошли месяцы, прежде чем я заметил изменившееся ко мне отношение коллег. Или оно менялось на протяжении долгого времени? Те, с которыми меня связывали симпатия и взаимное уважение, приветствовали меня при встрече все более формально, заходя ко мне исключительно по делу. Даже приглашения на совместные обеды, до сих пор являвшиеся радостной ежедневной рутиной, стати реже. А если они все-таки происходили, то разговоры во время обеда сделались совсем незначительными, а атмосфера — прохладной. Моим же завистникам и врагам случайные встречи со мной доставляли явное удовольствие. Некоторые из них при взгляде на меня так широко ухмылялись, что можно было подумать, будто кто-то во время бритья разрезал им рот до ушей.

Хотя сам я не заметил изменения в поведении или манере разговора, будь то экзамены, семинары или даже научные заседания, но, вероятно, мои коллеги могли что-то увидеть, и это стало поводом для опасения, отдаления или чистого злорадства. Странно, но крадущееся разрушение моего авторитета не особенно меня беспокоило, а ведь раньше я весьма часто размышлял о малейших колебаниях в балансе между друзьями и врагами в институте.

— Стоит только, — сказал однажды Даниель, — одному из твоих друзей косо улыбнуться тебе, как ты сразу же замыкаешься в себе. А на самом деле у Серенсена, например, мог случиться паралич лицевого нерва. Тебе надо просто раньше выходить на пенсию, дорогой мой недотрога, или сразу отправляться в сумасшедший дом.

И именно Серенсен, тот доцент, которого я фактически уважал больше всех остальных, специалист по елизаветинской драме, столь же худой, как и прожорливый (да благословит Господь избранных и назовет их людьми с плохим усвоением пищи), пришел однажды утром в мой кабинет.

— Возвращаю с благодарностью, — сказал он и бросил стопку взятых у меня книг на письменный стол. — Может быть, ты вернешь мне старого Марковича назад в качестве ответной услуги? Идет?

На мое удивление он отреагировал улыбкой.

— Ты на самом деле не понимаешь, о чем я говорю? Я просто в это не верю. Хорошо, тогда в час дня в «Колокольне». И никаких отговорок, хитрец, твой семинар начинается только в четыре.

Конечно, Серенсен знал, что я люблю «Колокольню». Не знал он только того, что два дня назад я отдал в руки шеф-редактора неприлично завышенные предложения по оценке. Две звезды. Даже моя сомнительная деятельность в качестве ресторанного критика не ограничивалась моими параллельными вселенными. Все было как всегда. Или нет?

Итак, в тот полдень, в июне, мы сидели с Серенсеном перед меню, обещавшим мне хорошо знакомые и шокирующие наслаждения.

— Ну же, принц Генри, — сказал я, решившись после долгих размышлений на жаркое из телячьих почек, — не медли и призови меня наконец к ответу.

— Оставь пафос, говори ясным языком, — ответил Серенсен. Он чувствовал себя некомфортно в эмоциональных напыщенных разговорах, да это было и нелегко для сына датского иммигранта. Он провел детство в Кельне, затем учился в Берлине, работал ассистентом по англистике в Зальцбурге, где собирал драгоценные забавные истории, пока не защитил в Вене докторскую. От всего, что я читал у него, будь то истории о Марло[72] или о первой женщине-драматурге Опре Бен, особенно им ценимой, исходил дух утонченности, оригинальности и соблазна, который он мог впитать с запахом кухни в «Колокольне».

— Ты знаешь, — сказал он, — я в курсе многих сплетен. Очень многие из нас завидуют или восхищаются тобой. Третьего не дано. Практически никто не относится к тебе равнодушно.

Он махнул официанту, заказал две порции жаркого, естественно, для себя одного.

— За обедом только крохи, нельзя толстеть. — И поднял бокал за мое здоровье. Вся его мимика не свидетельствовала ни о чем другом, кроме дружелюбия.

— Дочка Веллинджера, — сказал мой коллега, — видела тебя вместе с твоим учеником и очень молодой девушкой в одном из городских баров, и не однажды.

Я не слишком удивился. То, что мое излишне тесное общение со студентом и его девушкой рано или поздно станет явным, я понимал всегда. Неприятным явилось лишь то, что именно дочь Веллинджера, прирожденного ультраконсервативного председателя правления института и моего закадычного врага, увидела наши отношения.

— Кажется, тебя это не слишком беспокоит, — сказал Серенсен, — тем лучше. Весь институт шушукается о тебе, а ты остаешься хладнокровным. Это приятно.

— Они всегда сплетничали, — ответил я, — о моих тезисах, моем животе, о моих скромных, но настоящих успехах. А теперь — о моих друзьях. В этом они все.

— Я тебя не узнаю. Великий мыслитель, изобретатель идиосинкразии[73] остается непоколебим. Поразительная перемена, очень поразительная.

— Я тоже так думаю. Альфред Серенсен, внушающий страх циник, человек, для которого нет ничего святого, открывает в себе моралиста и тут же выставляет его напоказ.

Официант поставил бутылку рислинга на стол, я продегустировал и кивнул ему головой.

— Ах, Александр, — сказал Серенсен, когда официант наконец-то скрылся с глаз долой, — что касается меня, то мне абсолютно безразлично, как и с кем ты проводишь ночи.

— Неужели? Тогда почему мы сейчас здесь сидим?

— Во-первых, я как твой друг считаю своим долгом информировать тебя. — Серенсен теребил свою салфетку. — А во-вторых, и это намного важнее, мне кажется… как это лучше выразить? В общем, ты как будто пропал. Ты здесь, и в то же время тебя нет. — Он опустил палец в стакан с вином и облизнул его. — Все, что происходит в институте, тебя не волнует. Мне кажется, тебе все стало безразлично. — Он начал ковырять скатерть зубчиком своей вилки. — Может быть, все дело в девушке?

Ярость моей реакции удивила меня самого.

— С какой стати, — вспылил я, невольно схватившись за нож, — ты копаешься в моем нижнем белье! Почему бы тебе не заняться собственными проблемами? И лучше всего прямо сейчас. Что я на самом деле не могу терпеть, так это таких святош!

Серенсен бросил на меня безгранично печальный м оскорбленный взгляд. В тот же момент я пожалел о своем взрыве, но было уже слишком поздно.

— Может быть, — сказал он, — ты и прав. Я сваливаю. Только будь осторожнее.

Серенсен достал портмоне, выудил оттуда пятисотенную купюру, положил ее на стол, повернулся и ушел. Я, конечно, не хотел этого, но чувствовал себя словно парализованный и поэтому реагировал слишком медленно. Когда я наконец-то окликнул его по имени, мой друг уже давно был на улице.

— Пожалуйста, — сказал официант, — одно жаркое и…

— Моему коллеге, — соврал я, — пришлось срочно уйти, но вы все равно принесите заказ.

— Конечно, — ответил он и, задержавшись взглядом на моем животе, ухмыльнулся.

Я решил немедленно перезвонить шеф-редактору. Все же две звезды — это слишком много.

26

Я — сошедший с ума придворный астроном в королевстве Анны. И вот я сижу на плоскогорье, с распростертыми объятиями и с закинутой назад головой, в поисках красных великанов. Вдруг что-то тянет меня вниз, и вот я уже бегу, спотыкаясь, вниз по долине, сквозь густые заросли кустарников. Кустарники становятся ожившими деревьями, и пока их ветки помогают мне преодолевать встречающиеся ямы, одна из них кричит:

— Поймала! — И вот она подкидывает меня высоко вверх.

Я приземляюсь на разветвление другой и вижу внизу прямо под собой море. Или озеро. В любом случае на поверхности воды открывается огромная черная дыра, и деревья видят это.

— Туда его! — орет дубовая ветка и бросает меня. Но промахивается, и я отскакиваю от поверхности, словно литой резиновый мяч.

— Рядом, — кричат другие.

— Брось-ка мне, — раздается незнакомый голос.

Он принадлежит огромной змее, развалившейся на верхушке дерева. И вот я приземляюсь прямо к ней в пасть. Она крутит меня на языке, размягчая слюной. Вдруг ее нижняя челюсть резко поднимается, как катапульта, и ловким броском отправляет меня прямо в сердце тьмы.

Я падаю и начинаю считать. Вот такими бухгалтерскими бывают иногда сны про падения. Обычно рассчитываешь секунды и боль от удара. Но неожиданно я приземляюсь в мягкую яму из золы, и все вокруг становится серым от разлетевшегося пепла. На коленях я выползаю из какого-то камина и вижу окно и тень перед ним. Это тень от змеи, покачивающейся на сетках, или разорванная голова медузы. Ее щеки впали, она похожа на иллюстрацию к безжалостной средневековой легенде.

— Эй, медуза, чем же ты питаешься, если все, кто на тебя посмотрит, превращаются в камень?

Я хочу встать и рассмотреть все. Меня притягивает окно — за стеклом вспышки освещают лицо. Или это не лицо, а всего лишь навесы вместо век над вертикальными зрачками?

Едва я поднимаюсь на ноги, как чья-то рука толкает меня на пол, а голос говорит:

— Пока рано.

Я поворачиваюсь и громко спрашиваю:

— Кто здесь говорит?

И вот я просыпаюсь.

— Я ловлю мою добычу только сзади, — говорит медуза.

Я сижу за письменным столом в своей комнате и пишу письмо Анне. Весь пол покрыт скомканными бумагами. Я нагибаюсь, чтобы поднять выкинутый листок и еще раз все проверить. И тут я замечаю, как из-под двери в комнату сочится вода. Проклиная стиральную машину, я рывком открываю дверь в прихожую, чтобы принести из кладовой половую тряпку, только за дверью — не прихожая, даже не кладовка. Мою комнату уже гонит по волнам открытого океана, как пробку. Я держусь за дверную ручку, чтобы не упасть в воду. На горизонте появляется какое-то движение, а поверхность океана покрывается волнами — что-то движется на меня. Это что-то живое, группа зверей, чьи спины вздымаются над поверхностью, но все тело тем не менее погружено в воду. Они похожи на крыс, под голубой скатертью ползущих к кормушке. В панике я захлопываю дверь и пытаюсь открыть окно, но оно закрыто на щеколду. Да и есть ли смысл выпрыгивать из окна? Даже за стеклом — только вода. И спины животных, которые приближаются ко мне.

И вот на потолке я замечаю люк с железным кольцом. Я влезаю на письменный стол, дотягиваюсь до кольца и открываю крышку. На меня падает веревочная лестница, и я с легкостью, как будто во мне всего семьдесят килограммов, взбираюсь наверх.

Верх оказывается палубой огромного трехмачтового корабля, с поднятыми парусами скользящего по морю. Вокруг — зеркально чистая вода. На небе рядом с солнцем взошла луна, и от этого стало еще светлее. А над ними — светящаяся красная звезда. Может быть, это и Бетельгейзе или еще какой-нибудь сверхгигант спектрального класса M. На носу парусника, всего в нескольких метрах от меня, возвышается деревянная коробка странной каюты, построенная из каких-то досок, которые выглядят так ново, словно их только что сколотили. С моей стороны располагается дверь. И я уже готов открыть ее, как вдруг на небе появляется туча. Но странным образом вокруг не темнеет, а наоборот, облако действует подобно призме. Я смотрю на воду и снова вижу спины животных, сияющие разными цветами, какие только могут возникнуть от преломления света.

Спины. Они снова здесь. Мне становится холодно от страха. И когда первое животное с ужасным грохотом пробивает черепом водную гладь, я вижу перед собой морду ящерицы. Зубы в ее пасти расположены рядами, как в моей детской книжке про динозавров. Глава «Хищники». Это водяные ящерицы в радужной формации, слева и справа совсем еще и невидимые: инфракрасные и ультрафиолетовые. Где же мой черный ангел-хранитель? А! Он же отстранен от наивысшего руководства. Навсегда.

Ну хорошо, я все равно закричу. Чтобы хотя бы разбудить себя. Научился у С.Т.К.

Я вижу вспышки в раскрытых пастях ящериц. Серебряные шпагаты вздымаются между их зубами и тянутся кверху. Что это? Эти веревки собираются в одной точке, и эта точка — рука. Она натягивает или ослабевает нити-уздечки для ящериц, как ей заблагорассудится. Я не могу больше кричать — настолько я поражен странностями моего сна, который я сам должен воспроизводить.

Сон продолжается: под небесным куполом одна за другой появляются другие части тела укротителя. Рука, конечно, имеет ладонь. У ладони есть предплечье и плечо. Потом идет шея. Все это заканчивается головой. Я закрываю глаза, что для сна уже само по себе нелепо. И ног сквозь закрытые веки я вижу женщину с бледным липом и сияющими глазами в костюме монгольского правителя. Она твердо стоит обнаженными ногами на затылках двух животных. Одной рукой крепко держит узду, другой — ударяет кнутом по спинам ящериц. Ее волосы растут в небо, или они закреплены на нем, а точнее, на облаке, висящем над ней, как ширма в театре марионеток. Примадонна, оказавшаяся в турне по провинции моих снов. Я думаю, это Кубла Хан. Странно, я никогда не предполагал, что «Кубла» может быть женским именем.

Дверь каюты открывается, в полутьме появляется Анна и машет мне рукой. Точнее, силуэт, полностью повторяющий контуры ее тела. Конечно, я последовал за ней; наклонившись, прошел сквозь маленькую дверь и оказался в темноте. И вот я кричу Анне, но она уже ушла.

Слава Гефесту! В правом кармане брюк я нашел зажигалку. В тусклом свете огня я разглядел кровать, стол и окно. Окно притягивало меня к себе. Мне показалось, будто позади что-то шевелится. Но это всего лишь отражение огня, который вдруг вспыхивает справа. Моя зажигалка шипит некоторое время и гаснет. Но, несмотря на это, я все еще хочу увидеть то, что находится за окном. И вдруг чья-то рука тянет меня вниз. В свободном падении я вижу, как подо мной открывается люк и сила притяжения бросает меня на диван в моей гостиной.

Я уже не знаю, где в конце концов проснусь. Во всяком случае, после пробуждения понадобится много времени, прежде чем рептилии окончательно свалят, по словам Серенсена, от моего окна.

27

Сны такого рода начались уже тогда и приходили каждую ночь. Много вариаций, но константа одна — комната.

Но даже эта комната была относительной. Ото сна ко сну она меняла величину. Иногда мне приходилось втягивать голову, чтобы пройти через дверь, и, сделав шаг — всего один шаг, — я натыкался на изголовье кровати. Потом пропорции снова менялись, и я входил в зал, величина которого заставляла предметы казаться маленькими, словно здесь расставили мебель из кукольного домика. Иногда обстановка росла вместе с размерами зала, и я смотрел снизу на стол — на дубовую пластину — деревянное небо. Единственное, что *не менялось никогда — обстановка комнаты: слева от двери, параллельно стене — письменный стол с манускриптами, пером, чернильницей и раскрытой книгой. Справа перед столом — кресло, повернутое не к столу, а к окну, расположенному напротив двери. У правой стены — открытый камин. В центре комнаты, между креслом и камином, — кровать, подголовником к двери, а ногами — к окну. Все предметы всегда оставались на своих местах, какой бы облик ни принимали ночные кошмары. Контуры комнаты — последняя деталь, бросившаяся мне в глаза, — образовывали трапецию с окном в основании.

Если рассматривать комнату с точки зрения интерьера, то речь всегда шла о комнате, типичной для бедных англичан начала XIX века. И только расположение предметов и доминирование стены с окном придавали комнате нечто особенное.

28

Ночные кошмары, превратившие жизнь Колриджа В сущий ад, начались в 1800 году в Грета-холле, в Кумберленде, куда он переселился ради Вордсворта и Сары имеете с детьми. До конца его жизни они так и не исчезли полностью. Примерно в то же время начинается и постоянное употребление лауданума, которое является первым признаком его зависимости.

Против приступа подагры, начавшегося той ночью, когда и появился «Кубла Хан», Колридж принял выписанную врачами «Кендал блэк дропс» — отвратительную микстуру из бренди, опиума и нескольких растворенных в этом зелье лекарственных трав.

Климат Озерного края, без сомнения, самый влажный на всем континенте, усилил симптомы подагры и ревматизма, что повлекло за собой постепенное увеличение дозы лекарства. «Стимулирующие средства, — пишет Колридж, — от страха, для предупреждения судорог живота от ментального возбуждения; потом (почти эпилептические) ночные приступы страха во сне. И с того времени каждая ошибка, допущенная мной, влекла за собой непосредственный адский страх перед ужасными снами. Я бы отдал все, только бы преодолеть их».

Из такой долгожданной плодотворной работы совместно с Вордсвортом не вышло ничего. Взгляды обоих поэтов на новую поэзию, которую они хотели представить во втором издании «Лирических баллад», расходились все сильнее. Вордсворт искал простое, почти детское звучание языка, питающееся смиренным наблюдением природы. Колридж же был очарован сверхъестественным: демонами и магическими отношениями. В его языке граничили старинный стиль баллад и абсолютно новые стихотворные формы. Метафоры коллег выглядели на фоне его таинственных образов просто устаревшими.

В конце концов Вордсворт со слабым обоснованием отклонил публикацию «Кристабель», последнего большого стихотворения из «annus mirabilis». Поэтому Колридж окончательно деградировал от соредактора до простого советчика и редактора «Лирических баллад II».

Спустя четыре недели в Вильямс-Хаус в Грасмире[74] Колридж видит сон.

«…женщина, чьи черты пронизывала темнота, — пишет он Саути, — вцепилась в мой правый глаз и пытается его вырвать. Я быстро хватаю ее за руку — ужасное чувство — и слышу, как Вордсворт громко меня зовет. Он слышал меня и крикнул в ответ — а я, услышав его крик, подумал, как жестоко, что он не подошел. Но я Проснулся, когда услышал его в третий раз. Женщину звали Эбон Эбон Талуд. Когда же я проснулся, мое правое веко оказалось опухшим».

Вот так славный Вордсворт спас бедного Колриджа даже от демонической женщины, равно как уберег читателей «Лирических баллад» от встречи с Жеральдиной из «Кристабель», чьи «черты пронизывала темнота».

К одному из последующих писем Саути Колридж приложил стихотворение «The Pains of Sleep»,[75] раскрывающее свойство ночных кошмаров лучше, чем все интерпретации последствий опиомании или лишения.

Desire with loathing strangely mixed,

On wild and hateful objects fixed.

Rage, sensual Passion, mad'ning Brawl,

And Shame, and Terror over all!

Ein Verlangen mit Abscheu seltsam vermischt,

Im Bann wilder und verhabter Gegenstände.

Fantastische Leidenschaften! Wahnwitziges Gezänk!

Und Schande und Schrecken über allem![76]

Не только пластичность существ, вызванных сном из самых потаенных глубин самосознания и их двуличие, но и связанное с этим ожесточенное чувство вины придавало таким ночам состояние страха, в высшей степени пугавшее Колриджа. И все же его ночные посетители не были чужаками. Наравне с олицетворениями тоски поэта угрожающие жизни агрессоры оказались увлекательно-зловещими демонами, населяющие стихотворения Колриджа. Эбон Эбон Талуд, сестра «demon lovers»[77] и ночной кошмар Жизнь в Смерти поднимает свою голову из гробницы, которую Колридж поставил между своим христианским и языческим Я. И это не Эбон Эбон Талуд хотела вырвать глаз поэта, а его собственная рука, управляемая христианским голосом:

— И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя!

Самюэль Тейлор Колридж и так видел слишком много, а христианину это шло во вред.

В октябре 1802 года ему снится, как его преследует бледная женщина, которая хочет его поцеловать. Колридж побежал от нее, спасая свою жизнь, ведь он знал, что она может переносить ужасную болезнь, вдувая ее через лицо жертвы. В конце концов его собственный крик разбудил его. Спустя пару дней ему привиделась Дороти Вордсворт, превратившаяся в жирную, рыжеволосую Гарпию и хотевшая сожрать его. Но у Колриджа были также и безобидные кошмары.

Годом позже поэт попытался избавиться от ночного мучителя, сбежав в Шотландию и там истязая свое тело неслыханным туром «проявления силы» по окрестностям. «263 мили,[78] — пишет он, — всего за 8 дней».

Но только демоны оказались хорошими ходоками и всюду следовали за Колриджем.

«Мой дух, — пишет он Саути, — полностью принадлежит ужасам ночи. Сны теперь для меня далеко не тени, а реальные атаки на мою жизнь». А когда Саути проводит несколько недель со своей женой Эдит в Грета-холле, то сам становится свидетелем, как его друг несколько ночей подряд просыпается от собственных криков. Плоды его страха больше не отпускают его — беспощадные богини, «вырывающиеся на свободу в недолгие часы сумерек».

Даже во время морского путешествия на Мальту в апреле 1804 года Колриджа снова навещают «кошмары и темные образы». Даже в опиуме поэт не находит облегчения, и теперь среди белого дня на стенах каюты ему видятся «желтые лица».

Дневники 1811 года также полны ужасных картин: лапа со страшными острыми когтями появляется из кровати и пытается разорвать его живот. Какая-то рука хватает его сзади за шею, но ему удается вырваться. Поворачиваясь, он видит белую гримасу с бесформенными вздувшимися губами и волосами из капающего ила. Колридж слышит шумы в своей рабочей комнате, открывает дверь и видит бледную фигуру, сидящую за письменным столом спиной к нему.

А когда она поворачивает к нему свое лицо, поэт замечает, что у нее нет глаз.

И так всегда: ужас идет рука об руку с чувством, которое до самой его смерти останется настоящим кошмаром, как ночью, так и днем. В состоянии опьянения, как и во время мучительного воздержания. И имя этому чувству — вина. В одном из стихотворений 1808 года Колридж описывает самого себя, как настоящего монстра.

Ours is the reptile's lot,

Manifold motions making little speed,

And to deform and kill the things whereon we feed.

Unser ist das Los des Reptils,

Mit mannigfaltigen Bewegungen wenig Geschwindigkeit zu erreichen.

Und die Dinge, von denen wir uns ernähren, zu verunstalten und zu zerstüren.[79]

Сила, с которой чувство вины настигает Колриджа, подобно огромной волне, остается необъяснимой. Он ненавидел себя из-за снов, но, с другой стороны, они казались ему справедливой карой. «Такие наказания, — пишет он в стихотворении «The Pains Of Sleep», — принадлежат силам природы, в высшей степени грешным». Более глубокий смысл «внутреннего ада», открывавшийся ему ночами, являлся частью ритуала очищения таких дерзких грешников, как он, которые «вечно разжигают бескрайний ад внугри себя, чтобы увидеть весь ужас своих поступков».

Только в каком же ужасном грехе он обвинил себя? Какие страшные поступки он могсовершить, чтобы быть проклятым и видеть их во сне снова и снова?

29

— Смотри, — сказал Даниель, — не заставляй меня вторгаться в святая святых! Ты, должно быть, сошел с ума, серьезно запутался, абсолютно выбит из привычной колеи. Да что с тобой случилось? Ты наконец-то завел себе кошечку? Или унаследовал винодельню? Или — что, на мой взгляд, намного ужаснее — сел на диету? Боже, да тебя просто нельзя оставлять одного!

Он уже устроился на моем диване. Первые два бокала «Мутон кадет», открытого мной в его честь, были опустошены в короткое время. Только сейчас мне пришло в голову, что я еще ни разу не приглашал своего лучшего друга к себе в гости.

— Я только хотел, — сказал я, — доказать тебе, что бывают кровати, которые не посягают на жизнь гостей.

— Ах, у его величества Александра Марковича, короля чудаков, есть кровать для гостей! Как трогательно.

— Она принадлежала моему отцу. Я просто оставил ее тут.

— А ты ее хоть раз кому-нибудь предлагал? А сам на ней спал?

— Честно говоря, нет.

— А откуда ты тогда знаешь, что она не кусается?

— А ты попробуй, и если она тебе не подойдет, мы уж найдем для тебя подходящее пристанище.

— Я мог бы часами философствовать с тобой о кроватях, покаты угощаешь меня этим красным вином.

Я принес еще бутылку с кухни.

— Обслужи себя сам, — сказал я.

— Судя по твоему настроению, — продолжил Даниель, — что-то действительно произошло. О, темные небеса над головами влюбленных… ну, рассказывай скорее, Анна залетела от тебя? Ты расправился с юнцом? Или наоборот?

— Твоя деликатность трогает меня до глубины души. Не совсем еще пропал тот, у кого есть такие друзья.

— А, теперь я понял. Юнец хотел жениться на Анне, и прежде чем она произнесла: «Да», ты въехал в церковь на белом коне и похитил невесту. За это тебя уволили из университета. И теперь ты хочешь маленькую кулинарную колонку в нашей газете, чтобы хоть как-то прокормить свою возлюбленную. Нет проблем, я поговорю с шефом.

Я закончил обмен любезностями и рассказал ему о своих снах. Даниель не смог удержаться от иронической улыбки, которая стала особенно широкой, когда я достал с полки книгу и прочитал оттуда отрывок. Впрочем, слушал он с поразительным вниманием. Даже скорость опустошения бокалов не могла помешать моему докладу. Когда я закончил рассказ, вторая бутылка опустела.

— Я не знаю, — сказал Даниель после короткой паузы, во время которой он сгонял в мой винный погреб, — что тебя в этом так беспокоит. По-моему, все идет так, как надо.

— Разве вино тебя не берет? Лучше бы граппы?

— Одно не исключает другого. А если честно, ты что, не замечаешь, как ночь работает на тебя? Хотя кому я это рассказываю — ты же у нас романтик!

— Ты и сам кажешься окутанным мраком, мой виноградный друг. Я боюсь сойти с ума, а ты аплодируешь.

— Ну и что? Недосягаемая Анна откачала жир из твоего сердца, и этот поэт посылает тебе с той стороны аномальные сны. Это же хорошо! Ты даже не представляешь, как ты постарел. Раньше мне казалось, что в твоем присутствии в моих жилах начинает пульсировать кровь — исключительно приятное чувство. Источник молодости для больного человека. Секрет нашей дружбы. А сейчас это испарилось.

— Проветри лучше свои нервы. Как можно быть таким глупым, будучи обреченным на смерть? Колридж, посылающий мне свои сны, — метафора, недостойная тебя.

— Ах так! Тогда зачем же ты читаешь мне эту статью Борхеса? Монгольский правитель, распорядившийся построить дворец, увиденный им во сне. Колридж, которому снится стихотворение об этом же дворце. А теперь и ты, которому снится древний правитель в образе женщины. Оригинальная последовательность. Тебе нужно с этим что-то сделать. У тебя осталась еще граппа?

— И как, по-твоему, — спросил я, — это должно выглядеть? Мне нужно сесть и написать симфонию Ксанаду?

— Посмотри, — сказал Даниель, — может, в комнате, которую ты постоянно видишь, спрятан клад, который тебе предстоит найти. Пока ты не превратился в профессора Александра Ты-Не-Мог-Бы-Проверить-Мою-Статью-Об-Обществе-Прерафаэлитов[80] Марковича, ты был полон образов.

— Прекрати. В моей голове больше нет образов, да к тому же те стихотворения и в самом деле были не так уж хороши.

Даниель встал, подошел к окну и уставился на неоновые рекламы на улице Мариахильфер.

— Я должен, — сказал он наконец, — признаться тебе кое в чем. Я читал одно из них.

— Что? Ты рылся в моих бумагах?

— Когда, по-твоему? В то время, когда ты ходил за вином? К тому же ты знаешь — такие проделки не в моем стиле. Иногда большая птица под названием Паранойя расправляет свои крылья и бросает тень на твой лоб мыслителя, мой профессор кислых щей.

— Но я же никогда тебе ничего не показывал. Вообще никому за последние лет двадцать.

— Ты всегда говорил, что редакции якобы отклоняли все твои стихи. Но это неправда. Так как я знаю, насколько ты любишь все преувеличивать, я позволил себе порыться в библиотеке в газетных подшивках. Пролистал те, о которых ты говорил, будто они отшили тебя. Это было совсем нетрудно. Я использовал каталог только тех лет, которые совпали с твоими продуктивными годами, просмотрел все между 71-м и 74-м и… Бинго!

Очевидно, на моем лице отобразился дикий ужас, потому что Даниель незамедлительно плюхнулся на диван и сунул мне под нос свою граппу.

— Не вижу в этом ничего плохого. Глотни-ка и успокойся.

Я не мог понять, что сейчас для меня было наиболее неприятным, найденное стихотворение или разоблаченная ложь. Даниель все знал о моих литературных неудачах, но я ему ничего не говорил о том, что пару моих стихотворений все-таки опубликовали. Но они не играли никакой роли.

— В общем, что я хотел тебе сказать, — Даниель подождал, пока я разберусь с моим стыдом и обрету возможность снова смотреть ему в глаза, — я нахожу их хорошими. Ты знаешь, что я не специалист по лирике, но хорошее стихотворение от слабого отличить смогу. И то, что я прочитал, впечатлило меня. Я почти гордился тобой.

Обрадовался ли я? Немного, может быть. Но тот Александр, который когда-то писал стихи, не имел ничего общего с сегодняшним. Умер и засыпан землей. Нет, я не обрадовался.

— Какое?

— «Сон на камнях», — ответил Даниель.

— О Боже! — воскликнул я.

— Речь там идет о кошмарах, как сейчас.

— Твой интерес делает мне честь. И твое мнение, конечно же, двадцать пять лет назад заставило бы меня лопнуть от гордости. Но что бы из этого вышло, произойди это здесь и сейчас?

Даниель попытался грациозно подняться, что ему едва удалось: его немного качало. Моторика пострадала намного раньше мозгового центра.

— Дорогие присутствующие, уважаемые профессора латыни. Для меня особое удовольствие прочитать маленький доклад на тему «Крылатые латинские выражения и их расположение в высоком стиле языка» в столь утонченном кругу. Я хотел бы начать свой экскурс с Ювенала, о котором упоминал еще Сенека, или это было наоборот…

— Оставь, — сказал я, взял его за руку и усадил снова на диван. — У меня нет настроения для твоих потешек. Давай закончим.

— Да, сэр! — отчеканил Даниель. — Хотя в этом деле нет точки, скорее разные линии, переплетающиеся в некоторых местах. Сейчас я исхожу из того, что все, что ты сейчас услышишь, не удивит тебя. Может, только одна или две связи вследствие высокой степени стечения обстоятельств все же…

— Ну, разворачивай, — сказал я в нетерпении, — свой ковер-самолет!

— Первая нить, — начал Даниель, — такова: твой Колридж создает выдающиеся стихотворения, описывает аномальные видения, полные водяных чудовищ и демонических возлюбленных, в течение всего одного года. А потом — ни одного удачного текста, за исключением, пожалуй, оды депрессии.

— Унынию, — поправил я его, — там речь идет о подавленном состоянии…

— Не перебивай меня, — сказал Даниель, полностью войдя в роль церемониймейстера великого целого. — Итак, идем дальше. Известный нам Александр Маркович пишет хорошие стихотворения приблизительно в промежуток между двадцатью одним и двадцатью четырьмя годами жизни. А потом ничего. Колридж становится запутавшимся метафизиком, Маркович — славным и уважаемым преподавателем. Но в любом случае они оба забрасывают лирику на обочину собственных историй и обустраивают городскую жизнь. Но, если разрешите такое страшное слово, оба несчастливы.

Я хотел было что-то возразить, но взгляд Даниеля пресек все мои попытки.

— Вторая нить: Колридж пишет стихотворение о «Кубла Хане», приняв приличную дозулауданума. Также баллада о морских разбойниках, если я правильно тебя понял…

— «Поэма о старом моряке»! — выкрикнул я в отчаянии. — Там не было пиратов!

— Как всегда. Хорошо, о моряке. Тем не менее тоже вдохновленная сновидением. И Жеральдина впрыгнула в стихотворение прямиком из кошмара. Господин Маркович сейчас тоже видит кошмары. Поразительным образом ты вспоминаешь о мозговой деятельности самого господина Колриджа. И все это заканчивается в одной комнате, которая больше смахивает на конец XVIII или начало XIX века, чем на настоящее. — Даниель прервал себя сам, бросил печальный взгляд на опустевшую бутылку граппы. Но я не стал на это реагировать. — Третья нить, — сказал мой друг и издал душераздирающий вздох. — С.Т.К. не случайно попадает в жизнь Александра, если не считать ранние мимолетные встречи. А именно благодаря студенту, чья возлюбленная срывает предохранитель у нашего профессора кислых щей. Он, однако, не теряет полностью рассудок, а отмечает некоторые поразительные события. Неизвестная дама двигается по его дому так, словно ей все досконально известно. Ко всему прочему она оставляет двусмысленные послания, которые разбивают такую укрепленную личность, как господин Маркович.

— Что, — прошептал я, — это я тебе тоже рассказывал?

— Рассказывал, мой дорогой друг, рассказывал. — Даниель сделал бездонный глоток из моего стакана. — Итак, — произнес он с определенной долей пафоса, — все эти судьбы переплетены между собой таинственным образом. Твоя жизнь связана с Анной, равно как и с жизнью твоего поэта. Только юнец, как ты его называешь, кажется, ничего об этом не подозревает. Он боготворит тебя даже больше, чем свою подругу, и мешает во время изысканных обедов на троих. Завораживающий и в то же время странный узор из нитей и узлов, словно великий ткач, — Даниель посмотрел на потолок, — выпил целый стакан лауданума, стремясь утолить жажду.

— Забавная инвентаризация, — сказал я. — Может, у тебя даже есть план распутывания?

— У меня нет, — абсолютно серьезно, даже с некоторой злостью произнес Даниель. Он был недоволен, потому что я не спешил дать ему добавки, — но у тебя есть.

— Загадка или ты хотел пошутить? — спросил я. — Поясни-ка мне, чтобы я понял.

— Смотри, — Даниель наклонился вперед, словно духовный отец во время отпущения грехов, — место, где сходятся все нити, — это комната из твоих снов. Самое лучшее, что ты можешь сделать, — обратить внимание на детали. Может, тебе следует, как Колриджу во время его посещения дворца хана, прихватить с собой какую-нибудь драгоценность. Пусть не стихотворение — я больше не буду настаивать, — но хотя бы ключ к загадке Анны. Или, придерживаясь нашей терминологии, найди нить Ариадны, которая приведет тебя в последнюю комнату лабиринта.

— Золотые слова, — сказал я и поднялся. — Пойдем спать.

— Как хочешь, — сказал Даниель с нотой обиды в голосе, — я просто хотел тебе помочь.

— Знаю, — ответил я.

— У тебя, случайно, не найдется для меня полотенца и уксуса?

— Есть даже глинозем. Купил специально для тебя. Все лежит у твоей кровати.

— Я поражен. Скажи-ка, а мини-бар есть?

У меня еще оставалась бутылочка траппы. Я вручил ее своему другу.

— Разбуди меня, если кровать тебя скинет.

— Не беспокойся, — ответил Даниель, — я знаю, что в экстренных случаях нужно звать специалиста.

— И не пей много, — сказал я, не подозревая, что еще не скоро скажу это снова.

30

Я очень быстро уснул, но вскоре был разбужен, так как дверь в мою спальню слетела с петель. В комнату ворвалась шайка морских пиратов с классическими черными повязками на одном глазу. Лицами они скорее напоминали Уолтера Матто,[81] чем Эррола Флинна.[82] Один из них встал у изголовья кровати, другой — в ногах. Матрац выгнулся, и я подлетел к потолку, а затем шлепнулся на пол. Раздался противный звук, похожий не то на скрип, не то на плач ребенка. Это один из бандитов достал пилу и начал распиливать кровать. Другие стали рыться в шкафу, вытряхивая мою одежду прямо на пол и выкидывая оттуда полки. Туда же последовали и мои книги, а одна (если я не ошибаюсь, это был сборник Джона Китса в кожаном переплете) заехала мне по голове, как только я попытался подняться на ноги. И я остался лежать на полу, потому что так было безопаснее. Пираты разговаривали на самом отвратительном девонширском диалекте. И по нарастанию громкости разговора я понял — они не нашли того, что искали. Проклиная все на свете, один из них вытащил огромный рюкзак, а трое достали оттуда огромные кувалды и начали выламывать стену. Побелка тут же облетела, и я весь покрылся пылью. Наконец стена сдалась, образовав облако пыли. Тут раздались радостные вопли, и счастливые пираты оставили мою кровать в покое. Все ринулись к образовавшейся в стене дыре, а я, стряхнув с себя мусор, последовал за ними.

Комната, куда я вошел, оказалась отнюдь не ванной моего ворчливого соседа, который выказывал хоть какое-то дружелюбие лишь рано утром, издавая отвратительные вопли во время принятия душа, приветствуя наступающий день. Это оказалась комната с открытым камином, столом, кроватью и так далее по обычному сценарию.

В кресле перед письменным столом сидел пожилой мужчина, одетый в костюм из тонкого твида. Пираты обступили его со всех сторон, что, казалось, нисколько его не смутило. Самый толстый разбойник, возможно, он был капитаном, обратился к лорду Трайермэйну. Фамилию я расслышал на удивление очень четко, в то время как в конце речи из-за бормотания остальных пиратов мне удалось услышать только обрывки. Речь шла о каком-то сундуке, ключах и изумрудах в ледяной пещере.

Старый лорд указал на окно, находившееся напротив бывшей стены моей спальни. Толстый сразу же бросился в том направлении и исчез в темноте, скорее всего нашпигованный осколками стекла. Остальные одноглазые поспешили вслед за ним, последний пират держал в зубах крюк.

И вот мы остались в комнате одни — джентльмен в твидовом костюме и я в своей пижаме переливающегося шелка из магазина с Оксфорд-стрит, немного расходящейся в области живота, хотя всего двухлетней давности. Я использовал предоставившуюся возможность и обратился к нему, уже заранее составив небольшой перечень вопросов, но он просто повернулся ко мне спиной. Кстати, сзади костюм сидел столь же безупречно. Когда мне стукнет шестьдесят, я, пожалуй, тоже закажу себе такой. Исходя из коммуникативного значения, ситуация оставляла желать лучшего. И я решил уподобиться напористому Уолтеру Матто. Но из-за осмотрительности я перед прыжком бросил оценивающий взгляд в бездну. Все-таки никакие сокровища Ксанаду не компенсируют перелом большой берцовой кости или раздробление других костей. Лишь только я положил правую руку на подоконник, как лорд Трайермэйн поднял левую руку, щелкнул пальцами, как докучливый посетитель подзывает официанта. И вот я уже стою в душевой кабине, за спиной своего соседа, который намыливает мочалку и запевает новую арию. Как только он меня заметил, тут же прервал пение и брызнул мне шампунем в глаза.

Хорошо хоть, что я не проснулся, подобно Колриджу в доме Вордсворта, с опухшим веком. Даниель уже ушел. Он даже не притронулся к раскладной кровати, зато на полу лежало одеяло, валик, моток с глиноземом и записка: «Если я тебе понадоблюсь — звони. Твой Минотавр».

31

— Может, — сказала Анна, — ваш друг и прав.

Я детально рассказал ей о нашем вечере с Даниелем. Как обычно в ее присутствии, я был абсолютно искренним и безоружным. Конечно, я опустил те места нашего разговора, которые касались непосредственно ее.

— Только, — добавила она, — я должна очень сильно разочароваться.

Анна сама предложила последнюю встречу перед небольшой паузой. Это должно было быть особенное место, достаточно удаленное от Вены, но так, чтобы успеть вернуться назад к вечеру. Место встречи должен был выбрать я.

Честно говоря, я даже не мог себе представить, что бы это значило. Да, знакомая картина: я, плетущийся в темноте.

— Итак, засыпать снова в поисках спрятанного ключа?

— Тогда нужно сразу ложиться на диван, и кто знает, может, через пару лет вы все-таки и найдете ключ. Может, это будет темная комната, в которой мама оставляла вас одного. С монстрами за окном.

Внезапно небо затянуло и официанты засуетились с навесами.

— Ну это уж точно Даниель не имел в виду. Для него психоаналитики — сумасшедшие археологи, копающиеся в душах, специалисты в области фетишизма окаменелостей. Видите, — я попытался изобразить голос Даниеля, — что я раскопал? Ваш стул. Очень твердый. Правда, очень-очень твердый. Если это не наводит вас на размышления…

Анна не засмеялась. Да и как она могла? Она же ни разу не видела Даниеля.

— Чего же тогда придерживается ваш Даниель?

— Он ориентирован скорее на будущее. Правда, он очень занят собственной смертью, которую всегда ждет. И каждый день, в который она его минует, он празднует как личную победу.

— Неплохо. А вы, что вы думаете по этому поводу?

Вечернее солнышко вышло из внезапно ушедшей тучи и начало резвиться своими желтыми лучами на наших лицах. Мы одновременно подняли руки и загородили ими глаза. «Мы», подумал я, что за сентиментальное слово! Не существует никакого «мы».

— Трусливая мертвечина! — услышал я чей-то голос.

Я поднял голову и прямо над собой увидел, как мой эльф бьет крыльями по воздуху, как кнутом. И он тут же скрылся за холмом, сидя верхом на животном из жирного облака.

— Не знаю, — сказал я, — вера никогда не являлась моим коньком. Раньше я бы с гордостью заявил, что являюсь атеистом, а теперь я скорее скептик.

— Вы меня не так поняли, — поправила Анна, — я имела в виду сны.

Солнечный свет струился по ее волосам и перемешивался с черным цветом. Шампунь из яичного ликера.

— Фиксация, — сказал я, снова имея в виду что-то другое, — абсолютно неожиданная фиксация на одной точке. Цахир.

— Что?

— Борхес, — ответил я, — рассказывает историю заколдованной монеты. Каждого, кто ей обладает, монета обрекает на то, что он не может больше думать ни о чем другом, кроме нее. Это и есть Цахир.

— И эта комната и есть ваш Цахир? И вы чувствуете себя жертвой какого-то проклятия?

— Нет, конечно, нет. Но весь мой мир сошелся в одной точке. Хоть она и светит ярко, все равно остается точкой.

— В моем мире все наоборот, — сказала Анна, — все, что сходится в одной точке, больше не может светиться.

Ага! Значит с Мартином не все так гладко. Индивид как жертва симбиоза. Беспросветное совместное существование. Настало время перемен. Вместо ответа я смотрел на нее с ожиданием.

— Черные дыры, — ответила Анна, — материя, которая собирается в ядре во время взрыва гигантских звезд. Полный коллапс. Гравитация — единственный закон. В конце только точка бесконечной плотности. И света нет потому, что сила притяжения не отпускает его.

Официант пронес мимо нас поднос с выставленным на нем абрикосовым ликером. Запах ударил мне в нос, и я почувствовал, как что-то мягкое взяло меня под руку.

— А что, если приблизиться к одной из таких черных дыр, — спросил я после небольшой паузы, во время которой я выдохнул запах своего поражения вместе с сигаретным дымом, — исключительно ради исследовательского интереса?

— Превратишься в спагетти, — сказала Анна с пленительно садистской улыбкой.

— Смелый образ для такого скептика. Солнце скатилось с вершины холма.

— Это, — ответила Анна, — астрономический термин.

О счастливая наука!

— Вы разве не думали о том, чтобы найти эту комнату? — спросила Анна.

— Не понимаю, о чем вы…

— Я думаю, есть только две возможности. Вы можете дальше зарываться в свои сны и надежду когда-нибудь найти эту зловещую комнату. Или же сменить тактику и попробовать поискать вашу комнату в действительности.

Миссис Иоганн Штраус продолжала, и ее сигнальный рожок трубил предупреждающе.

На дворе стояла середина августа, и мне не пришло в голову ничего лучше Вахау.[83] Уличное кафе «Ричард Львиное Сердце» было немного заражено снобизмом присутствующих клиентов, но, как справедливо подсказывает мой британский путеводитель по Австрии, расположено в роскошной местности.

— Вы забываете, — сказал я, — про практику. Что же, мне отправиться в путь по белу свету и заглядывать в тысячи комнат?

— Речь не идет о тысячах. — Анна откинула прядь волос со лба. Солнечный зайчик зацепился за ее пальцы. — Вы же подозреваете, что это как-то относится к Колриджу. Так какую же комнату он мог видеть во сне?

— Да Колридж так часто менял свое место жительства, ночевал во стольких комнатах во время своих путешествий, что мне понадобится по меньшей мере полжизни, чтобы разыскать их все.

— Начните все же с самых главных, — сказала Анна.

Интересно, из чего мне исходить, чтобы определить эту важность? Солнце опустилось совсем низко и проглядывало через кусты красным цветом. Если бы каждый вечер проходил так, то что-то определенно совпало бы.

— Те стихотворения, — сказала вдруг Анна, — написанные в волшебном году, как вы его называете. Кошмары.

Безответная любовь, подумал я. Асра и Анна. Ах, «Дюрнштейнер Келлерберг»,[84] ты кого угодно сделаешь сентиментальным!

— Хорошо, — я взял себя в руки и продолжил. — Если придерживаться ваших критериев, можно составить целый список из точных и бонусных мест.

— Я слушаю.

— Дом в Нетер-Стоуэй, — начал я перечислять, — место, где появились на свет «Поэма о старом моряке» и «Кристабель». В промежуток между осенью 97-го и 98-го. Это и есть магический год, в течение которого он не менял место жительства.

— Чудесно. Что еще?

— Грета-холл, в Кесвике. Там началось нашествие кошмаров, еще «Уныние», опиум и Сара Хатчинсон.

— Тоже неплохо.

— Потом ферма между Порлоком и Линтоном. Конкретнее это место, пожалуй, и не определить. Вполне вероятно, это ферма «Эш» или «Йернор». «Кубла Хан» и начало «annus mirabilis».

— Дальше.

— Особняк Дав в Грасмире. Воздвигнутый лично Вордсвортом для себя алтарь на свежем воздухе. Колридж появлялся там по крайней мере раз в неделю. Кошмары, боязнь быть отвергнутым, первое чтение «Поэмы о старом моряке», отклонение «Кристабель».

Стаканчик абрикосового ликера нарисовался у меня перед носом, и я отправил его внутрь торжественным жестом.

— А остальное, — продолжил я, — местечки его скитаний, хаотично рассеянные по доброй половине Европы. Комната в Геттингене, потом место жительства в Хайгет-Хилл — в преклонном возрасте. Еще каждый второй сарай в северной Шотландии, каюта на пароходе в Мальту. И так далее, снова и снова, вероятнее всего, большая часть которых уже давно не существует.

— Начните, — сказала Анна, — с какого-нибудь. Все остальное прояснится само собой.

— А почему вы сидите со мной, — спросил я Анну, пытаясь разрубить хоть один из опутавших меня гордиевых узлов.

Мадам Селена, единственная владыка ночного неба, нанесла яркий багряный румянец. Мне показалось, ей это совсем не идет.

Анна встала, наклонилась ко мне, взяла меня за указательный палец правой рукой и сказала:

— Почему же ты такой нетерпеливый, Александр?

В первый раз она обратилась ко мне на ты, подумал я. Прошло около получаса, пока я понял, что она не вернетеся.

А также, к чему меня приведут мои поиски.

Книга вторая

Поиск

…намеренно создавая ситуацию сомнения с намеком на воображение — именно в этот момент воплощается поэтическая вера.

С.Т.К.

Привидение из ночных кошмаров соткано из тщательно отобранных ветвей, переплетено белым конским волосом и облеплено пухом пророчащих сов, обвешано черепами и остатками трупов поэтов.

Роберт Грейвс

1

— Вы едете в экспедицию? — спросил водитель такси, переводя дыхание после того, как до отказа заполнил багажное отделение моими дорожными принадлежностями. Было пять часов утра.

— Что-то вроде того, — ответил я.

«На всякий пожарный» — возможно, не самый лучший девиз для моих сборов. Даже груз навьюченного верблюда по сравнению с моим багажом казался просто ручной кладью. Но так как я путешествовал в своей жизни довольно редко, у меня было очень мало опыта по сбору вещей в дорогу. Среди многих привычек, которыми одинокий человек обрастаете годами, появляется также привязанность к вещам, которых особенно не хватает на вражеской территории. Даже во время путешествия я не хотел отказывать себе в удовольствии ухаживать за своими неврозами, как дотошный садовник. Если, к примеру, у меня не оказывалось под головой двух подушек, то сон шел коту под хвост. А какой из мотелей или даже гостиниц предлагает больше одной? Именно поэтому моя любимая подушка следовала за мной. А она была не из маленьких. И еще много подобных вещей.

Особую проблему создавали книги: большие талмуды о Колридже и его времени. Записные книжки (тоже не из маленьких). Конечно, его стихи и проза. Многочисленные дневники Дороти, собрания сочинений Вильяма. Все это собиралось постепенно у меня в комнате и ждало моего решения. «Я экономлю место, — подумал я, — или время?» В конце концов я собрал все материалы в огромный чемодан, достававший аж до подбородка.

На контроле в аэропорту Швехат весьма милая дама из авиакомпании несколько минут ждала остальных членов моей семьи. Наконец до нее дошло.

Во время полета в Манчестер я еще раз попытался набросать план комнаты, что оказалось нелегкой задачей, особенно на нестабильном раскладном столике, который к тому же в разложенном состоянии упирался мне прямо в живот. В конце концов мне удалось зафиксировать его между двумя жировыми складками и сделать пару исправлений. За окном проплывали скомканные облака — выброшенные одноразовые носовые платочки. Или мордочки щенков боксера, нарисованные любящим животных богом облаков.

В Манчестере я был приятно удивлен тем, что ни один предмет из моего скарба не затерялся в багажном отделении. Два автопогрузчика облегчили мне путь к железнодорожной станции. Однако, доверившись путеводителю, я оставил надежду ехать через Виндермир, чтобы там поднять бокальчик за здоровье мистера Отшельника. Я взял билет на поезд прямо от аэропорта Манчестера в Пенрит, который позволил мне сэкономить почти два часа. Как сказал бы Даниель, «прагматик одержал победу над романтиком».

Заручившись поддержкой дружелюбного татуированного великана в майке «Секс пистолс», я погрузил весь свой багаж в купе. В итоге в шестиместном купе место осталось только для меня.

В одном неясном сне астенический мужчина в черной шляпе пригласил меня в кабинет в Грета-холле. И вот она, моя комната, правда, тускло освещенная, но сомнений никаких. Я сразу узнал ее. Внутри двигались две тени. Одна из них зажгла свечу, и теплый свет начал обволакивать нас. Колридж сидел за столом и обматывал опухшие ноги тряпками — что это за запах? Уксус? И почему в комнате стоит платяной шкаф, справа в углу? Ах, это Вордсворт наклонился к моему открытому чемодану и распаковывал для меня вещи. Как трогательно! Кто-то тряхнул меня за руку. Скорее всего хозяин дома астенического телосложения. Вдруг на голове у него возникла фуражка проводника, и он сказал: «Пенрит».

Самое обидное во снах — начало дня.

В автобусе из Пенрита в Кесвик мое любопытство к ландшафту, приводившему Колриджа в такой восторг, резко спало. Бог облаков прекратил рисовать на небе мордочки щенков и обрушил на землю водные потоки их серых цементных мешков. Известные горы не были освещены и представляли собой только унылые черно-белые размытые кучи.

И вот я стою в окружении моих молчаливых попутчиков на вокзале в Кесвике. Я наконец-то приехал.

Теперь нужно отправляться на поиски ночлега. В сентябре не должно было возникнуть никаких проблем н поиске подходящего пристанища. Тем более в таком месте, где на каждой второй двери висела табличка: «Ночлег и завтрак».

2

И вот я уже вскарабкиваюсь натри ступени приглянувшегося мне домика, подхожу к входной двери, отставляю свои сумки и чемоданы и закуриваю сигарету. Звоню в дверь.

Открывает очень милая женщина — администратор, выслушивает мой вопрос о том, есть ли комната на одного. Потом она демонстративно кашляет и вежливо отвечает мне:

— Sorry, sir, we don't allow smoking.[85]

Этот ритуал повторялся на протяжении последующих трех часов, правда, во все более короткой форме. И если в начале моих поисков я вступал в диалог полными вопросительными предложениями, то к концу я прямо с порога уже более сомнительных приютов требовал ответа короткими эллиптическими предложениями, а-ля: «is it possible?…»[86] или «do you mind?…».[87] В конце концов я позвонил в дверь очень убогого домика. Предвосхищая появление розовощекой администраторши, я рефлекторно достал зажигалку и покорно ждал ее «No!» с отвращением в голосе.

В какой-то момент дверь потянула чья-то рука с откровенно пожелтевшими указательным и средним пальцами. И тут я внезапно осознал, еще даже не видя лица, что на свете есть еще зависимые люди и что наше дело не совсем пропало. И почти в то же время, разбитый тем, что я бродил взад и вперед с таким грузом на руках, на мгновение у меня появилось ощущение, что я стал жертвой коварной иллюзии. Вдруг открывается огромная дверь и изо всех домиков одновременно выходят переодетые в администраторов гостиниц суперагенты всемирного тайного общества антикурильщиков. И вот дама выходит из дверного проема. На ней оранжевая футболка, на которой красуется черная надпись готическими буквами: «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ». У дамы неестественно розовое лицо, а на ее пальцах надеты два напальчника (отрезанные от простой резиновой перчатки). И все это с одной-единственной целью — чтобы сбить меня с толку, самого распоследнего курильщика, этими желтыми пальцами. Вот теперь уже разоблаченные замаскированные суперагенты со всего Кесвика стоят перед своими красивыми домами и на их лицах распускаются улыбки. Они настолько ужасны, что могут заставить даже находящихся в аду курильщиков расставить повсюду огромные светящиеся таблички с надписью: «Не курить». Только там они будут на адском итальянском: «Voi ch'entrate, lasciate ogni tabacchi».[88]

— Чем я могу помочь вам, сэр?

Я уставился на герб моего смертельного цеха: руку с зажигалкой.

— Вы хотите снять комнату или только прикурить? — спросил голос. Я хотел и того и другого. Я был спасен.

Позднее, когда мы сидели на диванчике в прихожей и курили, моей хозяйке все-таки удалось втянуть меня в разговор о причинах моего визита. Нужно заметить, что до этого я побывал в своей комнате и был чрезвычайно горд тем, что мне удалось экономично разместить весь мой багаж в малюсеньком помещении. Правда, после этого для меня самого в комнате осталось очень мало места. Я сказал ей, что отдых и отпуск никогда прежде не были для меня достаточными мотивами привести тело в движение. Я, собственно, отправился на поиски следов одного поэта, нет, не Вордсворта, другого. Это не роман и не научный труд. В большей степени это касается моего…

В этот момент в комнату вошел ее супруг. На нем красовались резиновые сапоги, в правой руке он держал удочку, а в левой — пяток нанизанных на крючок радужных форелей. И моя спасительница, просмотрев меня насквозь, даже несмотря на мой сбивчивый рассказ, представила меня своему мужу:

— Это господин Маркович из Австрии, дорогой. Он своего рода журналист.

3

Когда я до упора выдвинул ящик ночного столика, чтобы убрать туда паспорт и деньги, то уперся в чемодан. На это место я переставил его потому, что он напрочь забаррикадировал проход к туалету. Итак, в ящике я обнаружил нетленную Библию. И для просветления душевного состояния я решил прочитать вслух пару глав из Апокалипсиса. Только воплощение священного действия потерпело неудачу: достать Библию из ящика, не повредив руку, было невозможно. Я мог просунуть свои ценные вещи сквозь щель, но в этом случае они были бы в безопасности даже от меня самого. Я упал спиной на каменно-жесткий матрац, который в сочетании с железным корпусом и был моей кроватью, и уставился в потолок. Прямо надо мной паук размером с церковную просвиру прокладывал себе путь через холмистый ландшафт потрескавшейся краски.

«Сегодня ночью я снова громко плакал», — обычно записывает Колридж в дневнике, находясь в сравнительно бедственном положении. Я смог устоять перед искушением уподобиться ему, нарисовав в воображении реакцию соседа по комнате. Как раз в это время он шумно листал газету.

По сравнению со мной Колридж ушел далеко вперед в вопросах, касающихся возможности человеческого разума разрешать проблемы. В августе 1802 года, во время спуска со Скафелл-Пайк — а это все же самая высокая гора в Англии, — он скакал с одного выступа на другой и в конце концов приземлился на площадку, с которой уже некуда было идти. Колридж лег на спину с распростертыми руками — он поблагодарил Бога перед лицом нависающих скал и проплывающих облаков за дарованный ему рассудок и волю. «Если бы эта действительность была сном, — пишет Колридж, — если бы я спал, то что за смертельный страх пришлось бы мне вынести! Если бы рассудок и воля отсутствовали, что бы осталось тогда? Только темнота, уныние и пронзительный стыд. И боль — несокрушимый властелин. И возможно, некая фантастическая страсть, заставляющая души парить в воздухе в разных обличьях, как стаю скворцов в порыве ветра…»

Как именно Колридж воплощает на практике «The Reason and the Will»,[89] чтобы выбраться из безвыходного положения, в его дневниках не описано.

Я сам ощущал себя здесь словно на скалистом выступе: не мог сделать ни шагу назад, но и каждый шаг вперед был окружен дыханием язвительной насмешки. «Сила рассудка и воли» — теперь я не имел даже представления о том, что бы это могло значить. Более всего я был склонен объяснить чувства и мотивы, в последние месяцы определявшие мои действия, как симптомы неизлечимого навязчивого заболевания. Похоже, попутно я выдумал и знаки внимания Анны, пытаясь скрыть от самого себя безысходность моих желаний.

— Уже тридцать три года, — объяснял я пауку, намеревавшемуся спуститься с потолка прямо мне на нос, — в моих предсказуемых неудачных любовных приключениях… Нет, скажем лучше, используя медицинскую терминологию, учитывая сложившуюся почти терапевтическую обстановку. В повторяющейся схеме выбора партнера не изменилось ровным счетом ничего.

В качестве реакции на мои взгляды паук начал карабкаться вверх по толстой, как веревка, паутине. Поэтому я смог сменить позу и немного приподнялся на кровати. Полностью вставать имело смысл только в том случае, если я хотел облегчиться, принять душ или накинуть на себя что-нибудь, ибо кто же захочет стоять неподвижно и без причины между стальной спинкой кровати и фанерной дверью на маленьком пространстве, рядом с которым коврик для вытирания ног покажется викторианским садом по сравнению с грядкой редиски?

Что же я все-таки здесь делаю? Я сошел с ума? И что только привело меня сюда? Если мне снится комната, которую я связываю со сгнившим на проклятом Хайгейтском кладбище поэтом сто шестьдесят лет назад, и если прекрасная бледная дама, о которой я не могу не думать, что она годится мне в дочери, каждый раз дает мне понять, что я небезразличен ей, и я, следуя ее совету, поехал сюда, тогда даже такому дураку, как я, должно было стать понятно — она настояла на моей поездке лишь для того, чтобы я убрался подальше.

Даже если эта комната и в самом деле имеет отношение к Колриджу и если к тому же эта постройка все еще существует, то как я должен себя вести, чтобы все-таки найти ее?

4

— Вы не можете войти сюда без экскурсии, — сказала дама в национальном костюме насыщенного зеленого цвета.

Я не стал спорить с ней — фигура, стоящая в дверях особняка «Дав», была выше меня на целую голову. К тому же тень, отбрасываемая ее руками на ступени, была толщиной со ствол дерева. Под брошью в виде желудя висел бейдж: «Жанет».

— Я с удовольствием заказал бы экскурсию для себя одного, — сказал я в полной готовности к полету через палисадник. Интересно, какова цена привилегии быть сопровождаемым? Она, тут же выбив чек на пять фунтов, сказала:

— Стоять здесь! — И исчезла за входной дверью в замок.

Мои надежды найти за дверью желаемую комнату оставались в рамках приличия. В Грасмире Колридж бывал только в качестве гостя. И если именно здесь дружба Колриджа и Вордсворта переживала свою наивысшую точку или, наоборот, ее упадок, то в моих представлениях та самая комната должна была находиться где-то под крышей культового сооружения Вордсворта, ибо особняк «Дав» оставался не чем иным, как культовым сооружением, даже по прошествии двух сотен лет.

Как только вокруг меня собралась толпа людей, достаточная для проведения экскурсии, дверь в особняк открылась.

Мы живенько протопали мимо Жанет, сгруппировались вокруг нее в первой комнате и начали внимательно слушать монолог. Изначально дом служил гостиницей, которая называлась «Dove and Olive Branch»,[90] рассказывала Жанет, и только за несколько десятков лет, перед переездом семьи Вордсвортов в 1799 году, гостиницу перестроили в дом. Потом началось восхваление личности Вильяма, пелись дифирамбы его несравнимому величию, и, как водится, все это разбавлялось байками и забавными историями о жизни семьи. Когда Жанет начала оценивать роль «Лирических баллад» в английской литературе, тоном тайного идейного лидера секты в первый раз прозвучало имя Колриджа.

— Это был человек, заслуживавший сострадания и неприспособленный к жизни, — так звучал ее диагноз, — но, безусловно, одаренный.

Мы поднялись наверх в рабочий кабинет.

На письменный стол Вильяма молодцы в национальных костюмах водрузили вазу с нарциссами — намек на известнейшую поэму поэта. Я увидел что-то непоследовательное, однако в буклете стояло «there's more to Wordsworth than Daffodils».[91]

Жанет продолжала петь дифирамбы, я слушал ее вполуха и просматривал книжные полки на противоположной стене. Письменные приборы, портмоне, портреты, даже коньки — настоящий шкаф реликвий.

Аптекарь написал на этикетке черной тушью «Кендал блэк дропс». И эти три слова вызвали в моем воображении картину с обезображенным лицом. Лоб покрыт черными пятнами, глаз почти не видно из-за одутловатых щек. Так выглядел Колридж по возвращении с Мальты. Лауданум изменил его — даже Дороти не сразу узнала поэта.

«Никогда прежде, — пишет она Саре Хатчинсон, — я не испытывала такого шока, как при взгляде на него…»

Кресло-качалка в углу так называемой комнаты сестры Вордсворта было, несомненно, подделкой, даже несмотря на заверения Жанет. Но тем не менее я сразу же увидел Дороти, сидящую в этом кресле. Это было в сентябре 1833 года на Ридал-Маунт. Дороти парализовало от страха. На коленях (не столько для видимости, а скорее из-за беспомощности) у нее лежали журналы, которые туда привезла ее семья. Дороти была не в состоянии даже почувствовать очки, которые ей вложили в руку. Собачка, сидевшая у ее ног, чучело или живая, теперь не скажет никто — приносила для нее самой меньше пользы, чем для художника С. Кротвэйта, которому на этой картине особенно хорошо удался чепец старой дамы.

Почему я не остановился, а побежал вслед за Жанет и остальными экскурсантами? Но тем не менее я замер на пару с моим страхом перед комнатой для гостей. А что, если за дверью окажется та самая комната?

— Если ты не будешь целиком и полностью принадлежать мне, — сказала Дороти из-под своего чепца, — то я поиграю тебе и твоей женушке на нервах, по крайней мере с наставлениями.

Такого Дороти не могла сказать. О да, это точно был мой голос. Во всяком случае, Жанет повернула свою черепушку, схватила меня за руку и повела наверх к витрине. За стеклом стоял гарантированно оригинальный чайный сервиз семьи Вордсвортов. На воображаемом экране я увидел Вильяма в движении, в стиле раннего немого кино, который бросился в ноги Дороти.

— Прости меня! — кричит он, а на экране появляется кадр с его словами: «Прости меня ради всего святого! Прости, что я завладел твоей женственностью. Выходи замуж, пожалуйста, выходи замуж!»

В следующем эпизоде журналы Дороти приклеиваются к подошвам его ботинок. Вильям падает на спину, пытается отодрать их от ног, чтобы отнести своему издателю. Но с подошв с ужасной болью сходит кожа и начинает струиться кровь прямо на семейный пол Вордсвортов. Дороти садится на колени и вытирает пол своим чепцом, потом рвет блузу на тряпки, чтобы перебинтовать раны Вильяма.

— Смотрите спокойно все, что хотите, — говорит Жанет, держа меня при этом за мочку правого уха, — мы вернемся за вами, когда придет время.

Я немного вспотел, делая первый шаг в комнату для гостей. Все остальные были уже там. Жанет перечисляла всех именитых гостей. Я же приклеился к штукатурке еще в прихожей. Услышав имя Саути, я все еще медлил, а Де Квинси прозвучал для меня как сигнал для старта. Я втиснул свой жир через дверной проем, открыл глаза…

Ничего. Конечно. Ничего похожего. Даже ни одной детали из моих снов, не говоря уже о трапециевидной форме комнаты.

— И наконец. — сказала Жанет, — здесь бывал сэр Вальтер Скотт, создатель Айвенго, желанный гость в этом доме. Нигде во всей Англии он не чувствовал себя так хорошо, как здесь.

— Сам он, правда, — сказал я, пародируя интонацию экскурсовода, — думал немного иначе.

И хотя я считал абсолютно дурацким использование эффекта внезапности, тем не менее я не упустил такой возможности и ткнул носом рассерженную общину Вордсворта в историю посещений Скотта.

— Ваш Вордсворт, — вешал я, — бесспорно, самый одаренный среди прочих заурядных современников Самюэля Тейлора Колриджа, жил по принципу plain living but high thinking,[92] что сказывалось как на милых и простых стихах, так и на скудности его трапезы. Особенно на той, которая для британцев означала свет в их тарелках, — на завтраке.

Вовремя сделанная пауза — и я уже привлек их внимание.

— Сэр Вальтер же, наоборот, любил обильную пищу.

И так далее в том же духе — Мартин и Даниэль высмеяли бы меня, но Анне — я уверен — это понравилось бы. Итак, я поведал им историю о том, как Скотт нервничал при виде натюрморта из сухих груш, хлеба и молока на столике для гостей, после чего снова уходил в рабочий кабинет под предлогом неотложных дел — корректировки рукописи или вид этих груш якобы пробудил в нем неожиданное вдохновение, и это нужно срочно записать.

Из окна комнаты поэта виднелась вывеска легендарного паба «Лебедь», и по сей день балующего своих посетителей всевозможными деликатесами. Заведение находилось неподалеку, и сэр Вальтер Скотт день за днем поглощал там шпик, яйца, колбаски, бобы, грибы. И все это подавалось на огромных тарелках, иногда даже с добавкой. После обильного приема пищи обеденные груши, молоко и хлеб воспринимались им спокойнее. Вечерами в доме Вордсвортов основное меню составляли сыр, хлеб и немного вина. Достаточно для Скотта, чтобы говорить о значимости простоты и скромности до тех пор, пока он не отправлялся за своими припасами. Вот таким образом творец «Черного рыцаря» спасался от голода, пока однажды, во время совместной прогулки к озеру, пути великих писателей не пересеклись с хозяином «Лебедя», и тот по привычке спросил у Скотта, как приготовить ему яйца на завтрак: вкрутую, всмятку или фаршированные.

Вежливо попрощавшись, Скотт переселился из особняка «Дав» в комнату для гостей «Лебедя» и прожил там еще неделю.

Закончив свой доклад, я тактично удалился, не дождавшись ответа Жанет.

После многочисленных музеев был еще один, который, к счастью, можно было посетить без экскурсий.

Портрет Вильяма выше человеческого роста заворожил меня. Его глаза пускали в меня маленькие стрелы, смоченные ядом кураре.

— Не будь недотрогой, — проворчал я ему снизу вверх. Получилось громче, чем я рассчитывал, но, похоже, остальных посетителей это не возмутило. Здесь люди явно упражнялись в разговорах с мастером.

Священный зал неплохо оснастили: гравюры, рисунки углем, масляные портреты семьи, к тому же рукописи Вильяма, настоящие страницы из дневника Дороти и письма от де Квинси.

Я даже нашел следы Колриджа, спрятанные в глубине одной из ниш: под копией его посмертной маски лежало факсимиле первого издания «The Nightingale».[93] В комментарии нашлась ссылка на письмо Вордсворта, датированное 10 мая 1798 года, к которому Колридж приложил не только копию стихотворения, но и грациозный сопроводительный текст, полный иронии и виртуозной акрофонической рифмы:

And like a honest bard, dear Wordsworth,

You'll tell me what you think, my Bird's worth.[94]

Правда, сопроводительный текст скрыл последние строки стихотворения. Колридж рассказывает Вордсворту о своем изучении живых объектов. Соловей с раздутым пузом сидит на ветке и издает чарующие звуки, и, можно поклясться, повседневность растворяется в воздухе -

So far, so good; but then, 'od rot him!

There's something falls off at his bottom…

So weit, so gut; aber dann, sie möge verrotten!

Fällt etwas an ihrem Hinterteil herunter…[95]

Похоже, работников музея не очень-то волновала последняя фраза.

— Надеюсь, ты, — сказал я портрету Вильяма в другом углу комнаты, — смог посмеяться над этим в свое время.

В нескольких шагах от выхода мой взгляд упал на путаницу из букв — я увидел манускрипт в маленькой витрине и узнал почерк.

«А Letter to» — размашистая буква «А» с острой верхушкой, «L» так сильно наклонена вправо, что кажется, будто благодаря только соседней букве она не падает.

«Sunday Evening» — и эта «S», словно пожирающая себя змея. А «Е», как в логотипе «Esso»,[96] y «g» — такой низкий хвостик, словно она пытается выудить из нижестоящих строк «Is» и «ks» или накинуть лассо на рогатых «ts».

Прямо в центре страны Вордсворта — в логове овец, как сказал бы Мартин, я наткнулся на отпечаток лапы волка. Правда, за решеткой: почерк был заключен в тюрьму, образуемую двумя вертикальными линиями.

Конечно, эта картинка лжет. Колридж писал любовное послание Саре Хатчинсон поверх напечатанных линий в домовой книге своей жены. Доход, расход, недостача. Всего три графы. И поверх этого: расчет со страстью, не сумевший выплеснуться наружу, но перечеркнувший все расчеты. (Третья графа: огромные потери.)

Я еще немного поразмышлял о знаках, пока ко мне не подошли два сторожа и не сделали мне выговор. Неужели я и в самом деле закурил? К тому же в самом сердце святая святых — Plain Living![97]

Я послал сэру Вальтеру последнее голубое облако дыма в нирвану Айвенго. Загасил сигарету о пачку. Пора уходить отсюда.

Яичница с ветчиной в «Лебеде» уже ждала моей дегустации.

5

Впервые Колридж увидел Сару Хатчинсон в октябре 1799 года. Ее брат Том — фермер из Йоркшира и близкий друг семьи Вордсвортов — пригласил Вильяма и Дороти провести пару недель вместе с его тремя сестрами в Сокбурне. До Колриджа в Стоуэй дошел слух, будто состояние здоровья его друга внушает опасения. Поэтому он тут же собрал вещи и отправился в Йоркшир, намереваясь поддержать его. Когда же поэт прибыл в Сокбурн, он нашел друга в полном здравии. Встречу отпраздновали большим количеством вина, и к вечеру Дороти, воспользовавшись удобным случаем, представила Колриджу трех своих близких подруг: Мэри, Джоанну и Сару Хатчинсон. И как обычно, когда поэт был уверен в необходимом количестве внимания, он начал с нарастающим напряжением рассказывать о своих приключениях в Германии. Быстро переходил от одной темы к другой. От ведьм и привидений с Броккен[98] к метафизике Канта, от восхищения произведениями Лессинга к своим вкусовым пристрастиям. С присущей ему самоиронией Колридж рассказывал о встрече с Клопштоком: о том, как он, заикаясь, начал беседу, словно речь шла о средневерхненемецкой поэзии, к тому же на латинском языке. И еще о поразительном несоответствии живости ума Клопштока его внешнему виду: массивные отекшие ноги, жирное тело и напудренный парик на голове. Мужчине, как полагал Колридж, постоянно отстаивающему тезисы о том, что поэта нужно рассматривать исключительно как часть природы, не следует прятать под париком седые волосы.

Колридж говорил и говорил, но при этом не упускал из виду то, что Сара не смеялась громче всех над его шутками, а наоборот, трезво и остроумно спорила с ним. Вечер длился немного дольше, чем обычно. И прежде чем погасить свет в своей комнате в четыре часа утра, Колридж записал в дневнике: «В жизни так редко случаются интересные моменты, когда люди, которые о тебе уже слышали, но еще не знают лично, проявляют по отношению к тебе ярко выраженную симпатию».

В ту ночь поэт спал очень мало, разрываясь между желанием еще пару дней насладиться атмосферой Сокбурна и обещанием Вильяму отправиться вместе с ним в длительное путешествие на запад. В воображении он перебирал всевозможные отговорки, чтобы отложить поездку, и в конце концов вообще отказался от нее.

В предстоящие три недели Колриджу предстояло пережить решающую для него встречу: на сей раз с ландшафтом, а именно с областью озер.

«Горы поднимаются, словно духи, и при взгляде на них я сам становлюсь призраком… Свет и тьма тесно переплетены между собой, земля и небо неразличимы… Серебряный край скалы рассекает солнечный свет на тысячи шелковистых волос с зеленым и янтарным глянцем… Архипелаги, состоящие из маленьких островов посреди озера, словно плеяды на ночном небе…»

Такие восхищение и настойчивость Вордсворта привели в конечном счете к переезду в Грета-холл, впоследствии оказавшемуся фатальным для здоровья Колриджа.

После того как Колридж попрощался с Вордсвортом 18 ноября, он отправился не в Нетер-Стоуэй. Стоя у дверей особняка в Сокбурне, поэт был крайне удивлен бурным приемом, устроенным в его честь Мэри, Дороти и Сарой. Едва Колридж успел скинуть свою мокрую одежду в комнате для гостей, его сразу же позвали к столу. За ужином с жарким из ягненка, пивом и самодельным вином, за игрой света и тени камина вечер перерос в беседу, полную улыбок, историй и нежных шуток. Колридж флиртовал до самого утра со всеми тремя барышнями, подзадориваемый и опьяненный их расположением и теплотой их сердец.

Теперь поэт мог оставаться здесь целую неделю, до тех пор пока ему не потребовалось выехать в Лондон на встречу с издателем. И так как не только его жена, но и друзья знали, где он находится, ничто в этом мире не мешало ему сбросить маску и показать свое истинное лицо. Но в те моменты, когда Колридж закрывал глаза на будущее, ему представлялось, как в конце концов он вернется домой.

«24 ноября 1799 года: мы все стояли вокруг камина, и долгое время рука Сары лежала на моем плече. И тогда любовь в первый раз пронзила меня своей стрелой, ядовитой, неизлечимой…»

Целый год после той недели в земном раю Колридж не видит Сару. По крайней мере на их встречу не было даже намека. Только коротенькая запись в блокноте, в мае 1800 года: «Маленький локон волос Сары в моей сумке» — небольшой подарок, переданный Мэри, «teasing memento».[99]

В декабре 1800 года и январе 1801 года Сара Хатчинсон живет в Грасмире у Вордсвортов. Колридж навещает ее и дарит сборник стихотворений с посвящением: «Асахаре, мусульманской девушке». Возможно, это ранняя форма имени, которое он даст ей позднее, — Асра. Она даже сама могла делать записи в его блокноте — одна-единственная. И она вписывает туда названия цветов, целый список, на пять страниц.

После отъезда Сары Колриджу остаются лишь дожди и мысли о побеге. В полуденных снах поэт мечтает о сухости, тепле и о новом обществе единомышленников. Пантисократия снова возрождается, и на сей раз с другой Сарой. В то время как влага разлагает тело пола, он дает имя своим солнечным мечтам — Азорские острова.

Май 1801 года: стремительное ухудшение здоровья. Отекшие конечности, подагра, «Кендал блэк дропс».

День и ночь Колридж проводит на чердаке в Гретахолле, как «метафизический сторож маяка, затерянный среди книг и настойки лауданума». Но в апреле в Грасмир на пару дней приезжает Асра. Однажды вечером она навещает Колриджа. Они сидят, скрестив ноги, на его кровати и читают книгу про путешествие на море, чудовищах и ураганах, которые ломают мачты, словно спички. Они вместе переворачивают страницы. Миссис Колридж не решается войти внутрь дома. Азорские острова так близки и в то же время так далеки. Спустя несколько недель после ее визита воспоминания забирают Колриджа из бумажного сна — внезапно бросают его на палубу, обдувают ветрами, скидывают за борт к акулам и вновь выуживают на палубу под смех призрачной команды.

Ранним летом 1801 года Колридж постепенно восстанавливается и физически. Едва получив известие о денежном пособии, он в мгновение ока покидает Грета-холл и ищет Азорские острова в Миддлхеме, где Сара и ее второй брат Джордж проводят лето. Асра приглашает Колриджа ехать с ней верхом шестьдесят миль к северу, в Галлоу-Хилл, к остальным членам семьи (Тому и Мэри). Когда Сара и Колридж слезли с лошадей вечером 31 июля, они заметили — его левое колено снова сильно опухло.

— Ничего подобного, — сказала Мэри после приветственного поцелуя, — нечего героически ковылять вокруг кухни. Ты болен, мой дорогой. Это же видно. Ложись-ка на софу и отдыхай, пока форель не будет готова. А то придется есть без тебя.

— Я бы серьезно воспринял эту угрозу, — Том Хатчинсон пожал ему руку, — кроме того, у нас можно разговаривать и лежа, — и заговорщицки приподняв бровь, — пить, конечно, тоже.

— Подними-ка голову, — сказала Мэри, положив под затылок подушку.

— Подними ногу, — эхом повторила Асра, и следующая подушка очутилась между его левой пяткой и софой.

В качестве протеста против новоиспеченных медсестер Колридж с неожиданной проворностью сполз на дощатый пол. Он лежал с перекошенной от боли миной до тех пор, пока полностью не вкусил испуг, отразившийся на лицах сестер, и не разразился смехом. Расплата за грехи последовала немедленно — сестры бросились на него с подушками в руках и перекрыли ему дыхание. Начался кашель, рукопашный бой и нежная перебранка. Смех не прекращался всю ночь. Том собирался уехать следующим утром.

Факты: с 31 июля 1801 года Колридж переживает десять дней с Сарой и Мэри Хатчинсон, и те позволяют ему так приблизиться к вожделенному дворцу удовольствий, как никогда ранее.

Картинки совместного времяпрепровождения всплывают много лет спустя в разных дневниках и блокнотах, как духи воспоминаний, бродящие между самообвинениями и опиумными фантазиями. Асра сидит рядом на софе и прижимается к нему, в то время как догорающая свеча погружает их то в свет, то в полумрак. Асра сидит перед камином, подпирая голову руками. На лице играют блики огня. Это их последний совместный ужин в Галлоу-Хилл: жаркое из курицы в изысканном белом соусе. Все воспоминания наполнены сомнениями и желаниями: «Приступы желаний, всегда наполовину полные страданий, ведь тебя нет рядом». Так пишет Колридж в марте 1810 года.

Когда Колридж покинул Галлоу-Хилл, в 1801 году, его охватило смятение. То, что он пережил там, — «ощущение рая», заняло те места в чувствах и воспоминаниях, куда забвению было не пробраться. Дома же его ждали ледяные взаимоотношения и обожествляемые им самим дети, поэтому он немного отодвигает возвращение домой и едет в Динсдейл, где ежедневно в течение недели принимает серные ванны. Однако улучшения так и не наступило. Асра тоже не выходит у него из головы. Ночами Колридж принимает решение, но не возвращается в Грета-холл, а уединяется и пишет письма своим друзьям, полные жалости к самому себе. Между тем он постоянно увеличивает дозу опиума.

В январе 1802 года Колридж узнает о предстоящей свадьбе Вордсворта и Мэри Хатчинсон. Его чувства противоречивы: радость, зависть и… паника перед перспективой быть вычеркнутым из магического круга. Тоска по сестре Мэри становится неудержимой. Колридж заваливает Асру любовными письмами, на что она отвечает весьма своеобразно: заболевает и ищет спасения в температуре. Как только поэт узнает об этом — тут же появляется у нее.

О решающем визите Колриджа в Грета-холл со 2 по 13 марта 1802 года известно не много. Вместе с Мэри и Томом Хатчинсон поэт заботится об Асре, Если она все-таки стала его возлюбленной, то именно в эти дни. Но в дневниках значится только то, что, прощаясь, Колридж громко плакал («I wept aloud… when I left… in a violent storm of snow amp;wind»[100]).

Ясно только одно — в конце концов он пришел к отречению. Возможно, это было решением «против измены», может быть, из-за предположения, будто Асра не отвечала ему взаимностью. В любом случае такое решение ввергло Колриджа в состояние постоянной неуверенности в себе и мучило его до конца жизни. Кубла Хан открыл поэту дверь в свой дворец, но Колридж в панике захлопнул ее. Остаток жизни для Колриджа был бесполезной попыткой достучаться до небес. Правители исчез навсегда. Колридж едет домой в Кесвик, но останавливается там всего на четыре дня, после чего возвращается в Грасмир к Вордсвортам. Дороти пугается, когда видит его: покрасневшее лицо, заплывшие глаза, «почти обезумевший».

В апреле Колридж снова в Грета-холле. (Запись в дневнике: «От тени не убежишь; поэты убегают от смерти».)

До января 1803 года Колридж не встречается с Асрой. Но он продолжает писать ей письма (дружеские, сдержанные; описывает будни, рассказывает об успехах детей и т. д.) и посылает ей стихи (но не свои). Кажется, он отрекся и внутренне. Даже при встрече в январе 1803 года Колридж не испытывает болезненных чувств: они выезжают на лошадях, беседуют о преимуществах дружбы. А когда она говорит ему, что, возможно, выйдет замуж за брата Вордсворта Джона (чего она все-таки не сделала), поэт даже не меняется в лице.

Только начиная с августа 1803 года, когда опиумная зависимость мешала ему забыть Асру, записей в дневнике становилось намного больше: «О, Асра, где бы я ни был, если что-то впечатляет меня, мое сердце тоскует по тебе, и я многое узнаю о сердце мужчины, о котором никогда не узнал бы! — О Asra Asra why am I not happy?[101]»

В феврале 1804 года мисс Хатчинсон пишет Колриджу своего рода прощальное письмо, не сохранившийся отказ на его неоднозначные намеки, чего он не смог вынести. Он покидает жену и детей, но не ради Асры. В конце концов поэт находит сухой теплый климат, но не на Азорских островах. Без Сары и без Асры у Колриджа осталась только одна королева — лауданум — The Dark Lady.[102] Путешествие на Мальту уводит поэта дальше от всего, что еще могло его спасти.

6

Я фланировал по полю метровых нарциссов, и мой плащ развевался на ветру. Бутоны цветов кивали в такт моим шагам и следили за мной, словно недоверчивые послушницы в цветочных чепцах. На внутренней стороне у них были приклеены маленькие таблички, которые я никак не мог расшифровать — они находились слишком далеко. Мое поле зрения было ограничено. Я попытался пробраться сквозь мощные стебли, но снова увидел только нарциссы, поэтому не сразу придал значение грому и приближающемуся шуму. В конце концов я все-таки взобрался на цветок. Но он защищался и стукнул меня бутоном прямо в лоб. Я все же оказался сильнее, смог ухватиться за листья и подтянуться наверх, так что мне стало видно все поверх цветов. На горизонте показалась огромная фигура, стремительно двигавшаяся к полю нарциссов. От каждого его шага бедных монашек прилично встряхивало. Лицо великана, без сомнения, соответствовало портрету Самюэля Тейлора Колриджа, написанного Питером Ван Дейком в 1775 году. В воздухе просвистела мощная коса, и прежде чем она дотронулась до первых стеблей нарциссов, чтобы беспощадно скосить все поле, я слетел вниз с моего наблюдательного пункта. Тем не менее я не упустил возможности посмотреть, что же значилось на табличках. «Daffodils, — было написано детским почерком, — made by William Wordsworth».[103]

В первый раз за последние несколько недель та комната не докучала мне во сне.

На завтрак — а меня баловали оставленными на ночь в теплом молоке хлопьями, ископаемой глазуньей, сделанной собственноручно из обломков взорванной горной породы и аккуратно выложенной на куски осыпавшихся пещерных стен, и черными холодными треугольниками из этернита (подаются к оранжевым пластиковым гробикам), размером с почтовую марку, крепко запаянными, передающимися, не открываясь, из поколения в поколение. Я каждый раз говорил себе: развевающийся плащ странника, что бы это ни было, должен что-то означать.

— С этим надо что-то делать, — сказал бы мой эльф.

7

Итак, я действительно стоял на вершине Скиддау. Пот ручьями струился со лба прямо в рот и по спине от затылка до поясницы. Но я добрался до верха. Боль в голенях и бедрах уходила и сменялась ощущением триумфа, знакомым мне ранее только по рассказам мечтающего об альпинизме друга и всегда казавшимся мне весьма сомнительным. Ведь на основе этого, как он сам называл, базового чувства он построил целую идеологию самопреодоления.

Сейчас я чувствовал нечто похожее. Я притащил сюда свои килограммы, пренебрег жалобами ради какой-то абсурдной цели — вскарабкаться наверх. То, что мои основные чувства лживо уверяли меня в том, что они чего-то добились, удивило мои остальные части тела. Но что было, то было.

На вершине Скиддау вместо привычного креста или флага находилась своего рода усеченная пирамида из обломков горной породы. И мне казалось, что скалолазу моего склада было бы приятно сесть на высоте в тысячу метров над всеми хозяйками гостиниц и пансионатов, чтобы выкурить сигарету «Бенсон». Но у меня ничего не получилось. Даже попытка добыть огонь с подветренной стороны пирамиды и за полой куртки потерпела неудачу.

Ветер дул со всех сторон, и в то время как я пытался прикурить сигарету под футболкой, сигарета выпала у меня изо рта и закатилась в одну из складок на моем животе. Мне не оставалось ничего другого, как сдаться.

Тем не менее у меня с собой была еще шоколадка «Кэдбери». Кусочек за кусочком я возвращал своему телу то, что только что отнял у него.

Вдруг ветер, словно рабочий сцены, сидящий в небе над озером, раздвинул облака и включил короткий рекламный ролик. И вот ландшафт, находившийся прямо передо мной, начал оживать под руководством солнца. Первый кадр — зато со всеми звездами. Воды Дервента, Бассентвэйт, Ульсвотер — с металлическим блеском, очень сильно изменились в руках неряшливых реквизиторов — заброшенные за кулисы крышки от жестяных банок. Глубоко внизу, подо мной — своды Кэт Белле, похожие на горбы верблюда, чьи холмы за двести лет тесно сплелись со светлыми тропинками туристических маршрутов. Хельвеллин — священная языческая гора Самюэля, а позже — памятник Вордсворту за литературные достижения. Долины, врезавшиеся в горный хребет, раскрасились всеми возможными оттенками тех цветов, которые мы, не будучи эскимосами,[104] называем одним словом — зеленый. В бассейне между Латригг и Бленкатра располагалась каменная насыпь, которая полминуты освещалась особенным прожектором — специальные эффекты ликовали. И можно было поклясться — посреди всех поднимающихся или ниспадающих лугов высветился небольшой пруд, на полпути между серыми металлическими озерами и до самого высокого камня заросшей черно-фиолетовым вереском вершины. И хотя я знал, что это всего лишь луг, один из многих, я не мог устоять и попытался закинуть голову в эту сверхъестественную бирюзовую глубь.

Последний кусочек шоколадки выпал из моих рук. Я встал, осмотрелся, повернулся вокруг себя. Я крутился вокруг собственной оси еще некоторое время, чтобы забыться и впустить в себя образы этого пейзажа. Когда появляется свет, все оживает. «Горный хребет лежит перед нами, — говорит Колридж, — безжизненный и покрытый облаками. Вдруг его встречает солнечный луч, и он начинает плыть по воздуху, как белый дельфин».

Воздух сразу же должен был стать единственной пищей для моих легких! Я бросил полупустую пачку «Бенсон» красивым жестом и с мнимой решительностью вниз. На самом деле я знал — еще одна полная пачка лежала в моем рюкзаке.

Внезапно на меня обрушился зимородок, или, как здесь их называют точнее, Kingfisher.[105] В каждой, даже в самой маленькой, лужице они находят себе рыбу. Но иногда они ломают себе шею, потому что не все, что блестит на солнце, оказывается озером или рекой.

— Иногда лежит он, мертвый, на крыше, — рассказывал мне некий владелец теплицы, предназначенной для выращивания орхидей, из Борровдэйла, — а ты никак не можешь предостеречь их.

Потом я почувствовал желание, чтобы вся эта красота снова исчезла под тенью драматургически необходимого, только что появившегося облака.

Я заволновался. Сначала я начал искать последний кусочек шоколадки в горной породе под пирамидой, потом снова уставился вниз. Роскошь и даже хвастливость ландшафта начали меня угнетать, хотя я сам ради него, и не только, в поте лица вскарабкался на эту гору — если хочешь называть его холмом, богохульник, то называй его так. Я боялся исчезнуть, потому что мне нечего было возразить ему.

Красота игры света совсем небезопасна.

«Так как мое зеркало, — пишет Колридж Пулу, — висит непосредственно рядом с окном, то очень редко мне удается не порезаться во время бритья. Внезапно какая-нибудь вершина выплывает из тумана или мачта из солнечного луча проплывает по моему лицу, и я ежедневно жертвую кровь и мыло, словно прозревший слуга богини Природы».

В то время как я тщетно пытался оторвать взгляд от природы, в моей голове начали звучать строки, пожалуй, самого печального стихотворения, которые когда-либо писал Колридж. И раздавались они с такой по разительной ясностью, словно сама Мнемозина нажала на кнопку воспроизведения магнитофона, спрятанного в моей голове.

I see the old Moon, foretelling

The coming-on of Rain…[106]

В той же комнате, где Колридж по утрам приносил в жертву свою кровь опасной бритвой (и я надеюсь, это и есть та самая комната, которая бродит по моим снам, как призрак), в 1802 году он пишет Асре оду «Уныние», чьи первые строки я видел в особняке «Дав», написанные его собственной рукой.

Несмотря на все коллизии в неудачном браке, унижения Вордсворта, нарастающую зависимость от лауданума и слепоту в любовном выборе, Колриджу удается в последний раз всколыхнуть стены собственным голосом. Словно Самсон, скованный между колонн храма, поэт чувствует в себе прежние силы и теперь тянет за цепи, пока колонны не рушатся и крыша храма не погребает все под собой.

И хотя крыша Грета-холла не обрушивается в прямом смысле, Колриджу в последующие годы все чаще кажется, будто он погребен там заживо. Уныние. Наверное, ода была последним признаком жизни поэта Самюэля Тейлора Колриджа, который теперь освобождал место для метафизиков, критиков и рифмоплетов с похожими именами.

Пейзаж все еще не выпускал меня из своих сладких объятий: светло-зеленые блестящие круги составляли основу сходящихся в небе колонн, на поверхности Улльсватер целые флотилии перламутровых корабликов мчались параллельным строем. Итак, я решил положить конец этому видению и запереть души этих существ в моем волшебном ящике. Я нащупал в рюкзаке камеру, нервно рванул ее вверх и начал нажимать на кнопку раз двадцать, другой рукой описывая в воздухе горизонтальные круги.

8

Если бы кто-нибудь рассказал мне перед прочтением «Уныния» о стихотворении, где в основе лежит неспособность автора писать стихи, то я вряд ли отреагировал бы на это с неукротимым любопытством. Что мог предложить мне такой текст? Если неспособность и в самом деле присутствовала, тогда произведение, самое большее, привело бы к тому, что читатель колебался бы между скукой и состраданием к поэту. Мне же это чувство не кажется достойным уважения. Или стихотворение оказалось бы просто хорошим; тогда кокетство, с которым автор блестяще описывает неудачи в творчестве, вызвало бы во мне лишь холодное восхищение формой.

Оду Колриджа от перевеса к одному из вышеназванных полюсов банальности удерживает то, что она рассказывает не об исчезновении или обесцвечивании творческих способностей, а об утрате ощущений. Не потому отчаивается Я поэта, что ничего не может сделать, а потому, что ничего теперь не чувствует.

4 апреля 1802 года, незадолго до полуночи, Колридж сидит за письменным столом у большого окна. Он смотрит на преломление лунного света в стакане с бренди и пишет без остановки первую версию оды — письмо к Асре, на вертикально разлинованном блокноте, который вообще-то предназначался его женой для ведения домовой книги. Спустя шесть месяцев, в день бракосочетания Вильяма Вордсворта и Мэри Хатчинсон, в лондонском «Монинг пост» выходит окончательная версия произведения, очищенная ото всех чересчур личных излияний.

«Весь умеренный и безоблачный вечер, — пишет Колридж, — я смотрел на небо на западе, на его редкий окрас — желтовато-зеленый: и все еще смотрю, но взгляд мой пуст».

Но его взгляд так же ясен, и поэт видит пушинки и полоски из облаков, которые передают свое движение звездам. Тем звездам, которые скользят за облаками или между ними.

«И тот месяц, такой устойчивый, словно он растет из своего собственного безоблачного и беззвездного озера синевы»:

I see them all so excellently fair,

I see, not feel, how beautiful they are!

My genial spirits Fail:

And what can these avail

To lift the smothering weight from off my breast?

Ich sehe sie alle, so herrlich hell,

Ich sehe — nicht fohle ich! — wie schön sie sind!

Meine schöpferische Kräfte versagen;

Und was kann all dies helfen,

Die erstrickende Last von meiner Brust zu nehmen?[107]

Такая разрушающая самооценка на первый взгляд потрясает. Но именно так чувствовал себя поэт в тот момент, когда он, неутомимо путешествуя по горам (3 апреля, за день до написания этих строк, он всего за шесть часов взобрался на Скиддау и Хельвеллин), записывал в дневники описания природы, столь же точные, как и удивительные.

Но самое главное заключалось в следующем. Описания природы в прозе для него ничего не значили. Какими бы оригинальными они ни были, они оставались всего лишь простой разминкой никчемного скептика перед более высокой формой — лирикой. Ему было мало просто срисовывать природу. Лишь почувствовав ее снова, он смог бы превратить ее в поэзию. Именно это обстоятельство отдаляло его от Вордсворта, твердо верившего в единственно истинную силу Природы, которому было достаточно всего лишь отображать ее словами. Колридж, напротив, хотел видений, а не простого отражения. Перед водопадом Лодор Вордсворт описал каждый камень, каждый сломанный куст, каждый водоворот, каждый плывущий в воде кусок дерева.

Колридж увидел «огромные массы воды, в полумраке вызывавшие такое впечатление, будто они были большими белыми медведями, сбрасывающими в долину одну за другой скалы, и вздымающуюся кверху от ветра длинную белую шерсть».

Но сами картинки такого рода его не удовлетворяли. Они были для него всего лишь осколками, фрагментами — отдельные следы света, метеориты на фоне потемневшего неба.

«Поэт во мне, — пишет он Годвину, — умер. Мое воображение лежит, как холодный фитиль на круглом основании металлического подсвечника, даже без малейшего запаха горючего, который мог бы напомнить о том, что когда-то он был близок к огню. Однажды я был листом сусального золота, взмывавшим вверх от каждого выдоха фантазии, но я изменился. Прибавил в весе и плотности. И теперь тону в ртути…»

Самоуверенность и святая эгомания Вордсворта, с удовольствием причисляющего себя к высшим служителям богини Природы, возможно, также привели к отчуждению. «В то время как он показывал мне, — пишет Колридж в этом же письме, — что такое настоящая поэзия, он указывает на то, что я сам не поэт». Такой же была реакция в особняке «Дав» после прочтения «Уныния» — только «скупая похвала».

И пока оба поэта вели бои за сохранение мира с богами или покорно служили им, всего в двухстах милях к югу из земли выросли мануфактуры, где по шестнадцать часов в день за нищенскую зарплату трудился новый класс — пролетариат. Детей избивали, принуждали к работе, которая продолжалась, пока они не обессилят. Индустриальный монстр Манчестер выполз из лона матери Природы, и далекое эхо его шума, должно быть, отдавалось даже в таком идиллическом месте, как «Кумберленд». Кроткое поклонение прекрасным ландшафтам вышло из моды, и Колридж тоже это чувствовал. Вордсворта — семнадцать лет спустя дошедшего до открытого одобрения резни в Питерлоо,[108] во время которой мирные рабочие-демонстранты были. буквально втоптаны в землю правительственными войсками, 11 убитых, 421 раненый, — скалу, прочно стоящую в земле, нисколько не волновали события вне его сада. Но Колриджа, чувствительного сейсмографа, чужие землетрясения потрясли, хотя до 1812 года нет принадлежащих ему высказываний, прямо подтверждающих это.

Но он смотрел богине Природе прямо в ее красиво накрашенный рот, и она молчала.

«Вечно, — пишет Колридж в «Унынии», — я мог бы смотреть на этот зеленый свет на западе, но все напрасно».

I may not hope from outward forms to win

The passion and the life, whose fountains arc within.

Ich darf nicht hoffen, aus äuberen Formen

Die Leidenschaft und das Leben zu gewinnen, deren Quellen im Inneren sind.[109]

Если при этом говорить с немецкой медлительностью, то можно вообще ничего не понять.

И все же на более высоком уровне ода рассказывает не об общественных явлениях, а о личностном падении. Приблизительно шестая строфа — трехступенчатый план заката под влиянием точного самосозерцания. «Даже если страсть и разочарование всегда сопровождали меня, — пишет в связи с этим Колридж, — то каждое несчастье было лишь материалом, на основе которого я мог снова мечтать о счастье: вокруг меня росла надежда, как вьющийся виноград». На второй ступени исчезают уверенность и фантазии о будущем, а возвращение разочарований разбивает последние остатки жизнерадостности. Но само это состояние еще можно вынести; настоящие сомнения начинаются тогда, когда несчастья атакуют ядерный реактор, где посредством расщепления личности выделяется поэтическая энергия: the shaping spirit of imagination.[110]

И в конце концов, когда нельзя уже и подумать об и без того лишенных надежды желаниях, чтобы не разбить вдребезги стеклянную ложь, последний утешающий ангел за неимением пищи прощается и возвращается назад в обитель духов, где ему по крайней мере будет достаточно пищи.

Вместо чувств мысли должны настолько отдалиться от предмета желаний, чтобы выполнить роль замены того, чего нельзя желать, — так радикально отойти от телесного, чтобы степень их абстракции снова беспощадно била по живости связанного с желанием субъекта. «Вытеснение, — нашептывает двадцатое столетие на ухо своим детям, избалованным бульварными психологическими замечаниями, — неудавшаяся сублимация, психологическая защита». Короче говоря, случай С.Т.К. «Единственное, что я могу, — говорит сам Колридж, — это не думать о том, что я вынужден чувствовать. Все, что я могу, — это быть спокойным и терпеливым. И возможно, посредством непонятных опытов над собственной природой уподобиться обычным людям». Помимо этого есть еще и белая змея, вылитая из двух разных металлов с различной жаропрочностью, у стеклянного купола, который накрывает ее и из которого нельзя убежать. Она может шевелить языком и обнажать ядовитые зубы. Но сил, чтобы разбить купол, у нее уже не хватает.

«Привет вам, благословенным природой, будьте счастливы, мистер и миссис Вордсворт, можете навек оставаться неразлучными, я же, с моей стороны, закусила пастью свой хвост, свернулась клубком и лежу, оплавленная из двух металлов. Температура моего сердца может согнуть оба металла и почти разрывает меня на куски. Но если голова выпустит хвост, то я смогу выпустить его вверх и пронзить тонкие облака метафизики, плывущие через мою комнату. Я больше не могу отправиться туда, куда хочу. Поэтому я там, где я есть. Но по крайней мере я знаю больше, чем вы, потому что я скоро узнаю, «как часть меня постигнет целое и уже почти вросла в привычки моей души». А привычки ваших душ останутся скрытыми от вас, и это незнание станет вашим злым роком, и ваши свадебные портреты со временем будут выцветать. В то время как знание превратит всех змей в птиц и одарит всех духов плотью».

Итак, внутри стеклянной колбы испарился созидающий дух вдохновения и оставил в качестве хранительницы хаоса змею, являющуюся собственному Я в оде одновременно и демоном, которого надлежит изгнать, и образом собственных мыслей, и «мрачным кошмаром действительности». Но она не что иное, как говорящее тело, которое не хочет без борьбы полностью передавать абстрактную независимость восседающей на нем голове. «Змеиные мысли», извивающиеся вокруг Я, не дают ему подарить быстрое облегчение после самоотстранения и мешают радости передать всю полноту власти освобождающей от тела метафизике — единственным средством, которое у них осталось: волнующими воспоминаниями, ведь снаружи стеклянной колбы находится не просто комната, а другое время, возможное будущее, маскирующееся под прошлое, чтобы не навеять слишком много страха собственному Я, осознающему свое телесное умирание.

Колридж смотрит из окна своего кабинета и видит не только облака на горизонте, чей зеленый свет больше не вызывает в нем чувств. Он также видит облака из другого времени: «ярко светящиеся, обволакивающие землю, он видит бьющую ключом жизнь, одновременно облака и ливень», сводящиеся к простому, но в то же время непереводимому слову «Joy», в котором слились личные и политические страсти недавнего прошлого, еще бурлящей жизненной силы. Потому что это светящееся облако не только бесконечная цепь желаний. «Светлое, легкое и непостоянное», оно может «опоясать землю» — по крайней мере так воображал гражданин Самюэль в Бристоле. И сейчас он смотрит в эту утерянную мечту с убогой крыши своего настоящего, в самое сердце прошлого, к которому прочно приросли вены и артерии будущего. Он с болью решает, что пора остановить кровь.

Конечно, не обошлось без того, чтобы добавить несколько пожеланий своей возлюбленной. «Пусть звезды светят над твоим домом, молча, как будто рассматривают спящую землю!» Я же отойду от потоков, течений и свечения. Пусть мне в будущем будет достаточно одноцветных облаков на потолке. Домовая книга закрыта, а испещренные надписями линии остались. О любимая, «Dear Lady, желаю тебе быть всегда радостной». По крайней мере тебе.

Хотя он сидит там, как кролик перед змеей (которая и есть то самое жаждущее тело думающего кролика), последняя чувствует, что у нее больше нет желания съесть его. Змея скрывается в щели в полу.

Но когда она вернется, это будет ужасно. Слишком долго оставалась она без кормушки души. В конце концов она будет искать ее, как кровожадный монстр. Берегись сна! Жадность голодных, изгнанных из стеклянного дома души, но порожденных ей самой существ когда-нибудь станет ненасытной. Ночью они вгрызаются, днем их едва можно укротить опиумом. Скоро они будут везде. «Enveloping the earth»,[111] — говорит Колридж. Кстати, о завоевании. Мне пора бы написать Анне.

9

Я принял решение — немного отодвинул посещение Грета-холла и вернулся в долину. Промокший от пота и дождя, я вряд ли вызвал бы там доверие к себе. Кроме того, я вспомнил, что где-то читал о том, будто почтенный дом в настоящее время превратился в школу-интернат для девочек. Внушающая страх мысль. Я представляю, как звоню в дверь и мне открывает элегантная дама. Я говорю:

— Извините, пожалуйста, я могу посмотреть комнату, где жил поэт Колридж? Ну, знаете, тот, который начиная с 1800 года под влиянием опиума и коньяка писал отчаянные стихи и письма. Видите ли, госпожа директор, я и моя подруга мечтаем о том, то есть подруга одного моего аспиранта думает, что мне лучше всего следовало бы просто посмотреть… Конечно, вы понимаете то колоссальное значение, столь важное для меня…

Мой желудок урча ассистировал моему заячьему сердцу. Я уже забыл о Грета-холле, а справа остался Мут-холл. Обед в центре города — удовольствие для новичков. Я же прошел вдоль дороги Святого Джона на север — ряды домиков заметно поредели — и остановился напротив индийского ресторана. Внешне он выглядел совсем недурно: золотые головы драконов и львов, бархатная обивка на креслах, — конечно, ничего сверхъестественного, но и не предвещающего ничего опасного. Я бесстрашно вошел внутрь, плюхнулся на красную софу, стоящую в углу, и просто посидел несколько минут. В конце концов, усталость от физической нагрузки я испытываю не каждый день. Но долго наслаждаться этим состоянием я не смог: передо мной возник строгий мужчина в ливрее и протянул меню, тут же спросив о моих предпочтениях.

— Я хотел бы сначала осмотреться, — сказал я.

— Хорошо, — ответил официант, — только быстрее. Ваш столик заказан.

— Приложу все усилия, не сомневайтесь. — Я заказал пинту «Джона Смита». Но такого у них не оказалось.

По прошествии стольких лет моей побочной деятельности я все равно был удивлен тому, какие фатальные последствия может повлечь за собой ошибочный первый взгляд.

В конце концов на мое блюдце приземлился цыпленок «тандури». То, что в лучшие времена должно было быть ножкой цыпленка, сейчас напоминало брикет яйцевидной формы. После того как я осторожно приподнял поджаренную кожицу, оттуда показался розовый остаток мяса в форме эмбриона. Я наколол его на зубочистку и положил на серебряный поднос. На приеме у радикального исследователя клонирования такой экземпляр произвел бы фурор.

Я засунул под блюдце фунтовую банкноту и ушел.

Уже в центре города я встал в очередь за многочисленными куртками к киоску с надписью «Рыба и закуски» с многообещающим названием «Старый кесвиканец». Когда наконец пришла моя очередь, я заказал двойную порцию трески и чипсов. Я попросил упаковать все в бумагу и пошел дальше по улице. В то время как тепло еды все выше поднималось по моим рукам и растекалось по телу, я шел к ангелу-хранителю всех падших из-за алкоголя ангелов. Упаковка «Джона Смита» из четырех банок должна была отправиться в последний путь вслед за рыбой.

В качестве подходящего местечка для пикника я облюбовал деревянную скамейку на утесе Фрайр. Достойное место для усталого путешественника после покорения вершины. Перед мысом простиралось озеро, которое я сегодня наблюдал с огромной высоты. Сейчас оно блистало в лучах заходящего солнца, словно опрокинутый сундук с сокровищами морских пиратов, охраняемый великанами с такими шикарными именами, как Хиндскарт, Хай Стайл, Грейт Энд или Гларамара — младшими братьями сэра Скиддау, лорда Дервентских вод. Пиво проникло в самые потаенные уголки моего тела и безупречно протолкнуло британские национальные блюда. Должен признать, господин Альбион не является отцом вкусовых удовольствий. Все же тот, кто морщит нос от подобных ощущений вкусов, например от сочетания на языке золотистых картофельных чипсов с уксусом, не имеет абсолютно никакого понятия о силе вкусового разнообразия.

— Бледное острие, — крикнул я пренебрегающим, в то время как Гларамара получила воздушный поцелуй солнца сквозь просвет в облаках и позволила своим волосам играть на солнечном свету, — тот, кто не умеет ценить неотесанность, рано или поздно погибнет от рафинеров. Это уж точно.

Я явно недооценил реакцию четырех быстро удалившихся просителей. Мне было нелегко подняться со скамьи. Ах, эксцессы, эксцессы! Я поднял свою пятую точку с насиженного места, имея на то серьезные основания. Когда я взбирался по озерной дороге, земля качалась у меня под ногами. Пешеходы бросали на меня взгляды, а один даже пробормотал:

— Bloody old beer heads in the fucking lakes.[112]

— О Дервент, — сказал я громко, — дорогой Дервент, ты, давший имя сыну Эс-тэ-ка! Люди вокруг, они недооценивают нас с тобой!

Я лег в своей комнатушке на кровать, накрылся одеялом с головой и крепко заснул. Даже свет сна ни разу не вспыхнул в тумане, сквозь который я тащил свою ночную повозку.

Подразумевалось: только домой.

10

После полудня я украдкой бросил взгляд в столовую. Там сидели трое шотландцев (я узнал диалект почти сразу, по первым звукам, немыслимо имитирующим прекрасный речной поток, потому что проделывал это упражнение много лет), одетые во фланелевые рубашки. С болезненным пренебрежением убежденных поклонников Ницше они ели каких-то черно-желтых ископаемых. Я решил ретироваться.

На улице дождь лил как из ведра.

Дождь в Озерном крае имеет поразительные способности. Он, как тараканий род, привыкший за всю свою историю к ядам морильщика, насмехается над стараниями безоружного противника и преодолевает любое препятствие, выстроенное перед ним. Даже в самых дорогих дождевиках, которые и так успевают застегнуться прежде, чем их наденут, он выискивает лазейки и маленькие дырочки; до упора натянутые на лица капюшоны он окружает соблазнительной лестью глиссандо,[113] пока не завладеет их внутренней поверхностью, а уж оттуда он начинает капать на шеи «счастливых» обладателей. Водонепроницаемые ботинки могут сойти за водонепроницаемые где угодно в мире, но в Озерном крае дождь за считанные минуты превращает их в одноразовые баретки.

Итак, я оставил дорогу Саути позади, пробежал мимо автовокзала и наконец остановился у книжного магазина на улице Стэнджер. В витрине лежали: путеводители, Вильям Вордсворт, путеводители, Дороти Вордсворт и снова путеводители. Я чуть не уверовал в силу духов, когда увидел, как гордому семейству даже после смерти удается реализовывать свои амбиции. И даже всего в полумиле от этого магазина Грета-холл должен был выделить свой надел в неузнаваемом костюме пансионата для девочек.

Я тянул свое тело, отнюдь не полегчавшее после ливня, вверх по склону, мимо цветов, покорно склонивших лепестки под плетью дождя. Вода с затылка стекала внутрь, в пресловутую складку, где дождь, едва достигнув ее, ликуя, водрузил свой флаг.

Моя попытка оказать хотя бы символическое сопротивление банде захватчиков, вторгающихся с неба, потерпела крушение из-за его с виду жалкого вида. Бах! Дождевая армада пробила внешнюю материю моей куртки, внутри которой, вооружившись только зажигалкой, я пытался возвести себе окоп. И последняя, некогда гордая сигарета трусливо свернулась, как размокшая английская шлюпка.

— Вы чего-то ищете? — Рядом со мной снова послышался шотландский акцент. И на какое-то мгновение я подумал, что после завтрака меня сморил сон и приснился простой кошмар и что я даже и не выходил из дома хозяйки. Но на самом деле меня волной прибило к берегу чужого сада. И когда я поднял глаза, то увидел перед собой взрослого мужчину, держащего в одной руке детскую лопатку, а в другой — бадью с песком. Его дождевик был нараспашку — храбрец в войне с непогодой! За ним, в ящике с грязью, образованной недавним наводнением, играли гномы в красных капюшонах в игру под названием «Кто боится утонуть».

Снова и снова один из них ныряет под воду по принципу: «Голова под водой, сапоги на поверхности», потом выныривает с пустыми руками назад. Остальные следуют его примеру и тоже безрезультатно. Но вдруг один из них вытаскивает из-под воды какую-то пластмассовую штуковину. Что это? Какой-то знак? Нет, теперь все видят, что это всего лишь формочка для постройки песочных замков. Но успешный ныряльщик поднимает ее высоко вверх, и в этот момент небо смилостивилось. Поверженный дождь нерешительно подчиняется своему жалкому брату — моросящему дождю.

— Отпускает понемногу, — сказал шотландец, — я имею в виду проклятый дождь.

Я все еще не реагировал. Тогда мужчина засунул лопатку в бадью с песком и протянул мне освободившуюся руку.

— Митч, — представился он, — Митч Бартон. Добро пожаловать на мой участок.

За его спиной возвышались строительные леса. Одна из стен дома была свежевыкрашена, в башне было заложено большое окно — классический портал аккуратно отреставрировали.

Постепенно все части собрались в единое целое. Без сомнения, я попал в сад Грета-холла, а гномы, очевидно, являлись детьми нового жильца.

— Я вообще-то, — пробормотал я, — ожидал увидеть здесь пансионат для девочек.

Лицо Митча преобразилось, он состроил мину активиста-гринписовца, только что отправившего в океан выброшенного на берег кита.

— Раньше это и было пансионатом, — сказал он пренебрежительно, — но я его просто выкупил. Вы, наверное, не знаете, но Грета-холл раньше служил местом пребывания великого поэта!

На это я, прямо скажем, совсем не рассчитывал. Такой поворот дел мог многое облегчить. Но мой скепсис, украшенный опытом последних нескольких дней, одержал победу.

— Саути, — сказал я еле слышно.

— Саути! — прогремел шотландец и с грохотом бросил кадку с песком и лопаткой прямо в ящик с грязью так, что его отпрыски разбежались оттуда в разные стороны. — Саути был щедрым человеком с ярко выраженным чувством ответственности и очень трогательно заботился обо всех нуждающихся. Весьма мило с его стороны, но как поэт он был, — по моему собеседнику было видно, что он отстаивает собственное суждение, — в лучшем случае посредственным.

Я глубоко вдохнул. Неужели в этом заповеднике противников Колриджа я наткнулся на единственного праведника? Митч пригласил меня в дом. Но для верности, прежде чем открыться ему, я выслушал сначала его рассказ.

Итак, он не мой коллега, что уже хорошо. Митч был информатиком из Эдинбурга и человеком с неукротимым влечением к поэзии XIX века, с миссионерскими амбициями и поразительно уверенным чувством вкуса. Мы были разными даже в вопросах вина, в чем я собственнолично смог убедиться на примере «Barbera d'Asti»,[114] которое он навязал мне в его винном зале в специальном домике для отдыха, когда мы погружали под воду его благородный ковер. Вводную речь о себе я значительно сократил: о своих снах я ничего не рассказал, просто объяснил, что я англист из Вены, путешествующий по местам Колриджа. Митч пришел в восторг от такого сходства. Точно так же он представлял себе, как почитатели Колриджа со всего света будут приезжать в его дом на летние месяцы, как Грета-холл окутает глубоким почтением и благодарностью и как потомки станут его за это уважать.

— Комнаты, — сказал я наконец, дождавшись подходящего момента, — все еще…

— Ничуть не изменились, — перебил меня Митч, — особенно на первом этаже. Спальня вы глядит точно так же, как и двести лет тому назад. Камин в кабинете я только что подкормил дровами. Это его открытый камин.

— Можно мне, — спросил я с легким тремоло[115] в голосе, — осмотреть его кабинет…

— С превеликим удовольствием, — не дал мне договорить Митч. Он уже встал, и события стали разворачиваться быстрее.

Это могло быть только в кабинете. A letter to,[116] «Уныние», опиумные состояния, кровавая жертва во имя великой богини…

«Сомневаюсь, — пишет Колридж Годвину, — что где-нибудь еще в Англии есть комната, предлагающая более прекрасный вид на горы, озера, леса и долины, чем та, где я сейчас нахожусь». Над панорамой озер и холмов «соединяются туман, облака и солнечный свет в бесконечных комбинациях, словно небо и земля вечно разговаривают друг с другом».

Точно так же и в других письмах и дневниках поэт не упускает возможности описать вид из окна, а в том числе и саму комнату вместе с камином, полками для книг и чернил и сам письменный стол. Часто такие наброски становились стилизацией одинокого творческого индивидуума в его келье: здесь ютится бедный поэт, отдаваясь на растерзание силам природы и потакая им. Постоянная игра света и тени перед окном стала зеркальным отражением его собственных настроений. Залитые солнцем вершины холмов и скелеты деревьев после урагана — эйфория и отчаяние.

— Между прочим, в Грета-холле, — продолжал мой новый знакомый, когда мы торжественно поднимались по ступеням, — в начале XVIII века находилась астрономическая обсерватория. Интересно, не правда ли?

Еще бы. Но намного интереснее было то, что мое тело замерло прямо посередине лестницы из-за внезапного отсутствия воздуха. В моей голове все соединилось в единое целое, что тем не менее я не мог понять. Анна, астрономия, Асра, Грета-холл с новым владельцем — почитателем Колриджа, комнаты первого этажа без каких-либо изменений за последние двести лет… Здесь должен был находиться ключ ко всему, я был в этом почти уверен.

— Вуаля, — сказал Митч, что с его шотландским акцентом звучало особенно прелестно, и открыл дверь в рабочий кабинет. Мое сердце выпрыгивало из груди. Я набрал воздуха в легкие, как перед погружением, быстро помолился госпоже удаче и вошел в комнату.

Открытый камин извергал языки пламени. Он стоял у правой стены. Дверь — напротив окна. Мебель, правда, стояла иначе. Ни один предмет мебели не был старше, скажем, тридцати лет. Но по форме комната напоминала трапецию. Я был в нужном месте.

Митч заметил степень моей взволнованности и оставил ме «я одного. Наверное, я выглядел как старая католичка, сын которой преподнес в подарок в день матери поездку в собор Петра.

Пара неуверенных шагов, и я стоял у окна.

Вот они, скалы за Дервентом на юго-западе. «Огромные, — пишет Колридж, — словно великаны разбили здесь свои палатки». Просеки долин Борровдейла на западе — и играющее с тенью от облаков озеро Байссентвэйт на северо-западе. Вдруг я почувствовал поднимающуюся от пола осеннюю прохладу, которая, перемешиваясь с моей мокрой одеждой, заставила меня задрожать от холода. Лицевой фасад, призванный защищать от ветров, в то время был построен в спешке, и частые ледяные сквозняки насквозь пронизывали комнату, что, в свою очередь, лишь усугубляло ужасное воздействие сырости.

Но тем не менее и обрамленная природа, сверх меры привлекавшая поэта, и холод, поднимавшийся по его ногам и усиливающий подагру, пережили двухсотлетний рубеж.

И все же что-то здесь было не так. Энтузиазм никак не хотел уступать, он сидел в моей голове, как абстракция, принужденная силой желания. Я осмотрелся в комнате, теперь стоя спиной к окну, лицом — к двери, и тут мне стало ясно: план комнаты был зеркальным.

Комната сужалась кокну, а не к двери, как в моих снах.

Трапеция — да, но с основанием у двери.

Я снова пришел в никуда.

Я задел Митча, который больше не понимал мира. Я не мог, да и не хотел сейчас объясняться. Мне не оставалось ничего другого, кроме как сбежать оттуда.

Пробежав четверть мили, я остановился. Мои легкие хрипели — мне срочно требовалась сигарета. По небу, как по натянутому, расшитому золотом полотну, катило солнце — капризный денди с экзотическим домашним животным. Я еще раз взглянул на купающийся в лучах послеобеденного солнца Грета-холл — потрепанный ураганом мнимый рай Самюэля Тейлора Колриджа и Митча Бартона.

«Palace of the Wind»[117] — так называл это место Саути.

Душевный человек. И все же быть посредственным намного лучше, чем покинутым всеми добрыми духами.

Где же все-таки шатается мой эльф?

11

То, что вторую часть моего путешествия следовало бы планировать профессиональнее, не вызывало сомнений. Мне безумно нравилась неоднозначность фразы «Я ищу комнату», и я наслаждался этим с чисто прагматической точки зрения. В такие минуты по мне пробегала благоговейная дрожь, словно я ходил повсюду, зная некую тайну, которую простым смертным нельзя было постичь. Но даже самые абсурдные предприятия требуют тщательной подготовки.

Я раздобыл роскошный иллюстрированный путеводитель по Девону и Сомерсету, географическую карту, на которую нанес те дома, где намеревался отыскать комнату и список всех туристических офисов обоих графств. И если уж мне приходится иметь дело с вещами, от которых с возмущением отворачивается самая разумная часть меня, то делать это нужно по крайней мере в достойной обстановке. На сей раз моими минимальными требованиями были: богато обставленная комната с роскошным видом на побережье и отель, разрешающий курить прямо в комнатах. Нетер-Стоуэй отпал сразу — он лежал не на берегу озера, кроме того, там не было пристанища. Вообще мне кажется, что, кроме особняка Колриджа, там вообще ничего больше нет. Итак, мне пришлось исследовать северное побережье Девона и Сомерсета, а точнее, отрезок между Порлоком и Линтоном, где осенью 1797 года Колридж увидел дворец удовольствий хана. Сначала я отдавал предпочтение Порлоку. На фотографиях гида по Сомерсету я обнаружил «Шип инн», где Колридж часто останавливался на ночлег во время «волшебного года», во всяком случае, не во время Ксанаду. Интересно, значит, этот дом все-таки сохранился? Но я полистал дальше, и выяснилось, что Порлок расположен отнюдь не у залива Бристоль. Гавань под названием «Porlock Weir» представляла собой всего лишь парочку рыбацких хижин и эллингов. Само же местечко находилось в четырех милях от озера. В общем, не было и намека на красивый вид из окна. Значит, Нетер-Стоуэй не подходил в качестве базового лагеря для моих экскурсий. Оставался Линтон. С недоверием я вычитал в путеводителе, что и это местечко состояло из двух частей. Правда, выяснилось, что это деление было намного проще, чем в Порлоке. Высоко на утесе был Линтон, а внизу, около тысячи метров от него — Линмоут, так близко к прибою, насколько это вообще было возможно. Между этими частями пролегала единственная в своем роде (по крайней мере так значилось в путеводителе) викторианская дорога. Ее работа напоминала систему шлюзов. Мне показалось, что это звучит неплохо, поэтому я записал на пачке «Бенсона» номер телефона туристического центра «Линтон и Линмоут» и пристал к хозяину гостиницы с просьбой позвонить по телефону. Тот, в тою очередь, испытывал небольшую качку, бороздя поды солодового виски, несмотря на столь ранний вечер. Не отрывая глаз от экрана телевизора, он поднял руку и указал назад, издал несколько ужасных фонем, напоминающих скорее крик животного, чем человеческую речь. Итак, он разрешил мне, как здорово!

Приятный женский голос на другом конце провода сообщил мне, что я могу оставить номер факса и тут же получу полный список возможных вариантов размещения.

— У меня нет ни факса, — проворчал я, — ни горячей воды. Холодная, и то от случая к случаю. Не могли бы вы найти для меня хоть что-нибудь, что заслуживало бы названия гостиницы? Если бы вы только знали, как я ючусь здесь, то наверняка тут же забрали бы меня отсюда на вертолете.

— Мне очень жаль, — ответила она вежливо, выслушав мои излияния. Она была равнодушна к истеричным клиентам с континента, — но по телефону мы ничего не можем для вас сделать. Вам следует самому приехать сюда.

— Не могли бы вы по крайней мере порекомендовать мне парочку адресов, а лучше телефонов. Конечно же, я позвоню туда сам. От всего сердца…

К сожалению, она уже положила трубку. Отбросив все любезности и даже не сказав ни слова, я плюхнулся на диван рядом с ловцом форелей. По законам физики его тело подбросило вверх. Медленно он развернул в мою сторону свою багряную черепушку, немного поразмыслил, оценил меня, покрутив кончик моего носа между большим и указательным пальцами правой руки. В конце концов он оценил меня искажением губ, которое я, по своей доверчивости, без сомнений принял за улыбку. Из серванта, с полки с засушенными рыбьими головами, я достал себе запылившийся стакан и молча поставил перед собой. Хозяин гостиницы быстро сообразил, что нужно делать: нащупал бутылку виски (это удалось ему лишь с третьей попытки) и налил мне. То есть попытался. Приблизительно четверть содержимого оказалось в моем стакане, остальная же часть равномерно распределилась по поверхности стола и моим брюкам. К несчастью, они оказались дорогим и плохо отстирываемым экземпляром. Сегодня утром я решился надеть их из чисто мальчишеского протеста против убожества условий проживания.

— Спасибо, — вежливо сказал я, — можно ли мне воды? Нет, не для виски, для брюк.

Сверху застонала его супруга, словно разбуженная брызгами холодной воды. Или я начал уже фантазировать?

Как раз в этот момент моего собеседника качнуло в сторону. К сожалению, влево, и он решил вздремнуть прямо на моих коленях. Я резко поднял его, от чего он наклонился вправо и зацепился плечами за спинку дивана, но голова все равно осталась висеть в пустоте. Я оставил его в таком состоянии и поднялся наверх, в свою дыру.

— Линтон, — молился я перед сном, — Линтон, я иду. А вы, Норны[118] из туристического агентства, берегитесь! С этого момента я буду сам устраивать свою судьбу.

12

Путешествия в Англию. Со времени приватизации Британской железной дороги всегда приходится выбирать между беззастенчиво дорогими поездами, которые к тому же до сих пор находятся в убогом состоянии (нередко пассажиры натыкаются на надпись: «По указанию ее величества королевы Виктории»), и междугородными автобусами, чья сеть такая же густосплетенная, как социальная сеть во времена Железной леди.

Из различных отрезков дороги я мастерил хоть сколько-нибудь приемлемый маршрут, включая ночной переезд, а точнее, переезды. Вместе с горой моего багажа мне нужно было выходить на непонятных вокзалах, так что о сне нельзя было и мечтать. В конце моего пути я сел в утренний автобус, следующий из Барн-стэйпла в Линтон. Несмотря на постоянную тряску, моя голова прислонялась к окну. Попеременно я тосковал то по моей венской кровати, то по моему любимому лондонскому индейцу. Если не считать пары плиток «Кэдбери» и едва теплого чизбургера с полусгнившими томатами на вокзале в Таунтоне, то прошло уже больше пятнадцати часов с момента моего последнего приема пищи.

— Мэрия Линтона, — объявил водитель.

Когда автобус остановился, я не мог поверить, что моим мучениям пришел конец. Неплохо по крайней мере для начала. Я выгрузил багаж из автобуса и поставил его на землю, прямо перед собой. Я был похож на огромного жука скарабея с шариком из навоза. О море не было даже и речи. Я перевел дыхание и позволил себе «Бенсон», сев верхом на самый большой чемодан. Мой взгляд блуждал по незнакомым фасадам в поисках вывесок, обещающих что-нибудь съестное. При этом я оставался абсолютно хладнокровным к цветочным композициям в палисадниках обычных домов. Когда я повернулся, чтобы достать из карманчика маленькой дорожной сумки последнюю пачку сигарет, то только тогда заметил, где я расположился. Позади меня, в лучах раннего солнца, нахохлилось поистине импозантное создание — важный петух, стоящий на птичьем дворе здания викторианской эпохи. За ним — две восьмиугольные башни, смыкающиеся в виде триумфальной арки, поддерживают мощную крышу с тремя фронтонами. На балюстраде перед центральным фронтоном красовался герб, обвитый гирляндами, похожими на водяных змей. И над всем этим была золотая надпись: «Lynton and LynmouthTown Hall».[119] На самом гербе можно было различить смесь мятно-зеленого и оранжевого цветов, окруженную маленькими черными брызгами. Я сделал пару шагов вперед, чтобы удостовериться, в самом ли деле Линтон имеднастолько абстрактный герб. Уже через несколько секунд я смог идентифицировать зеленые пятна как скалы. Черные кляксы, без сомнения, составляли голову, туловище и ноги козы. Итак, город, который я сам выбрал в качестве места жительства (и в определенной степени станет моей временной родиной), — выбрал себе в качестве изображения на герб обычную козу!

В каменной кладке одной из башен в окно был вмонтирован железный крест, а на самом стекле виднелась наклейка — открытие, заставившее меня забыть об урчании в желудке, — непропорциональная, простая надпись, тощенькими буковками приглашавшая в «Lynton and Lynmouth Tourist Office».[120] Оказывается, здесь находилась моя безжалостная телефонистка. Я уничтожил «Джона Смита» за две-три затяжки и был готов.

Внутри висели написанные от руки объявления местного значения; стопка неприлично дорогих туристических карт, а по сути дела — сложенные в несколько раз гектографические карты; фотографии отелей под оргстеклом и загородка от посетителей, за которой несли службу двое краснолицых мужчин. Моей Снежной королевы не было нигде.

— Я хочу, — сказал я одному из двух краснощеких сотрудников, — номер с видом на море, люкс, если такие здесь вообще есть, очень большую ванную. Сильная никотиновая зависимость должна быть не только у хозяина, но и у хозяйки гостиницы. Кроме того, я хочу, чтобы все это было по возможности не очень дорого. И прямо сейчас!

Худощавый молодой человек разглядывал мое тучное тело, пожалуй, дольше, чем этого требовали приличия. А потом, мобилизовав весь свой потенциал, презрительно спросил:

— Are you German?[121]

Его выдох был подобен арктическому порыву ветра. Молча он судорожно сглотнул, словно ему пришлось проглотить поднявшуюся желчь. Лишь от одного его взгляда вены могли вскрыться сами собой.

— Нет, — поспешил я с ответом, — совсем не немец, я из старой доброй Вены. Преподаю там английскую литературу. Но и в повседневной жизни я до умопомешательства люблю все английское.

Сидящий напротив немного расслабился, но больше не удостоил меня своим взглядом. Он наклонил голову примерно на тридцать градусов, а его позвоночник издал при этом металлический звук, словно где-то внутри болт зашел в паз.

Его пальцы ловко перелистывали страницы, иногда он обводил карандашом телефонные номера. Потом снимал трубку и, получив отрицательный ответ, продолжал листать. Я ждал и курил. Курил и ждал. Так прошло все утро. Когда я почувствовал, что моя спина уже не может выносить столь долгого стояния на одном месте, и уже хотел было сказать служащему, что выйду на свежий воздух всего на несколько минут, так как уверен, что он отлично справится без меня, я услышал, как изменился его голос. Кажется, он получил хорошие новости с другой стороны телефонной линии. Спросив, как меня зовут, он продиктовал по буквам мое имя, назвал сумму и повесил трубку.

— Очень хороший дом, — сказал водитель такси, пытаясь запихнуть весь мой скарб в багажное отделение, — хороший выбор, без сомнения. Подождите-ка, Я вам сейчас покажу. Он виден отсюда.

Водитель показал мне дом — в самом деле красивое здание с бело-голубым фасадом. Располагаясь на утесе, он возвышался над городом. Очень высоко над всеми жителями. По предварительным подсчетам — шестьсот футов над городом.

— К сожалению, — сказал водитель, — я не смогу доставить вас на самый верх. С середины горы дорога становится намного уже, вы же понимаете.

Я понимал. Еще как! Норны, эти коварные старые нельмы, снова завязали узелок на моей нити. И возможно, сейчас они сидели у своих кристаллов и наблюдали за тем, как черная повозка взбиралась по отвесной скале наверх.

Водитель высадил меня и предложил подождать, пока я не закончу с транспортировкой багажа. Естественно, за дополнительную плату. Действительно, его предприимчивая идея заслуживала восхищения.

Мне понадобилось всего три часа, чтобы перетащить весь мой багаж к гостинице. По сравнению с этим мое восхождение на Скиддау показалось мне безобидной пасхальной прогулкой. Моя одежда промокла до нитки, soaking wet,[122] как говорят британцы. Когда же я погрузил свое измученное тело на один из чемоданов, мои легочные пузырьки превратились в остроконечные языки пламени. И я никак не мог избавиться от подозрения, будто сам Гефест устроил в моей подложечной ямке новые соревнования.

Седой джентльмен открыл дверь и, увидев меня, распластавшегося на чемоданах, как Гете на итальянской софе (но скорее всего не так элегантно), поспешил ко мне и положил руку на мой лоб.

— Мне вызвать врача? — спросил он.

— Ни в коем случае, — едва переведя дыхание, ответил я, — мне уже лучше, просто небольшие проблемы с кровообращением. Но я был бы вам очень признателен, если бы вы помогли мне с багажом…

— Без проблем, — ответил мужчина.

На некоторое время он исчез в доме. Вернулся со складным креслом, поставил его прямо передо мной и тут же пересадил меня в него. И прежде чем я смог возразить, перетащил всю эту гору вещей в мою новую комнату.

Боль при вдыхании отступила. Я встал и, медленно передвигаясь, направился к порогу новой родины. Меня ничто не обременяло, кроме, пожалуй, собственного веса.

— Заходите, — крикнул хозяин дома, — я здесь, наверху.

Лестница далась мне с трудом. В коридоре одна дверь оказалась открытой. Я услышал шум и вошел.

— Готово, — не без гордости сказал мужчина. Он поставил все аккуратно в угол комнаты. — Чувствуйте себя как дома. Я оставлю вас одного.

Я от души поблагодарил его, сел на кровать и осмотрелся.

Узел ослаб. Это была на самом деле просторная комната с двумя высокими шкафами, двумя стульями, гигантской двуспальной кроватью и удобным письменным столом, перед которым стояло кресло. Ванная была тоже не намного меньше. Здесь такой человек, как я, мог сделать все, что нужно, не чувствуя себя стесненным. В каждой комнате я нашел по пепельнице.

Самым потрясающим оказалось наличие балкона. Я открыл двустворчатую дверь, сел на пластиковый стул, достал сигарету «Бенсон» из нагрудного кармана и благоговейно приступил к ингаляции. Я долго не мог оторвать взгляд от пейзажа.

Прямо подо мной раскинулся маленький городок. Близко расположенные друг к другу домики, крыши, покрытые прогоревшим торфом, внушительные камины в форме козы, из которых торчало множество железных труб, чья форма напоминала мне трубы парохода. И непосредственно за городом лежало море. Поэтому создавалось впечатление, будто смотришь не на поселение, а на порт, где прибой раскачивает огромные суда.

На небе не было ни облачка, хотя и довольно туманно. Поэтому я смог разглядеть на горизонте тонкую известняковую полоску Уэльса. С востока в поле моего зрения попало горное образование, буйно раскрашенное разными цветами. Посередине зеленых прядей, ниспадающих с макушки утеса, блестела овальная, более светлая площадка. Может быть, это была изумрудная черепаховая застежка, которой морская богиня заколола свои волосы. Фиолетовые изгибы из пламенного вереска украшали ее каменную голову, как языческий нимб.

Вот он, настоящий вид на море!

Я упал навзничь на кровать — тест на прочность для деревянного сооружения. Но она выдержала, даже тихий скрип прозвучал не как оскорбление, скорее, как надменное: «Это и все, чем ты хотел меня напугать?»

Морфей тут же взял меня в свои объятия, и я увидел сны не про столы и камины, а про мирное барбекю из огромного крестца индюшки в руках богини, шедшей по белому песочному пляжу.

13

Если кто-то решит прибегнуть к помощи оборудования в британской ванной комнате, то такому человеку я бы порекомендовал сначала освоить некоторые основные знания. Например, два прибора, висящие в душе, могут показаться человеку, не разбирающемуся в материях, обычными терморегуляторами. Осторожно! Такое заблуждение может привести к увечьям. Под маской безобидных вентилей с синей или красной серединой на самом деле скрываются два карликовых демона размером с орех, очень коварные исчадия ада. Так, всего лишь небольшой поворот примерно на десять градусов — а в их случае это всего лишь миллиметры — может превратить воду из душа либо в ледяной град, либо в лаву из только что взорвавшегося вулкана. Крик неосторожного человека смешивается потом со смехом демонов, который, кстати, первый не слышит, потому что слишком занят своим собственным криком. Итак, рекомендуется следующая последовательность действий.

1. Повернуть насадку для душа до упора в обратную сторону, чтобы вода попадала только на заднюю стенку душевой кабины.

2. Очень медленно вращать оба вентиля, причем одновременно — это собьет с толку бестий. Само тело должно находиться в абсолютной безопасности — насколько это возможно — снаружи душевой кабины. Внутри может находиться только верхняя часть туловища, слегка наклоненная вперед. Руки должны лежать на вентилях, в постоянной рефлекторной готовности. Лицо, во всяком случае, должно находиться вне кабины. На обе руки следует положить защитное полотенце. К сожалению, совокупность всех этих действий может привести к настолько неудобному положению, что выполнение вышеуказанных операций может проводиться без надлежащей безупречности.

3. Пробовать температуру воды нужно вещью с хорошей впитываемостью, и при этом, чтобы сердце хозяина было не слишком привязано к ней. По моему опыту для этого лучше всего подходит старая половая тряпка, насаженная на деревянную палку. Если она не превратится тут же в уголь или эскимо, то это уже хороший знак.

4. Если тряпка при многократном погружении достигла приемлемой для кожи температуры, то продвинутые пользователи часто совершают ошибку, тут же бросая ее под воду. Кстати, мой коллега из института потерял таким образом волосяной покров с левой ягодицы. О начале помывочного процесса можно думать лишь тогда, когда температура воды продолжает оставаться неизменной по крайней мере на протяжении пяти минут.

5. Только теперь следует развернуть насадку душа и очень быстро помыться. Лучше не совсем качественно помыться, чем перенести потом качественную трансплантацию кожи. И упаси вас Бог дотронуться во время принятия душа до какого-либо вентиля! Гораздо проще смириться с вывихом.

6. Затем необходимо покинуть опасную зону, вытереться и только потом, при соблюдении всех вышеназванных действий, перекрыть дыхание злым демонам. Теперь можно выпрямиться, выполнить небольшую гимнастику, лучше всего из богатого запаса упражнений изометрии. Дело сделано.

Все так просто, если обладаешь нужными знаниями.

После душа волчий аппетит заставил меня спуститься с горы. Обеденное время уже давно миновало. Время ленча закончилось, а для ужина было еще рановато.

— Ужин после шести часов, — говорили мне один за другим работники общепита.

Беспечно слабое место для бизнеса: в Линтоне насчитывалось всего три паба. А еще два часа поста представляли настоящую угрозу моему здоровью. Помочь могло единственное средство — свежая рыба и чипсы. На сей раз я взял только одну порцию рыбы, присовокупив к ней еще и цыпленка. Прилично полив уксусом обе порции чипсов и взяв в магазине две банки пива, я пошел по направлению к кладбищу, где можно было уютно расположиться на скамейке.

После еды я достал из рюкзака свои планы по передвижению и карту. Настало самое подходящее время для организации дальнейших действий. В данный момент я брал в расчет три дома. Самым невероятным казался «Шип-Инн» в Порлоке — он стоял отдельно в моих записях, так как еще существовал. И еще где-то в Порлоке, возможно, обитал потомок той пресловутой личности (коллеги по бизнесу), оборвавшей запись «Кубла Хана» после пробуждения. Наиболее вероятной я считал ферму, где Колриджу приснилось стихотворение. Хотя исследования еще никогда не сходились к единой точке зрения, большинство авторов полагает, будто речь идет о ферме «Эш». Меньшинство симпатизирует ферме «Йернор».

Большая часть указаний приводит к дому Колриджа в Нетер-Стоуэй. Если верить статьям, комнаты там не претерпели каких-либо изменений. К дому сделали небольшую пристройку, но основная часть здания осталась прежней. Равно как и особняк «Дав», данный дом относился к национальному достоянию, где располагался известный музей. На протяжении всего «волшебного года» Колридж жил именно там, в целом с 1797 по 1800 год. Вероятно, «Поэма о старом моряке» и «Кристабель» появились в особняке на Лайм-стрит.

Я пролистывал записи. Оказывается, у меня была потрясающая возможность съездить туда и обратно всего за один день, только нужно было сделать пересадку в Минхед.

— Хорошо, — сказал я, поднял банку в направлении одного из надгробий, — тогда начнем с Нетер-Стоуэй.

Еще около получаса я наслаждался видом, простиравшимся передо мной и похожим на открытку.

Пробило уже шесть часов вечера. Я упаковал все свои записи и отправился в «Королевский замок». После напряженной работы я заслужил себе пару кусков хлеба.

Добротные деревянные скамейки, устойчивые столики — здесь спокойно можно было присесть. Помимо того — вид на море, горный пейзаж. Поперек крутого горного массива тянулась коричневая линия побережья Path,[123] где однажды проходил Колридж, а именно вечером, в октябре 1797 года. Поэт шел в Линмоут, неся в сумке запись «Кубла Хана».

Я хотел заказать отбивную из ягненка, но сделанная мелом надоске над буфетной стойкой надпись тронула мое сердце.

«Fuck the European Union, — было написано там, — cat British Beef!»[124]

Смелый манифест сбил меня с толку, и когда пришел официант, с моего языка сорвалось выражение, которое иностранцу в Англии следует произносить только в двух случаях: если вы явный мазохист или безудержный англофил. Но уж если они вырвались наружу, не стоит делать лягушачьих попыток проглотить их, потому что вблизи непременно окажется официант, который услышит это и, зловеще ухмыляясь, снова повторит вслед за вами. Вот те слова, которые нужно написать на лбу у призрака, согласно кулинарной кабале, чтобы он исчез навеки — пирог со стейком и почками.

Мой заказ представлял собой залитые в пресный треугольник из безвкусного теста, смешанные с тягучей отравой большие куски говяжьей почки с мелкими ломтиками мяса. На материке это блюдо годилось бы только в качестве приманки для ловли крыс.

Когда я сидел перед тарелкой и искупал свою вину — даже гарнир оказался несъедобным, — на забор перед рестораном приземлилась чайка и стала пялиться на меня, а точнее, на коричнево-желтую смесь на моей тарелке.

После утешительно большого глотка крепкого портера уже ничего не мешало мне чувствовать себя старым моряком, хотя это был совсем не альбатрос, а обычная чайка. Но нельзя и отрицать их близкое родство. К тому же птица сделала одолжение силе моего воображения и вела себя как альбатрос из стихотворения Бодлера.[125]

Совершая отчаянные маневры, чайка опустилась на каменную стену. Переваливаясь с боку на бок, она беспомощно потопталась на месте и снова взмыла в воздух. В небе птица то поднималась, то падала, словно хотела показать ветру, кто здесь на самом деле господствует.

Я решил не затыкать рот чайке и даже не стрелять из арбалета, а, к негодованию официанта, покормить ее картофелем. Я не дал смутить себя и продолжил бросать ей желтые кусочки, которые она проворно ловила на лету. В конце концов, подумал я, она мой гость! Вдруг я вспомнил про Колриджа. Тот эпизод, когда в особняке на Лайм-стрит его и Сару атаковали мыши, а поэт никак не мог побороть себя и расставить мышеловки.

«Это непорядочно, — писал он в феврале 1797 года Коттлу, — это же ложь! Все равно что сказать: «Здесь есть немного поджаренного сыра, давайте же, мышки! Я вас приглашаю». О, постыдная трещина обряда дружелюбия! Я всего лишь намереваюсь убить моих гостей!»

Когда я скормил чайке всю картошку, то попытался бросить ей еще и почечный пирог, но, к сожалению, липкие кусочки остались на краю стола. Итак, у меня не осталось ничего, чем я мог бы порадовать свою гостью, и я надеялся на ее скорый уход.

Но даже почти через час — я уже давно допил третий стакан портера, а официант убрал со стола остатки моего угощения, — чайка все переваливалась с боку на бок по горизонтальной каменной балюстраде в ожидании других лакомств. Ее блестящее серебристое оперение и изогнутый клюв с ярким светящимся пятном шли вразрез со взглядом, показавшимся мне абсолютно невыразительным, равнодушным и даже глупым.

На заднем плане в лучах вечернего солнца светился плавательный бассейн отеля «Тор», как красный ковер-самолет над морем. Чайка, она и есть чайка, а никакой не альбатрос.

14

«В полночь, — пишет доктор Полидори в своем дневнике, — стало по-настоящему таинственно».

Они сидели вокруг грубого дубового стола. Комната освещалась только свечами. С улицы в окна бил сильный штормовой ветер.

Общество уже вдоволь насладилось лауданумом, вином и бренди, рассказывая забавные истории и делясь научными рассуждениями. Лорд Байрон положил книгу на стол и начал декламировать в своем снисходительном и в тоже время манящем стиле. Его голосовые связки, очевидно, были настроены опытным мастером на такое двойственное звучание, которым все заслушивались: воодушевление в основном тоне и ироничные вольты в обертоне. В саду молнией раскололо дерево, и его крона упала на землю. Лорд Байрон немного приглушил голос, словно сила одних только строк обезглавила дерево.

— Нам нужно быть осторожнее, тише, тише. Кто знает, каких еще монстров могут разбудить эти строки.

Грудь молодой леди, насколько припоминает врач и секретарь Полидори содержание стихотворения, начала сохнуть, как у ведьмы. Лорд Байрон использует шумы непогоды: они для него как ковер-самолет, на котором он может взмыть ввысь. Молодая леди с увядшей грудью берет за руку другую девушку. Теперь она подпевает лорду Байрону невинным голосом: «In the touch of his bosom there worketh a spell, which is lord of thy utterance, Christabel»,[126] раздается подходящий раскат грома, который лорду Байрону нужно пересилить, то есть тихо, шепотом: «Thou knowest tonight and will know tomorrow, this mark of my shame this seal of my sorrow».[127] Вдруг дикий крик пронзает воздух. Кто не смог выдержать такого? Шелли. Он зажимает виски кулаками, хватает свечу и выбегает прочь.

Но вскоре он возвращается. Побег в коридор действует отрезвляюще при приступах резкой боязни привидений, как сказал бы Полидори. В столовой его ждут друзья и Мэри.

Они еще долго разговаривали в тот вечер, 17 июня 1816 года, на вилле «Диодати». О личных встречах с демонами, о вторжении всего сверхъестественного в разум. И как последствия подобного опыта возникает стремление рассказать о том, о чем раньше не говорилось. В результате родился новый вид поэзии, изучающий природу страха. Им интересно было понять, например, как гальванизация заставляет двигаться мертвое животное. Шелли признался в своих опытах над змеем, которого он пытался запустить в небо во время непогоды. Это был большой змей с веревкой, к другому концу которой была привязана кошка. Удар молнии мог бы стимулировать нервную систему животного…

— Мы же так мало знаем о силе электричества. Давайте исследовать, а не веровать! — сказал тогда Шелли.

О браке они тоже говорили — они считали его инструментом гражданского подчинения. Девушки же воздерживались. Мэри, хотя все и называли ее Шелли, оставалась пока еще Годвин (брошенная жена Шелли позже утопится в одном из лондонских каналов). А Клер Клермот, пятая из собравшихся, сводная сестра Мэри, уже носила под сердцем ребенка лорда Байрона.

— Свободная любовь, что еще сможет спасти нас от лицемерного мира?

Потом все объединились в одну игру: этой ночью каждый должен был извлечь из подсознания самую страшную для него картинку.

Доктор Джон Вильям Полидори удалился в ту ночь в свою комнату и написал начало приводящей в трепет истории под названием «The Vampyre».[128] Главный герой, лорд Рутвен, — бессовестный и одержимый женщинами, немного напоминает самого лорда Байрона.

Перси Биши Шелли и Джордж Гордон Ноэл лорд Байрон разошлись по своим комнатам, немного поразмышляли над самым сокровенным, сделали пару бессердечных набросков и вскоре заснули: их подсознание было сильно затуманено опиумом. Они ничего не видели, и им нечего было выискивать в подсознании. И только на следующее утро Шелли вспомнил о причине своего побега — о видении в образе женщины, «с глазами вместо сосков на груди».

Клер Клермонт пошла в свою комнату и слегка помешала сну поэтов: в гневе она кричала на стены.

Мэри Шелли, в тот момент ей было всего девятнадцать, отправилась к себе комнату, и ей приснился кошмар наяву: «Я увидела, как бледный студент опустился на колени перед тем, что он создал — распростертое тело, подававшее признаки жизни. Юношу страшил собственный успех, он надеялся, что это существо так и останется мертвой материей. Существо открыло глаза. Не сон ли это? Но существо встало с кровати, медленно раздвинуло занавески…»

На следующее утро она записала знаменитую фразу четвертой главы: «It was on a dreary night in November…»[129]

Так, соблазнительница Кристабель Жеральдина, спустя восемнадцать лет после ее первого появления за дубовым столом у сэра Леолайна, стала крестной матерью «Франкенштейна, или Современного Прометея».

Кстати, змея Шелли сдуло порывом ветра; вознесшаяся в небо кошка упала в пруд и утонула.

15

Вечером второго дня моего пребывания в Линтоне, проведя многие часы за чтением в местном баре отеля, я принял решение отправиться в долину гор. Уже через пару сотен метров, пройдя роскошные отели с видом на море, я очутился в совсем другой местности. Тропа исчезала где-то высоко над побережьем, не видно было больше ни одного человека. Заходящее солнце позади меня вело себя словно одичавший модельер: через плечи вершин оно набрасывало на всех светящееся вечернее платье — хотело продемонстрировать всем вокруг то, что сотворило. Но и модель, бесспорно, была одаренной. Ее звали Силлери Сэндс. Она и до меня покоряла констеблей и спортсменов.

Снова и снова меня восхищало то, как один и тот же отрезок побережья светился монотонно серо-зеленым цветом в лучах утреннего солнца, а вечером он поражал меня цветовым разнообразием. Может быть, здесь обитал какой-нибудь полуденный бог, который всегда, когда солнце находилось в зените, набрасывал на леса побережья навес из брезента, стремясь скрыть от любопытных взоров свою свиту с ногами сатиров и их дриад и нимф.

Зеленые оттенки растягивались над горами параллельными дугами, как будто туда ушла на покой монохромная радуга. В тех местах, где горы не покрывал лес, конкурировали друг с другом красное поблескивание песка и насыщенное индиго канала Бристоль. На самой вершине горы виднелся белый наперсток, оброненный великаншей, — старый маяк Форлэнд-Пойнт.

Пройдя еще около мили, я увидел, как тропинка огибает выступ утеса, ранее скрытый от посторонних глаз. Теперь мне открылись пустынно возвышающиеся горные породы долины гор, спортивная площадка титанов.

В мае и июне 1797 года желание Колриджа тащить сюда всех друзей и поклонников, которые его навещали, превратилось в одержимость. Некоторые шли с воодушевлением, другие же вообще против своей воли. Это была не просто приятная прогулка из отеля в Линтоне, куда приглашал Колридж, а отважный марш-бросок, начинавшийся еще в Нетер-Стоуэй. Добрые сорок миль, и в один только конец. Процессия двигалась через Кильв и Ватчет к Порлоку и Линтону. В пути им приходилось преодолевать значительную разность высот. Поэт не раз проходил этот маршрут, общей сложностью около девяноста миль, через Дальвертон, назад, к Стоуэй, за два дня.

Единственный, кто проделывал все это с энтузиазмом, и делал бы это даже в том случае, если бы речь шла о покорении Луны, был, тогда еще семнадцатилетний, Вильям Хэзлитт.[130] Первый раз Вильям услышал, как Колридж проповедует с кафедры унитарной церкви в Шревсбери, и именно тогда ему показалось, будто он слышит «музыку сфер». Это произошло 17 января 1798 года, и Колридж тут же пригласил пылкого почитателя в Стоуэй. Хэзлитт взлетел на вершину блаженства от одной только мысли о том, что он сможет бродить со своим идолом дни напролет, впитывая духовное излучение поэта. Для юного поклонника стало ясно: в личпости Самюэля Тейлора Колриджа «наконец встретились» поэзия и философия. И только спустя два месяца, уже после повторного приглашения, Вильям Хэзлитт смог побороть робость. Вечером 25 апреля он переступает порог особняка на Лайм-стрит. Колридж, со своей стороны, был тоже рад иметь нового спутника, безропотно сопровождавшего его в Линтон. Уже на следующий день они отправились в путь. Вильям и Дороги тоже присоединились к ним. Побережье уходило все дальше, разговоры о метафизике ускоряли шаги. Спустя десять часов они достигли цели — паба на входе в долину гор. «И вдруг, как описывает Хэзлитт, разразилась ужасная гроза. И в то время, когда остальные наслаждались теплотой и уютом дома, Колридж выбежал «с непокрытой головой на улицу, чтобы насладиться бунтом стихий в долине гор». Вот о чем я должен был думать, когда в хорошую погоду серпантином взбирался на вершину Касл-Рок». К такой основополагающей перемене чувств Хэзлитта в последующие годы, когда он относится к своему бывшему герою с большей иронией, примешивается и горечь утраченной дружбы.

Но тем не менее описание их первой встречи пронизано нежностью, смягчающей сухость в конце каждого абзаца. Вот так описывает Хэзлитт лицо своего бывшего друга:

«Его лоб, высокий, широкий и светлый, казался вырезанным из слоновой кости. Под длинными выгнутыми бровями вращались глаза, подобные океану с приглушенным блеском… Рот грубый, чувственный, открытый и красноречивый. Подбородок — Красивый и округлый, а вот нос — руль его лица, показатель поли — маленький и слабый, ничто по сравнению с тем, что он творил».

He считая последней фразы, которой рулевой Хэзлитт так резко повернул лодку, в его пассаже меня повеселила та безапелляционность, с которой он сравнивал нос человека с силой воли. Я увидел такую картину: нос самого Хэзлитта — длинный, острый, поднимающийся кверху. Следуя его же теории, он должен был стать священником. А нос Вильяма Вордсворта — огромный ястребиный клюв, занимающий на портретах треть профиля, словно его голова была всего лишь надстройкой к бастиону его силы воли. А нос Анны, этот… нет, забудем. Я наконец-то вскарабкался наверх, откуда смог обозревать всю местность.

Крутые глыбы скал, отвесные стены, почти вертикально упирающиеся в море; у подножия бездны — черный песок с обломками горной породы, показавшейся мне остатками вулканических извержений, за песком виднеются входы в пещеры, врезавшиеся в утесы, measureless to man.[131] Пенные брызги напоминают гирлянды, написанные белилами на голубой бумаге. На западе стоит еще гора, похожая на ту, где стоял я, только с красными ранами песчаника, нанесенными зеленой плоти горы огромным хищником. Между двумя этими горами находилась расселина, куда я не отваживался заглянуть. А чайки с криком опускались в нее и снова взвивались в небо. Ветер на свой лад дул мне в уши так, что я понял, почему Колридж в тот вечер оставил шляпу в пабе.

Меня совсем не удивляло, что это место так возбуждало фантазию местных жителей. После обеда старый житель Линтона рассказал мне о том, что странная дыра в горной породе была названа «Белой леди»: ее контуры напоминали фигуру женщины в шляпе, если смотреть на нее с определенного места. И именно то место когда-то являлось языческим местом жертвоприношений.

— Каждую осень, — сказал старик тоном ведущего серии кошмарных новелл, — там, наверху, проливается кровь короля.

Колридж однажды пожаловался Хэзлитту на то, что Вордсворт воспринимает все истории про духов этой местности, как мистификацию. Вордсворта такие вещи абсолютно не вдохновляли, и поэтому его стихам присущи некая скованность и сухая передача фактов. Но, находясь в самом центре таких огромных обломков, на самом деле очень трудно не поверить в существование духов.

В одном из своих произведений Колридж переносит место действия в долину гор. Но сначала он все же снимает кожу с пейзажа, оставляя всего лишь скалы, песок и бездну. «The Wanderings of Cain»[132] — так называется часть уцелевшей прозы, чьи зрительные образы навеяли поэту тайны его детства и юности. Здесь он напоминает мне ствол, обвитый виноградными листьями, посаженный самим Дионисом среди скал, вокруг которого его слуги танцуют танец воспоминаний.

Сама тема произведения всего лишь приток реки, которую поэт назвал «Источником зла» и по которой он так и не проследовал к устью.

В семь лет поэт напал на одного из девяти своих старших братьев с ножом, когда тот хотел украсть у матери порцию сыра. Только благодаря присутствию духа матери не произошло самое страшное. Самюэль близко к сердцу принял то, что мать не дала ему заколоть собственного брата, и убежал в лес. На берегу реки Оттер будущий поэт провел всю ночь, дрожа от страха. Ночью разразилась ужасная гроза, а маленький мальчик сидел в надежде — вот-вот придет его мать и скажет, что ее сердце принадлежит только ему. Остальным девяти детям нет места в ее сердце, а весь сыр принадлежит только ему.

К сожалению, судьба не заменила Колриджу девятерых злых братьев на одного доброго — Вордсворта, поэтому эта тема снова возникла, на этот раз в ноябре 1797 года. Только теперь он не хотел держать в руках нож в одиночку. Это должна была быть совместная работа. Вильяма Колридж задумал использовать в первой части — убийство Авеля. Сам поэт должен был вступить во второй — странствие обремененного виной убийцы по пустыне. Тот, кто первым довел бы дело до конца, должен был набросать стихотворение и закончить его. Спустя почти тридцать лет Колридж описал, как он бежал на следующее утро после составления пакта из Стоуэй в Альфоксден. Готовая рукопись лежала у него в сумке, а встретивший его Вордсворт сидел перед белым листом бумаги и только улыбался. Но эта улыбка не означала отказ — на его губах играла обдуманная, разрушительная улыбка: он демонстрировал Колриджу, как он сам позже напишет, уже сохраняя спокойствие, «смехотворность всего плана». Старший брат снова победил его, подняв всю операцию на смех.

Только в 1826 году поэт смог побороть себя и опубликовать написанную им в ту ночь «одним росчерком пера» Песнь II. При этом в бесконечном предисловии поэт уничижительно подчеркнул — текст всего лишь пустяк, к тому же плохо написанный. Самым поразительным в этом кокетливом потоке извинений является тон — своего рода отстраненная печаль или стабильная меланхолия, — тон, к которому Колридж прибегал тогда, когда заговаривал о конце его вдохновляемого творчества. «Встречные ветры» прогнали его корабль со «счастливых островов» муз, и теперь другие, более значимые интересы управляют кораблем — бросить якорь в надежном порту.

Безжалостная улыбка Вильяма стала первым встречным дуновением, предвестником наступающих ураганов.

В Песни II «Путешествий Каина» герой блуждает по освещенному лунным светом ельнику вместе со своим сыном Эносом, который хочет привести его к тому месту, где он нашел хлеб и кувшин с водой. Громкие стенания пугают ребенка, но Каина нельзя ничем утешить. «Я хочу умереть, — кричит он в ночи, — потому что с неба облака смотрят на меня с ужасом». Энос убегает вперед, находит нужное место и зовет отца.

Когда Каин выходит из темноты, Эноса охватывает страх: некогда мощное тело Каина выглядит так, словно огонь опустошил его, а волосы вьются черными кудрями, как шерсть на лбу бизона.

Местность тоже перевоплощается. Перед ними лежит огромная пустыня, полная обнаженных осколков горной породы, и вокруг ни одного растения. В этой местности не видно смены времен года — снег ни разу не падал на раскаленные скалы и обожженную землю. Только огромные змеи и стервятники ведут здесь свои смертельные бои. И лишь изредка можно услышан, крик стервятника, издаваемый им в крепких объятиях шеи.

— Здесь я нашел кувшин и хлеб, — говорит Энос и показывает на место под огромной скалой. Каин видит там тень и слышит, как оттуда доносится голос и громкий плач.

— Мне больно, я не могу больше умирать. Но все же голод и жажда мучают меня.

Когда тень отступает, Каин падает от страха на колени: он видит перед собой своего мертвого брата Авеля.

— Я знаю, где находятся холодные источники, но я не могу пить. Почему ты украл у меня мой кувшин?

Каин отвечает:

— Разве ты не получил удовольствия в лице твоего Господа Бога?

Голос Авеля становится громче, и скалы начинают дрожать.

— Господь — Бог живых, а у мертвых есть свой Бог.

— Авель, брат мой, — отвечает Каин, — я бы молился за тебя, но моя душа исчезла, сгорела в огне агоний. Но я прошу тебя, расскажи, что ты знаешь. Кто он, Бог мертвых? Где он живет? Что приносят ему в жертву?

— Следуй за мной, сын Адама! И бери с собой свое дитя.

Тихо, как тени, трое бредут по белому песку и исчезают среди скал.

Здесь текст обрывается, но в наследство нам все же остался поразительный лист бумаги, полностью исписанный набросками третьей части.

«Полночь на Евфрате. Кедры, пальмы, пинии». Каин сидит на утесе. Вокруг ходят дикие звери. Вдруг Каин слышит крик женщины и ее детей — их окружили тигры. Каин ведет диалог сам с собой о том, должен ли он спасать их. «Он приближается, жаждет собственной смерти, но тигры отступают». Женщина оказывается его женой, а дети — его детьми. Она умоляет его бросить скитания, и Каин сдается.

Теперь Каин умоляет не мучить его хоть какое-то время и начинает рассказывать о том, как он встретил душу Авеля, отмеченную печатью мучений, которые ему доставило «существо, завладевшее им после смерти, существо, оказавшееся сильнее, чем сам Иегова». Авель ушел, чтобы принести жертву этому существу, и уговорил Каина следовать за ним. Так подошли они к огромной пропасти, наполненной водой, погрузились под воду, «преследуемые аллигаторами и т. д.». Они шли дальше до тех пор, пока не подошли к большому кратеру, стоящему посреди луга. Этот кратер оказался настолько глубоким, что не было видно его дна. Авель принес в жертву кровь, выпущенную из его руки. Вдруг луг осветился блеском и рука Авеля начала сиять.

Авель уговаривает Каина принести жертву за себя и за своего сына — пусть тот разрежет руку сына и пустит кровь в кратер. Когда же Каин поднимает нож, «в небе появляется истинный Авель в ангельском свечении», сопровождаемый архангелом Михаилом. Они приказывают Каину бросить нож.

«Злой дух сбрасывает с себя оболочку Авеля, является в своем истинном виде и поднимается в воздух, чтобы начать битву с Михаилом».

Эти картины поразили меня. И я подумал, что же это за Бог, про которого говорил Колридж. Тот, который сильнее, чем сам Иегова. Это не мог быть дьявол, слишком же просто это было бы для христианина Колриджа. А кровавая жертва? Она снова всплывает, но уже в «Поэме о старом моряке», когда он кусает свою руку и пьет кровь, стремясь обрести дар речи и говорить перед лицом демона Жизни в Смерти. Словно Колридж сам принес наяву какую-то жертву, пожертвовав собственной кровью. Что-то заставляет его снова и снова повторять эту сцену. Но что? Вряд ли речь идет о его старшем брате, ведь миссис Колридж помешала кровопролитию.

Жертва своей кровью.

Уже стемнело, когда я перешел через Касл-Рок и стал спускаться по израненному пути, по змеиной тропинке, вниз, к обычной дороге. По следам туристического автобуса я вернулся в отель. Из глубины моего желудка доносилось громкое урчание, подобное плачущему голосу в пустыне.

Настало время принести жертву моему собственному Богу, более сильному, чем Иегова, в виде стейка.

В моей голове вертелось предложение — пылающее предзнаменование, утихшее только после первого бокала пива: «The Lord is God of the living only, the Dead have another God».[133]

16

Анна просто подошла к двери. Видимо, она взяла второй ключ у хозяина гостиницы, а может, я просто забыл запереть дверь. Бритва выпала у меня из рук. Анна подняла меня с края кровати и сказала: «Пойдем». Удивление повергло остатки моего рассудка во временный ступор. Наверное, в тот момент я вел себя как простой дворовый мальчишка, которому явилась Богоматерь.

— Накинь что-нибудь, — сказала она, — и поторопись. Я нашла.

Я моментально втиснул живот в брюки и рубашку и посеменил за ней вниз по лестнице, вон из отеля. В отблесках утреннего солнца Силлери-Сэндс смотрелась как темно-серая лапа гигантской кошки, лежавшая на светло-серой поверхности моря. Солнце поднималось выше, свет выпускал из лапы окровавленные когти. Теперь мог начаться новый день, хвастающийся своими цветами.

Анна оглянулась, следую ли я за ней, — да, все в порядке. Дорога круто опускалась вниз, и мне приходилось следить за тем, чтобы мои колени и голеностопные суставы смогли удерживать устремившуюся вниз массу. Куда же направилась Анна? В Линтоне не было больше комнат — значит, я что-то пропустил. Наш мини-караван проходил мимо некоторых оазисов. Я ненадолго остановился перед отелем Кроун: мы ведь даже не позавтракали. Но один-единственный взгляд Анны снова привел меня в движение. Анна свернула вправо. Ах, вот в чем дело! Автобусная стоянка. Она, вероятно, хотела отправиться в небольшое путешествие. Правда, на стоянке пока не было ни одного автобуса, ведь было слишком рано. Ничего. На рассвете нет ничего лучше, чем ждать с Анной первого автобуса. Пока я собрался спросить у нее, куда мы все-таки собрались и как она меня нашла или еще что-то в этом роде, она сунула руку в карман брюк и достала оттуда связку ключей. Потом она перебежала через площадь и остановилась у двери администрации автобусной компании. Видимо, здесь у Анны были ключи от любой двери. Она махнула мне рукой, и я пошел за ней.

Под низким проемом висела табличка с надписью: «Дэвон энтерпрайзиз» и красным шрифтом: «1797–1997». Значит, в этом году у них юбилей. Анна тем временем скрылась из виду, и мне пришлось поторопиться и войти внутрь.

Там, где я ожидал увидеть бюро, вниз вела крутая лестница. Неужели водители автобусов собирались со своими шефами в подвале для обсуждения маршрутов! С самого 1797 года, когда «Дэвон Энтерпрайзиз» рассылали по графству лошадиные упряжки?

Уже через пару ступеней стало абсолютно темно. Я облокотился о стену, достал зажигалку и увидел… дверь лифта. Даже для этого, подумал я, должно быть логическое объяснение.

Здесь даже имелась кнопка вызова. Едва я нажал на нее, как тут же услышал знакомый звук — остановку висящего металлического тела, сопровождаемую звоном колокольчика. Дверь лифта открылась, Анна взяла меня за руку и втащила внутрь.

Маловато места для двоих. Ничего, ведь вторым человеком была Анна. Куда же вез лифт? Я мог выбирать между двумя сотнями этажей. На меня смотрели кнопки, облаченные в униформу, кнопки, пережившие двести лет. Рядом с каждой из них стояла дата. Почти все были очень заманчивы. И все-таки я не очень долго думал.

Самая нижняя кнопка — что же еще! Длинное путешествие. Нет ничего лучше под землей, чем нестись во мрак, тесно прижавшись к Анне. 1797.

Лифт остановился на считанные секунды. Я даже подумал, что мы застряли, ведь мы не могли так быстро спуститься. Тем не менее дверь открылась, и я не стал медлить. Маленький шаг с моей стороны, большой шаг…

Вверх полетели брызги. Я почувствовал, как мои брюки промокли до самого ремня. Размахивая руками, я пытался нащупать опору, но тщетно. Я пыхтел, я не хотел утонуть, нет, только не сейчас. А где же Анна? Разве она не может меня спасти?

— Вуаля, — послышался голос за моей спиной, — священная река.

Я услышал интонацию опытного гида, которого уже допекли назойливые туристы. Надоедливое душевное спокойствие. Снисходительное самообладание.

Размахивая руками, я совершил поворот на сто восемьдесят градусов.

Над потоком возвышалась только верхняя часть туловища Анны, освещенная бесчисленными лучами, отражавшимися на стенах параллельными вертикальными рядами. Нас окружали всего три стены, четвертая отсутствовала — со стороны выхода комната уходила в никуда. Над нами тоже была пустота без границ, и лучи терялись где-то в черном небе. Вокруг не видно было и намека на утреннее солнце.

Вдруг я увидел, как на нас из пустоты движутся дрейфующие льдины — высотой с мачту и зеленые, как изумруд.

— Ныряй! — приказала Анна.

Я послушался, набрал воздуха, заткнул нос и упал лицом в воду. Я двигался с грацией морского слона во время кормления. Анна нырнула вслед за мной, убрала мою руку от носа. Я мог дышать! Без особых проблем мы погружались все глубже. Должно быть, между пальцами наших ног выросли перепонки. Я чувствовал себя легко и безопасно, совершая бесшумные движения, а прямо над нашими головами льдины ударялись о стены с ужасным грохотом.

Зеленый свет жидкой глиной струился на нас сверху и, обволакивая нас с головы до ног, превращал нас в скульптуры из изумруда.

Моя нога уперлась во что-то твердое, я был сбит с толку, но до меня быстро дошло: стены шахты на самом деле никуда не исчезли, даже когда мы погрузились на сотни ярдов вглубь.

Перед нами появилась какая-то маленькая желтая точка, которая, постепенно увеличиваясь, превратилась в прямоугольник: окно, и сквозь него пробивались солнечные лучи. Еще один взгляд на самую черную бездну. Но там оказалась стеклянная дверь. Конечно, у Анны оказался ключ от нее, и мы вошли туда. Нас подхватил водоворот, начал поднимать кверху и, наконец, выбросил из воды.

Итак, мы очутились на берегу, покрытые песком и омываемые турецким прибоем. Я смотрел на брызги морской пены, которые, словно белые эльфы, танцевали на гребне волны, и пытался уложить все свои впечатления на воображаемую полку, где крупными буквами было написано: «Рассудок». Анна постучала по моему плечу, я обернулся, и полка в моей голове обрушилась с диким шумом.

За валом, в расплавленном воздухе, показались стены дворца неземного изумрудного цвета, в котором смешались пламенный нефрит и ляпис-лазурь. За открытыми воротами виднелась дорога, окаймленная дубами. Она вела к лугу. Там, в тени гранатового дерева, чьи плоды выглядывали из-за мощных ветвей, словно полные луны, лежала женщина.

Меня потянуло туда, я не мог контролировать себя, потому что мой разум мне уже не подчинялся. Внезапно у меня пошла носом кровь. Я никак не мог остановить ее ток. Анна засмеялась, вытерла кровь носовым платком и, достав один из своих ключей, открыла невидимую дверь.

Ну что еще сказать? Мы очутились там. Без сомнения, мы находились в саду Ксанаду, а эта женщина была ханом.

— Пришел аспирант, — сказала Анна.

Женщина, прежде лежавшая к нам спиной, встала и повернулась. Ее лицо было белого цвета. Не бледное, даже не белесое, а абсолютно белое. Кожа обтягивала кости черепа, и единственным ярким пятном на ее лице были припухлости губ. Нос — прозрачный, аза ним зияла дыра. Черные волосы обрамляли белое лицо. Вся она напоминала извещение о смерти ее же самой. И все же ее нельзя было назвать уродливой. Точнее сказать, она была и уродлива, и прекрасна одновременно. Очень старой и в то же время женственной, манящей и разрушительной.

— Жизнь в Смерти! — вырвалось у меня, а женщина улыбнулась, и я увидел черную бездну за ее зубами.

— Не совсем, — прошептала Анна мне на ухо, — скорее, ее прототип.

Только сейчас я заметил дымящийся медный котел, подвешенный на ветке гранатового дерева, покачивающийся в воздухе над раскаленным поленом. Женщина выудила из-под своего запятнанного балахона — или робы из белого сатина? — какой-то прибор, похожий на секиру: на серебряной рукоятке были закреплены два острых серебряных серпа, один выгнутый, другой, наоборот — вогнутый. Конец рукояти расширялся книзу и заканчивался полусферой. Когда же женщина опустила этот конец в котел, с веток гранатового дерева взмыли вверх сотни ворон.

— Ты готов? — спросила женщина и поднесла половник к моему рту.

Жидкость, которую она зачерпнула из бурлящего котла, была темно-красной.

— Готов — к чему? — спросил я. Нет ничего лучше встречных вопросов, если хочешь потянуть время. К тому же я вряд л и смог бы насладиться этой похлебкой, предварительно не остудив ее.

«Пара кубиков льда изумрудного цвета не помешала бы этому яству», — подумал я.

— Я думала, ты подготовила его, — обратилась женщина к Анне.

— Он готов. — Анна положила руку на мое плечо и большим пальцем начала массировать мое хронически напряженную точку возле шейного позвонка.

— Один год, — обратилась ко мне Жизнь в Смерти, — один год во дворце. Все, что было до этого, — бессмысленно. Все, что произойдет потом, — всего лишь мостик к твоей смерти.

Хорошее определение моей жизни, подумал я, с дворцом или без него.

Анна усилила массирующие движения.

— Почему бы и нет, — сказал я. Взял из рук женщины половник и подул на похлебку. Можно ненароком обжечь губы.

Предусмотрительно я дотронулся кончиком языка до варева.

И тут же дворец начал трястись. Его стены и башни закачались, послышался тихий шорох, который, нарастая, превратился в рев, вой, лай, который доносился, словно из преисподней.

Потом я увидел собак. Они выпрыгивали дюжинами из окон, эркеров и стаями бежали за ворота — белые охотничьи собаки с пурпурными ушами. На нас неслась лавина из тысячи красных точек, и, поравнявшись с нами, они просто перепрыгивали через наши головы. Они закрыли собой солнечный свет, и я сначала подумал, а потом и сам в этом убедился, что внезапно наступила ночь. Над силуэтом дворца взошла гора звезд, а точнее, созвездие, название которого я когда-то узнал у Анны и даже сейчас помнил его: Большой Пес. В центре созвездия ярко светило маленькое солнце — Сириус, покровитель собак, самая светлая неподвижная звезда на зимнем небе.

И надо всем горел серебряный серп луны, словно половина загадочного оружия Жизни в Смерти только что взошла на небо. Подобно старому моряку, я видел в небе луну, сопровождаемую одной звездой. Земля стала плавно уходила у меня из-под ног, появилось чувство, будто я сам стал этой звездой и теперь обладаю только единственной волей: следовать за серебряной хозяйкой — Анной. Преданно, как собака.

Только за завтраком мне пришло в голову, что автобусная компания Девона называется «First Red Bus».[134] Да, нет ничего приятнее успокоительного действия фактов.

17

Картинки прошлой ночи все еще мелькали на внутренней стороне моих век. Даже тогда, когда я вошел в автобус и бросил несколько монет в пластиковую баночку для денег, стоящую рядом с автоматом для билетов. Конечно же, я обратился к водителю, сказав ему «сэр», на что он, разумеется, ответил мне тем же. Прозвучало некое ритуальное согласие, простой обмен вежливостью. Наконец-то я жил не во сне, наконец-то происходило нечто поддающееся логике. Что-то, что я еще мог контролировать. Если бы я не обратился к нему, сказав «сэр», то, соответственно, он не ответил бы мне тем же. Вот такой простой бывает жизнь.

У водителя не было ввалившихся щек, наоборот, его широкое, мясистое лицо обладало здоровым розовым британским цветом. К тому же я не заметил в салоне ни ворон, ни охотничьих собак. Рядом со мной стояли только две мамаши — блондинки, обсуждающие давно объявленный, но так и не наступивший антициклон, шедший с Азорских островов.

Я выдохнул с облегчением и приземлился на самое широкое сиденье. Пожилые дамочки оглядели меня с ног до головы и зашушукались. Что же со мной опять не так? Мой взгляд упал на табличку рядом с моим креслом. Там было написано «Disabled Only».[135] Вздыхая, я снова поднялся и пересел в самый дальний ряд.

Когда автобус наконец-то тронулся, я, полностью погруженный в свои мысли, принялся разглядывать затылки впереди сидящих дам, выискивая родимые пятна и шелушащиеся места под жиденькими светлыми локонами. Внезапно блестящий след цепочки между двумя шейными позвонками заставил меня почувствовать настолько сильную тоску по всему стандартному, что я чуть было не нажал на стоп-сигнал. Я захотел немедленно выйти из этого фильма. В моих воспоминаниях родной университет и виделся мне настоящим дворцом: не зеленая Фата Моргана, а цитадель здравого смысла.

— Давай закончим с этим, — сказал я вслух так быстро, как только смог.

Одна из дам повернулась в мою сторону и дружелюбно улыбнулась. Я кивнул ей в ответ.

Еще три комнаты, тогда нечистая сила исчезнет. Нетер-Стоуэй, фермам «Шип инн». Я выполню абсурдное обязательство, смогу вернуться в мой родной мир, забыть Анну и побороть сны с помощью лекарств.

«Забыть Анну» — это самый сложный пункт в моем списке неотложных дел.

* * *

В Минхеде мне следовало сделать пересадку. К счастью, время ожидания оказалось минимальным. Беглое впечатление о Минхеде, составленное мною за эти полчаса, оказалось достаточным. Более длительное посещение города было бы неоправданным. Улицы с магазинами, отели с их территориями, страшный луна-парк на берегу озера. Однозначно здесь на убогом пляже насчитывалось слишком много людей.

Путь до Стоуэй мне украсили два ирландца или уэльсца, спорившие на прекрасном гаэльском языке.

В Стоуэй автобус остановился прямо перед «Старым моряком». Отличное название для паба, стоящего неподалеку от особняка на Лайм-стрит. На корабле, красовавшемся на эмблеме паба, старый моряк смог бы только раз обойти акваторию порта.

Я хотел пропустить стаканчик пива, прежде чем отправиться к дому, но спор за барной стойкой задержал меня в дверях. У бара стоял чернокожий мужчина и держал денежную купюру над прилавком. Бармен же, внешне напоминавший белого деревенщину, никак не хотел обслуживать темнокожего посетителя.

— No niggers in this pub, — кричал он — no fucking niggers![136]

Ярость опустилась мне в подложечную впадину и оттуда наверняка перешла бы в кулаки, обладай я телом, находящимся в постоянной боевой готовности и достаточным количеством смелости. Вместо этого я не раз оказывался в таком положении, когда мне приходилось убивать подобного червяка обычными словами. Словно парализованный, я замер в дверном проеме. Когда же темнокожий прошел мимо меня на улицу, я хотел сказать ему что-нибудь, или пригласить в другой паб на кружечку пива, или сделать еще что-то в этом роде, но даже для такого поступка я был слишком малодушен.

Тем не менее бездействовать было нельзя.

Я крепко вцепился в проем и набрал воздуха.

— О, дух Самюэля Тейлора Колриджа, — заорал я, как одержимый миссионер, — появись и измельчи это насекомое!

У насекомого оказалось довольно крупное тело. Итак, оно вышло из-за стойки и бесстрашно двинулось на меня. К сожалению, никакой дух так и не появился, и мне пришлось спасаться бегством.

Злясь на свою беспомощность, я бродил по улочкам Стоуэй, пока не пришел в себя. Теперь можно было идти в особняк Колриджа.

Передо мной оказался красивый светло-желтый фасад, но, конечно, уже не тех времен. Неизменная планировка здания, о которой я когда-то читал, относилась только к внутренним комнатам. Рядом с входной дверью висела скромная мемориальная доска: «Неге Samuel Taylor Coleridge made his home, 1797–1800».[137] Наплыв посетителей оставлял желать лучшего. Я оказался единственным. Дверь была закрыта, но под знаком национального достояния я увидел скромный звонок.

— Что вы хотели? — спросил седовласый джентльмен. Косой пробор на его голове был настолько прямым, словно он сделал его с помощью линейки. Одетый в вязаный серый свитер, он держал в зубах сигарету без фильтра. В общем, у меня сложилось ощущение, будто я оторвал его от партии бриджа.

— Я хотел бы посмотреть на дом на Лайм-стрит, — ответил я вежливо.

— Два фунта, — раздалось в ответ, и в моих руках уже красовался листок с надписью: «Welcome to Coleridge Cottage».[138]

В доме насчитывалось всего четыре комнаты, открытых для просмотра. Две располагались прямо на первом этаже — бывшая комната для гостей и кухня, еще две были на втором этаже — спальня и рабочий кабинет. И хотя я, возможно, находился на расстоянии всего одной винтовой лестницы, the original spiral stairs[139] — как уверял мой путеводитель, от вожделенной комнаты, я решил не спеша обойти весь дом и начать с первого этажа. Первой ко мне была комната для гостей. Здесь весной 1797 года оказали хороший прием избалованному и невротичному отпрыску династии банкиров. Тогда гость пренебрежительно оплатил свое проживание у поэта: он отблагодарил щедрого хозяина, нарисовав его злостный портрет в романе «Эдмонд Оливер» — в тщеславной халтуре, по праву исчезнувшей в болоте небытия.

Камин был мило отделан под старину. В то, как утверждал путеводитель, что камину исполнилось двести лет, смогло бы поверить, пожалуй, лишь наивное привидение. На стенах висели репродукции — ничего нового, о чем я не читал бы раньше. Портрет Колриджа кисти Питера ван Дейка; реакционные карикатуры Гилрея[140] из «Anti-Jakobineг Magazine amp;Review»,[141] попытавшегося изобразить демократов и радикалов., окружавших Колриджа и Саути, в виде жаб и ослов; портреты Сары, Пула, Саути и Джозефа Коттла — первого издателя Колриджа из Бристоля.

Во второй комнате первого этажа — бывшей кухне — рядом с плакатом Риппингилла «Stage Coach Breakfast»,[142] изображающим Колриджа и Вордсворта за завтраком, и симпатичной акварелью Грета-холла располагалась мини-библиотека, ответственным за которую был, несомненно, посвященный. На немногих полках здесь присутствовало почти все, что могло понадобиться поклоннику Колриджа: полное собрание сочинений оксфордской прессы; избранные поэмы, изданные Тедом Хьюджем вместе с умными эссе в качестве предисловия; новаторская биография Ричарда Холмса. И здесь же стоял маленький томик из психологической серии «Faber amp;Faber» «Understanding Women».[143]

Я наклонился, собираясь достать с нижней полки фотоальбом Густава Дореса с морскими зарисовками — в своем роде символическое преклонение перед неожиданным изобилием, и вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку.

За мной стоял, сияющий как медный таз, хранитель этого дома. Он протянул мне руку:

— Френсис, — сказал он, — Дамиан Френсис. Очень рад. Я вижу, вы знаток… — Тут он закашлялся. Видимо, он боролся с этим предложением. Хотел было его проглотить, но не получилось, и он продолжил, — что редко случается среди немецких посетителей.

До настоящего момента я произнес, может быть, всего пару фраз. Естественно, без акцента.

Уже через несколько минут мы углубились в милую беседу на узкие темы. Сэр Дамиан достал откуда-то пару складных стульев (к счастью, достаточно прочных), две чашки чая и пепельницу. Его рассказ о Колридже пронизывал дух заботливости, к тому же, казалось, сэр Дамиан был убежден — родись он во времена Колриджа и возьми его под свое отеческое крыло, поэт не совершил бы так много фатальных ошибок.

— Посмотрите, — сказал хранитель, указывая пожелтевшим пальцем на сад в окне, — там, с той стороны, находился дом Томаса Пула, стоял совсем дверь к двери. Он мог бы помочь Колриджу. А что он сделал? Тоже допустил ошибку. Он прикрывал это дерьмо. Вместо того чтобы помочь бедному юноше с разводом.

У меня не осталось сомнений — Дамиан Френсис был абсолютно невысокого мнения о миссис Колридж.

Мои возражения, например упоминание о путешествии в Германию, не возымели успеха. Вообще-то я даже не был уверен, что он слушал меня.

— Не обманывайте себя, — сказал он мне, скручивая уже пятую или шестую папиросу, — их брак был дерьмом. Большой горой навоза, в которой погряз парень.

Когда же я упомянул о «волшебном годе», рассчитывая на его рассуждения, он сплюнул табак на подоконник.

— Ничего удивительного, — возразил он, — он мог бы писать и дальше, до конца своих дней, будь рядом с ним настоящая женщина!

Равно как и Мартин был одержим идеей того, будто Вордсворт погубил карьеру Колриджа, так же и мистер Френсис был убежден — единственная вещь могла уберечь его от несчастья, — женитьба на мисс Саре Хатчинсон.

— Пойдемте, — пригласил меня Френсис, — я кое-что вам покажу.

Мы поднялись по винтовой лестнице на второй этаж, к спальне. В моих сонных артериях раздался ритмический стук.

Френсис вошел в комнату, а я остался за дверью.

— Что случилось, доктор? Не интересно?

— Нет-нет, очень даже интересно. Даже больше чем вы думаете.

Шаг вперед — и я уже стоял в спальне Самюэля и Сары.

Ничего. Снова ничего. Нет даже ничего похожего.

Воздух вырвался из моей груди. Слишком долго я не дышал.

В одной из стеклянных витрин находился меч. «Меч, — гласила табличка, — Самюэль Тейлор Колридж носил в 1793 году, когда поступил на службу в качестве солдата разведбригады Шеллингского полка, дабы убежать от долгов за Кембридж. Тогда он взял себе имя Сайлас Томкин Комбербах».

Все же в Стоуэй я узнал что-то новое.

— Не задерживайтесь долго около металлолома, — поторопил меня мистер Френсис, — здесь настоящие сокровища.

С гордостью он указал на застекленный шкаф в нише. На полке рядом с чернильницами и перьями лежала прядь волос, перехваченная красной лентой.

— Это, — сказал Дамиан, — локон Сары Хатчинсон, который Колридж всегда носил в кармане своей куртки.

— Переданный Мэри, май 1800 года, — сказал я к месту. Я хотел польстить ею гордости соответствующим вниманием, хотя сам не был настолько одержим. Благоговение перед реликвиями всегда казалось мне сомнительным.

— Это, — сказал Френсис, его было уже не остановить, — еще далеко не все.

Он открыл шкафчик, похожий на один из тех, в которых раньше хранили яды, выудил оттуда кожаную папку и сунул ее прямо мне под нос.

— Сейчас, — пафосно сказал он, — вы потеряете дар речи.

Лист бумаги, лежавший в папке, оказался факсимиле страницы из дневника Колриджа, датированного апрелем 1805 года.

«О, Сара, — пишет поэт, — если бы моя жалкая судьба оставила меня, я с радостью представил бы нас перелетными птицами, парящими в небесах и поддерживающими друг друга в длительном полете опасного путешествия».

— Красиво, — сказал я.

— Как бы не так! — загремел Френсис. — Это документ трагического смятения. Он писал его, находясь на Мальте, в тысячи миль от нее. А Сара тогда исполняла роль прислуги Вордсворта в Колеортоне. Что же тут красивого? — И прежде чем я смог защититься, хотя бы просто похвалив качество факсимиле, он дрожащим голосом добавил: — Самое страшное в этом путешествии — они так и не начали его. Я заварю нам еще чая.

Пока Френсис возился внизу с чайником, я облокотился спиной о стену и начал рассматривать локон.

Может быть, он и прав, но тем не менее многое еще не совсем понятно. Действительно Асра упала бы в объятия Колриджа после его развода? Ее собственные планы на свадьбу потерпели крушение, когда Джон Вордсворт погиб, а по возвращении Колриджас Мальты и его брак оставался лишь на бумаге — момент был самым подходящим.

Сара Хатчинсон пригласила Колриджа вместе с Вордсвортом на беседу 29 октября 1806 года в Кендал, по иронии судьбы именно в то место, где появился яд, убивший поэта. О чем именно они разговаривали, не известно. Но спустя несколько дней Колридж выливает на страницы своего дневника потоки отчаявшейся страсти — ему все ясно.

«Я знаю — ты меня любишь! Мой разум знает это, а мое сердце чувствует. Но позволь своим глазам, своим рукам сказать мне об этом. Скажи же! Повторяй это так часто, как только сможешь: мой любимый! Я люблю тебя. Чем сильнее мое внутреннее существо чувствует твою любовь, тем сильнее мои органы требуют ее… И так далее, изливаясь непрерывным словесным потоком, прося о помощи свою возлюбленную… Верни назад мой внутренний баланс и гармонию».

Как мы знаем, она этого не сделала. Что и в какой мере она испытывала по отношению к Колриджу, остается до сих пор белым пятном на карте реконструкции. Письма, написанные ею поэту после встречи в Кендале из Колеортона, пропали бесследно. Если верить дневникам Дороти, Сара поделилась с ней своим ужасом после встречи с поэтом, только что вернувшимся с Мальты. Ее испугал телесный упадок поэта, его одутловатое лицо и отекшие конечности. Может быть, ей стало не по себе — проклятый поэт. Те незначительные признаки, которые все же были, не указывали, во всяком случае, на пламенную ответную страсть.

Роль Вордсворта как посредника была противоречивой. («Эвфемизм, — услышал я голос Мартина, — эгоист и ханжа! Называйте вещи своими именами!») С одной стороны, он заботился о благополучии друга. (Мартин: Еще бы! Он же был нужен ему в качестве корректора для «Прелюдии»!) Может быть, ему было сложно представить себе Колриджа в качестве возлюбленного его невестки, живущего вместе с ним под одной крышей. Пропорциональный домашний уют был для пего важнее всего. А Колридж испытывал манию преследования из-за неоднозначного поведения Вордсворта. В декабре 1807 года у Колриджа случилась галлюцинация: ему показалось, он видел Вордсворта в постели Сары, что привело к огромному смущению обоих. На выговор Асры он отреагировал с ужасной логикой любящего человека, понимающего и в то же время не желающего понять, что все прошло.

«Только я люблю тебя так беззаветно. Поэтому, Сара, люби меня! Люби меня!»

Путешествие двух перелетных птиц так и не состоялось.

— Чай готов!

Дамиан принес на подносе две чашки. Но уже после второго глотка мне стало не по себе: где-то рядом маячила еще одна комната — наивысший уровень вероятности (если в моем случае вообще можно было говорить о какой-либо вероятности). К тому же мой автобус отправлялся всего через двадцать минут.

Мой последний автобус. Картинка напоминала мне сюжет из дорожной песни, которыми мне обычно докучал Даниэль. «If you don't love me, baby, I'll take the Itsl bus. And therefore, Sara! Love me! Love me!»[144]

— Мне уже нужно потихоньку собираться, — скати я. — Но перед уходом я с удовольствием осмотрел бы вторую комнату.

— Ничего особенного, — сказал Френсис.

Он пощадил кожаную папку и аккуратно убрал ее назад в шкаф, — всего лишь кровать, стол и кресло. Ну раз уж вы все равно здесь.

Я закрыл глаза, а на меня неслась охотничья собака. С красными ушами, понятное дело.

В кабинете Самюэля Тейлора Колриджа, там, где он написал «Поэму о старом моряке» и «Кристабель», на самом деле стояли всего лишь маленькая кровать, стол и стул.

Плохие подделки. Им не может быть больше двадцати лет.

И их осталось двое.

В книжном магазинчике в книге для гостей я оставил сэру Дамиану на память свой венский адрес и приобрел издание «Понимания женщин».

Не знаю, почему я прервал свой путь и вышел из автобуса в Кильве. Вполне возможно, тело таким тонким, но ультимативным образом просило меня о движении, не задумываясь о той сумме, которой его господин вынужден будет расплатиться с водителем такси. В любом случае оно потащило меня от Худ-Инн к любимому месту Колриджа на пляже в Кильве и дальше, вдоль побережья на запад, через холмы в Ист-Кван-токсхед. Два павлина перебежали мне дорогу. Думаю, они сбежали из садов близлежащих вилл, протиснувшись через дырку в заборе или живую изгородь. Теперь же они пребывали в некотором замешательстве.

В любом случае они закричали на меня. В первый раз я услышал крик павлина — точь-в-точь крик измученной кошки.

Я представил себе ее в эту необычно солнечную осень 1797 года. Дороти, шедшую всегда на шаг или два впереди остальных, но не настолько далеко, чтобы не участвовать в разговоре.

Вильяма, смотрящего с прибрежных скал на поля, сбивающих с толку блеском своих золотых нив. Как будто его Бог решил навести порядок в своей старой языческой кладовке и разложил проветрить над Кванток-Хиллс Золотое Руно. Вильяма, с его незыблемой верой в сотворенную Богом природу как самую лучшую среди всех миров, как одухотворенное, дышащее существо, как непогрешимую учительницу всего настоящего, хорошего и прекрасного. «Якорь моих чистейших мыслей, няня, вожатая, владыка моего сердца, душа всего моего морального бытия». И наконец, Колриджа, который никогда до конца не верил в эту картину гувернантки-природы. Колриджа с «холодной черной дырой в сердце», в которую его змея пускает яд сомнения даже тогда, когда он молится (а делает он это нередко). Колриджа, смотрящего в открытое море, куда он вот-вот выпустит старого моряка, чтобы отдать его на растерзание демонам из собственных кошмаров.

И вот снова Дороти, обожающая пылкие беседы с обоими мужчинами, не способная из-за своего игривого взгляда (я чуть не сказал сердца) ни на что другое, как наблюдать за иногда слащавой серьезностью борьбы двух мальчиков из-за любимой игрушки. Колридж и Вордсворт во время написания «Поэмы о старом моряке» — своего рода метафизическое потопление кораблика.

Дороти, все еще на шаг или два впереди.

Позади меня все еще истошно орали павлины. И туг из-за изгороди на скалы рванули кролики. Но не два или три, а двадцать или тридцать.

Я повернулся и застыл, глядя на небо, месяц и звезду под ним. Исключительно яркое свечение, сказала бы Анна. Как успокаивает, что это был не Сириус — не то время года.

«О, Анна! — подумал я вдруг, испытывая небывалую усталость и даже почти злобу. О, Анна, Анна, why am I not happy?»[145]

И все же я представлял себе нас не стоящими на холме, прямо над обрывом, держащимися за руки в лучах заходящего солнца, позади луна, между нами кролики и т. д. Я видел нас на улицах Сохо:[146] мимо нас проходили вспотевшие праздно шатающиеся гуляки, спешащие бизнесмены или одержимые страстями искатели приключений. В конце концов мы сидим у моего любимого индейца, в прокуренном воздухе, среди гвалта посетителей, мы смотрим глубоко в глаза друг другу, беззаветно склонившись над порцией отличного Murgh Crema Masala.[147]

Потихоньку ночная идиллия начинала действовать мне на нервы.

18

Балладу о Кристабель можно пересказать очень быстро.

Полночь как на Женевском озере. Только вместо раскатов грома отовсюду слышны птичьи голоса. Совы разбудили спящего петуха. У сэра Леолайна, старого графа, есть не только беззубый дог, охраняющий их замок, но и одна-единственная любимая дочь. Она, в свою очередь, влюблена в юношу, находящегося вдали от нее. Он христианский рыцарь, по которому тоскует юная дева. Где он сейчас, бьет ли сарацин во имя Господа — нам не известно. Кристабель отправляется помолиться за своего возлюбленного в сосновый лес, залитый лунным светом, и находит себе мягкое местечко, покрытое мхом. Время действия: неопределенное клишированное средневековье; месяц, «который предшествует маю»; кроме того, Колридж добавляет (жители и гости Озерного края и так уже давно это знают): «Весна наступает здесь очень медленно». Место действия: не точные описания ландшафта — Борровдейл, Виндермир, Лангдейл-Пайкс, Брата-Хед. Владения сэра Леолайна предположительно находились неподалеку от Кесвика.

Итак, Кристабель в лесу, но ее молитвы перебивают чьи-то стоны. Совсем рядом. Мы узнаем, что это не ветер: он слишком слаб даже для того, чтобы «сдуть пряди волос со щеки милой девушки».

Это не такой звук, который заставляет такого, как, например, Шелли с криком выбегать в коридор, или тук, который был бы в состоянии обезглавить дерево в саду на вилле «Диодати».

Кристабель складывает под одеждой руки крестом и обходит дерево, на которое она молилась. С другой стороны она встречает «сияющую девочку, одетую в белое шелковое платье, смутно поблескивающее в лунном свете». Это Жеральдина.

Ее похитили пятеро воинов, силой схватили и привязали к белой лошади. Потом они преследовали ее сквозь тени ночи» и в конце концов высадили под этой елью. Воины, «быстрые, как ветер», скакали гоже на белых лошадях. «Одежда Жеральдины выглядит бледной», ее «ноги с голубыми венами босы, и «драгоценные камни, вплетенные в ее волосы, дико блестят».

Две белые девушки встречаются в полночь в лучах лунного света — монохромная идиллия. Но вскоре появляются и другие картины. Жеральдина, приглашенная Кристабель помолиться святой Деве Марии, от усталости не может говорить: Беззубый пес в ярости воет на луну, когда Жеральдина ступает на край разводного моста. А в зале из теплящихся поленьев, лежащих уже в «своей собственной золе», вырывается язык пламени, едва Жеральдина проходит мимо.

Кристабель, не замечая зловещих предзнаменований, приглашает Жеральдину к себе в комнату и наливает ей вина из диких цветов по рецепту матери, умершей еще при родах.

— Ах, любимая мамочка, — говорит Кристабель, — если бы ты была здесь!

Встречи с добрыми духами матерей совсем не по вкусу Жеральдине.

— Прочь, беспокойная мать! — кричит она высоким голосом. — У меня есть сила заставить тебя улететь.

Кажется, Кристабель не слышит ее.

— Прочь, женщина, прочь! Этот час мой! Разве ты тоже ее ангел-хранитель? Этот час отдан мне.

Милая Кристабель только сейчас наконец-то что-то услышала. Но она только опускается на колени и поднимает к небу голубые глаза (в этот момент, кажется, и добрые, и злые духи покинули Колриджа). Она по-своему толкует взрыв гнева гостьи: дикая погоня на белом коне сбила Жеральдину с толку. В конце концов они собираются лечь спать, и Жеральдина предлагает: «Раздевайтесь же, а мне нужно еще помолиться». Затем следует известная сцена, благодаря которой Колридж появился на страницах сайта www.lesbianpoetry.com.

В описании коварной Жеральдины Колридж полностью полагается на фантазию своих читателей. Но тем не менее Кристабель теряет дар речи, когда ее гостья сбрасывает с себя шелковую одежду. В конце концов, откровенные сцены ранних изданий (зеленоватый блеск чешуйчатой кожи, изъеденное личинками тело, вонь и деформация разлагающегося тела) были устранены в пользу простых форм:

Behold! Her bosom and half her side —

A sight to dream of, not to tell!

О shield her! Shield sweet Cristabel!

Sieh! Ihr Busen und ihre Seite zur Hälfte —

Ein Anblick zum Träumen und nicht zum Aussprechen!

О beschirmt sie! Beschirmt die liebliche Cristabel![148]

Но Кристабель совсем не хочет защищаться, когда Жеральдина обнимает ее и шепчет на ухо то пророчество, которое так напугало молодого Шелли. Как над океаном старого моряка, над лесом Лангдейла луна становится ареной для всякой нечисти. И там, где останавливается лунная богиня, время отмеряется звездами.

A star hath set, a star hath risen,

О Geraldine! Since arms of thine

Have been the lovely lady's prison.

О Geraldine! One hour was thine.

Ein Stern ist versunken, ein Stern ist aufgegangen,

О Geraldine! Seitdem deine Arme

Das liebliche Fräulein gefangen haben.

О Geraldine! Eine Stunde war dein.[149]

Даже ночные птицы не пели весь этот час, поддавшись чарам Жеральдины. Когда же Кристабель просыпается, из ее глаз по щекам льются слезы; она плачет и смеется одновременно. К ее ногам снова приливает кровь, и ей от этого щекотно. Жеральдина стала этой ночью еще прекраснее, «она вдоволь напилась с благословения сна»! Взоры обеих женщин встречаются, и Кристабель «приветствует» обольстительницу «в таком смятении души, когда резвые сны постепенно оставляют ее».

Все это звучит совсем иначе после изнасилования полусгнившим монстром. В головокружительном темпе свойства Жеральдины колеблются между «божественными» и «рептилиеподобными». Колридж загоняет воображение читателей в пустыню парадокса при помощи смелых набегов. Он подталкивает их к тому, чтобы они сами рисовали себе в воздухе экстремально отвратительную и в то же время притягательную фигуру Фаты Морганы. Или заставляет их мечтать о ней.

Когда же даму представили старому хозяину имения, у него бешено заколотилось сердце. И не только потому, что незнакомка выглядела «сияюще прекрасно» и т. д. Она представилась ему дочерью его старого, от безумия согрешившего друга, сэра Роланда де Вокс из Трайермейна. Он дрожит от негодования и клянется «вытрясти мерзкие души из тел» ее похитителей (тех, на быстрых белых конях). Когда сэр Леолайн обнимает Жеральдину, у Кристабель случается видение:

Again she saw that bosom old,

Again she felt that bosom cold,

And drew in her breath with a hissing sound.

Noch einmal sah sie jenen welken Busen,

Noch einmal fühlte sie jenen kalten Busen

Und zog den Atem ein mit einem zischenden Laut.[150]

Таким простым выражением подчеркивается постоянный контраст «хорошая Кристабель против опасной Жеральдины». Но собственные страхи и страстные желания девушки превращают ее в змею. «Ужасная картина» быстро забывается, а воспоминания о том, как она лежала «в объятиях леди», рождают «восхищение в груди».

С того момента бредовые идеи начинают витать в замке сэра Леолайна. Берд Брейси, который должен доставить Жеральдину лорду Роланду, чтобы подготовить праздник примирения между старыми упрямцами друзьями, просит о небольшой отсрочке. Дело в том, что его мучает один и тот же сон. Он видит голубя, которого обвивает светящаяся зеленая змея, раздувающего горло от страха смерти. Этот сон не исчезает при пробуждении, как каждое кажущееся правдоподобным видение:

This dream it would not pass away —

It seems to live upon my eye!

Dieser Traum wollte nicht von mir weichen —

Er scheint auf meinen Augen zu leben![151]

(Если бы видение и дальше спокойно жило там, то С.Т.К. мог бы добавить, что однажды ночью обязательно придет Эбон Эбон Талуд и вырвет его, вместе с глазом…)

Но сэра Леолайна мало что заботит. Для него все роли распределены предельно ясно: голубь — это Жеральдина, а ее враг — змея. Он целует леди в лоб, и настает время для следующего видения. На сей раз оно появляется у Кристабель:

And the lady's eyes they shrunk in her head,

Each shrunk up to a serpent's eye.

Und die Augen des Fräuleins, sie schrumpfen in ihrem Kopf,

Jedes schrumpfte zu einem Schlangenauge.[152]

Наверняка Кристабель знала это и раньше, но и сейчас она все еще борется со своим прежним благоразумием. Итак, девушка просит отца отправить Жеральдину прочь — курьезное и унизительное требование, учитывая тот факт, что он и так уже объявил о ее отъезде в Трайермейн. Но драматургия Колриджа позволяет некоторые противоречия и повторы. Самое главное, текст придает общей картине загадочности еще одну дополнительную грань. Не только Кристабель должна понять, что в момент ее страсти она и есть та самая Жеральдина, но и хозяину замка, ставшего наивным от душевной доброты Кристабель, змея позволяет откусить от яблока познания.

Вот такой должен он видеть свою дочь:

So deeply had she drunken in

That look, those shrunken serpent eyes,

That all her features were resigned

To this sole image in her mind.

So tief hatte sie jenen Blick in sich eingegossen,

Jene eingeschrumpften Schlangenaugen,

Dass alle ihre Gesichtszüge

Diesem einzigen Bild in ihrer Seele ergeben waren.[153]

В то время как сэр Леолайн уже видит, но пока еще не совсем понимает (это был всего лишь маленький кусочек) того, что происходит, он немного злится на негостеприимную дочь. И Колридж в заключение приводит одно объяснение, почему отцы иногда не могут ничего иного, как выразить «невольно избыток чувств любви обидными словами», и потом, не закончив мысль, обрывает ее — даже «Кристабель» остался фрагментом. Итак, «одинокий образ» противостоит остальным текстам «волшебного года». Несмотря на все мольбы, вроде «Прикрой ее! Прикрой, милая Кристабель!», даже сам Самюэль Тейлор Колридж не хочет защищаться от языческой вакханки. Он уже близок к тому, чтобы полностью поддаться чарам абиссинской девы, стать тем самым демоническим любовником и окончательно утопить христианский арбалет старого моряка в мире морской богини Жизни в Смерти. Исход борьбы языческого и христианского я поэта кажется решенным в звездном часе объятий Жеральдины и Кристабель. Сила притяжения белой богини повелевает его словами; дверь в иной мир открыта; а вблизи не видно того предпринимателя из Порлока, который мог бы помочь прекратить все это. Мертвый альбатрос падает с его шеи. И большая змея, могущественнее, чем Иегова, которая с детства мешает ему молиться, поцеловала его в губы.

* * *

Один час, Жеральдина, твой или один год — весной 1799 года Колридж находится в Германии и пишет детские рифмы. Подавленный чувством вины, на полпути к схоластическому существованию. И мне нужно разгадать эту загадку, в которой я найду мою комнату — его комнату. Как глупо, дорогая Анна.

19

Само собой ясно, что для столь необычного творческого взрыва, как «волшебный год» Колриджа, должно быть множество объяснений. Даже наука с удовольствием впускает в себя тайны: какой-нибудь автор с большим удовольствием нежится в лучах собственной теории, не обращая внимания на истины, лежащие в тени позади него.

Дружба с Вордсвортом! Скрытая гомосексуальность! Тайная любовь к Дороти! Сублимация запрещенной страсти! Первый контакт с опиумом! Эврика! И все-таки чем несостоятельнее кажутся тезисы, тем прозрачнее становится тонкий лед, по которому они идут. Самые прекрасные тексты — те, которые просто выражают удивление. «Было бы понятно, — пишет Альварес, — если бы эти три стихотворения были просто хорошими. Каждый поэт за всю свою жизнь пишет горстку хороших стихотворений. Но шедевры Колриджа единственные в своем роде — их нельзя сравнить ни с чем в английской литературе, — и в контексте остальных его творений они смотрятся почти неуместно». Даже самая величественная из всех статей по поводу трагедии Колриджа в трех актах, эссе Теда Хьюджса «The Snake in the Oak»,[154] проливает свет на некоторые аспекты таинственного сдвига, но не на ее резкий конец.

Однако редко кто утруждает себя тем, чтобы спросить настоящего эксперта — Самюэля Тейлора Колриджа. Его дневники и письма, начиная с прибытия в Куксхафен в сентябре 1798 года, полны сбивающих с толку пассажей. Путешествие по Германии очень похоже на панический побег; еще на корабле он опустошает винные запасы датского и ганноверского попутчиков, танцует с ними «a sort of wild dance of the Deck»,[155] раскованный и освобожденный, словно только что улизнувший от лукавого.

Его путешествие должно было длиться всего три месяца: Сара не хотела дольше одна заниматься детьми. 14 мая 1798 года родился их второй сын Беркли, и на протяжении нескольких месяцев Сара тщетно пыталась отговорить Колриджа от этого путешествия. В конце концов она сдалась и отпустила его. Но с одним условием: самое позднее к Рождеству он должен был снова быть в Стоуэй.

Несмотря на постоянные письменные уверения, что он очень скучает по своей семье, поэт проводит рождественские праздники с пастором и его детьми в Ратцебурге.

(Вильям и Дороти попрощались друг с другом еще после Гослара — там было дешевле и проще.) В январе 1799 года Колридж в письме делится с Пулом — не с Сарой — своими новыми планами. Он должен ехать в Геттинген, в известный университет. Запланированный конец путешествия — май.

В его дневниках нет даже намека на то, что Колридж задумывается о том, каким убийственным может быть это известие для Сары. Размышления о философии Канта, описание забавных обычаев — замечания по его запланированной биографии Лессинга, но ни единого слова о нарушенном обещании жене. Такое впечатление, что уже на палубе корабля в Куксхафен Колридж знал, как долго он будет отсутствовать.

11 февраля 1799 года на руках у матери от неожиданной лихорадки умирает Беркли Колридж. Сара переживает нервный срыв. Пул, с момента отъезда друга заботившийся о ней, изо всех сил помогает Саре в самые страшные моменты. Едва она начинает поправляться, Пул обращается к ней со странным предложением. Он просит ее не сообщать Самюэлю о смерти их сына. В конце концов, отец и так излишне заботится о детях, а ужасная новость охладит его рабочий пыл. Вместо того чтобы послать Пула ко всем чертям, Сара поддается уговорам и молчит.

И только 15 марта Томас Пул, тактичный, как всегда, сообщает своему другу страшную весть. Колридж получает письмо 4 апреля в Геттингене.

Его реакция поразительна — он предпринимает пеший поход по окрестностям Геттингена, бросая камни в реку. Он не может плакать, пишет он в своем дневнике. Скорбь не доходит до его сердца. Лишь одно чувство съедает его изнутри, — чувство, которое не оставит его в покое до конца дней, — вина.

Самое ошеломляющее в этой истории то, что он не выглядит потрясенным.

Он реагирует так, как будто знал обо всем заранее.

И словно был как-то в этом замешан.

Наконец приходит письмо и от самой Сары. «Не могу выразить, — пишет она, — как пламенно я жду твоего возвращения или насколько велико будет мое разочарование, если я не увижу тебя в мае». «Смерть Беркли, — отвечает ей Колридж, — усиливает мое недовольство доктриной Пристли о будущем существовании детей». И это утешение?! В том же письме он посылает маленькое дополнение: своего рода эпитафию на смерть ребенка, сильно его потрясшую.

На смерть дочери его знакомого.

Без сомнений — это лакомое жаркое на тарелке любого психолога. С каждым прикосновением ножа из мяса доносится: «Вытеснение!» — и дело уже проглочено. Но тем не менее что-то мешается, ломает аналитический прибор.

В одном из писем Пулу Колридж дает ясно понять, что он ставит себе в вину смерть своего сына. И это тоже могло бы лечь на тарелку в качестве гарнира. Но объяснение становится действительно сложным ввиду его паники, которая медленно, но безостановочно роится в голове Колриджа. А что, если Хартли станет следующим? «Я надеюсь, — пишет поэт своему другу, — он не умрет, когда я вернусь домой».

И через несколько строк, словно он услышал рассерженную реакцию Пула, он более подробно повторяет ему, как это важно: «Мой дорогой Пул! Пожалуйста, не дай умереть Хартли до моего возвращения».

Тем не менее Колридж прилагает все усилия, чтобы задержаться в Геттингене как можно дольше. Даже приезд Вордсворта и его настоятельные просьбы не могут заставить поэта вернуться домой. В Стоуэй он посылает всего лишь стихотворение, к тому же довольно жалкое.

Сара мстит на свой лад, подробно и самодовольно рассказав Колрвджу о жалком восприятии критиками «Лирических баллад».

В июне окончательно истекло время пребывания поэта в Геттингене. Он больше не смог найти вразумительных аргументов для своего покровителя, чтобы остаться там. Годовой бюджет израсходован: бренди, вино и опиум стоили в Германии очень дорого. Кроме того, собрано достаточно материалов. В три больших ящика погрузили книги и рукописи и отправили на корабле в Ярмут.

Колридж всячески затягивает свое возвращение. Он навещает друзей в Гарце, Карлионе и Гринафе, а также английских студентов. Они во второй раз поднимаются вверх, на ведьмину гору, и Колридж поторапливает их, несмотря на свои отекшие ноги. Поэт словно надеется найти решение своих проблем. Только не домой, шепчет он себе, поднимаясь вверх, шаг за шагом. Только не домой.

Никогда больше не возвращаться на место вины.

Только в конце июля он подошел к двери особняка на Лайм-стрит. Чудо произошло. Хартли жив. Тем не менее состояние здоровья его отца ухудшается за считанные дни.

Спустя две недели Сара едет к семье Саути в Минхед.

20

После спокойной ночи с незначительными освежающими снами (мне приснился служащий моего банка: поездка на такси от Ист-Квантоксхед в Линтон стоила мне целое состояние) я терпеливо завтракал до тех пор, пока официанты не стали накрывать обеденные столы. Повинуясь приказам своего желудка, я остался сидеть и заказал уравновешенную последовательность блюд. Еще Теннисон сказал: недооценивать ленч — ошибка.

Или это был Генри Джеймс?

Итак, я успел только на послеобеденный автобус в Минхед. Красный автобус № 300.

Я вышел на полпути между Каути-Гейт и Порлоком — оттуда вела дорога вниз, к плотине Порлока. Моя карта была высшего класса, на ней был отмечен каждый сарай — уже через пару сотен ярдов я понял, что нахожусь на правильном пути. На табличке стояла надпись: «Фермы «Эш» и «Йернор». Ночлег с завтраком» — и указующая стрелка.

Я шел туда мимо итальянских сосен, сверчки пели мне прямо на ухо. Какой-то средиземноморский оазис посреди влажного Сомерсета.

Передо мной возник запутанный указатель: если свернуть на тропинку, ведущую на восток через лес, то можно прийти на культовое место раннего Средневековья, где стоит камень предположительно IX века, открытый в 1940 году. Далее следовали ненужные сведения о том, как великодушен обладатель камня, открывший его общественности, хотя тот и находится на его владениях, и что поход туда может быть опасным, и так далее.

«Хорошо, — подумал я, — любопытство — мать всех открытий. Я сверну немного с моего пути».

Я продирался сквозь подлесок. Мой рюкзак постоянно цеплялся за ветки. Вдруг ветка, покрытая шипами, ударила по моей правой щеке. Любопытство еще и мать всех провалов. Но тем не менее я упорно шел вперед, пока не уперся в поляну перед куском скалы. Это и было то самое культовое место. Единственным, что бросалосьв глаза при виде этого «чуда» — за исключением того, что он стоял вертикально, как менгир,[156] — был знак, высеченный на скале, — крест в круге. А рядом лежало огромное дерево, вырванное с корнями и небрежно оставленное па земле.

На обратном пути я снова получил пару царапин и поклялся себе в следующий раз игнорировать подобные указатели.

По пути к фермам меня облепил целый рой мух и так и следовал за мной, словно я был какой-то ходячей горой навоза. Над моей головой кружилась еще парочка канюков,[157] и в моем мозгу всплыло самоопределение Колриджа: «Там, где прежде раздавался лишь лирический голос певчей птицы, — так он писал, — теперь кружит метафизический канюк, тяжело ударяя крыльями, над темной пустыней».

На развилке дороги висел указатель к ферме «Йернор» — сегодня называлась ферма «Йернор» — направо. Когда я подошел к самому зданию, мои предположения подтвердились. Это был симпатичный комплекс зданий, окрашенных в светло-серый цвет, построенный в середине XX века. От старой фермы времен Колриджа не осталось ни одного камня.

Итак, я снова отправился к развилке, а оттуда налево — к ферме «Эш». Мухи сделались настолько назойливыми, что мне пришлось прикурить «Бенсон» и держать ее дымящейся прямо перед собой. Эффект оказался незначительным.

Многообещающая ферма «Эш». Старая постройка, пристройки в форме латинской буквы «U», отчасти покрытые шифером, отчасти черепицей. Невысокие стены, выложенные из серого камня. По крайней мере ферма выглядела старой. У входной двери был припаркован «лендровер». Тоже не из новых.

«Свободные комнаты», — гласила вывеска под колокольчиком. Я нажал на кнопку звонка.

На мой звон ответил звонкий лай. Дверь распахнулась, и на меня выскочила охотничья собака, правда, коричневая и на поводке у хозяина. Видимо, хозяин не очень-то обрадовался моему визиту.

— Чего тебе? — тявкнул он чуть дружелюбнее, чем его собака.

— Колридж, — ответил я рефлекторно.

— Хендерсон, — сказал владелец. — Что вы ищете на моей ферме?

К такому приему я не был готов.

На голове Хендерсона еще сохранилась вымирающая привычка лысеющих мужчин: отпускать волосы сзади и при помощи геля обматывать ими лысую черепушку. Под избитым джином или каким-либо другим исчадьем ада носом красовались красные усы, состоящие из двух половинок. Это смотрелось так, словно он приклеил себе на верхнюю губу ворсинки от щетки для мытья бутылок.

Заикаясь, я попытался попросить у него прощения за внезапное вторжение. И тут я вспомнил, как моя хозяйка из Кесвика назвала меня журналистом.

Итак, я пугешествую по заданию своей газеты и готовлю большой репортаж о романтиках, и как раз один из них, некий Колридж, написал на ферме важное стихотворение.

— Здесь не было никакого поэта, — с уверенностью сказал Хендерсон.

Крупнокалиберная кошка появилась из коридора и начала, не обращая никакого внимания на собаку, играть со шнурками хозяина.

— Милый зверек, — сказал я, стараясь ослабить напряженность в разговоре. — Как ее зовут?

— Никак не зовут, — объяснил мне Хендерсон, — это просто кошка.

— Понимаю, — сказал я, и это прозвучало как оскорбление.

Каждый здравомыслящий человек именно в этот момент повел бы себя абсолютно иначе. Как говорят, несолоно хлебавши… Но я проделал сумасшедшее путешествие отнюдь не для того, чтобы споткнуться на предпоследнем препятствии. Окончательно я брошу поиски только после «Шип-Инн».

И я все же спросил, можно ли осмотреть комнаты.

— Что осматривать, — заворчал Хендерсон, — это же не музей?!

— Может быть, — моя последняя попытка, — здесь можно переночевать?

Черты лица несговорчивого собеседника просветлели.

— Двадцать фунтов за ночь. Завтрак с восьми до десяти.

Вот видите! И хотя меня приводила в ужас мысль о том, что мне придется провести здесь ночь, к тому же без второй подушки, все же я сумел пройти мимо несокрушимого привратника с его Цербером. Все самые необходимые вещи лежали у меня в рюкзаке: зубная паста, щетка, фонарик и консервы.

— Согласен, — сказал я с небольшой дрожью в голосе.

— На сколько?

— Одну ночь.

— Тогда это будет стоить двадцать пять.

Эх, люди, преследующие только одну цель — продать все подороже. Я покорно пожал плечами.

— Проходите. Комната наверху.

В конце коридора находилась лестница, ведущая на верхний этаж. Окрыленный собственным успехом, я шел впереди, таща за собой Хендерсона. Наверху я направился к одной двери, но хозяин остановил меня.

— Не эта. Здесь кладовка, полная старого барахла. Наша комната с той стороны.

Я пропустил Хендерсона вперед и проверил за его спиной ручку кладовки.

Закрыто.

Комната для гостей — как оказалось, единственная на ферме — удивила меня. Я увидел просторную комнату с двуспальной кроватью, ванную комнату с новой кафельной плиткой и душевой кабиной и даже маленький холодильник. Окно выходило во двор, где резвились животные: две пастушьи собаки, куры и даже овца. Над кроватью висели два больших плаката «Породы собак Англии и Уэльса» и «Овцы Британии».

— Если хотите, — предложил Хендерсон, — спускайтесь вниз, на кухню, Мод что-нибудь приготовит.

Я потихоньку привыкал к могучей силе его предложений. Никакого языкового балласта — каждое ненужное украшение уложено в мешок с песком и без сожаления выброшено за борт.

Достойно восхищения.

— Спасибо, — сказал я, — может быть, позже.

Как только Хендерсон вышел за порог, я с боязливым ожиданием ринулся к холодильнику. Так и есть. Упаковка «Гиннесса». Я вдруг вспомнил ту радость, с которой находил на Пасху целое гнездо шоколадных яиц. Чуть позже еще пару сандвичей от Мод Хендерсона — и я снова человек.

После первого глотка пива я пошел изучать породы собак. Среди пуделей, догов и биглей присутствовало изображение белой охотничьей собаки с красными ушами. «Цербер, или дьявольская собака», — стояло под картинкой, мелким шрифтом: «Уэльский Cum Annum».[158] Подходящее имя для животного из моих снов.

Разумеется, действовать следовало осторожно. Хендерсон явно не доверяет мне, и если я стану вынюхивать что-то средь бела дня, он натравит на меня свою дворняжку. Итак, о хозяйских комнатах я мог сразу же забыть. Мне так же было сложно представить себе Хендерсона, лежащего рядом с Мод в пижаме в клеточку и с повязкой для усов на лице, в комнате, являвшейся мне во сне.

Наступил уже поздний вечер, и мне оставалось лишь уповать, что они рано пойдут спать. Спускаться, чтобы заказать себе еды, тоже выглядело рискованным. Если бы я сидел рядом с ними, они могли бы начать задавать мне неприятные вопросы, и если мои выдумки начали бы трещать по швам, это лишь подлило бы масло в огонь его недоверия. И кто знает, насколько хитрой была эта Мод. Незаметность — лучшая подруга детектива, говорил еще Филипп Марлоу.[159] Или Сэм Спейд.[160]

С тяжелым сердцем я решил отказаться от сандвичей. В моем рюкзаке всегда имелся запас на черный день: одна или две банки консервированной солонины и пачка крекеров. Они смогут утешить меня после такой потери. Итак, время ожидания до сумерек я скоротал, изучая породы британских овец.

К счастью, стены фермы оказались чрезвычайно проницаемы с точки зрения акустики, поэтому я слышал шаги подо мной, приглушенное бормотание, иногда понимал даже отдельные слова. Собственно, требовалось лишь подождать, пока тишина полностью поглотит любые звуки. Но с другой стороны, такая звукопроницаемость могла стать для меня роковой, тем более если скрип открывающейся двери окажется в состоянии разбудить парочку.

— Почему, собственно, парочку? — задумчиво перебил я сам себя. — Кто сказал, что она ему, скажем, не сестра или дочь. Да какая разница! — возразил я себе. — Тогда две спальни. А может, даже одна, и к тому же на первом этаже. Тогда я смогу наконец-то покончить со шпионажем.

Продолжая разговаривать сам с собой, я накрыл скромный ужин. Открыв третью банку солонины опустошаемого только в безвыходных ситуациях резерва, я услышал, как улеглись шорохи на первом этаже. Шаги по коридору, закрывающаяся дверь, ведущая в замок, снова обрывки разговора, но теперь намного дальше. И наконец, журчание сточных вод.

Были они супругами или нет, тем не менее спали они в одной комнате. Едва воцарилась долгожданная тишина, я достал фонарь и прошмыгнул в коридор — пародия на героев Чандлера или Хэммета.

К сожалению, охота не принесла желаемых результатов. На первом этаже я увидел всего две двери: одна вела на кухню (свет моего фонарика развеял все сомнения: это была кухня и ничего больше), другая в спальню — табу для меня до конца дней. Если только я не рискну получить заряд дроби- в живот. Или не стану потихоньку отравлять обоих мышьяком, чтобы по истечении моего многомесячного пребывания, по окончании их невольной борьбы со смертью, ликуя, зайти в запретную комнату, склониться без капли сожаления над их едва теплыми телами с широко раскрытыми глазами, чьи веки потихоньку съело безумие, и в конце концов понять — эта спальня такая же, как и тысячи других спален.

Мне срочно требовалась диета, прежде всего для души.

Наверху находились только моя комната и запертая кладовка. Итак, снова провал.

— Хорошо, — подумал я, — пусть четвертая банка «Гиннесса» споет мне колыбельную песню, а утром я еще немного опозорюсь в Порлоке и потом — до аэропорта в Бристоле.

Намереваясь сделать ритуал подсчета овец перед сном в бессонные ночи более правдоподобным, я решил запомнить парочку особенно необычных британских овец. Я не смог противостоять пятой банке пива. Дернув за кольцо, я услышал характерное шипение и как раз в этот момент вспомнил, как Даниель — хранитель всех нездоровых знаний — учил меня делать из этой железяки обычную отмычку. Немного успокоившись, я принялся за работу. При помощи фонарика я согнул алюминиевые части в нужную форму и прошмыгнул в коридор, собираясь отпереть замок на двери кладовки.

Любой студент, даже первокурсник, упал бы от смеха, наблюдая за мной. Отмычка просто повисла в замке, и я не смог повернуть ее ни вправо, ни влево. Итак, комната Синей Бороды не раскрыла тайны. Уставший и недовольный собой, я облокотился на дверную ручку, услышал издевательский писк — и дверь открылась. Хендерсон, должно быть, открыл ее. Но зачем? Или она открылась лишь от прикосновения?

Мне не пришлось включать фонарик — в камине горел огонь.

Кресло. Кровать. Заваленный бумагами стол. Отражение огня на потолке.

Справа — письменный стол. На нем лежат рукописи, перо, чернильница, открытая книга. Кресло, повернутое к окну. Кровать в центре комнаты, у правой стены — камин.

Подо мной закачался пол, контуры окна начали расплываться. Но прежде чем подкосились колени, я успел заметить: комната по форме напоминает трапецию с основанием в стене с окном.

Потом я погрузился в черное море.

Меня разбудила сильная пощечина.

Над моим лицом склонились впалые щеки, накрашенные красной помадой губы.

— Жеральдина, — закричал я.

— Мод, — ответила женщина, — Мод Хендерсон. Вам нужно меньше пить.

Ее щеки на самом деле слегка впали. Серая прядь волос упала ей на лоб. Цвет помады был скорее оранжевым, нежели красным.

Я просто снова заснул. Как утешительно. И как досадно.

— Что вы делаете, — спросила Мод, — в нашей кладовке?

С большим трудом я приподнялся и попытался сориентироваться. Я лежал на полу в комнате, между кроватью и камином, Слева над моей головой, на столе, возвышалось перо, как парус на горизонте. Искра из камина прожгла небольшую дырку на моих брюках.

Я дотронулся до ножки кровати: дерево, а не Фата Моргана.

Значит, комната действительно существует. И я ее нашел.

— Вы немой или плохо слышите? — спросила дружелюбно Мод.

Мне нужно было сохранять самообладание, хотя это давалось мне с трудом, и убедить Мод в честности моих намерений.

— Ни то и ни другое, — ответил я, — всего лишь небольшой приступ. Проблемы с кровообращением.

Мод ждала, скрестив руки: объяснение показалось ей слишком слабым.

Я с грохотом поднялся, стряхнул с брюк пепел и протянул ей руку.

— Александр Маркович, — сказал я как можно торжественнее, — извините за мое любопытство. Я пишу для одной венской газеты статью об английском романтизме, и именно в вашей кладовке было создано самое великое стихотворение мировой литературы.

Мод взяла меня кончиками пальцев за тыльную сторону ладони. Словно ее руки были присосками детектора лжи. Не без сострадания она разглядывала мой внешний вид. Очевидно, она в самом деле не думала, что я вор. Равно как и то, что я в своем уме.

— Скотт рассказал мне кое-что, — сказала она и отпустила мою руку, — лично я не имею ничего против фантазеров, но вам лучше пойти спать.

— Да, — ответил я, — вы абсолютно правы. Но я надеюсь, вы позволите мне остаться на пару дней в вашей уютной комнате для гостей.

— Давайте поговорим за завтраком, — сказала Мод и вышла в коридор.

Мне и в самом деле требовались несколько часов спокойного сна, но прежде я хотел бросить взгляд на книгу, лежавшую на столе. В дверном проеме появилась голова Мод.

— Я положила вам аспирин на ночной столик, — заботливо сказала хозяйка тоном строгой воспитательницы.

— Спасибо, — ответил я. Оставил книгу лежать на столе и ушел в свою комнату.

Уснул я за считанные минуты, как будто ничего не произошло.

21

Мод и ее муж уже сидели за столом и завтракали, когда я вошел в комнату. После пробуждения я потратил еще некоторое время, чтобы привести свою внешность в более цивилизованный вид. Помыл волосы, достал свежую рубашку из рюкзака и побрился.

— Доброе утро! — сказал я. Это должно было звучать дружелюбно, во всяком случае как-то нормально. Или просто здорово.

— Доброе, — сказал Хендерсон с набитым ртом, — проспался?

— Думаю, да, — растерянно ответил я. Сейчас было не самое лучшее время для поправки.

— Яичницу с ветчиной? — спросила Мод. Я кивнул.

— И чашка кофе была бы весьма кстати.

— Есть только чай, — сказал Хендерсон, — намного полезнее.

Хорошо, тогда просто чаю.

— Позволите? — намекнул я на пустующее кресло за кухонным столом.

Хендерсон без единого слова показал мне открытую ладонь. Мне было не совсем понятно, что это могло значить.

— Конечно, — подразумевалось как «за отдельную плату».

Возможно, вежливость, струящаяся сладким сиропом с моих губ, вызывала в нем отвращение.

Я сел за стол и начал с извинений по поводу моего непозволительного вторжения в их кладовку, украшая свою речь помпезными изображениями важности моего открытия.

Хендерсон оказался прагматиком.

— Значит, вы и дальше хотите тут вынюхивать, — сказал он и осторожно отложил столовый прибор в сторону.

— Да, — ответил я, — то есть нет. Я бы хотел провести здесь расследование и задержаться на пару дней, может быть, неделю.

— Расследование, — повторил он. Из его уст это прозвучало как извращение, — тогда занимайте и вторую комнату. Это будет стоить сорок фунтов в сутки.

— И два фунта за банку пива, — добавила Мод. Они оба были исключительной, отлично сработавшейся командой, нет сомнений.

— Хорошо, — сказал я.

— Тогда договорились, — ухмыльнулся Хендерсон.

Мод встала и бросила на сковородку пару яиц и две полоски бекона.

Итак, все были довольны. Остаток завтрака мы провели в уютном молчании.

Я вернулся в комнату для гостей, растянулся на кровати и боролся с самообладанием. И хотя я едва сдерживался оттого, чтобы тут же не отправиться в заветную комнату и как следует обследовать ее, тем не менее я заставил себя продумать план действий на ближайшее будущее. Прежде всего мне нужно было перетащить мой багаж из Линтона на ферму. На автобусе и пешком это было бы довольно проблематично. Ближайшее бюро по аренде автомобилей находилось предположительно в Минхеде или Таунтоне. Итак, оставался только «лендровер» Хендерсона. Значит, служащий моего банка станет завсегдатаем моих снов. Но от одной только мысли о том, что мы вместе с Хендерсоном отправимся в Линтон, где нам придется как минимум пару часов находиться вместе, у меня на лбу выступили капельки холодного пота. Оставался только один выход из сложившейся ситуации: требовалось уговорить хозяина доверить мне свою консервную банку. Я еще немного помедитировал, уставившись на особенно стоически смотрящего дога на таблице, а потом пошел разыскивать Хендерсона.

Он оказался во дворе, где кормил своих кур.

Мое предложение его нисколько не удивило.

— Я уже подумал о том, что вам, вероятно, нужно перевести сюда свои вещи.

Он предложил подвезти меня до Линтона и обратно за скромное вознаграждение в 30 фунтов. Я же возразил, что мне и в голову не приходило отвлекать его от работы. Кроме того, я такой истеричный попутчик… В общем, сколько мне стоило бы позаимствовать его автомобиль?

Назвать его взгляд пренебрежительным явилось непростительным преуменьшением.

— Вы — в моем «лендровере»? Это грозит полной катастрофой.

И он назвал сумму, значительно превышавшую размеры моего резерва.

— Я хочу арендовать вашу груду металлолома, а не купить! — в ярости заорал я.

Видимо, моя реакция немного успокоила его: если бы я согласился на его предложение, он до конца своих дней считал бы меня опасным сумасшедшим.

Мы договорились о приемлемой цене, после чего я подписал страховку и Хендерсон вручил мне ключи.

Когда я садился в автомобиль, Хендерсон стоял рядом, держа руки в карманах. У него был скептический взгляд, — видимо, он ждал демонстрации моей недееспособности. Однако «лендровер» резво завелся, куры с криком разлетелись по сторонам, и я направил эту старую мельницу со двора вниз по узкой дорожке, к основной магистрали.

Я довольно быстро приспособился к левостороннему движению, пару раз, правда, мне приходилось до упора вдавливать педаль тормозов, чтобы спасти овечью шкуру. Но в целом поездка прошла без происшествий.

Как выяснилось, водитель такси обманул меня, когда я только приехал в Линтон. Нужно было всего лишь і свернуть перед А39 наверх в Каунтисбери из центра города, и вот вы уже перед входной дверью отеля.

Я собирался с такой бешеной скоростью, как будто Норны включили сверху свои шарообразные мониторы на перемотку. Книги летели в чемоданы, словно подталкиваемые невидимой рукой, где-то между ними парила моя одежда, а сверху приземлилась подушка. Когда же я решил сделать небольшую паузу, то с удивлением обнаружил — все вещи уже собраны. И конечно, я не мог уйти оттуда, не посмотрев в последний раз с балкона на прекрасный пейзаж: отвесив низкий поклон, я попрощался с Силари Сэндс.

Мой теперь уже бывший хозяин помог мне перетащить вещи в машину. И после того как машина была полностью загружена, мы искренне нежно попрощались, хотя я и был немного рассеян. На обратном пути я буквально ничего не помнил о прошедшей ночи — комната прямо-таки притягивала меня на ферму. Я пришел в себя только в комнате для гостей — абсолютно потерянный, сидя на своей кровати, окруженный огромными чемоданами.

В камине еще пылала парочка обуглившихся дров. Со вчерашнего вечера никто не подбрасывал дров в огонь, который показывал вчера на стенах и потолке оранжево-красный фильм. Но даже сейчас, при дневном свете, это место, казалось, находилось в другом времени. Я подошел к столу и начал рассматривать страницы заложенной книги. На узких строчках мелким шрифтом были напечатаны строфы старой английской баллады. Текст был очень старым, предположительно XIII или XIV века. Древнеанглийский был для меня всем, чем угодно, только не моей специальностью, поэтому я понимал только фрагменты. Только тогда, когда я «дочитал» до первого имени, мне все стало ясно: Талисин. Я положил руку между страниц, чтобы не потерять то место, и закрыл книгу. «The Red Book of Hergest»[161] — стояло на обложке и год — 1796. По моим данным «Красная книга» являлась сборником старых уэльских песен XIII столетия. Очевидно, в настоящем издании в 1796 году был напечатан очень ранний перевод на древнеанглийский язык. Это же издание включало в себя и стихотворение «Romance of Taliesin»[162] — балладу о становлении барда, и именно на этом месте была заложена книга. Я задержал дыхание и открыл книгу на форзаце. Здесь было снова написано название книги, год издания и имя издателя — Коттл, Бристоль. Справа сверху красовался экслибрис без вычурных росчерков, а под ним — три буквы знакомого мне почерка: S.T.C.[163]

Я отдернул обе руки, словно «Красная книга» была раскаленной плитой.

Если она и в самом деле принадлежала Колриджу, то как она могла пролежать неопознанной на этом столе более двух сотен лет? Нет, это абсолютно невозможно. Скорее всего это фальшивка. Или западня. Но тогда для кого и зачем? Осторожно я листал книгу дальше за руладами о Талисине. Заложенное место я так и не нашел, зато наткнулся на начало баллады. Но тем не менее как я ни старался, так и не смог понять смысла этих строк. Может быть, содержание этого произведения и было незначительным, просто кто-то случайно открыл книгу именно в этом месте. Случайно, да, это было спасительным словом. Случайно, как, впрочем, и все здесь.

Еще я заметил на полях внизу одну заметку. Там было подчеркнуто одно имя Керридвен, арядом, очень маленькими буковками от руки было вписано другое имя: Жеральдина. И восклицательный знак. У меня не было никаких сомнений: это было написано рукой Самюэля Тейлора Колриджа.

Если это была подделка, то, черт возьми, хорошая! Если нет, тогда это значило, что передо мной филологическая сенсация.

Мне нужно было показать кому-нибудь эту книгу, чтобы подтвердить или опровергнуть мои доводы. Но как это сделать? Для этого мне нужно было как-то вынести отсюда саму книгу. Кража была не в моих правилах, да и второй раунд переговоров с Хендерсоном был самым последним делом, о котором я мог бы подумать. Но кое-что все же пришло мне на ум.

Вдруг я увидел панораму из окна, но земля не разверзлась подо мной и невидимая рука не отдернула меня. Темно-зелеными каскадами в море впадал холм со светло-зелеными разводами по бокам. В самый его центр врезалась одна из тех долин или маленьких ущелий, которые в Англии обычно называют combe.[164] Для этого слова нет точного определения. Одно из таких ущелий создает впечатление реки, по краям которой буйно разрослась флора, густой шевелюрой поглотившая долину.

Пейзаж оказался мне незнаком — я никогда прежде не видел его во сне. Я больше ничего не понимал. Да и чего, собственно, мне было понимать в этом винегрете из происшествий, совпадений и невозможностей, куда я постоянно попадал?

Через залив, окаймленный пеной и галькой, море брало в себя зеленые потоки. На горизонте, по ту сторону Бристольского залива, поблескивали известняковые утесы Кардифа.

Что-то сверкнуло из глубины ущелья, где-то на полпути между фермой и заливом: куб или плита из камня. Но что именно, часть ограды, руины старого дома или первая стена новостройки, было не разобрать.

В любом случае это был единственный знак человеческого существования посреди самозабвенного nature morte.[165]

Я захотел попасть туда, но только после укрепляющего ленча.

Или нет. Сейчас же, немедленно, сию же секунду.

22

Прямой путь был, к сожалению, никак не самый быстрый, как я вскоре убедился на собственном опыте.

Ущелье настолько заросло, что не было возможности идти дальше. Папоротник, кусты ежевики, барбариса и земляники — компактные маленькие джунгли.

Мне не оставалось ничего другого, как пойти по тропинке на запад и там искать возможность выйти к побережью через менее заросшую землю. Но между мной и морем параллельно тропинке тянулась беспросветная зеленая стена, которой, как мне показалось, не будет конца и края. Только спустя полчаса, уже после того, как я миновал ферму «Селькомб», я заметил первый просвет в чаще. Оттуда вела узенькая тропинка вниз, настолько крутая, что можно было сломать шею. Но по крайней мере она была сухой. Колючие падубы, окаймлявшие тропу, расцарапывали плечи до крови, но я ничего не чувствовал. Где-то через полмили тропинка повернула направо. Склон становился заметно более пологим. Если мне не изменила способность ориентироваться на местности, значит, я уже обогнул ущелье и приближался к каменной стене. Мой поход становился все менее утомительным, тропинка становилась шире и постепенно впадала в дубовую рощу. Высоко над вершинами деревьев виднелся фасад фермы «Эш». Прямоугольник под крышей был, вероятнее всего, окном, из которого я увидел камни. Но здесь не было ничего, кроме дубов и парочки раскидистых кустов орешника. Где-то журчал невидимый ручей, а птицы истошно жаловались на мое вторжение. Интересно, кому могла прийти в голову идея построить что-либо в центре столь беспросветной идиллии? Должно быть, я ошибся. Может быть, это пятно было всего лишь светлой поверхностью пня, раной свежесрубленного дуба.

В отчаянии я запустил камнем в деревья. Последовал неожиданный шум, повторяющийся много раз, словно камень ударился о твердую поверхность. Это не был звук удара камня о землю. Даже не о дерево. Скорее, удар камня о камень. Я обследовал место между стволами деревьев и нашел там гранитную плиту. Она являлась первой ступенькой узкой лестницы, ведущей вниз. Приковав взгляд к ступеням, дабы не повредить, оступившись, кости, я начал спускаться. Только тогда, когда я был уверен, что стою на самой последней ступеньке, я поднял глаза.

То, что я увидел, было больше, чем просто стена. Передо мной в лучах солнечного света стояла церковь. Правда, небольшая, но зато, как полагается, с кладбищем и надгробными крестами. Стенам насчитывалось как минимум шесть или семь сотен лет — это понял даже я, абсолютный дилетант в данном вопросе. Стена представляла собой кладку из бутового камня, закрашенную известью. Круглый портал из красного песчаника, может, даже времен Саксонии, только крыша намного моложе. Думаю, XV или XVI век.

Внутри мое благоговейное настроение от знаков старины немного охладилось. Коммерческая жилка англичан не дрогнула даже при виде этого пристанища. Всего за пятьдесят пенсов пожертвований можно было взять брошюру из-за проволочного ограждения — по моим оценкам, вторая половина XX столетия. Таким образом, я хотя бы узнал название церкви — Culbone Church.[166]

Рядом с ящиком для пожертвований на массивном пьедестале возвышалась купель, вырезанная из цельного куска песчаника. По моим подсчетам, она была сделана не позднее чем в 1200 году. Центральный неф, поразительно высокий для своего довольно скромного основания, скорее всего был уже построен, когда нормандские племена завоевали остров под предводительством Вильгельма Завоевателя.[167] Итак, я бросил в ящик один фунт и спрятал в карман брошюру.

На кладбище оказалось около дюжины надгробий, и почти на всех на них стояли имена — Ред или Ричардс. Да, неплохо, собственное кладбище — это альтернатива семейного склепа. Над травой возвышалось ржавое распятие. У его основания фиолетовый огонь колокольчиков взмывал высоко над землей и щекотал ноги создателя.

Я обошел церковь вокруг и на северной стене заметил два окна. Одно из них, маленькое, было сделано в форме бойницы. Из него можно было увидеть алтарь. Другое окно состояло из двух арок из песчаника, разделенных посередине выгнутой наружу колонной, похожей на пилястру.

На самом верху этой колонны, прямо на камне, было выгравировано лицо женщины с огромными глазами, гротескными полными губами и дыркой вместо носа. Ее лицо являлось единственным элементом окна, выполненным не из красного песчаника. Каменотес использовал для него другой материал — породу камня, абсолютно незнакомую для меня. Казалось, материал был намного мягче и легче поддавался обработке. К тому же он был ослепительно белым.

Мушки закружились над моей головой. Бессмыслица какая-то. Это оказались не мухи, а моя собственная кровь. Она кружилась в моем черепе в безумном хороводе, а снаружи ритмично отдавала в виски. Я опустился на одного из Редов или Ричардсов и, сидя на могиле, уставился надо боли знакомое лицо, которое, может быть, тысячу лет назад вырезал из белого камня неизвестный скульптор. Я с нетерпением ждал, пока вращательные движения в моем затылке немного приутихнут.

— Все случайность, — сказал я вслух лежащим подо мной останкам, — случайность и истерия.

Я присмотрелся повнимательнее к лицу напротив меня. Оно было не похоже ни на лицо той женщины, которую я видел в моем сне под гранатовым деревом, ни на все демонические образы в произведениях Колриджа. Разве что отдаленно.

Я поднялся с земли и услышал тихий вздох. Интересно, был ли это мой собственный вздох или один из Редов или Ричардсов выразил так свое облегчение?

Я посмотрел на надгробие. Там была надпись: Шарлоте Ричардс, 1814–1869 годы. Извинившись перед леди, я снова отправился в путь. Пока я крутился около могилы и осматривался, солнечный луч нашел дорожку сквозь лесную чащу. Я снова посмотрел на церковь и увидел на крыше маленьких эльфов, танцующих в желтых одеждах.

По пути я попытался привести в порядок свои мысли и соединить это с тем, что. я уже нашел. Тщетно. Я ни насколько не продвинулся в своих поисках. Очень многие детали никак не хотели соединяться в единое целое. Что общего было у Талисина с этой церковью? Как лицо из кошмаров Колриджа попало на эту стену? И почему для него — или для гениального фальсификатора его подписи — Керридвен стала Жеральдиной? Мне требовалась дополнительная информация. Милая брошюрка, может быть, и восполнит пару пробелов, но, увы, не решит полностью моей загадки. К тому же с содержанием баллады Талисина я познакомился еще в студенческие годы и теперь ничего не мог вспомнить.

Подъем на гору доставил мне немало хлопот. Шаг за шагом я боролся с высотой. Но по сравнению с моими мыслями тело хоть как-то продвигалось вперед. Что же, взять еще раз машину Хендерсона и доехать до ближайшего университета, чтобы перерыть там всю библиотеку? Почему бы и нет. Пожалуй, это самый толковый вариант действий. Во всяком случае, это лучше, чем околеть здесь, в маховом колесе моих раздумий, как хомяку с сердечной недостаточностью.

Лондон находился слишком далеко отсюда. Следующий университет, самый ближайший, был в Кардифе. Но даже туда автомобиль моего хозяина вряд ли домчал бы меня без особых проблем. Итак, остается Бристоль. Туда можно добраться за пару часов, нужно только…

Бристоль! Джил! Ударом молнии сразило старую сосну — Марковича — и на нем загорелись склеротичные ветки. Джил — почему я раньше не подумал о ней? Тот, кто действительно мог мне помочь, была Джил Макэлистер. Мне нужно срочно позвонить ей. Надеюсь, на ферме есть телефонный справочник. Мои шаги ускорились. Надеюсь, она в данный момент не в экспедиции на своем любимом Северном нагорье. А еще, я надеюсь, что Хендерсон не будет иметь ничего против того, чтобы его чокнутый гость воспользовался телефоном.

Джил Макэлистер была доцентом английской литературы в университете Бристоля. Она специализировалась по древнеанглийскому языку. Я знал ее по всевозможным симпозиумам, к которым у нее, равно как и у меня, выработалось чувство, постоянно балансирующее между ненавистью и любовью. Временами у нас с ней возникала одна и та же реакция — желание сбежать, едва звучит последнее предложение завершающего доклада. И снова мы встречались с ней в одном и том же кафе или ресторане, по другую сторону потока наших коллег. Мне нравилось слушать ее, когда шабли окрашивал ее щеки в яркий румянец и поток слов становился неудержим.

Просто Джил любила все, что было старым: языки, вещи, истории и… вино.

— За бутылочку вина года удачного урожая, — обычно говорила Джил, — я бы продала своих детей. Поэтому я и не родила ни одного из чувства предосторожности.

Рожденная на Льюисе, одном из Гебридских островов, она была вскормлена мифами и легендами. В восемнадцать она переехала в Бристоль и до сих пор еще не бросила университет. Вышла замуж за человека, склонного скорее к практическим вещам, зарабатывающего тем не менее на старых вещах, — за торговца антиквариатом из Уэльса. Ради Джил муж перенес свои магазины с Суонси[168] в Бристоль, где они живут и по сей день на старой вилле, уже двадцать лет гармонично соединенные, но в разных мирах.

Между прочим, ей уже сорок два года, но в ее глазах И складках вокруг рта еще сохранилась совсем озорная беспечность, которая вместе с полностью поседевшими волосами образует весьма привлекательный контраст.

Джил являлась корифеем не только в своей профессии, но и в своем хобби обладала высокой квалификацией. Как знающий любитель-археолог и антрополог, она при желании многое могла порассказать, естественно, только определенным и избранным слушателям. Мне повезло принадлежать к этому кругу. В общем, достаточно об этом, и так все предельно ясно: Джил мне нравилась, я ценил ее и уважал.

Конечно, Джил вряд ли знала историю церкви Кал-бон. Но в отличие от меня она могла знать, где можно было прочитать о ней. Я даже не удивился бы, если она за короткое время достала необходимые материалы из архива, чтобы проследить историю этого места, вплоть до времен австралопитеков. Вместе со всеми мифами и легендами, окружающими эту церковь. А еще для нее было бы плевым делом достать для меня содержание баллады о Талисине.

Если, конечно, она сейчас находилась в Бристоле. И если у нее есть немного времени для меня. И если я смогу ей позвонить.

Нет сомнений, мне нужно скрыть от Хендерсона мое взлохмаченное душевное состояние: он тут же смекнет, что я что-то нашел, и постарается загнать подороже.

— Можно мне, — спросил я Хендерсона, — позвонить от вас?

Когда я вернулся на ферму, хозяин, все еще занятый со своими животными, стоял на коленях во дворе и вычесывал щеткой шерсть охотничьей собаки.

— Конечно, — ответил он, — там стоит счетчик.

Я быстро нашел телефон, отвратительный коричневый экземпляр, висевший на стене в коридоре. Рядом, на телефонном столике, лежал и справочник. Очевидно, для меня настала белая полоса.

— Алло, — сказала Джил Макэлистер.

Радость ударила по моим голосовым связкам. Я молчал больше, чем нужно.

— Послушайте, мистер, — вспылила Джил, — если вы решили докучать мне, вам придется поостеречься. Если я узнаю, кто вы, то незамедлительно наведаюсь к вам и отрежу яйца!

В этом вся добрая Джил. Никогда не задумывается о подходящем тоне.

— Лучше не надо, — наконец-то ответил я, — это Маркович, звоню абсолютно без злого умысла.

— А, Александр, старый ловелас, — закричала она. Казалось, она искренне обрадовалась, — скажи-ка, ты что, где-то рядом?

— И да и нет. Я сейчас нахожусь на одной ферме в западном Сомерсете. Джил, мне нужна твоя помощь.

Я быстренько ввел ее в курс дела. Свои сны я опустил. Она не должна подумать, будто основы моего рассудка стали ветхими. Случай играл в моей истории решающую роль. Только благодаря ему одному я открыл эту книгу. По поводу подлинности почерка Колриджа Джил, как я и ожидал, была настроена скептически, и мое страстное желание выяснить все про эту церковь, никак не вписывалось в ее представление обо мне. Для нее я был старым обжорливым язычником, до конца своих дней заговоренный против обращения. Тем не менее мне удалось убедить ее в том, что мой интерес к церкви Калбон связан исключительно с биографией Колриджа.

— Хорошо, — сказала Джил в конце концов, — у меня уже появилась идея, где можно поискать информацию. Я прямо сейчас и начну. Самое позднее, через два дня ты сможешь получить от меня посылку. После прочтения ты станешь ведущим специалистом по церкви Калбон.

— Спасибо, — обрадовался я, — ты даже не представляешь, насколько я продвинусь в работе с твоей помощью. А что касается истории Талисина…

— Ну уж ее-то я могу рассказать тебе прямо так, по телефону, — перебила меня Джил, — если у тебя есть немного времени.

— В данном случае я предпочел бы письменные материалы.

— Ты становишься педантичным на старости лет, — сказала она немного обиженно, — и подозрительным. Куда мне посылать материалы?

— Ферма «Эш», Порлок, западный Сомерсет. Думаю, этого достаточно.

— Хорошо. Только будь аккуратнее. В твоем рассказе есть какая-то путаница, а это мне совсем не нравится.

— Не беспокойся. Я все объясню тебе подробно, самое позднее, на нашем следующем симпозиуме.

— Aix-en-Provance,[169] — сказала Джил, — Шекспир, Марлоу и «Кентерберийские рассказы». Хороший винодельческий район.

— Я непременно там буду, — ответил я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

После разговора мой взгляд на некоторое время застыл на аппарате, словно в телефоне сидела маленькая Джил.

«Я отблагодарю ее бутылкой шабли Гран Кру, — подумал я. — Или лучше целым ящиком».

Теперь же мне оставалось просто ждать.

На следующее утро я пролистывал «Красную книгу Херджеста» страница за страницей. Но к сожалению, так и не нашел других сносок или подчеркиваний. Только три буквы и одно-единственное слово. Неужели этого должно было хватить, чтобы собрать все в единое целое?

Брошюра про церковь Калбон была сделана с любовью, хотя и немного обывательски сформулирована и пропитана ханжеским духом. По крайней мере я подтвердил свои предположения по поводу времени ее постройки. Так, например, купели, как я смог убедится в книге, в самом деле насчитывалось восемьсот лет. Крыше не было и двухсот. А вот подтверждения того, что центральный неф был построен еще до нападения нормандцев, я так и не нашел.

Но, как святое место, Калбон еще раньше стала целью паломников. Доказательством тому служил тот убогий камень, к которому я сворачивал с дороги. Крест, выбитый на нем, одной осью выходил за пределы круга. Не так давно, в 1970-х годах, археологи разгадали тайну этого знака: выходящая за границы круга ось указывала странствующим паломникам на дорогу, ведущую в Калбон. Согласно брошюре, камень был воздвигнут около 600 года от Рождества Христова. Авторы описывали старый торговый путь из Порлока в Линтон, на всем протяжении которого, очевидно, стояло много таких камней. По этому пути из Девона в Сомерсет в начале VII века шел святой Бьюно, уэльский миссионер, которому дали приход в Калбоне. По пути он читал проповеди и старался обратить язычников в христианство. Это удавалось ему во многом благодаря умению исцелять людей, что он и делал, используя при этом свое виртуозное актерское мастерство. Так, некоторым обезглавленным язычниками мученикам Бьюно удавалось вернуть голову на плечи и вернуть их к жизни. Святая Винифред поплатилась за свой отказ выйти замуж за короля Карадога, потому что дала обет стать невестой Иисуса. За это ей перерезали горло. Но Бьюно был неподалеку и, прочитав магическое заклинание, приложил свою руку к ране. Винифред снова смогла молиться Иисусу. Мне показалось, что это совсем неплохо для дилетанта в области медицины.

Самые ранние следы человеческого присутствия в Калбоне вели внутрь холма, вниз по которому я спускался на днях. Именно там в 1930-х годах нашли склеп времен каменного века.

В тексте брошюры я нашел даже упоминание о двух окнах на северной стене церкви. Самое маленькое было вырублено в стене в качестве вспомогательного окна и служило глазком для прокаженных, которые не смели входить внутрь. В 1544 году в Калбон была сослана целая группа людей в количестве сорока пяти человек, больных проказой, среди них были мужчины, женщины и даже дети. Они искали себе пропитание в лесу, кишевшем зайцами и косулями. И хотя им строго-настрого запрещалось общаться со здоровыми членами общины, они как-то ухитрялись вести меновую торговлю и выживать. В условленном месте неподалеку от церкви они оставляли мясо дичи, а наследующий день находили там инструменты, одежду или медовый напиток. Легенда гласит, будто только спустя семьдесят восемь лет там скончался последний из сосланных. А вот был ли это увенчанный сединами старец или рожденный уже там, среди больных проказой, ребенок, осталось неизвестно. В любом случае заботливый пастор Вильям Рафер собственноручно выдолбил в стене окно, чтобы больные хотя бы из окна могли причащаться. Поэтому маленькая бойница и получила такое название: прокаженное окно.

«Her skin as white as leprosy»[170] — еще одна нить, которая не успев закрутиться, снова ушла в никуда. Конечно, в брошюре не было ни слова о белом каменном лице на пилястре второго окна. Оба свода были высечены из того же куска песчаника, что и купель, приблизительно в то же время.

Это было уже кое-то.

Поучительно, но, к сожалению, не продвигало меня вперед.

Кроме одной этимологической детали: мифическое старое название Калбона еще до деятельности св. Бьюно было Китнор. Составленное из двух слов: «cyta» и «поге». В вольном переводе «пещера в море».

Но здесь не было никакой пещеры.

«Caverns measureless to man…»[171]

Много нитей, но сеть не плетется.

Остаток дня я большей частью провел на кухне Мод. То, что она ваяла из небольшого количества ингредиентов — горшочки, похлебки, вареники, — бесспорно, заслуживало похвалы и отдельной страницы в путеводителе по ресторанам «Британского туристского управления».

Хендерсон подсел ко мне за стол и осведомился о моих продвижениях в поисках. Я пожаловался, что поиски продвигаются медленно.

— А книга чего-то стоит? — спросил он. Я все-таки не переоценил его нюх.

— Ну, — ответил я настолько дипломатично, насколько это было вообще возможно, — не в материальном плане. Может быть, для науки. Но для того, чтобы это установить, нужно еще показать книгу экспертному бюро.

Хендерсон ушел с кухни, не сказав ни слова. Он явно потерял к этому всякий интерес. «Уже небольшая победа для меня», — подумал я.

Мы как раз разговаривали с Мод о возможных комбинациях приправ, когда с неба появилась рука и поставила бутылку на стол.

— У меня здесь есть еще подвал, — сказал Хендерсон.

Мод ухмыльнулась, принесла три бокала и подсела к нам.

Настал вечер, молчаливый, но способствующий расслаблению.

Хендерсон еще несколько раз спускался в свой подвал. К тому времени как я, шатаясь, направился к кровати, я уже успел полюбить Мод и каким-то загадочным образом мне удалось выкупить у Хендерсона «Красную книгу Херджеста». Всего за пятьдесят фунтов, хотя он наверняка знал, что она стоит дороже.

Когда я увидел плакаты, танцующие над моей кроватью, я решил сделать такой же собственноручно. И называться он будет «Загадка английской души».

24

Утром я проснулся от громкого стука Мод в дверь.

— Извините меня, — сказала она, когда я открыл, — я думаю, здесь кое-что важное для вас. — Она вручила мне перевязанный пакет.

От радости у меня вырвался хрипящий звук.

— Может быть, вы хотите позавтракать, прежде чем начнете перелопачивать все это? — спросила Мод.

— Перелопачивать?

— Читать, — поправилась она, — здесь же полно записей и книг, разве нет?

— Да, — ответил я, — точно. Книги.

— Все же вы должны позавтракать, — Мод сделала особое ударение на слове «должны», — потому что в вашем состоянии вы просто не поймете, что там написано.

Проглотив глазунью из трех яиц с поджаренным беконом и выпив целую кружку чая, я снова стал властелином своего рассудка и набросился на посылку Джил.

На целой стопке бумаги лежала записка: «Больше ничего не нашла. С нетерпением жду октября. Джил».

Она все сделала.

На моем столе лежали исторические источники, статьи исследователей мифологии, эссе о происхождении рыцарских романов — должно быть, Джил провела в библиотеке целый день. И все это ради меня. Я был тронут.

Для просмотра всех записей мне понадобился не один час. Лишь поздним вечером я выудил из этой стопки материалов только те аспекты, которые были для меня наиболее важными, и смог составить первое впечатление.

Очень многое указывало на то, что Калбон, или лучше Китнор, было одним из самых важных и таинственных культовых мест в Британии до появления христианства. Самый священный храм божества, которое проделало настоящее триумфальное шествие от Ирландки через Уэльс в Южную Англию. В ущелье Калбон были найдены первые следы старой религии, еще около 2000 года до Рождества Христова. Среди них — обнаруженные под холмом остатки захоронений — последнее пристанище принесенных в жертву королей. Камень с крестом в круге был на самом деле намного старше, чем я полагал. Самые последние исследования — в 1990 году проводили углеродный анализ — показали, что он был возведен в 1500 году до н. э. А то, что удлиненная ось креста служила указателем, являлось неоспоримым фактом. Насколько старыми были ступени, по которым я волочил мой собственный «камень», было ли им всего три или три тысячи лет, об этом не говорилось даже в материалах Джил.

Другим божеством была женщина. В зависимости от времени и региона у нее были разные имена. Изначально ее звали Дана, позже, где-то в 1000 году до н. э., в Ирландии она была Морригайн или Моргана, а в Уэльсе — Модрон.

В Китноре ее звали Керридвен.

Это имя было составлено из двух слов «cerdd» и «wen». Первое слово имело отношение к поэзии, а второе значило «белый».

Керридвен была белой богиней, сильнее, чем Иегова, самой наивысшей инстанцией матриархальной религии, а ее небесным светилом была Луна. Она появлялась в трех образах, каждый из которых соответствовал одной из фаз Луны и определенному цвету. Белый месяц олицетворял рождение и пробуждение, красная восходящая или заходящая Луна — любовь и исполнение, а черное новолуние — силу над жизнью и смертью. Ее спутником был не равный ей бог, а король-полубог — смертный, который после посвящения (в большинстве случаев состязание среди соперников), доказав, что он того достоин, становился ее супругом. Но только на год. По истечении этого срока богиня отправляла короля в ад.

Предполагают, что на начальной стадии развития этого культа на самом деле каждую осень богине приносили в жертву молодого мужчину. Его, украшенного всевозможными атрибутами своего светила — Солнца, подводили к жрице богини. И та перерезала горло юноши серпом. Позднее мужчиной жертвовали лишь символически — вместо него на алтаре истекал кровью баран или козел.

Суженым богини были обещаны не только земная власть и эротические наслаждения — король на год мог испробовать тот магический напиток, который придавал мудрость и просветление. Белая богиня сама варила его в сосуде, который, как ничто другое, олицетворял ее всемогущество — это был котел вдохновения. По сравнению с христианской святой троицей эти атрибуты богини казались мне вполне очевидными. Всходила л и Луна на небе месяцем, полной Луной или оставалась невидимой, это все равно была все та же Луна. А если наложить все три образа богини один на другой, как фолии, то получится синтетический портрет Жеральдины, или Жизни в Смерти: моложавый, взрослый и очень старый. Женщина-хан из моих снов.

Гранат был символом красного полнолуния, багряный земной шар в гомеопатических дозах. Белые охотничьи собаки с красными ушами сопровождали богиню-месяц на охоте, воронья стая извещала о прибытии старухи Смерти.

Все это я узнавал только сейчас — когда же видел сны, то об этом даже не подозревал.

Если не принимать во внимание уже запылившуюся теорию К.Г. Юнга[172] об архетипах, то единственным более или менее рациональным объяснением было то, что я…

Ах, ладно, ничего не помогало, мне ничего не приходило в голову.

Вскоре после появления миссионеров языческое место сравняли с землей, а на его месте построили церковь: Kil Beune — церковь Святого Бьюна.

Но белая богиня не исчезла бесследно со своей исконной территории. Христианские зодчие позднее воздвигли на пилястре окна памятник, чтобы, как это ни покажется парадоксальным, защитить местность от ее вторжения.

Но это удалось им лишь частично. Даже когда священники Калбона уже забыли о том, что значит это лицо, то многие паломники все еще наведывались к этому образу. Правда, это были не язычники, а путешествующие поэты из Ирландии и Уэльса. Они ждали от богини поэтического вдохновения.

Так, один из них, уэльский дервид, был неизвестным автором «Баллады о Талисине». Существовало много различных мнений по поводу самого древнего пласта баллад. Джил отметила восклицательным знаком текст одного из коллег, предположившего исчезновение оригинальной рукописи IX века, на которую должны были ссылаться более поздние издания. Версия, приведенная в «Красной книге Херджеста», датировалась XII веком.

Сюжет этой баллады был напечатан на простом листе бумаги. Вероятно, Джил сама набирала его.

Тегид Фоель, дворянин из Пенллина, жил со своей женой Керридвен на одном острове в море Тегид. У них было два ребенка: Криерви — самая красивая девочка во всей стране — и Афаггду — уродливый мальчик. Чтобы восстановить справедливость, Керридвен сварила в огромном медном котле напиток, который придал бы ее сыну внешнюю привлекательность и сделал его самым выдающимся поэтом. В течение целого года она варила зелье, каждый день добавляя в него что-то новое. Когда Керридвен отлучалась в лес, чтобы собрать траву, котел охранял соседский мальчик по имени Гвион. Когда год уже был почти на исходе, на пальцы Гвиана неожиданно упали три огненные капли напитка. Чтобы унять боль, мальчик облизал пальцы и тут же познал все тайны мира. Он смог заглянуть в прошлое и будущее. А еще он слышал свой внутренний голос, который читал самые прекрасные стихи, которые только мог слышать человек. Но вместе с тем он узнал, что ему следует остерегаться Керридвен, которая задумала убить его по истечении этого года. Итак, он убежал, но она последовала за ним в образе черной старухи. Гвион превратился в зайца, она — в охотничью собаку. Он стал рыбой, а она — выдрой. Он — певчей птицей, она — соколом. Погоня продолжалась до тех пор, пока Гвион не превратился в пшеничное зерно на полу амбара, а Керридвен в образе черной курицы проглотила его. Когда же она вернула свой прежний облик, то узнала, что беременна Гвионом. Таким образом, он все-таки сбежал от нее, потому что когда он родился, Керридвен не смогла убить собственного сына.

Но и оставить его у себя Керридвен было очень трудно, поэтому она обернула его в кусок кожи и, положив в корзину, отпустила в море. Волны отнесли младенца в бухту Кардиган, к плотине Гвиддно-Гаранхейр, где его спас принц Эльфин. Когда принц обнаружил, что лежало в его сетях (ведь он просто пошел порыбачить), он решил доставить милого мальчика на сушу. Покоренный мудростью и одаренностью малыша, Эльфин дал ему имя Талисин (что значило «красивое чело»).

Мои глаза начали гореть. Я отклонился назад и выпил глоток отличного бордо, бутылочку которого мне подарил Хендерсон.

Знал ли я теперь больше?

Добавились новые детали, но они пока еще не соединялись в единое целое.

Итак, то место, которое я не мог увидеть в снах до того, как найду его наяву, было культовым местом белой богини.

Ее королей ждал рай, эротическое наслаждение и избыток вдохновения.

Но все лишь на один год. Потом они умирали.

Чтобы соответствовать мифам, в «Балладе о Талисине» Керридвен должна убить Гвиона. Он приобрел мудрость, пусть даже и не желая этого, ту, которая должна была принадлежать королю. Мудрость из котла, которая должна была вариться в нем целый год, пока напиток не обретет всю свою мощь.

Колридж идентифицировал Керридвен с Жеральдиной. Конечно, он не имел в виду внешние сходства, поскольку в балладе нет описания внешности Керридвен. Мог ли он знать о мифе о Китноре?

Может быть, рядом с именем Гвиона он должен был поставить еще одно — С.Т.К.

Но просветление Гвиона не погасло по истечении года: его сначала проглотила, а потом родила богиня. Итак, он стал своим собственным потомком, как король на год.

— Это мифы, — сказал я громко, — мифы! Миф — это кодекс, который санкционирует отношения по поводу владения, и не больше! Возьми себя в руки, Александр…

И все же был ли Колридж королем Керридвен на год, поила ли она его зельем из котла вдохновения? И если это предложение было больше чем метафора, тогда что это значило? Нашел ли Колридж что-то или кого-то в Калбоне?

Исключено.

Моя голова болела до безумия. Я массировал виски костяшками пальцев.

Мой обожаемый рационализм — здесь он превратился в парадокс. Единственная мысль, способная соединить все разрозненные части, была настолько абсурдной, что ее нельзя было даже воспроизвести.

25

Итак, никакой теории. Только факты. Целый список, и лучше по порядку.

Мы имеем: три стихотворения столетней давности, написанные в один год, с осени по осень.

Анонимная публикация «Поэмы о старом моряке» в «Лирических балладах», восемнадцать лет спустя — публикация «Кубла Хан» и «Кристабель» в «Сивиллиных страницах».

Стремительный физический и душевный упадок начиная с 1799 года. Необъяснимая смерть сына Беркли.

Чувство вины до конца дней. Патологический страх за жизнь детей.

Побег в сомнительный мистицизм и метафизику (даже его собственная комната была увешана крестами от угрозы извне, как у сумасшедшего священника, познавшего адские страсти, — героя одного из второсортных фильмов).

* * *

Что-то проскользнуло по моей ноге — это был кот Хендерсона, животное без имени. Я покормил его кусочками сыра.

Загадочные пассажи в письмах и дневниках. Или проливающие свет? Это полностью зависит от того, с какой точки зрения их рассматривать.

«Однажды я открыл некой леди причину того, почему я не верю в духов — потому что я сам слишком часто видел их». Согласен, яркое словцо еще ничего не просветляет.

«Кошмар моих снов и мои ночные крики — не что иное, как муки вины, кара духовного мира». За что духи так безжалостно мучили его?

«О, если бы я только мог разорвать пакт, привязавший меня к моей же крови!»

Какой пакт? Снова только метафора?

«Живые вспышки света в обед, ужас без прикрас. Живой дух при дневном свете: Жеральдина». Как раз в это время он был в Сиракузах и познакомился там с актрисой — Цецилией Бертоцци — «сиреной, против чар которой даже воск Одиссея помог бы лишь наполовину». И провел с ней в конце концов пару ничем не обремененных недель. После появления Жеральдины он больше никогда не видел Цецилию.

Игра чисел наверняка тоже чистая случайность.

Странное заключение в главу вторую в «Кристабель» Колридж добавил намного позже — после написания самого произведения. Итак, вместе с заключением баллада включает в себя 677 строк, без — 655. Среднее арифметическое число отсюда: 666.

Публикация спустя восемнадцать лет — восемнадцать лет: три раза по шесть.

Количество зверей из апокалипсиса. Для христиан — абсолютное зло.

Три шестерки — знак трехликой богини, три фазы Луны — 666. В знак дьявола это число превратил боязливый фанатик, служащий мужскому божеству.

Кажется, я понравился коту. Нужно непременно дать ему имя.

Джон Китс тоже знал белую женщину. Он называл ее La Belle Dame sans Merci.[173] «Ее волосы были длинными / походка легкой / а глаза дикими». Рыцаря, попавшего к ней в грот, она кормит манной и медом, а потом убаюкивает. Но его сон оборачивается кошмаром: он видит бледных окоченевших королей и правителей, видит «в темноте ее истощенные губы, / широко раскрытые в ужасном предупреждении». До конца своей жизни рыцарь носит на лбу «лилию смерти / с капельками холодного пота и лихорадочными проявлениями, на его щеках бледная роза, / которая быстро вянет».

В том же самом письме, которое Джон Ките послал своему брату Джорджу 28 апреля 1819 года вместе с первой частью «Беспощадной красавицы», он пишет и о том, как во время прогулки по Хайгейт-Пондс встретил самого Колриджа с его другом. Колридж тоже упоминает об этой встрече. По словам поэта, Ките попросил у него разрешения пожать его руку, чтобы оставить воспоминание о той встрече.

— В этой руке, — сказал Колридж Грину, — находится смерть.

Спустя год после этой встречи Джон Ките скончался от артериального кровотечения в легких.

В год написания «Беспощадной красавицы» Вальтер Скотт (сбегавший после завтрака у Вордсворта в ближайший ресторан) опубликовал в антологии «Border Minstrelsy^1» «Балладу о Томасе Раймере». В этом произведении леди, одетая во все белое, похищает на своем таком же белом коне Томаса фон Эркелдауна.

Когда они подъехали к одичавшему саду, Томас узнал, кем была эта женщина — королевой эльфов. Она накормила его и напоила красным вином, а после еды положила его голову себе на колени и пообещала дар поэтического видения сроком на один волшебный год. Но при этом предостерегла: «Если тебе придется в течение года бродить по «замерзшей опушке леса на склоне горы», ты будешь безжалостно пожертвован старухе из ада».

Томас фон Эркелдаун на самом деле был поэтом начала XIII века. Он клялся, что в действительности встречал королеву эльфов, когда немного вздремнул на берегу Хантлайн. Только после ночи любви с этой женщиной проснулся его поэтический талант, и если бы он пренебрег им, она убила бы его прямо на месте. Она была самой смертью, но тем жертвам, которых она соблазняла своими любовными чарами, она дарила поэтическое бессмертие.

Все еще никакой теории, только пара вопросов.

А что, если белые дамы из этих стихотворений, как бы сказать это поделикатнее, были не просто плодом воображения?

Значит, Колридж именно увидел, а не придумал или увидел во сне это видение! Может быть, история возникновения «Кубла Хана» была всего лишь намеком, своего рода зашифрованным посланием? «…all the images rose up before him as things…»[174]

Что, если Китнор, эта «пещера в море», являлась своего рода проходом в другую зону, measureless to man?

Alph — Альп, священная река.

Alphito — Альпито, второе имя богини.

Alphos — Альфос, белая проказа, лепра.

Ко всему прочему мои уши начали мучить какие-то шумы. Свист и шум становились настолько сильными, что мне стало больно. Это звучало так, словно сам Ксеркс[175] бил кнутом по воде в моем слуховом проходе.

Следовало отбросить сумасшедшие тезисы, тогда они по крайней мере не засоряли бы мою голову.

Итак, Колридж был здесь. Он видел ее в реальной жизни — соблазнительного демона из плоти и крови, и она поставила его перед выбором: жить так и дальше, абсолютно одаренным, но отнюдь не сверхъестественным мастером стихосложения, или получить возможность на целый год стать частью великого видения, даже ценой абсолютного затмения потом. Год в раю против ада творческого кризиса до конца жизни. Это и был пакт?

Тогда уж лучше возвышенная посредственность или все же нет?

Получить возможность, стать частью — что за выражение.

Дорогой безымянный кот, сейчас я выставлю тебя вон.

Мне срочно нужно поспать.

26

Почему меня именно сегодня снова потянуло в церковь Калбон, не могу сказать с уверенностью. Послеленча я отправился во двор. Там я увидел появляющееся из-за крыши фермы облако — белого дьявольского ската, закрывшего собой солнце. Мои ноги сами собой пошли дальше.

Меня подгоняло какое-то неопределенное чувство, будто я что-то проглядел там. Но что именно? Договор с дьяволом, написанный на листе пергамента, подписанный кровью самого Колриджа и спрятанный в нишу в стене? Бессмыслица.

В лучах послеобеденного солнца церковь светилась так, словно ее специально почистили к моему приходу. В знак уважения я снял воображаемую шляпу и прошел к северной стене, намереваясь еще раз взглянуть на каменное лицо.

Краем глаза я заметил некоторое движение. Здесь был еще кто-то? Я повернулся и оцепенел.

Того, что я увидел, просто не могло быть.

— Я вижу, ты нашел меня, Александр. — Анна, ее кожа была белой — прокаженной.

Я пошевелил губами, однако не произнес ни звука.

— Теперь ты знаешь, что у тебя есть выбор.

— Я знаю только то, — сказал я наконец, — что тебя здесь не должно быть. Я разговариваю с плодом воображения. Я слишком много думал о тебе.

Анна кашлянула с улыбкой, положила свою левую руку на мое плечо. Прикосновение действительно было ощутимым.

— Ты так долго искал меня, — сказала она, — теперь я здесь.

— Колридж?

Она кивнула.

— Почему Беркли должен был умереть?

— Его отец нарушил договор.

— Но как?

— Он опубликовал «Поэму о старом моряке». Рассказал миру то, что видел сам. Из-за тщеславия. Еще до истечения срока.

— Довольно-таки долгий срок, — уточнил я, — восемнадцать лет.

Привидение улыбнулось, но предпочло промолчать.

— Что с Мартином? — спросил я.

— Помощник. Таких много. Посвященный, но не избранный.

— Почему я?

— А почему нет?

Я закрыл глаза рукой, укусил себя за руку и снова убрал ее.

Привидение все еще было там.

— Жеральдина? — спросил я. — Керридвен? — Безумие поднималось вверх по моему затылку.

— Называй меня, — сказала Анна, — как хочешь. У тебя есть один день и одна ночь времени, чтобы решиться.

В приступе отчаяния я оттолкнул ее.

— Исчезни, кошмар! — закричал я. — Дай мне проснуться!

— Ты же знаешь, что не спишь. Ксанаду уже ждет тебя. На один год, день в день. Если ты скажешь «нет», я навсегда исчезну из твоей жизни. Я буду ждать тебя. Завтра.

Анна повернулась и ушла.

Едва переведя дух, я облокотился на стену. Воздух никак не хотел проникать в мои легкие. Неужели это и был ответ на все мои вопросы: мираж, Фата Моргана, которая могла говорить? В каком кармане лежат мои сигареты?

С дымом ко мне вернулся кислород.

При подъеме на гору мой испуг сменился странным весельем.

— Свихнувшийся, — сказал я громко, — сумасшедший Delirium tremens.[176] С белой богиней вместо белых мышей. Как изощренно.

Теперь, когда я снова сижу в своей комнате, мое веселье достигло эйфории. Моя голова мечется в лихорадке. Строки, которые я пытаюсь записать на бумагу, исчезают, комната пульсирует. Значит, так чувствуют себя, когда сходят с ума? Там внизу была Анна, то есть я видел Анну. Что за правдоподобная галлюцинация! Немного более светящаяся, даже более четкая, чем в реальности. Ясный мираж, отмытый от пыли действительности.

Кот только что снова проскользнул мимо.

— Привет, — крикнул я, — я наконец-то придумал тебе имя! Начиная с сегодняшнего дня ты будешь Скарданелли!

Он выгнул спину, зашипел на меня и выскочил за дверь. Не привык к сумасшедшим, бедное животное.

Сейчас я выпью бутылку «Св. Эмилиона» из погреба Хендерсона мелкими глотками. Буду курить сигареты. А потом усну. Завтра я снова спущусь вниз и снова буду разговаривать с моим видением.

— Да, — скажу я. — Я принимаю твое предложение. Я хочу провести с тобой целый год, под зеленым небосводом mighty pleasure dome.[177] Co мной ничего не случится. Ведь я просто сплю. А когда проснусь, то окажется, что я лежу в своей кровати в Вене, и, может быть, тогда окажется, что прошел уже целый год. Да, — скажу я, — Анна, Керридвен, Жеральдина. Да, я хочу! Ты уже можешь запрягать белых лошадей. Или собаке красными ушами. Или кого там еще?

Я чувствую себя так легко, что, кажется, меня может унести даже ворона.

Достаточно написано. Хватит на сегодня.

Примечания

1

«Песни о невинности и опыте», сборник стихов Уильяма Блейка. — Примеч. авт.

2

Кудамм — центральная улица в Берлине. — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примеч. пер.

3

Готфрид Август Бюргер (1747–1794) — немецкий поэт.

4

За днями дни, за днями дни,

Мы ждем, корабль наш спит,

Как в нарисованной воде

Рисованный стоит.

Пер. Н. Гумилева.

5

«Поэма о старом моряке» (англ.).

6

«Би Джис» — всемирно популярная австралийская поп-группа (осн. в 1967 году).

7

Джимми Хендрикс (1942–1970) — американский рок-музыкант, экспрессивный солист.

8

Рей Дэвис — (1944) основатель популярной рок-н-ролльной группы «Kinks».

9

Один, один, всегда один,

Один среди зыбей!

И нет святых, чтоб о душе

Припомнили моей.

Пер. Н. Гумилева.

10

Возвесть и Ксанаду Кубла Хан

Дворец волшебный повелел.

Где Альф священный протекал,

Вниз, к морю, чрез пещеры храм,

Стремясь в людской удел.

Пер. А. Дерябина.

11

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи.

Пер. С. Маршака.

12

Астарта — богиня плодородия и любви у ассирийцев и вавилонян.

13

Кибела — фригийская богиня, мать богов и всего живущего.

14

Дрейфующие, зеленые, как изумруд (англ.).

15

Процесс Сакко — Ванцетти — суд в США над участниками рабочего движения Николо Сакко и Бартоломео Ванцетти на основе спровоцированного обвинения в убийстве. Казнены в 1927 году

16

Обсидиан (вулканическое стекло) — стекловатая вулканическая горная порода с острым режущий изломом.

17

Мамбы (Dendroaspis) — род ядовитых змей семейства аспидовых.

18

Год, богатый на события (лат.).

19

Иоганн Кристиан Фридрих Гельдерлин (L770 — 1843) — немецкий поэт, автор гуманистических утопий.

20

Поэта взор в возвышенном безумье

Блуждает между небом и землей.

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

21

В каждом движении так ярко светится ее душа,

Что каждый, кто это видел, сказал бы,

Не может быть ни в чем виновна она.

22

Земляной клоп кроваво-красной и черной окраски.

23

«Полночный мороз» и «Страх одиночества».

24

«Неуправляемая банда недовольных англичан«(англ.)

25

Спрячь мой живот (англ.).

26

Нет, не так (англ.).

27

Одеты слишком нарядно (англ.).

28

Одежда, наряд (англ.).

29

«Блаженная ночь».

30

Арнольд Шенберг (1874–1951) — австрийский композитор, представитель экспрессионизма, основоположник додекафонии.

31

Рихард Демель — немецкий поэт (1863–1920).

32

«Испанские наброски» (англ.), пьеса Майлза Дэвиса.

33

Элджернон Чарлз Суинберн (1837–1909) — английский поэт.

34

Теодор Уоттc Дантон — английский поэт, новеллист, критик (1832–1914). Покровитель Суинберна.

35

Данвич — небольшой город в Англии.

36

Гаучо — этническая группа в Аргентине, образовавшаяся в XVI–XVII веках от браков испанцев с индейскими женщинами; вели бродячую жизнь, работали пастухами.

37

Артур Уэлали Веллингтон (1769–1852) — английский военный и государственный деятель, дипломат.

38

Райнер Мария Рильке (1875–1926) — австрийский поэт.

39

Селена — греческая богиня Луны.

40

Перерождение в свете луны (англ.).

41

Граппа — итальянский спиртной напиток.

42

Лорелея — русалка в народной легенде, пением заманивавшая моряков на рифы. Все, кто слушал ее, погибали.

43

Мой дорогой (фр.).

44

Джедаи — персонажи фильма «Звездные войны».

45

Хавьер Сотомайор — рекордсмен мира по прыжкам в высоту и национальный герой Кубы.

46

Мой друг (исп.).

47

Оливия Ньютон Джон (1948) — австралийская певица, актриса.

48

«Женщина, оплакивающая своего демонического возлюбленного» (англ.).

49

Абиссинская девушка

Играла на арфе

И пела про гору Эбора.

50

В воздухе построил бы я этот дворец! Солнечный дворец! Гроты изо льда!

51

И все должны были кричать: Берегись! Берегись!

Его горящие глаза, его летящие волосы!

Трижды облетев его вокруг,

Закрыть глаза в священном трепете,

Потому что он подкрепился медяной росой

И выпил райского молока.

52

Штирия — земля и историческая область в Австрии.

53

«Стар-Трек» — популярный научно-фантастический телесериал.

54

«Дерьмо случается» (англ.) — популярная надпись на футболках в США.

55

«Двоє слуг подали обед после охоты на лис» (англ.).

56

Моби Дик — огромный белый кит, преследуемый капитаном Ахавом в классическом романе Г. Мелвилла «Моби Дик, или Полый Кит» (1851). Моби Дик символизирует мощь злобной стихийной силы, олицетворение «мирового духа».

57

Гора Паломар — место расположения Паломарской обсерватории, ныне входящей в состав обсерваторий Хейла.

58

Джон Китс (1795–1821) — английский поэт-романтик.

59

«Мир снов» (англ.).

60

Генри Хэвлок Эллис (1859–1939) — английский врач и публицист, один из основоположников сексопатологии.

61

Джузеппе Тартини (1692–1770) — итальянский композитор, скрипач. Автор многочисленных трио-сонат, скрипичных концертов и сонат (в том числе «Дьявольские трели», «Покинутая Дидона»).

62

«Дьявольские трели».

63

Роберт Луис Стивенсон (1850–1894) — английский писатель, автор «Острова сокровищ» (1883), «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1886).

64

Статьи о писателях и писательском искусстве «Глава о сновидениях» (1888).

65

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» — знаменитое произведение Роберта Льюиса Стивенсона, рассказывающее о борьбе двух противоположностей, сражающихся за душу человека.

66

Беда Достопочтенный (672–735) — англосаксонский теолог и летописец, монах.

67

Кедмон (умер около 680 года) — первый поэт христианской Англии.

68

«Церковная история народа англов» — ценнейший источник по истории Англии VII–VIII веков.

69

Хорхе Луис Борхес (1899–1986) — выдающийся аргентинский писатель, один из зачинателей новой латиноамериканской прозы.

70

Шел ли дождь, сияло ли солнце (англ.).

71

Кремс — река в Австрии.

72

Кристофер Марло (1564–1593) — британский драматург.

73

Идиосинкразия — повышенная болезненная чувствительность организма к определенным веществам или воздействиям.

74

Грасмир — живописная деревня в Озерном крае, где жил и умер поэт В. Вордсворт.

75

«Муки сна» {англ.).

76

Смешались страсть и отвращение

На диких и ненавистных предметах.

Ярость, чувственное возбуждение, с ума сводящий гвалт,

И стыд, и террор везде.

77

Демонического возлюбленного (англ.).

78

423,2 км.

79

Наша доля — рок рептилий,

Совершая тысячи движений, мы не трогаемся с места,

Но калечим и убиваем все, чем питаемся.

80

Прерафаэлиты — группа английских художников и писателей XIX века, избравшая своим идеалом «наивное» искусство Средних веков и раннего Возрождения (до Рафаэля).

81

Уолтер Матто (1920–2000) — актер, звезда Голливуда.

82

Эррол Флинн (1909–1959) — актер, звезда Голливуда.

83

Вахау — долина в Нижней Австрии в районе реки Креме.

84

«Дюрнштейнер Келлерберг» — марка виноградного вина.

85

Извините, сэр, у нас не разрешается курить (англ.).

86

Это возможно?… (англ.)

87

Не возражаете?… (англ.)

88

Оставь табак всяк сюда входящий (um.).

89

«Рассудок и воля» (англ.).

90

«Голубь и оливковая ветвь» (англ.).

91

Дело было не только в нарциссах, а скорее в самом Вордсворте (англ.).

92

Простая жизнь — возвышенные мысли (англ.).

93

«Соловей» (англ.).

94

Как честный бард, мой милый Вордсворт,

Ты скажешь мне, будто думаешь, что и моя птица чего-то стоит.

95

Чем дальше, тем лучше, но потом она может исчезнуть!

Оставив после себя метку, упавшую из-под хвоста…

96

«Esso» — компания-производитель моторных масел.

97

Простая жизнь (англ.).

98

Броккен — вершина в Гарце.

99

Дразнящее напоминание (англ.).

100

«Я рыдал навзрыд… когда я уходил… в неистовой буре из снега и ветра» (англ.).

101

О Асра, Асра, почему я несчастен? (англ.)

102

Роковая женщина (англ.).

103

Нарцисс — сделано Вильямом Вордсвортом (англ.).

104

Автор, очевидно, проводит сравнение с языком эскимосов, в котором существует множество слов, обозначающих, например, белый цвет.

105

Дословно «королевский рыбак» (англ.).

106

Я вижу старую луну, возвещающую о приближении дождя… (англ.)

107

Я вижу всех их, таких красивых,

Не чувствую, а вижу, как они прекрасны!

Мне не хватает творческих порывов:

Да и как они могут помочь

Снять с груди удушающий груз?

108

Разгон войсками в 1819 году шестидесятитысячного митинга в Манчестере и кровавая расправа под его участниками, рабочими, требовавшими реформы избирательной системы.

109

Я не могу надеяться извлечь из внешних форм

И страсть, и жизнь — истоки их внутри.

110

Созидательная сила воображения. — Примеч. авт.

111

Завоевание земли (англ.).

112

Проклятые синяки на долбаном озере (англ.)

113

Глиссандо — в музыке — плавное скольжение от одного звука к другому.

114

Сорт красного вина.

115

Тремоло — многократное быстрое повторение одного звука либо быстрое чередование двух несоседних звуков.

116

Письмо к… (англ.)

117

Дворец ветра (англ.).

118

Норна — в германской мифологии богиня судьбы.

119

«Мэрия Линтона и Линмоута» (англ.).

120

«Туристическое агентство Линтона и Линмоута» (англ.).

121

Вы немец? (англ.)

122

Промокший насквозь (англ.).

123

Тропа (англ.).

124

«Пошли на… Европейский Союз — ешь английскую говядину!» (англ.)

125

Шарль Бодлер (1821–1867) — французский поэт. Участник революции 1848 года. Предшественник французского символизма.

126

«От твоего прикосновения к груди происходит чудо, повелевающее и твоими словами, Кристабель» (англ.).

127

«Ты знаешь сегодня и не забудешь завтра о моем позоре, этой печати моей боли» (англ.).

128

«Вампиры» (англ.)

129

«Это произошло мрачной ноябрьской ночью…» (англ.) — фрагмент из «Франкенштейна, или Современного Прометея».

130

Вильям Хэзлитт (1778–1830) — английский писатель-эссеист и литературный критик-романтик.

131

Стремясь в людской удел (англ.).

132

«Путешествия Каина» (англ.).

133

«Господь — Бог живых, а у мертвых есть свой Бог» (англ.).

134

«Первый красный автобус» (англ.).

135

«Место для инвалидов» (англ.)

136

Чернокожим не место в этом пабе. Никаких долбаных негров! (англ.)

137

«В этом доме жил Самюэль Тейлор Колридж, 1797–1800» (англ.).

138

«Добро пожаловать в особняк Колриджа» (англ.).

139

Подлинная спиральная лестница (англ.).

140

Джеймс Гилрей (1757–1815) — английский график; Автор грубовато-гротескных карикатур на английскую аристократию.

141

«Антиякобинский журнал и ревю» (англ.).

142

«Завтрак в карете» (англ.).

143

«Понимание женщин» (англ.).

144

«Если ты не любишь меня, детка, я уеду на последнем автобусе. Поэтому, Сара, люби меня! Люби меня!» (англ.)

145

«…почему я несчастлив?» (англ.)

146

Сохо — район в центральной части Лондона; средоточие ресторанов, ночных клубов, казино, стриптизов и увеселительных заведений, часто сомнительного характера.

147

Цыпленок в томатных сливках (индийская кухня).

148

Смотри! Ее грудь и бок — исчезли —

Вид такой, что может лишь присниться. Такое даже не описать!

О, прикрой ее! Прикрой, милая Кристабель!

149

Одна звезда зашла, другая поднялась,

О, Жеральдина! С тех пор как твои руки

Поймали прекрасное создание.

О, Жеральдина! Один час был твоим.

150

Она опять увидела увядшую грудь,

Она опять почувствовала ту холодную грудь,

Она вздохнула, и из ее груди раздался хрип.

151

Этот сон не хочет отступать —

Кажется, он живет в моих глазах!

152

И глаза леди сужаются в воображении девушки,

Каждый глаз становится змеиным.

153

Так глубоко она посмотрела в те глаза,

В те сузившиеся змеиные очи,

Что все черты преобразились

В единый образ в ее душе.

154

«Змея в дубе» (англ.).

155

«…что-то наподобие дикого танца на палубе» (англ.)

156

Менгир — вертикально врытый в землю длинный камень(4–5 м и более). Культовое сооружение 111 — 11 тыс. до н. э.

157

Канюк — род хищных птиц семейства ястребиных.

158

Ср. лат. «cum annum» — весь год.

159

Филипп Марлоу — сыщик, персонаж детективных романов Р. Чандлера 1940 годов, впоследствии герой фильмов и телесериалов.

160

Сэм Спейд — сыщик, персонаж детективных романов Д. Хэммета.

161

«Красная книга Херджеста» (англ.).

162

«Баллада о Талисине» (англ.).

163

С.Т.К.

164

Ложбина, овраг; узкая долина, ущелье (англ.).

165

Натюрморт (лат.).

166

Церковь Калбон (англ.).

167

Завоеватель — прозвище Вильгельма, герцога Нормандского, под чьим предводительством в 1066 году норманны завоевали Англию; стал английским королем Вильгельмом 1 (1028–1087).

168

Суонси — город в Великобритании, Южный Уэльс.

169

Экс-ан-Прованс — город на юго-востоке Франции, главный город исторической области Прованс.

170

«Ее кожа белая, как проказа» (англ.)

171

«Чрез пещеры храм…» (англ.)

172

Карл Густав Юнг (1875–1961) — швейцарский психолог и философ, основатель аналитической психологии.

173

Беспощадная красавица (фр.).

174

«…картины из его воображения появлялись перед ним как настоящие вещи…» (англ.)

175

Ксеркс (около 486–465 до н. э.) — персидский царь. Приказал наказать море, присудив ему триста ударов бичом, после того как буря разрушила мосты через пролив Дарданеллы вовремя военного похода в Грецию.

176

Белая горячка (лат.).

177

Могущественного дворца наслаждений (англ.).

Content

Вильфрид Штайнер
Дорога на Ксанаду

Книга первая Нарушение спокойствия

0

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Книга вторая Поиск

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

24

25

26

Примечания