Георгий Гуревич

ТОПОЛЬ СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ (СБОРНИК)

Тополь стремительный

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ,

ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В БУДУЩЕМ

ГЛАВА 1

ЗЕМЛЯ ЗА ЗЕЛЕНЫМ ЗАБОРОМ

— Боюсь, что Кондратенков разочарует вас, — сказал Лева. — Он, конечно, способный человек и опытный специалист, но у нас на Курильских островах…

Мы с Левой свели знакомство возле открытого окна.

Поезд проходил через березовую рощу, пронизанную светом, бело-розовую, с лиловыми тенями листьев на коре, такую чистую, как будто она только что вышла из озера. Кажется, я сказал тогда, что влюблен в подмосковные леса. По мне, они лучше горных вершин и океанских просторов.

— А вот у нас на Курильских островах… — сказал Лева.

Мы разговорились, вернее — он говорил, а я слушал. Впрочем, это самый лучший способ завоевать уважение собеседника: слушать не перебивая.

За четверть часа он изложил мне всю свою жизнь, или, правильнее сказать, предисловие к жизни. Лева родился в Москве, в Москве кончил десятилетку и поступил в Московский университет. Юноша учился в новом здании на Ленинских горах; он слушал лекции по физиологии на четырнадцатом этаже, а по истории науки — на двадцать шестом, и вся Москва была перед ним как на ладони. Кроме того. Лева уже дважды ездил на практику на остров Итуруп, и это давало ему возможность авторитетно говорить: "У нас на Курильских островах, когда я работал с профессором Роговым…"

— Рогов? — воскликнул я. — Это тот самый, у которого бамбук?.. Как же, знаю, я писал о нем лет восемь тому назад. А чем он занят сейчас?

Я корреспондент, и мне часто приходится путешествовать. И если только у меня есть лишний час, я никогда не сяду в самолет. Самолет, по-моему, нечто кратковременное и неуютное, вроде трамвая. Пассажиры заходят туда на часок-другой, держат всю дорогу на коленях портфели и молча смотрят в облачную муть, ожидая посадки. Самолет — только средство сообщения, а поезд — дом на колесах. В купе вагона люди входят, чтобы жить здесь сутки, двое или всю неделю. Они не садятся, а устраиваются и тут же спрашивают у попутчика, кто он, куда едет и чем занимается.

Железные дороги — это главные улицы страны. Здесь, как на совещаниях в столице, встречаются старые соратники и сослуживцы. И, покупая билет на вокзале, я всегда с волнением думаю, кого из героев своих прежних статей встречу на этот раз.

Может быть, мне попадется старый фронтовик. "А ты бывал на кавказских перевалах? — спросит он. — А помнишь землянки Сталинграда, помнишь, как снаряд разворотил вашу редакцию? Где теперь дядя Володя?.. Да что ты, неужели в "Правде"? А этот — лейтенант, веселый такой, влюбчивый, все еще пишет стихи?.. Убит? Когда? Там же? Честное слово, даже не верится!"

Может быть, я встречу в пути инженера из Ашхабада или Сталине, из Кременчуга или Баку. Я спрошу у него о знакомых мне каналах, шахтах, стройках, заводах. Правда ли, что Туркменский канал уже доведен до Красноводска? Говорят, в Донбассе целый трест перевели на подземную газификацию. А знаете ли вы новость? В Кременчугском районе больше нет деревень: первого мая последние семьи колхозников переселились в агрогород.

Может быть, рядом со мной окажутся строители из Куйбышева. Мы вспомним чистое поле, первые колышки геодезистов, первые экскаваторы на буграх обнаженной глины, первые вагонетки с бетоном, похожим на серый кисель. А теперь там асфальт, при домах гаражи, оперный театр на тысячу мест, могучая дуга плотины, морские пaроходы. Шесть миллиардов киловатт-часов ежегодно посылают куйбышевцы в Москву. Энергия волжской воды возит вас в троллейбусе, освещает вашу комнату, кипятит чай в электрической кухне.

Мы будем стоять у окна и смотреть, как меняется наша земля. Когда я проезжал здесь? Кажется, четыре года тому назад. Смотрите, новый завод — вон трубы за лесом. Тут был пустырь и торчали прутики, а теперь-какие сады! Хорошо, когда растет страна, где ты живешь; движется дело, в котором ты участвуешь; в городах, где ты бывал, новые дома; у людей, о которых ты писал, — новые достижения…

На этот раз я услышал о Рогове.

— Рогов? — переспросил я. — Это тот самый, у которого бамбук? А что он делает сейчас?

Лева стал рассказывать захлебываясь. Юноша был в восторге от своего учителя: "профессор Рогов сказал… профессор написал… профессор открыл…" Для профессора не существует в природе непонятного. В живой клетке растения он знает все молекулы наперечет. Если мы будем у Кондратенкова вместе, Лева покажет мне старые опыты и то я буду поражен. Но гораздо лучше самому съездить на Курильские острова. К сожалению, в нынешнем году это невозможно. Профессор Рогов болен, а без него смотреть нечего. Он такой человек-до каждой мелочи доходит сам, все держится на нем одном. Только из-за болезни профессора Леву послали в этом году к Кондратенкову. Но Кондратенков — совсем не то. Лева хорошо знает о его работах от одной девушки, которая была там на практике. Лева боится, что Кондратенков разочарует меня. Это человек поверхностный и недалекий, достижения его случайны, А твердый успех может родиться только на научной базе.

Я кивал головой, поглядывая сбоку на высокий лоб Левы, тонкие брови, решительно сжатые губы. Этот юноша не знал сомнений, ему было ясно все. У него были твердые взгляды на науку-такие же. как у Рогова, и жизненный опыт, полученный на Курильских островах.

На третий день поутру мы с Левой оставили поезд на маленьком степном полустанке. Отсюда до института Кондратенкова нужно было проехать еще километров двадцать в сторону. На почте нам посоветовали подождать попутной машины, и мы расположились у железнодорожного переезда, глядя, как сторож-седой казах в меховой шапке и ватном халате — гонит на свой огород ручейки от водокачки.

Нам повезло: не прошло и получаса после отхода поезда, как у шлагбаума остановилась открытая легковая машина, на вид довольно старая и потертая. На заднем ее сиденье лежали какие-то ящики и баллоны.

Хозяин автомобиля — седой человек с румяным лицом приветливо распахнул дверцу. Я, как старший, сел рядом с ним; Леве, по молодости, пришлось устроиться на баллонах. Сторож поднял полосатый шлагбаум, и мы выехали в степь.

Перед нами была гладкая, словно выструганная рубанком, однообразная желто-серая равнина. Торопливо глотая километры, наша машина с хрустом давила сухие стебли передними колесами, а задними вздымала клубы густой темносерой пыли. И нам казалось, что мы буксуем на плоском круге, а из-за горизонта навстречу нам выходят всё новые полосы выгоревшей травы — они бегут к машине и покорно ложатся под колеса.

Лето было жаркое, засушливое. Уже третью неделю с востока дули суховеи, опаляя землю, иссушая траву. Даже здесь, в открытой степи, трудно было дышать. Порывы ветра обжигали кожу-казалось, за нами движется невидимая печь и из ее открытой дверцы пышет жаром.

— Пустыня, — заметил наш спутник, — никчемная земля! Она словно тот лентяй-лежебока: и руки есть, и голова, и здоров, а работать не хочет, Смотришь на нее, и зло берет. Как можно в нашей трудовой стране терпеть землю, которая не работает! Кому она нужна? Почему место занимает?

Он говорил неторопливо, чуть-чуть нараспев, с украинским акцентом. Лицо у него было простодушное, скуластое, глаза узенькие, с хитрецой. И речь вел как будто о пустыне, а сам зорко поглядывал на меня: "А ты, брат, что за личность? Человек-нива или человек-пустыня?"

И я сказал ему, что я корреспондент, еду в институт Кондратенкова, чтобы написать о его достижениях.

— О достижениях писать рановато, — возразил мой спутник, — достижения в будущем.

— Я говорил, что Кондратенков разочарует вас! — тотчас подхватил Лева. Это не настоящий ученый. Он работает ощупью, наугад и никогда не знает, что у него получится. У нас на Курильских островах его называли ученым знахарем.

Наш спутник громко расхохотался.

— "Ученым знахарем"! — воскликнул он. — Знаете ли, это метко. У Кондратенкова что-то есть такое — знахарское. Он любит советы старых лесников, народные приметы и люто спорит с докторами архивных наук.

— А вы знаете его? — подозрительно спросил я.

Хозяин машины улыбнулся:

— Кондратенкова-то? Конечно, знаю… Я сам из Донбасса, — продолжал он немного погодя. — До двадцати лет не видал никакого леса, кроме крепежного. И вот, представьте, после степи, где возвышаются только копры, древние курганы да горы отвалов пустой породы, я попал в Велико-Анадольское лесничество. Увидел столетний дубовый лес, могучие дубы с резной листвой, послушал, как шепчутся кроны при ветре, и на всю жизнь я заболел лесом. Вы понимаете, что такое лес? Лес предохраняет от суховеев, бережет реки, задерживает снега, от леса лето прохладнее и зима теплее, рядом с лесом урожай богаче и люди здоровее. А какой аромат в лесу! Да честное слово, будь я директором завода, я бы воздух из соснового бора в баллонах возил в цеха!..

Я вспомнил березовую рощу с пестрыми тенями листьев и тяжело вздохнул. Солнце, взбираясь на небо, палило все беспощаднее. Горячий ветер вздымал над степью бледносерые волны пыли. Можно было подумать, что, накалившись от невыносимого зноя, земля уже начаяа дымиться и вотвот вспыхнет пламенем.

Ветер все усиливался. Он закручивал пыльные вихри, гнал их перед собой и, настигнув открытую машину, мириадами острых песчинок колол нам затылок и щеки. Пыль лезла в глаза, ноздри и уши, противно скрипела на зубах. Дымчатые волны слились в густосерые полосы. И вот все потемнело: небо стало сизым, а солнце тусклым и ржавым. Вокруг мчалось что-то серое и неопределенное, струилось, завивалось спиралью, выло, рычало, визжало, скрипело. В прежнее время подобные пыльные бури в наших черноземных степях не раз опустошали целые области. Оня поднимали на воздух миллионы тонн плодородной земли, ломали колосья, выдували зерно и вдруг за сотни километров, где-нибудь в море, обрушивались пшеничным дождем. Гибли урожаи и — что еще хуже — гибла земля, потому что буря уносила верхний слой, обнажая бесплодную подпочву.

Впереди уже ничего не было видно. Надвинув на глаза автомобильные очки, наш хозяин вел машину куда-то в серое марево.

"Похоже на слепой полет, — подумал я. — Только там приборы, компас, радиомаяки и воздух вокруг-столкнуться не с чем. А здесь…"

И я невольно поеживался на каждом ухабе, ожидая, что вот-вот мы полетим вверх ногами в овраг. Видимо, и Лева думал о том же. Он перегнулся через спинку и крикнул мне в ухо:

— Давайте переждем! Скажите ему-пусть остановит.

Но внезапно впереди стало светлее: густая пелена пыли сменилась дымкой, сбоку замелькали какие-то тени, и мы очутились на лесной дорожке. Да, да, на лесной дорожке, в настоящем лесу. Это была защитная полоса — зеленый заслон полей против убийственных суховеев.

Я знал, что мы должны пересечь лесные полосы, и все-таки не поверил своим глазам, увидев в голой степи тоненькие стволы, гнущиеся на ветру. Нелегко было молодым деревцам выдержать натиск бури. Первые ряды их были смяты, исковерканы, изломаны. Они стояли засохшие, с ободранной корой, и обломанные ветки их беспомощно мотались по ветру. Но первые ряды, ослабив удар своими стволами и ветками, спасли жизнь следующим. Эти уже устояли, правда израненные, запыленные, словно солдаты после дальнего похода. Ветер покрыл землей засохшие листья, навесил на сучки пыльную бахрому, намел между стволами целые сугробы пыли. Но вот под ее слоем проглянула зелень — сначала робкая, сероватая, затем все более и более свежая, ликующая, яркая. Стройные тополя сомкнули кроны над головой, широко раскинулись клены, а за ними солидно и упрямо росли молодые дубки. Рядом с длинноногими и худыми тополями они казались коренастыми крепышами-подростками.

Полезащитная полоса была шириной в шестьдесят метров, не больше. Мы пересекли ее за какие-нибудь десять секунд, но эти секунды перенесли нас в другой мир. Теперь перед нами был луг, покрытый сочной травой. Зеленая трава рядом с мертвой степью, которую мы только что покинули, казалась непонятным чудом, тем более что небо над нами было все еще серым и вровень с макушками тополей неслась пыль, затмевая солнце. Обогнув лесную завесу, пыльные облака постепенно снижались и метрах в трехстах от нас уже касались земли, но там их встречала грудью вторая лесная полоса.

Так на всем пространстве между Уралом и Кавказом лесные полосы ломали губительный ветер пустынь. Лесной фронт задерживал суховеи на берегах реки Урал, в степях Северного Кавказа, на Приволжской гряде и возвышенностях Общего Сырта. Своими крепкими ветвями деревья встречали засуху в штыки, и засуха ложилась у их корней, не имея сил переступить зеленую границу.

После второй лесной полосы снова шли луга, за нимк третья полоса. Она проходила по самой возвышенной частч степи, за ней начиналась долина Урала. И, выехав на опушку, мы оказались на вершине холма.

Сколько раз за последние годы мне случалось видеть полезащитные полосы, и всякий раз я в восхищении останавливался перед этими цветущими памятниками человеческой мысли и трудолюбия. Мы в нашей юности никогда не видели таких ландшафтов. Это был не лес и не степь, а нечто совсем особенное. Внизу расстилалась долина, сплошь разделенная на клетки лесными перегородками. Зеленые прямоугольники окаймляли вспаханные поля, зелень огибала склоны холмов, извивалась вдоль ручьев и оврагов, пышным бордюром обрамляла пруды, покрывала пески сплошной шапкой. И куда ни посмотришь, всюду виднелись стены дубов, кленов, ясеней; за ними желтели, чернели поля, а по углам возвышались молодые эвкалипты, словно сторожевые вышки зеленой крепости.

— Картина! — воскликнул хозяин машины, обращаясь ко мне: очевидно, он заметил восхищение в моих глазах. В 1948 году здесь была голая степь и движущиеся пески местами доходили до самой реки. А теперь и поля, и заросли, и сады. И какие сады! Поедем, я вам покажу.

Он тронул рычаг, и машина бесшумно покатилась по склону.

— Такой стала степь за последние пятилетки, — оживленно говорил лесовод. Помните, как это мы учили в детстве: "На юге Европейской части СССР расстилаются степи. Степью называется безлесная равнина, покрытая травянистой растительностью". А теперь во всем мире географы должны переписать в своих учебниках главу о русской природе, потому что мы переделали эту природу. Мы советские люди… В основе всего стоит человек. У нас в агротехнике пишется: "Чтобы вырастить растение, нужны четыре фактора: влага, свет, тепло и пища". Но это неточно. Нужен еще один, главный, пятый фактор — человек. И если он приложит руки, будет и влага, и пища, и все остальное… Вот поглядите, показывал он, то и дело останавливая машину. — Это ветвистая пшеница. А на соседнем участке голозерное просо. Видали такое? Стоит посмотреть — на поле растет очищенное пшено. Оно в полтора раза выгоднее обычного проса. Подсолнечник… Шелковица белая… Яблони: апорт, анис алый, астраханка. Отметьте: в полезащитных насаждениях десять-пятнадцать процентов деревьев плодовые. Это составляет шесть миллиардов корней по всему Советскому Союзу. На досуге подсчитайте, сколько ягод и фруктов приходится на каждого человека. Груша дюшес, бере Мичурина зимняя, слива ренклод, виноград… Это здесь-то, где и верблюжья колючка росла с трудом!..

За каждым поворотом открывались всё новые чудеса.

— Обратите внимание, — повторял наш проводник, улыбаясь и щуря глаза навстречу солнцу: — липа! Один гектар липы дает колхозникам бочку меду. Чувствуете, как пахнет? Дышите глубже!

Действительно, по полю волнами шел густой медовый запах. А над нашей головой, как будто для контраста, все еще клубилась лиловая пыль, словно дым вражеских снарядов, несущийся над полем битвы.

— Обратите внимание — галлерея примельцев. Это наш опытный участок. Мы называем его "будущей степью". Здесь собраны неженки — южане. Они с неохотой шли в наши морозные края, их приходилось приучать, закалять, воспитывать, прежде чем они прижились. Эвкалипты вы, наверное, заметили? Эти долговязые австралийцы видны издалека, как маяки. К ним уже привыкают и в Крыму и на Украине. Колхозники говорят: "Бачишь эвкалипт? Дойдешь до него, вертай влево на тропочку".

Машина остановилась у развесистого дерева с шероховатыми зелеными плодами.

— А это грецкий орех. Обычно плодоносит на восьмом году, у нас начал на пятом. Каждое дерево приносит в год сто килограммов орехов. Это по меньшей мере тридцать килограммов первосортного масла.

Но о грецком орехе всего не перескажешь. Начиная с четвертой пятилетки мы ведем его на север: из Молдавиив Киевщину, оттуда — в Орловщину, на Волгу и сюда, на Урал. Сейчас на Украине в любом колхозном дворе вы найдете хотя бы два-три ореховых дерева…

Вот еще переселенцы с Кавказа. Фейхоа — дерево, на котором растет клубника! Японская хурма! Культура стелящихся лимонов. Вы видите — они лежат на земле. На зиму мы укрываем их камышовыми матами, и под снегом

они отлично переносят морозы. Этот сорт выведен в Омске в Сибири. Каково: сибирский лимон! А теперь посмотрите маслины…

Петляя по лабиринту зеленых комнат, мы осматривали участок за участком. Этот разбитый на клетки кусок степи был настоящим ботаническим садом, своеобразной выставкой достижений мичуринской селекции. Заражаясь волнением нашего проводника, я выскакивал из машины при каждой остановке, чтобы попробовать кисловатые, незрелые ягоды, посмотреть на побеги, подышать ароматом листьев и свежей земли.

Только Лева старался сохранить независимый вид и все пытался вставить: "А у нас на Курильских островах…"

Было уже довольно поздно, когда, обогнув очередную заросль, машина подкатила к воротам института.

Мы увидели несколько зданий в глубине двора. Одно из них, деревянное, с открытой верандой на втором этаже, напоминало подмосковный дом отдыха; другие были выстроены из стеклянного кирпича различных оттенков. Неяркие краски стекла удачно сочетались с пестрыми клумбами.

Во дворе шла какая-то работа: пилили, строгали, обтесывали бревна, перекладывали ящики. Возле самых ворот несколько рабочих перекатывали на чурках тяжелый ящик с надписью: "Не кантовать". Этой группой распоряжалась невысокая, плотная, круглолицая девушка. В своей белой косынке, в свежевыглаженном халате, светловолосая, румяная, со звонким, немного резким голосом, она казалась воплощением чистоты и утренней бодрости. Эта девушка первая заметила нас. Она бегом бросилась к машине, оживленно крича что-то, и вдруг, не доходя нескольких шагов, остановилась как вкопанная. Глаза ее стали круглыми, щеки еще больше зарумянились, простодушное лицо сразу осветилось.

— О, Левч!.. — произнесла она, опуская глаза. — Значит, ты приехал все-таки…

— Я же сказал, что приеду, — ответил юноша.

Тон у него был покровительственный, но колючие глаза потеплели и резкие черты стали мягче. Он взял руку девушки, подержал несколько секунд и вдруг, словно спохватившись, начал ее усердно трясти:

— Здравствуй, здравствуй, Верочка! Как живешь-можешь?

— Да тут старые приятели! — воскликнул лесовод. — Это тот самый, Верочка? Что же ты не знакомишь нас?

— Но вы же вместе приехали, Иван Тарасович! Пожалуйста, познакомьтесь: Торопов, студент нашего института, профессор Кондратенков…

Я никогда не предполагал, чтобы можно было так покраснеть. Даже оттопыренные уши Левы стали темно-малиновыми, как будто сквозь них просвечивало солнце. Лева так растерялся, что даже не заметил протянутой руки профессора.

— Рад познакомиться с учеником Иннокентия Николаевича Рогова! — сказал Кондратенков с улыбкой. — Я сам учился у него когда-то. Правда, потом я сбился с пути и стал, как вы говорили, ученым знахарем. Но все-таки и нам есть что показать. Целый институт трудился здесь несколько лет, и кое-что можно было сделать за это время. Сегодня вы видели часть, а главное и самое интересное посмотрите завтра. И, может быть, вы согласитесь поработать с нами.

Лева молчал. Ему, видимо, хотелось провалиться сквозь землю.

ГЛАВА 2

САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ

Я проснулся задолго до рассвета — меня разбудил знакомый уже звонкий голос Верочки.

— Имей в виду, Петя, — говорила она кому-то: — если забыл что-нибудь, ножками придется бегать, ножками!

Иван Тарасович не позволит гонять машину за каждой отверткой.

Было еще совсем темно, только на востоке проступила бледносерая полоса, и на ней обрисовались силуэты деревьев, и густочерные и кружевные, как бы нарисованные чертежным перышком. Удушливый зной дня, как это бывает в Азии, сменился резкой ночной прохладой.

Во всех уголках двора сновали темные фигуры. Что-то лязгало, трещало, громыхало, скрипело. И над всей непонятной для меня возней плавал ясный голос девушки:

— Зоя Павловна, термометр у вас? И запасной взяли?.. Фонарь можно получить у кладовщика, Борис Ильич…

А корреспондента разбудили?.. Лева, будь добр, сходи к нему, пожалуйста.

Потом во двор вышел сам Кондратенков. Он обошел ряд машин, спросил что-то у Верочки ("Все проверила", ответила она). Иван Тарасович сел в свою бывалую машину, нажал стартер и первым выехал за ворота. За ним потянулась вся колонна: автомобильная электростанция — высокая громоздкая машина с крытым кузовом, вспомогательная машина с прожекторами и инструментами, затем трехтонка с дождевальной установкой и цистерной. На рытвинах цистерна вздрагивала и громко булькала. Упругая, подвижная, с мокрой резиновой кожей, поблескивающей при свете фонарей, она казалась живым существом, чем-то вроде гигантской студенистой медузы.

Колонна медленно поднималась в гору по направлению к лесным полосам. В серой мгле на покрытых туманом полях щебетали невидимые пташки. В этот безлюдный час они чувствовали себя полными хозяевами полей и громко спорили о своих делах.

Минут двадцать мы колесили по лабиринту квадратных участков, объезжая их вдоль темных шеренг деревьев. Все они казались мне похожими, одинаково прямыми, густыми и черными: после третьего поворота я бы ни за что не нашел обратной дороги. Затем мы выехали на просторное хлебное поле, окаймленное совсем молодыми насаждениями. В темноте поле казалось нам бесконечным… За ночь ветер угомонился, и только изредка по ниве пробегала легкая рябь. Низко над горизонтом, за рекой, висела огромная рыжевато-красная луна, и лунные дорожки поблескивали на воде…

Отъехав еще метров двести, Кондратенков остановил машину на бугре и, раздвинув колосья, показал мне площадку:

— Здесь будем сажать, в пшенице.

— Иван Тарасович, а не лучше ли ближе к деревьям, где оседает пыль? услышал я голос Левы (видимо, за ночь юноша оправился от смущения). — Там и ветер тише и почва лучше. Ведь эта пыль из пустынь — настоящее удобрение. Со временем она превратится в лёсс.

— А мы, товарищ Торопов, — ответил Кондратенков, вкладывая еле заметную иронию в свое вежливое обращение, — всегда опытные посадки делаем на плохих почвах. Если порода выращена в тяжелых условиях, значит она жизнеспособна. Такую смело можно сажать и в теплицах и на пустырях. Так советовал работать Иван Владимирович Мичурин. А вы какого мнения?

Лева промолчал. Он не решился вступать в спор с Мичуриным и молча взялся за лопату.

Я тоже выбрал себе кирку из кучи инструментов. В предутренней прохладе приятно было разогреться. Кирка с тупым звуком ударяла в землю. "Тут, говорила она, — тут, тут, тут…" При каждом ударе подсохшая земля рассыпалась на ноздреватые комки. За несколько минут мы, по указаниям Кондратенкова, разрыхлили пять квадратов размером метр на метр.

Механики и шоферы в это время трудились на меже.

Они вытащили из вспомогательной машины грандиозный зеркальный прожектор, подняли его на составной мачте и раскрепили оттяжками. Петя — шофер электростанции — завел свою машину. Однообразно загудела динамо — ослепительно яркий луч брызнул на землю. В середине белого круга оказалась Зоя Павловна старшая лаборантка. Жмурясь от света, она старалась разобрать цифры на почвенном термометре и смеялась, отмахиваясь рукой.

— Двадцать четыре градуса и семь десятых! — крикнула она.

— Прогрев! — коротко скомандовал Кондратенков.

Сотрудники бросились к бортам автомобиля, откинули их и начали разматывать кабель. Все это проделывалось быстро, слаженно и напоминало армейское ученье саперовэлектриков. Первый и второй номера открывают борта, тре. тий ставит заземление, четвертый и пятый раскладывают кабель, шестой и седьмой выгружают инструменты. Всего на разворачивание станции: девять минут — посредственно, восемь — хорошо, семь минут тридцать секунд — отлично.

Чувствуя, что моя неумелая помощь только спутает эту отчетливую работу, я отошел в сторону и принялся терпеливо ждать, когда мне покажут обещанное с вечера "самое интересное".

— А зачем это все? — спросил я Леву, который тоже был не у дел.

Иван Тарасович, услышав мой вопрос, обернулся:

— Это вы, товарищ корреспондент? Держитесь возле меня, Григорий Андреэаич, я вам буду давать объяснения по ходу действия… Бы спрашиваете, зачем эта техника? Техника нужна потому, что мы хотим обогнать природу. Вы слышали температура почвы двадцать четыре градуса с десятыми. А требуется двадцать девять. Вот мы и даем прогрев токами высокой частоты.

— Почему же именно двадцать девять?

— Только потому, что мы хотим вырастить нормальные растения и получить от них семена. А для этого нужно пройти все стадии, одну за другой. Вы, конечно, знаете о теории стадийного развития, созданной академиком Лысенко. Еще лет тридцать тому назад Трофим Денисович открыл, что растения развиваются этапами — стадиями. Первая из них — стадия яровизации, за ней идет световая и так далее. И каждая стадия требует особых условий. Для яровизации, например, важнее всего влага и точно определенная температура: для северных растений-сравнительно низкая, для южных — высокая. Нашему гибриду, например, необходимо по меньшей мере…

— …двадцать девять градусов! — протяжно крикнула Зоя Павловна.

Кондратенков прервал пояснения. Последовала вторая команда: "Семена!" Из машины были вынуты лакированные ящички. Профессор сам открыл их, приподнял вату и показал мне мелкие розоватые семечки. Я протянул было руку, но Кондратенков прикрыл ящик ладонью:

— Нет, посадка доверяется только Верочке.

Очевидно, в институте на долю Левиной соученицы приходилось немало работы. Верочка запоминала, отмеривала, считала, проверяла, переспрашивала и тут же записывала обо всем в блокнот, выводя ровные строчки с круглыми, как горошинки, буквами.

Приняв у Кондратенкова ящик с семенами, она осторожно поставила его на землю, положила на разрыхленный квадрат линейку и мизинцем наметила:

— Здесь… здесь… здесь…

Так Вера прошла все пять квадратов. Сначала она намечала места для посева, затем осторожно укладывала щепотку драгоценных семян, а сверху присыпала трухой от прошлогодних листьев.

— Заметьте, — сказал мне Кондратенков, — этот способ посадки — он называется гнездовым — также предложен Трофимом Денисовичем Лысенко. Прежде мы сажали деревья поодиночке и за каждое приходилось бороться с сорняками. При гнездовом же способе мы высеваем в одну ямку много семечек. Они поднимаются буйной порослью, сами заглушают сорняки и, создавая под листочками свой собственный влажный микроклимат, прикрывают друг друга от ветра, зноя, высыхания. Только в самый ранний период нужно помочь деревцам, и потому мы устроили наши опытные гнезда в пшенице. На первых порах колосья будут защищать нежные ростки, а дальше…

Ящик с семенами опустел. Вера вынула вату и стряхнула ее над последним гнездом, чтобы не терять ни единого семечка.

— Дождь! — скомандовал Кондратенков.

Теперь на сцену выступила колыхающаяся цистерна.

Машину подали к ниве задним ходом, рабочие выдвинули трубы дождевальной установки. Над каждым гнездом возникли фонтаны мелкой водяной пыли.

Кондратенков схватил меня за руку. Я почувствовал, что он волнуется.

— Первая капля воды, — сказал он, — это пробуждение жизни. Мы взяли у дерева семечко. В нем еще не было жизни — только материалы для нее: сухой зародыш и небольшой запас пищи, как бы сухой паек зародыша. Яровизация не начнется, пока семена не наклюнулись. Поэтому мы смочили их заранее в лаборатории. И вот жизнь проснулась. Вы дали ей влагу, согрели почву. В семечке начались превращения. Оно набухает, распирает оболочку. Вот кожура треснула. В земле расправляются семядоли. Из-под семядольного коленца вытягивается корешок. Его первые волоски охватывают первый комочек почвы; они всасывают воду и соли, растворенные в ней… А кверху между тем уже пробирается стебелек с почкой. В крохотном семечке мало пищи, стебель должен спешить наружу — к свету и воздуху…

Я жалею, что не могу передать взволнованной интонации Кондратенкова. Его увлечение заразило меня, и мне уже начало казаться, что я вижу, как под землей начинается могучая работа созидания растения.

— Сейчас, — закончил Иван Тарасович, взглядывая на часы, — гнездо тронулось в рост.

Этот момент ярко запечатлелся в моей памяти. Помню бледносиреневое небо, зубчатый край лесной полосы и выцветшую, обескровленную луну, застрявшую на линии горизонта, как медный пятак в щели копилки. Помню серьезные лица сотрудников, резкие морщины на лбу Бориса Ильича заместителя Кондратенкова, полное, добродушное лицо Зои Павловны с выражением внимания, блестящие глаза Веры…

Минута за минутой проходили в торжественном молчании. Однотонно гудели моторы, поддерживая температуру. Все еще работала дождевальная установка, хотя пыльная земля давно уже превратилась в мокрую грязь. Вокруг меня все стояли неподвижно и молча глядели на рыхлую землю.

И я уже начал с недоумением поглядывать на Кондратенкова: неужели он в самом деле намерен дожидаться, когда из семян вырастут деревья? Я невольно улыбнулся этой смешной мысли. А когда же мне покажут обещанное "самое интересное"? Или Кондратенков подразумевал под "интересным" электрический прогрев почвы и гнездовой способ посадки?

И вдруг у моих ног что-то шевельнулось — то ли покатились комочки земли, то ли шелохнулся кусочек гнилого листа. Я присел на корточки и увидел, что из земли торчит что-то беловатое, похожее на вылезающего червяка.

— Росточек! — еле слышно выдохнула Вера.

А Зоя Павловна всплеснула руками:

— Смотрите, Иван Тарасович, здесь целых четыре!

Я был ошеломлен: как росточки? Неужели из тех семян, которые мы только что посеяли? И как же это может быть?

Не веря самому себе, я шарил глазами по квадрату. Кончики ростков виднелись повсюду. Бледные, бескровные жители подземелья дружно выбивались на свет, энергично расталкивали комочки почвы, продвигали вверх семядоли.

И мне уже начинало казаться, что я могу глазами уследить за их ростом. Но, конечно, это была иллюзия. Как я узнал позже, деревцо Кондратенкова поднималось не больше чем на полмиллиметра в минуту. И тем не менее стоило тричетыре минуты не смотреть в какой-нибудь уголок, и уже наглаз можно было заметить перемены.

Нет, этого я не ожидал. Конечно, уезжая из Москвы, я знал, что Кондратенков занимается быстрорастущими деревьями. Но что такое быстрорастущее дерево? Я полагал, что Иван Тарасович привезет меня в лесной питомник, где будут в ящиках под парниковыми стеклами однолетки, а рядом с ними, на соседних грядках, — двухлетние и трехлетние деревца и тут же для сравнения обычные растения раза в полтора-два ниже. Я готовился запоминать цифры роста и списывать с фанерных дoщечек латинские названия, соединенные знаком умножения (так обозначают гибриды).

И вдруг вместо этого мне показывают рождение дерева как химический опыт в пробирке. Подогрели, налили воды, взболтали — и трах: было семечко — стал росток.

Напряженное молчание сразу сменилось оживленным шумом. Все говорили сразу, шутили, смеялись, и все — ученые агрономы, шоферы, лаборантки и рабочие радостно кричали друг другу, показывая пальцами:

— Смотрите, как здесь пошли!

— А тут уже обгоняют!

— Нет, вы подойдите сюда!..

Во всех пяти гнездах одинаково тянулись к свету остроконечные росточки. Кондратенков решил пожертвовать одним из них, и я выковырял из земли почти прозрачный росток с корешком телесного цвета. Мы сфотографировали это дерево, родившееся десять минут тому назад. Оно лежало у меня на ладони — клочок кожуры с двумя белесоватыми отростками.

Между тем Вера, присев на корточки, проверяла, все ли питомцы вылупились на свет. Она первая заметила важную перемену в жизни растений и, бросив на землю блокнот, захлопала в ладоши:

— Иван Тарасович, зеленеют! И уже листочки! Гляньте, какие крошки! Словно шляпка гвоздя, не больше… Кондратенков взглянул на часы:

— Запишите себе, Григорий Андреевич. Произошло ответственное событие в биографии дерева. Растение зеленеет — это значит, что оно стало самостоятельным, детский период кончился. Сухой паек съеден без остатка, пора добывать пищу своими силами. И вот появилось зеленое вещество — хлорофилл. Его задача — улавливать из воздуха углекислый газ и превращать его в крахмал. А затем уже из крахмала, воды и солей растение построит и белки, и жиры, и клетчатку, и все клетки своего тела — для листьев, стеблей, корней и коры…

Минуты складывались в часы, а мы всё стояли и смотрели, переходили к соседнему гнезду и снова стояли и смотрели. Мы сравнивали, удивлялись, считали листочки, восхищались их нежной зеленью и быстрым ростом, уходили и снова возвращались, всякий раз- находя всё новые, а может быть, только ранее не замеченные подробности.

Понемногу разгорелся день, жидким золотом разлилась заря, и вот на востоке вспыхнула малиновая искра, заливая розовым светом бледные лица, серые от бессонницы.

— Ночь! — неожиданно скомандовал Кондратенков.

И эта команда была выполнена так же четко, как все предыдущие. Сотрудники извлекли из неистощимого грузовика складные металлические ящики и прикрыли сверху гнезда.

Снаружи ящики были отполированы, как зеркало, и в них тотчас же отразились наши ноги и колосья.

— Ну и всё! — весело сказал Кондратенков. — Больше смотреть нечего… Борис Ильич, распорядитесь дежурными. А пока пойдем завтракать. Сегодня нас угостят пончиками.

Уже возле самого института я нагнал Леву и взял его под руку.

— Ну как, — спросил я, — видали вы что-нибудь подобное на Курильских островах?

Но Леву не так легко было смутить:

— Конечно, в точности такого не видел, но зато было там другое, не менее удивительное. Не буду голословным, в свое время я вам покажу. И тогда вы сами оцените.

Я отошел несколько смущенный: неужели у профессора Рогова были "не менее удивительные" достижения?

ГЛАВА 3

ЗАЧЕРКНУТО КРЕСТ-НАКРЕСТ

В честь рождения замечательных деревьев был устроен торжественный завтрак. Повар решил блеснуть искусством, и после пончиков, на удивление всем, появился гигантский торт, где на целой клумбе кремовых лилий и роз возвышался шоколадный тополь. Когда эта бисквитно-кремовая скульптура была разрезана на кусочки, за одним из столиков встал Борис Ильич — заместитель Кондратенкова.

Он протер очки и, поднимая тарелочку со своей порцией, сказал:

— Перед началом рабочего дня не полагается пить вино, но я считаю, что этот торт вполне заменяет бокал вина… Итак: за новое, небывалое дерево, за тополь стремительный, за первого представителя будущего семейства стремительных — Виоленти, нового семейства, еще не занесенного в ботанические каталоги! Я предлагаю окрестить новорожденного по правилам ботаники: Популюс Виолентус Кондратенкови…

— Не Кондратенкови, а популярис, то-есть народный, — перебил Иван Тарасович.

— Тополь советский!.. Тополь научный!.. Нет, обязательно Кондратенкова! послышались голоса.

Но в это время на пороге столовой появилась Верочка.

Она была назначена дежурной на утренние часы и поэтому пришла только к концу завтрака. И сразу споры смолкли. Все повернулись к дверям, и несколько человек сказали хором:

— Ну как?

Прошло не больше часа с тех пор, как они ушли от ростков. Но за это время, наверное, они уже подросли. И вот живой очевидец…

— Иди сюда, Верочка, иди к нам! Рассказывай, как там? "Как там?" — этим вопросом жил весь институт Кондратенкова. "Как там?" спрашивали мы каждого, кто приходил из-за лесной полосы. И всякий вновь прибывший с гордостью торопился сообщить самые свежие новости:

— Товарищи, я только что видел листья. Листья громадные, больше моих часов.

— Слушайте, а как точки роста?

— Точки роста? Будьте уверены, самые надежные! Последние сводки получались каждые полчаса. Мы обсуждали цифры, спорили о них, сравнивали, отмечали красным карандашом на диаграммах. О росте говорили в лабораториях, на полях, в клубе, в столовой, в библиотеке. А когда после обеда я лег подремать, в мою комнату влетел Лева и закричал во все горло:

— Вы слышали, четырнадцать сантиметров уже!.. Ох, извините, Григорий Андреевич, я вас разбудил, кажется…

Четырнадцать сантиметров… семнадцать… девятнадцать… Мы с увлечением следили за успехами своего детища. Первый листочек, второй, третий… Дело двигалось, дело шло. А мне кажется, это самое радостное в жизни: работать и видеть, что дело движется — то дело, в которое ты вложил душу.

Например, строить дом. Ряд за рядом класть кирпичи на фундамент, следить, как растет стена… второй этаж… третий… четвертый… Вот она уже переросла соседние здания, горделиво смотрит на их железные макушки, усаженные трубами… Вот и карниз. Широко расставив стропильные ноги, на нем утверждается шумная железная кровля… Лестничные ступени, паркет елочкой, двери, оконные рамы…

В забрызганных краской комнатах возятся веселые маляры, набивая узор по трафаретам. И вот уже визгливый алмаз режет стекла и мраморщики в последний раз полируют цоколь. И какие-то детишки, стоя на мостовой, показывают друг другу: "Смотри, это наши окна, здесь мы будем жить".

Или растить человека, слышать, как в первый раз, раскрыв беззубый ротик, он выговорит первое человеческое слово: "ма", потом, через несколько лет, начертив две косые палки с перекладиной, сказать ему: "Это буква "а"; год за годом передавать ему все достижения предшественников — от таблицы умножения до квантовой механики, учить ребенка гордиться своей Родиной — ее героями, рабочими, учеными, ее победами, славным прошлым и великим будущим, чтобы однажды прочесть в газетах, что за особые заслуги перед Родиной награжден такой-то — твой сын, или воспитанник, или ученик…

Или еще… Но примеры можно умножать до бесконечности. Я только хочу рассказать, какая праздничная атмосфера царила в институте в эти дни.

— Тридцать четыре сантиметра! — объявлял Кондратенков. — Сильно вытянулись междоузлия.

Кто-то пожимал руки, кто-то хлопал кого-то по плечу, кто-то поздравлял Ивана Тарасовича. Кондратенковцы так гордились удачей своего небывалого опыта!

— Видишь, — корила Верочка Леву, — а ты сомневался!

— А что такое междоузлия? — допытывался я. — Это хорошо, если они вытянулись?

И мне снисходительно объясняли, что междоузлия — это расстояния между двумя узлами, то-есть зачатками листьев, и что в узлах клетки растений делятся, а в междоузлиях они растягиваются, поэтому обычно стебель удлиняется за счет междоузлий.

Я записывал, кивая головой:

— Понятно, понятно… А когда дерево зацветет?

Читатели постарше не забыли, наверное, 1944 год. Они помнят, как, увидев красные и зеленые созвездия салюта, незнакомые люди спрашивали друг друга на улицах:

— Салют? В честь чего это? Говорят — Лида. А что такое Лида? Объявляли: важный узел железных дорог. Вчера тоже был салют… теперь каждый день. Какие молодцы наши солдаты! Да, и солдаты и генералы. Гитлеровцам каюк — они сами это чувствуют. А далеко от этой Лиды до Берлина?

Вот так же единодушно и в нашем маленьком мирке мы воспринимали известия о росте деревьев. Сухие цифры были насыщены для нас глубоким смыслом. Тридцать девять сантиметров. Это была новая ступень, новый шаг к победе. Всего час тому назад было тридцать семь… А листья растут хорошо? А какого цвета кора?..

Когда кончился беспокойный день, насыщенный сводками о сантиметрах, я забрал одеяло и отправился ночевать возле посадок. Как можно было спокойно спать до утра и не знать, что происходит с растениями! И я постелил плащ в пушистой пыли, подложил под голову кожаное сиденье из кабины трехтонки. От прохладной кожи приятно пахло бензином, пружины уютно поскрипывали под головой. А высоко надо мной висели неестественно яркие звезды, мелкая пыль Млечного пути; и Лебедь несся, вытянув шею, мимо яркоголубой Веги.

— Григорий Андреевич! Ого-го, сюда! Кончаю ночь.

Это Петя Дергачев — шофер — звал меня посмотреть, насколько поднялись растения за последний час.

Дело в том, что растения, как мне объяснили, неодинаково растут днем и ночью. При свете они создают и накапливают материал. Рост идет главным образом в толщину.

В темноте же, расходуя запасы, накопленные днем, растения тянутся ввысь. Поэтому для нормального роста необходимо чередование дня и ночи. И Кондратенков решил установить для своего быстрорастущего гибрида особый режим: в течение дня несколько искусственных "ночей" под ящиками, а в ночное время светлые промежутки при помощи прожектора. "Кончаю ночь" — это означало: "зажигаю прожектор".

Услышав крик, я быстро вставал и спешил к посадкам.

Петя уже ожидал меня, держа руку на рубильнике. И вот ослепительно белое пятно ложилось на гнезда. Из темноты появлялись квадраты зелени. Они резко выделялись на фоне желтеющих колосьев. Широкие листья, отдельных растений перекрывали друг друга, образуя единую глянцевито оливковую поверхность, и от этого казалось, что гнездо растет сплошной массой, вздымаясь, как опара.

Мы осторожно погружали линейку в густую листву, стараясь нащупать почву.

— Как у вас, Григорий Андреевич?

— Пятьдесят один. А у тебя?

— То же самое. А как на крайнем квадрате?

— Как всегда, выше всех.

— Ну еще бы! Туда "ПН-55" светит — у него самый полезный свет.

И мы всерьез принимались обсуждать, почему у прожектора "ПН-55" самые полезные лучи.

Днем Петя Дергачев был шутником и балагуром, но ночью звезды настраивали его на задумчивый лад. Засветив прожекторы, он подсаживался ко мне и, рассеянно чертя щепочкой в пыли, неожиданно спрашивал:

— А как по-вашему, Григорий Андреевич, что в жизни нужнее всего?

Если поблизости был Лева — а это случалось чуть ли не каждую ночь: либо он дежурил сам, либо дежурила Вера, и он навещал ее, — юноша начинал отвечать не задумываясь:

— В жизни нужнее всего наука, и раньше всего наука о растениях. — Мы живем за счет растений: пища, одежда, топливо, строительный материал, краски, лекарства, даже кислород, которым мы дышим, — все это дают нам растения.

Какое бесконечное разнообразие форм! Дуб и плесень, рожь и одуванчик… Удивительная песчаная акация, которая _может расти вниз головой, если ее вырвать с корнями, росянка — растение-паук… Да разве можно все перечислить!

И каждое дерево — это целый мир, где живут миллионы клеток, и каждая клетка — в свою очередь, сложнейший организм. Подумайте о хлорофилловых зернах, умеющих из воды и газа готовить сахар, растительное масло, хлопковое волокно, картофельный крахмал и ароматный сок ананаса. Подумайте о росте дерева — о том, какие силы поднимают многотонную крону дерева на десятки метров вверх. Понять этот мир, познать его законы, жизнь, структуру — это значит найти путь к изобилию и счастью для всех людей.

— А ты не увлекаешься, Лева? — осторожно спрашивала Верочка.

Эта деловитая и неуемная девушка как-то особенно бережно и любовно относилась к Леве. Она не спорила с ним, не поучала его, только чуть предостерегала: "Лева, опомнись… Лева, ты увлекаешься…"

Петя Дергачев внимательно слушал "за" и "против". Лидо его выражало неудовлетворение. Некоторое время он молчал, а потом обрушивал на нас следующий вопрос:

— А что такое счастье?

— Счастье, — начинал Лева, — это такая категория, которая…

И снова начиналась дискуссия, пока кто-нибудь не спохватывался:

— Петя, пора давать углекислоту! Заговорились…

В атмосфере содержится три десятитысячных доли углекислого газа. Но если его несколько больше, растение развивается лучше. Поэтому, по указанию Кондратенкова, наш быстрорастущий гибрид получал добавочную порцию.

Итак, дежурный и Петя Дергачев отправлялись подкармливать посадки углекислым газом, а я закрывал глаза до следующего прожекторного "утра" через два часа.

Конечно, далеко не все и всегда проходило гладко. На третий день, когда быстрорастущие уже давным-давно переросли пшеницу и возвышались над нивой широко разросшимися густозелеными купами, Кондратенков решил вырубить лишние деревья, чтобы оставшиеся могли свободнее куститься… Два часа спорили они с Борисом Ильичом, какие стволы убрать, какие оставить, и каждый из нас, стоя в отдалении, беспокоился о судьбе своего любимца. Но как только рубка была закончена, налетел вихрь-и какой., не хуже чем в день нашего приезда! Низкорослые еще лесопосадки вокруг пшеничного поля не смогли прикрыть от ветра наши гнезда. Буря всей силой обрушилась на бугор. Два быстрорастущих деревца были сломаны, у других облетели листья.

Металлические ящики были уже малы, а специальные сборные домики еще не готовы, и нам пришлось сооружать перед гнездами баррикаду из автомашин, ящиков, кожаных сидений и бортовых досок в ожидании, пока плотники в мастерской закончат подгонку щитов.

Наконец домики были собраны, растения укрыты, обмыты, подкормлены углекислым газом. Но тут случилась новая, беда — утечка газа в кране. Выяснилось это не сразу, только к вечеру, и многие растения просто захлебнулись от избытка углекислоты. Пришлось их проветривать, даже снабжать кислородом, как тяжелобольных.

Борис Ильич, отчаявшись, предлагал бросить всё и посадить новые гнезда, но Кондратенков сказал:

— Не страшно, если иные пропадут. Зато выживут самые крепкие!

И настойчивость его оправдала себя. К вечеру все пришло в норму. Деревья снова тронулись в рост, и опять мы могли радоваться, сообщая друг другу:

— Сто семьдесят один… есть даже сто семьдесят три… Вот настолько выше Верочки, честное слово! А вы заметили в самой яркой зелени красноватый оттенок?.. Да, да, это говорит о изобилии хлорофилла…

Так продолжалось дней шесть или семь — я уж не помню точно, сколько именно. К этому времени наши питомцы выросли метра на два с лишком. Во всяком случае, мы смотрели на них снизу вверх. Теперь это были тоненькие, стройные молодые деревья, увенчанные неширокой кроной, с огромными, в мою ладонь величиной, красновато-зелеными глянцевитыми листьями. На каждом квадрате оставалось только два дерева, остальные отстали в росте и были вырублены. Зато внизу Кондратенков вместо так называемого "подроста" посадил еще раз семена, и новое поколение бурно развивалось под защитой листвы старших товарищей.

Понемногу мы привыкли к успехам наших растений, даже начали воспринимать как нечто само собой разумеющееся, если они поднимались на тридцать-сорок сантиметров в сутки.

Но вот однажды, выйдя к обеду, я заметил, что настроение в столовой какое-то неуверенное. Не было ни горячих споров, ни новых цифр, ни веток, ни листьев, ни междоузлий, ни узлов. Я трижды переспросил Веру, прежде чем она решилась нехотя ответить мне:

— Всего четыре сантиметра с самого утра.

Всего четыре сантиметра с самого утра! Для нашего дерева это была катастрофа.

После обеда весь институт собрался вокруг посадок.

Надо сказать, наши питомцы не понравились мяе на этот раз. Вид у них был какой-то несвежий и понурый. Широкие листья уныло повисли; даже цвет у них чуточку изменился: вместо красноватого оттенка появился коричнево-желтый.

А у многих кончики подсохли и края пожелтели.

Я обратил внимание Кондратенкова на эти подсохшие края.

— Само собой разумеется, с влагой неладно, — согласился он. — Мы даем им пить вволю, но, очевидно, этого недостаточно. Для дерева нужно, чтобы самый воздух был влажным.

— А нельзя ли поливать их сверху? — спросил я.

— Мы так и делаем, но это не достигает цели. Весь воздух над пустыней нельзя увлажнить. Конечно, лучше всего растить дерево в стеклянной банке — там оно у себя дома и само регулирует влажность. Мы могли бы заказать и трех- и пятиметровую банку, но я не хотел этого. Наша задача дать в колхозы массовую здоровую, выносливую породу, способную бороться с невзгодами. Все эти искусственные укрытия, прожекторы, углекислый газ я разрешал только в первые дни, чтобы задать темп. Со вчерашнего вечера домики отменены. Пусть деревья привыкают к естественной обстановке.

— А вы не думаете, что они из-за этого заболели?

— Н-н-не знаю… не лишено вероятия. Может быть, получился слишком резкий переход. Во всяком случае, я заказал в мастерской новый каркас для больших домиков… Посмотрим…

На ночь над гнездами был поставлен новый домик, чтобы деревья, укрытые от ветра, могли установить нужный им водный режим.

Часа в четыре утра Кондратенков, который провел возле автомашин бессонную ночь, приказал разобрать постройку. Мы растащили щиты и убедились своими глазами, что хлопоты не помогли: деревья почти не выросли за ночь, а листья у них заметно пожелтели.

И снова мы молча стояли, глядя на наших питомцев, беспомощные врачи у постели немого больного. А так хотелось подойти к дереву и ласково спросить его: "Что с тобой, дружок? Что у тебя болит? Хочешь пить? Может быть, тебе холодно здесь? А может быть, слишком жарко?"

Деревья молчали. Только когда пробегал ветерок, непонятно о чем шелестели их выцветшие листья. А один листок, весь лимонно-желтый, оторвался от ветки и, покoлыхавшись в воздухе, спланировал под ноги Кондратенмову.

Иван Тарасович подобрал его.

— Вполне сформированная разъединительная ткань, — сказал он тоном лектора и добавил, обращаясь ко мне: Такая ткань образуется на черенках осенью. Она отделяет увядшие, уже ненужные листья от ветки.

Помню, что я залюбовался спокойствием Кондратенкова.

А ведь это был тот же самый человек, который в день нашего знакомства поразил меня своим живым и увлекающимся характером!

— Иван Тарасович, может быть это действительно осень? — спросил я; пользуясь своим положением неспециалиста, я позволял себе высказывать самые невероятные предположения. — Я хочу сказать, что ваше дерево уже прошло свой сезон роста, а теперь ему нужна передышка, как бы зимний отдых, и оно теряет листья.

К моему удивлению, Кондратенков серьезно обдумал мой вопрос.

— Дело у нас новое, небывалое, — сказал он, — могут быть всякие неожиданности. Мы еще не знаем до конца все, что происходит в живой клетке. Но не думаю, что вы правы… Вот, посмотрите: подрост, который моложе на четверо суток, тоже желтеет. Значит, дело не в возрасте и не в темпе роста, а во внешних условиях. Во всяком случае, мы уже знаем, что влага здесь ни при чем. Будем исследовать остальное: воздух, свет, почву, тепло…

И он ушел от нас, спокойный, выдержанный, не растерявшийся ни на секунду.

— Эх, жалко, профессора Рогова нет! — вздохнул Лева.

— А что твой Рогов, — возмутилась Вера, — о двух головах, что ли? Чем он лучше Ивана Тарасовича? Разве он выращивал деревья за неделю?

Лева пожал плечами.

— Я ничего не имею против твоего Ивана Тарасовича, — сказал он с обидой, подчеркивая "твоего". — Они оба великие ученые и, работая вместе, творили бы чудеса. Так я думаю. У профессора Рогова тоже было чем похвастать.

Но я молчу. Еще придет время вам удивляться.

Девушка промолчала. Она даже не спросила: "Не увлекся ли ты, Лева?" Сегодня Верочка была нздовольна своим другом.

Лева собрался съездить на станцию за своим багажом и узнать заодно, нет ли известий о Рогове. И девушка никак не могла понять, как можно в такое время покинуть посадки и равнодушно уехать по своим делам…

Последовательно выполняя свою программу, Кондратенков в течение дня проделал множество экспериментов. Были поставлены опыты с углекислым газом — с уменьшенной дозой и с усиленной.

Для одного гнезда была создана атмосфера, насыщенная кислородом. Проводились опыты с длинной и короткой ночью. В лаборатории изучались пробы воздуха, почвы, срезы листьев и древесины.

К вечеру наши деревья потеряли почти все листья, стояли серые, голые, как будто действительно наступила зима. Но в это время Борис Ильич предложил новый метод лечения.

У помощника Кондратенкова была удивительная память.

Он один заменял в институте справочный отдел, сельскохозяйственную энциклопедию и библиографическое бюро.

В голове его в стройном порядке хранились даты, номера, названия и точные протоколы всех агротехнических опытов за последние тридцать лет.

На этот раз Борис Ильич вспомнил, что еще в 1939 году в одном из украинских институтов удавалось ускорять рост дубов чуть ли не в десять раз, выращивая их в атмосфере искусственных тропиков. Мысль казалась правильной: на юге, в жарких и влажных странах, растительность богаче, чем на севере. Но сам Борис Ильич, выдвинувший новую идею, не решался ее отстаивать: кто знает, а вдруг получится хуже!

— А как же иначе! Сидеть и смотреть, как деревья сохнут? — горячилась Верочка. — Надо пробовать, надо рисковать. Деревьям нужна решительная встряска… Это поможет им!

— А ты не увлекаешься, Верочка? — поддразнивал подругу уже вернувшийся со своим багажом Лева.

Анализы пока что результата не дали, и Кондратенков принял разумное и осторожное решение: одно гнездо перевести в "тропики", прочие же оставить для контроля. Призванный для совета Петя Дергачев взялся в трехчасовой срок оборудовать электрическую баню.

Трудно было сказать заранее, приведет ли этот опыт к удаче, но все сразу оживились: все-таки появилась хоть какая-нибудь надежда.

Желающих помочь нашлось сколько угодно, и через два часа и двадцать минут домик был установлен, оборудован электрическими каминами, шлангом для подачи теплого пара и стеклянными окошечками для приборов.

Иван Тарасович сам приготовил нормальный раствор, то-есть раствор всех необходимых для растений солей: калийных, фосфорных и азотных, и заставил Зою Павловну полчаса размешивать и взбалтывать воду, чтобы крупинки не оседали на дно. Больные деревья были тщательно политы, причем старательный Лева даже опрыскал листья и ветки. "У нас на Курильских островах всегда так делали", сказал он.

Выждав около десяти минут, Кондратенков распорядился устроить "полную ночь". Одно гнездо было спрятано в "домик", прочие же контрольные гнезда остались открытыми, и Борис Ильич стал возле приборов. Теперь нам ничего не было видно, но никто из нас не ушел в институт. Больше того, закончив работу, сюда, к посадкам, пришли все сотрудники — ученые и неученые: агротехники, старшие и младшие лаборанты, садовники, плотники, повара, уборщицы, фельдшер и киномеханик. Вокруг гнезд собралась целая толпа. Кое-кто старался заглянуть в окошечки и рассмотреть позади термометров подопытные деревья. И йсе мы, волнуясь и надеясь, строили предположения о результатах опыта.

Наконец срок прогревания кончился. Иван Тарасович выпустил пар, подождал, пока внутри установилась прохладная температура, подал знак. Передняя стенка домика была снята в одно мгновение, и мы увидели… нет, лучше бы мы не смотрели совсем!

Да, деревья выросли, но как! Стволы их искривились, изогнулись винтом, на них появились шишки размером с кулак и узенькие шейки, не толще пальца. Редкие листья, такие же желтые, как прежде, разрослись невероятно и стали похожи на какие-то скрюченные, шероховатые ослиные уши. Отдельные ветки свешивались до самой земли, а дм навстречу вылезали бледные крючковатые пальцы и колени корней.

Никто не проронил ни слова. Безмолвным вздохом толпа встретила появление этих уродов.

Что произошло? Недоумевая, я искал ответа в глазах сотрудников. Напротив меня стоял Борис Ильич — он как-то сразу постарел, обмяк, стал меньше ростом. Зоя Павловна была поражена — полные губы ее приоткрылись, в глазах стояли слезы. Вера смотрела в землю устало, покорно и терпеливо. За ней я видел Леву, бледного, растерянного, с выражением откровенного ужаса в широко раскрытых глазах.

И только Кондратенков стал еще суше, строже и прямее, и на скуластом лице его была написана непреклонная решимость.

С минуту стояли мы пораженные, не находя слов. Затем одно из ужасных деревьев вздрогнуло и, медленно перегнувшись пополам, положило на землю свою уродливую крону. Зоя Павловна вскрикнула, шарахнулась в сторону и толкнула другой тополь. И это дерево, точно сломавшись посредине, там, где был узенький перешеек, упало на первое. Стволы легли крест-накрест, как бы перечеркнув гнездо, словно хотели сказать, что вся работа пошла насмарку: то, что сделано, никуда не годится, и нужно начинать с самого начала.

ГЛАВА 4

МНОГО ВОПРОСОВ И НИ ОДНОГО ОТВЕТА

Обычно после ужина весь институт собирался на террасе. Молодежь танцевала, старики курили, читали газеты, и все вместе горячо обсуждали диаграммы роста. Но в этот день разговор не клеился, сотрудники сразу же разошлись с вытянутыми лицами. Петя Дергачев, который прежде, играя со мной в шашки, неотвратимо запирал мне штуки три-четыре, сегодня подставил под удар три простых и дамку. Проиграв партию, он вдруг спросил меня: "А что такое злокачественное перерождение?" и, не получив ответа, уклонился от реванша.

В половине одиннадцатого пришлось отправиться спать.

Но и заснуть мне не удалось. Ночь была душная, парная.

Я долго ворочал нагретую подушку и все не мог найти прохладного местечка, чтобы положить щеку.

В самом деле, отчего бывает злокачественное перерождение тканей? Отчего оно бывает у людей и может ли быть у дерева?

Я вздохнул, выпутался из горячей простыни и подошел к окну. В саду было так же душно, как и в комнате. На меня пахнуло запахом цветов и преющей земли. На секунду вспыхнула зарница, осветила темноголубое небо и округлые силуэты деревьев, четкие, словно вырезанные из черной бумаги. Затем снова все погрузилось в непроглядную тьму.

— Значит, ты из-за этого поехал? — услышал я шопот где-то совсем близко.

— А ты думала-зачем?

— Я думала, из-за болезни профессора Рогова.

— Профессор уже выздоравливает.

Вера вздохнула, потом снова принялась выспрашивать:

— Отчего же ты мне сразу не сказал?

— А ты бы сразу сказала на моем месте?

— Не задумываясь.

— Это только так кажется.

— Теперь мы должны сказать всем.

— А как ты думаешь, они поймут правильно?

— Обязательно поймут. Хочешь, я скажу?

— Нет, ни в коем случае! Это неудобно. Почему же это девушка будет говорить!

— Ну что ж, я девушка, ты юноша- какая разница?.. Всердцах я захлопнул окно. Эх, молодость, молодость, у нее свои заботы! "Ты скажи — я скажи, мне неудобно тебе неудобно…" Пошли прахом многолетние труды, провалилась работа целого института, а Лева с. Верой объяснились в любви и счастливы. И всерьез еще обсуждают, кому из них нужно объявлять об этом и что мы, посторонние, подумаем. Что подумаем? Снисходительно улыбнемся и вздохнем от зависти.

Я закрыл окно на задвижку (все равно духота) и лег в постель, твердо решив немедленно заснуть.

Во втором этаже над моей головой кто-то ходил по комнате из угла в угол. В ночной тишине гулко и резко отдавались шаги. В них не было однообразия, и это мешало мне заснуть. Мне казалось — я могу по походке проследить мысли этого человека. Вот он спокойно обдумывает что-то: шесть шагов по диагонали, поворот на каблуках и снова шесть шагов по диагонали. Вот найдено удачное решение: довольный собой, он печатает каждый шаг, ставя ногу на каблук и прихлопывая носком. Вдруг остановился: неожиданное возражение. Теперь начинается сумбурная беготня мелкими шажками — так суетятся звери, запертые в клетку. Наверное, он, шагающий, тоже думает о перерождении.

В самом деле, почему такие полезные вещи, как тепло и влага, могли отравить деревья? Неудачное сочетание? Но ведь такие же, похожие на "тепловую баню", парные южные ночи сами по себе бывают здесь, в степи. Сегодняшняя ночь, например. Или растения заболели еще раньше? Может быть, скоростной рост — тоже болезнь?

Теперь человек наверху пришел к какому-то выводу. Беспокойные шага опять сменились ритмичной походкой с каблука на подошву: раз-два, раз-два, раз-два и пауза. Сколько же можно? Когда, в самом деле, прекратится эта чечотка? Люди устали и хотят отдохнуть. У всех нервы. Пойти постучать к нему, что ли?

И я отправился на второй этаж.

Здесь был такой же коридор, как и внизу, со скрипучими дощатыми полами и такие же двери, выкрашенные цинковыми белилами. Я отсчитал третью слева комната № 24.

В ответ на мой стук шаги приблизились, отрывисто щелкнул английский замок.

— Войдите! — сказал Кондратенков. — Входите, Григорий Андреевич.

Я был смущен: как же мне не пришло в голову, что надо мной может быть квартира Кондратенкова!

— Извините, я не хотел мешать… — сказал я. — Я думал, что это кто-нибудь из сотрудников.

— Ничего, заходите. Нам с Борисом Ильичом тоже не спится.

Только тут я заметил крупную фигуру заместителя Кондратенкова. Борис Ильич сидел в глубоком кожаном кресле и, подперев щеку кулаком, молча смотрел в пол. Он даже не пошевелился, когда я задел его, пробираясь к дивану.

Наступило принужденное молчание.

Иван Тарасович первый прервал его.

— Может быть, вы хотите почитать что-нибудь? Выбирайте, — сказал он, заметив, что я смотрю на полку с книгами. — Только у меня больше классики. Я люблю перечитывать хорошо известные книги, открывать забытое, пропущенное, незамеченное, вдумываться в строчки, спорить иногда. Как раз недавно я спорил с Львом Толстым. Вот Левин из "Анны Карениной" — у него же дикие понятия о земледелии, совершенно средневековые.

Он помолчал и снова прошелся по комнате.

Я понял, что разговор о литературе ведется только ради меня, и резко спросил:

— Что вы думаете делать дальше?

Иван Тарасович как-то сразу насторожился:

— А что, собственно, случилось? Рядовая неудача. Будем искать. Найдем причину — устраним.

Но я почувствовал холодноватую отчужденность в его словах, и мне показалось это обидным.

— Я вас спрашиваю не из простого любопытства, — сказал я. — Мне дорого ваше дело и его успех. Будь я специалистом, я бы тоже искал причины, но я не биолог, я журналист и, как журналист, могу помочь вам хотя бы в печати. Можно поместить статью о вас, рассказать, что здесь творятся замечательные дела, что вашу работу надо продолжать, расширять, привлекать новых людей и новые институты. Я думаю, если печать поддержит вас, это пойдет на пользу. Вот почему я спрашивал ваше мнение… В институте идут разговоры о перерождении тканей. Ведь это какая-то глубокая внутренняя болезнь. А что, если она неминуема? Может быть, при таких темпах роста дерево вообще неспособно вырастить здоровую ткань?

Кондратенков испытующе посмотрел на меня.

— Я думал об этом, — просто сказал он, — но не верю в пределы у природы, а у науки — тем более.

Борис Ильич вздохнул и переместил голову с правого кулака на левый.

— Выше головы не прыгнешь, — вздохнув, произнес он. — Прыгают только с шестом. А чтобы прыгнуть за облака, берут не шест, а пропеллер. И, в свою очередь, сколько ни улучшай пропеллер, он никогда не поднимет за пределы атмосферы. На это способен только реактивный двигатель.

Я не хочу сказать, что нельзя подняться выше, но, видимо, нам нужен шест нечто принципиально новое.

Мне очень понравилась мысль Бориса Ильича, и я позволил себе вмешаться:

— Разрешите мне привести пример из близкой мне области-из журналистики. Допустим, я написал статью. Закончил, прочел — вижу недостатки. Исправил слог — стало лучше. Сократил — еще лучше. Изменил описания, нашел новые сравнения, уточнил мысли-еще лучше. Но вот настал момент, когда ни переделки, ни добавления, ни сокращения, никакие заплаты не улучшат этой статьи. Чтобы сделать еще лучше, нужно писать заново. И вот я хочу спросить вас… не посоветовать, а спросить: может быть, ошибка не в отдельных выражениях, а в самом замысле? Может быть, и ваша работа требует не исправления, а перестройки? Я думаю, очень трудно поставить перед собой такой вопрос. Но вот и Борис Ильич говорит о том же.

Кондратенков прищурился.

— Я понимаю вас, — задумчиво произнес он. — Иногда нужно большое мужество, чтобы отказаться от проделанного и свернуть на новую дорогу. Между прочим, в жизни Мичурина был такой поворот, когда Иван Владимирович зачеркнул весь труд своей молодости и начал сначала. Долгие годы он работал над акклиматизацией южных пород, заботливо выращивал привозные растения на самой лучшей почве, терпеливо приучал их к Козловскому климату. Но годы, труды, неудачи и даже успехи убедили его, что акклиматизация не оправдала себя. И Мичурин бросил налаженный сад, купил другой участок, с худшей почвой, и перешел на него, чтобы заниматься не акклиматизацией, а созданием новых, местных пород… В свое время, — добавил Кондратенков, — у меня тоже был крутой поворот. И вот сейчас я проверял всю свою работу-каждый шаг, который я сделал с того памятного дня…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ,

ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В НАШИ ДНИ

ГЛАВА 5

КРУТОЙ ПОВОРОТ

В этот день, 24 октября 1948 года, Кондратенков чувствовал себя именинником с самого утра, с той минуты, когда сынишка принес ему в постель газету, и, развернув шуршащие листы, Иван Тарасович прочел на первой странице:

"В Совете Министров СССР и ЦК ВКП(б)

О плане полезащитных лесонасаждений…"

— Ага, вот и на нашей улице праздник! — сказал Кондратенков сыну.

— А почему? — спросил Андрюша и, проворно взобравшись на кровать, уселся верхом на бедре у Ивана Тарасовича, воображая, что это седло.

Отец с сыном жили в большой дружбе. Мать Андрюши

погибла во время Отечественной войны (она была врачом), и Иван Тарасович воспитывал ребенка один, несколько своеобразно, обращаясь с ним, как со взрослым. Он подробно рассказывал сыну про все свои заботы, и вместо сказок мальчик привык с детства слушать истории о лесах, цветах и зеленых листьях. Андрюша по-своему расцвечивал фантазией рассказы отца и в детском саду играл с товарищами в лесной питомник или в закрепление сыпучих песков…

В соседней комнате зазвонил телефон, и Андрюша спрыгнул на пол. В семье у него были строго определенные хозяйственные обязанности: открывать дверь, подходить к телефону и убирать свою постель. И мальчик всегда был пунктуален и никого не допускал в свою сферу.

Звонили от профессора Рогова. Профессор спрашивал, вернулся ли Иван Тарасович с Украины, и напоминал, что сегодня они оба должны быть в министерстве в двенадцать утра.

"Теперь я понимаю, почему он меня вызвал в Москву, — сказал себе Кондрагенков: — это в связи с постановлением Совета Министров".

Затем Кондратенковы делали зарядку, затем завтракали, причем младший задавал вопросы, а старший, раскладывая корочки хлеба на карте, объяснял, что такое защитная полоса.

— Смотри, — говорил он, — вот это синее — океан, а здесь — степи и пустыни. Отсюда, с океана, дуют влажные ветры. Они приносят дождь. А отсюда, из пустыни, приходит сухой и жаркий ветер — суховей. Это вредный ветер: он сушит хлеба в поле, портит колхозный урожай, мешает нам работать. Но вот товарищ Сталин дает приказ: не пускайте к нам засуху, преградите ей дорогу-пусть на колхозных полях всегда будет богатый урожай! Об этом и написано сегодня в газете. Видишь, это коричневое — высокие горы, Урал. А это другие горы — Кавказские. Мы с тобой были там в прошлом году. Между Уралом и Кавказом, как в ворота, проходил в нашу степь суховей. Но теперь мы поставим здесь преграду-лесные полосы. Одна пройдет от Уральских гор до моря, другая от Кавказа до Волги. По берегам рек — на Волге, на Дону — повсюду вырастут зеленые заборы. Тебе все понятно?.. Кушай как следует, не размазывай по тарелке.

А после завтрака отец с сыном вместе дошли до детского сада и здесь расстались. Андрюша побежал к сверстникам, чтобы высаживать веточки на песочной куче, а Иван Тарасович пошел в министерство.

Да, конечно, сегодня был праздничный день у лесоводов. На всех витринах висели газеты с картами, издалека можно было заметить косые линии будущих зеленых фронтов борьбы с неурожаем. Люди толпились у газет, заглядывая друг другу через плечо, и Кондратенков довольно улыбался. Приятно было сознавать, что он лесовод, что его специальность оказалась такой нужной.

— Интересно, как же это деревья сами по себе переделают климат?

"Кто это сомневается? Ах, этот старичок в очках". Кондратенков зорко оглядывает его. Вероятно, это страстный любитель последних известий — он прочитывает газету от заголовка до подписи редактора и в летние вечера, сидя на крылечке, пересказывает соседям международные обзоры. Конечно, у него есть постоянные слушатели, с его мнением считаются во дворе. Нельзя оставлять у старика сомнения. И Кондратенков с ходу бросается в атаку.

— Именно так: дерево меняет климат, — убежденно и громко говорит он. Дерево делает его влажным. Почему?. Потому, во-первых, что оно загораживает посевы от ветра. Вы же знаете, что белье на ветру быстрее сохнет. И с почвой и с посевами — то же самое: ветер их сушит. А это очень вредно, особенно если нет дождей. Во-вторых, леса сохраняют дождевую воду. Листья прикрывают ее от солнца, как крышей. И снег дольше не тает в лесу, а весной талая вода стекает медленнее. А в-третьих, дерево само увлажняет воздух. Как? Очень просто: корни тянут из земли соки. Эти соки нужно подать на макушку, метров на сорок-на высоту двенадцатого этажа. Не всякий насос способен на это. И вот, чтобы создать движение соков, листья испаряют влагу, насыщая воздух. Корни тянут воду из земли, а листья ее испаряют…

Подходят новые люди, прислушиваются. И кто-то уже спрашивает, где достать семена, и кто-то записывает телефон. А сомневающийся старик, широко улыбаясь, одобрительно кивает головой. Сегодня вечером у себя на дворе он повторит лекцию о лесе. И когда дело дойдет до участия в лесопосадках, его дом выйдет первым.

По случаю воскресенья в министерстве было пустовато.

В приемной управления одинокий посетитель читал газету, загородившись развернутым листом. У машинистки на каретке тоже лежала газета с картой зеленых полос.

И Кондратенков сказал им обоим:

— Я бы на вашем месте сегодня украсил министерство флагами и зеленью.

— А стоит ли из-за этого ломать ветки, Иван Тарасович? — произнес посетитель, опуская газету, и Кондратенков увидел пышные седые кудри, широкий лоб и близорукие насмешливые глаза профессора Рогова.

— Иннокентий Николаевич, здравствуйте! Я вас не узнал.

— А я полагал, что вы уже не приедете, Иван Тарасович. Я вам четыре "молнии" послал.

— Меня нелегко было застать, Иннокентий Николаевич, я колесил по всей Украине. Если бы вы знали, сколько впечатлений, сколько материалов!

— Потом расскажете. Я вам сюрприз готовлю, пожалуй. поинтереснее Украины. У нас тут большие дела вершатся…

Но более подробно Рогов не успел рассказать, потому что дверь кабинета раскрылась и через приемную пробежал взволнованный, чем-то, видимо, обрадованный человек в пенсне. Кондратенков узнал академика Щуренкова из Киева — известного селекционера, создателя новых мичуринских сортов: грушерябины киевской и вишнечеремухи днепровской.

— Профессора Рогова просят пройти, — церемонно объявила секретарша.

— Идемте, Иван Тарасович, вам тоже нужно быть там.

В кабинете собралось человек двенадцать, большей частью работники министерства и Сельскохозяйственной академии. Кондратенков знал в лицо всех присутствующих, кроме одного — высокого седого человека с большим шрамом на виске.

Начальник управления встал из-за стола, чтобы пожать руку профессору, и при этом вопросительно взглянул на его спутника.

— Кандидат сельскохозяйственных наук Иван Тарасович Кондратенков, представил Рогов, — мой заместитель, ученик и, смело могу сказать, крупнейший специалист по быстрорастущим.

— Ага, очень приятно! — сказал начальник.

Он сел за стол и, положив на стекло свои большие узловатые руки, продолжал, обращаясь только к профессору Рогову:

— Вы, конечно, знаете, зачем я вас вызвал. Мы разворачиваем небывалую работу по лесопосадкам. В опубликованном сегодня постановлении правительства есть параграф, где сказано буквально так: "…включать в насаждения как долговечные, так и быстрорастущие породы…" Вас, Иннокентий Николаевич, считают лучшим знатоком в вопросах роста. Министр хочет, чтобы вы возглавили всю селекционную работу по быстрорастущим. Нам нужно, чтобы деревья росли еще скорее, как можно скорее. Чем скорее — тем лучше. Я хотел бы выслушать ваши соображения.

Несколько секунд профессор молча глядел на свои ногти. Кондратенков заметил, что его учитель волнуется.

— Селекция лесных пород, — начал Рогов, — требует большого времени. Путем отбора можно вывести новую породу через четыре, а то и пять поколений, то-есть по меньшей мере через двадцать-двадцать пять лет. Такие сроки, конечно, нас не устраивают. Но сама природа подсказывает нам более экономный путь. Отдельные виды тропического бамбука могут расти со скоростью до семидесяти сантиметров в сутки. У нас тоже есть бамбук — в Грузии и на Курильских островах. Курильский бамбук хорошо переносит суровый климат…

— Если вы предлагаете морозостойкий бамбук, — прервал начальник, — это не совсем то, что нужно. Мы не хотели бы устраивать бамбуковые заросли на колхозной пашне.

— Нет, нет, об этом не может быть и речи! Бамбук для меня только трамплин, просто он удобен для наглядных опытов. Я хочу разгадать тайну его роста и, владея этой тайной, заставить наши деревья расти в таком же темпе. Полагаю, эту задачу можно решить в течение шести-семи лет, работая одновременно на трех опытных участках: на Курильских островах, в Колхиде и где-нибудь в степях. Но прежде всего нужно немедленно отправить экспедицию в тропики…

Начальник поморщился.

— Обязательно в тропики? — переспросил он.

— Обязательно! — с ударением повторил Рогов. — Можно в Индию, можно на Цейлон, Яву, в тропическую Америку или на тихоокеанские острова — по вашему выбору. Экспедиция должна быть немногочисленной, но продолжительной. Лично я уже стар для таких путешествий, и во главе экспедиции мне хотелось бы видеть моего помощника — Ивана Тарасовича Кондратенкова. Я безусловно доверяю ему это настоящий ученый, знающий, энергичный, с широким кругозором. И если я выйду из строя, он доведет дело до конца.

— А вы, товарищ, не возражаете? — спросил начальник.

Кондратенкову показалось, что вопрос задан только из вежливости.

И тогда Иван Тарасович поднялся и тихо, но явственно произнес:

— Я несогласен с профессором Роговым.

Впоследствии Кондратенков говорил, что это был самый смелый поступок в его жизни. Ему пришлось немало испытать на своем веку, но ни разу — ни в тайге, ни на ледниках, ни на горных реках, ни в пустынях, куда он забирался в своих экспедициях, и даже на фронте, в штыковой атаке, ему не нужно было столько смелости, сколько понадобилось для того, чтобы встать и сказать тихо, но явственно: "Я несогласен с профессором Роговым".

Одной этой фразой зачеркивались пятнадцать лет работы под руководством старого учителя, и прежняя диссертация, и заманчивая экспедиция в тропики, и все начатые исследования, и даже самая возможность работать с Роговым. Отныне Кондратенков брал на себя ответственность за самостоятельные решения. Пятнадцать лет исканий, ошибок, находок и сомнений, и опыт прежних экспедиций, и трехмесячная поездка по Украине, и кто знает, сколько бессонных ночей были вложены в эти пять слов: "Я несогласен с профессором Роговым".

Черные глаза начальника глядели вопросительно и строго.

— Я считаю, — пояснил Кондрагенков, — что грех опытных участков и полсотни сотрудников мало для решения проблемы.

— Ах, только-то? — удивился начальник управления. — И из-за этого вы бунтуете? Сколько же нужно участков, по-вашему? Четыре? Пять?

— Нужен опытный участок в шесть миллионов гектаров и тридцать миллионов сотрудников приблизительно, — решительно произнес Кондратенков.

Профессор Рогов ахнул. Начальник удивленно поднял левую бровь, но, убедившись, что Кондратенков не оговорился, указал ему глазами на кресло.

— Садитесь, — сказал он, — и рассказывайте подробнее. Видя, что его слушают внимательно, Кондратенков начал говорить со своей обычной убедительностью:

— Только вчера я приехал с Украины. Я осматривал там лесные районы и опытные лесонасаждения. Дорогой мне пришлось побывать в Дымере у академика Григория Ивановича Криниченко. И вот что я там услышал.

Перед Григорием Ивановичем была поставлена задача: улучшить кукурузу. Каждый из нас, селекционеров, получив такую задачу, взял бы участок для опытного поля и начал бы на своем опытном поле экспериментировать год, два, три. Как же ведет работу Криниченко? Он делает опытным полем всю Киевскую область. Он проводит беседы в обкоме и во всех райкомах, выступает в сельсоветах и колхозах. Он добивается, чтобы ни один звеньевой не снимал урожая, не осмотрев своего кукурузного поля. Он радуется, когда видит у контор в колхозах объявления: "За кукурузу с пятью початками — три трудодня". Опыт ставится на тысячах участков. Все кукурузоводы Киевщины становятся сотрудниками Криниченко. И в результате в течение одного лета найдена кукуруза с шестью и даже с семью початками. Выводится новый сорт, который ученый-одиночка на своем огороженном участке создавал бы три-четыре года.

И вот я предлагаю точно так же организовать работу с лесными породами. Нужно сделать так, чтобы каждый гектар защитных насаждений был экспериментальным полем, чтобы каждый участник лесопосадок стал нашим научным сотрудником, чтобы у нас на учете было двадцать или сорок миллионов лаборантов. Лес будут сажать на Урале и на Дунае, на тощих почвах и на жирных, в пустынях и в поймах рек, на буграх и в лощинах. Все разнообразие природных условий, все варианты тепла, света, влаги, почвы будут испробованы на этом гигантском участке. Нигде в мире, никогда в истории никто еще не сажал столько леса. И мы, лесоводы, не имеем права в эти дни замыкаться в лаборатории. Нужно смотреть не на чужеродный бамбук, а на наши массовые породы: на дуб, сосну, березу, клен, лиственницу, тополь. У нас будут миллиарды сеянрев, мы должны изучать их миллионами глаз и всей работой руководить из единого центра, с Иннокентием Николаевичем во главе. Я считаю, что селекцию быстрорастущих нужно организовать именно так. Результаты будут необыкновенными, их даже невозможно предвидеть.

Кондратенков высказал все это одним залпом, глядя прямо в глаза начальнику управления, и, только закончив, оглянулся на Рогова.

Старый профессор был не удивлен и даже не возмущен, а просто взбешен. Он с трудом мог говорить от негодования.

— Выступление доцента Кондратенкова (не "моего заместителя", не "Ивана Тарасовича", а "доцента Кондратенкова" — чужого человека) явилось для меня неожиданностью. То, что он предлагает, увлекательно, но несерьезно. Для науки это шаг назад. Мы, биохимики и физиологи, ушли далеко вперед от детской стадии пассивного отбора. Дерево в лесу растет именно так, как ему нужно. Естественная скорость роста продиктована ему природой. Отбор может улучшить породу на десять процентов в пределе.

— Пределов у природы нет и быть не может, — отчаянно спорил Кондратенков. — Стахановцы наших полей доказали это. Если. на просе при норме пятнадцать центнеров можно снять двести шесть центнеров с гектара, кто знает, какие возможности таятся в деревьях! Много ли у нас занимались селекцией лесных пород? Даже у садовых деревьев почти никто не обращал внимания на скорость роста…

— А работа профессора Рогова не нужна, по-вашему? — прервал начальник.

— То-есть изучение физиологии роста? Даже необходимо! Но только как часть в общем плане. Иннокентий Николаевич предлагает сначала учиться, потом выводить новые породы, потом сажать их, а я думаю, что нам некогда, нужно все делать одновременно; работать, учиться на работе и совершенствовать работу в ее процессе.

— Это значит разбрасываться и не делать ничего! — возразил с раздражением Рогов.

Начальник управления, видимо, колебался.

— Пожалуй, преждевременно было бы… — начал он.

Но здесь вмешался седой человек со шрамом на виске.

Много позже Кондратенков узнал, что это был инструктор Центрального Комитета партии Жолудев.

— Дай-ка мне слово, — сказал он. — Я думаю, сегодняшний спор можно решить только на опыте. Нужно, чтобы вы работали оба, каждый самостоятельно. Пусть это будет нечто вроде дружеского соревнования.

Так началось долголетнее соревнование между профессором Ротовым и Кондратенковым. Но, к сожалению, дружеским оно не было, потому что Рогов никогда не мог простить своему ученику неожиданного, как он выражался, "удара".

ГЛАВА 6

КОНДРАТЕНКОВ СОБИРАЕТ ЛЮДЕЙ

Итак, оба ученых приступили к работе. Профессор Рогов выехал в чужие страны изучать бамбук, а Кондратенков у себя на родине начал собирать тридцатимиллионную армию будущих сотрудников.

"Сперва я ездил полгода без перерыва" — так говорил Иван Тарасович об этом периоде своей жизни. И действительно, сколько нужно было ездить, сколько нужно было выступать, объяснять, спорить, увлекать, убеждать, высмеивать, доказывать, громить и зажигать, чтобы люди услышали слова Кондратенкова, заинтересовались его делом, помогли ему!

Написав инструкцию для лесотехников и две брошюры — одну для колхозников, другую для юных натуралистов, Кондратенков в начале декабря выехал в степь. В министерстве он получил новенький автомобиль "ГАЗ-67", на счетчике которого стояли цифры "000015". К концу апреля, наездив одиннадцать тысяч километров по проселкам двадцати семи областей, Кондратенков поставил машину на ремонт. За это время он сделал сто девяносто семь докладов о лесопосадках в обкомах, райкомах, сельсоветах, избахчитальнях, редакциях газет, школах, санаториях, на колхозных собраниях. Сто девяносто семь больших, официальных выступлений! А сколько было маленьких, неофициальных- в железнодорожных вагонах, за столиком в чайной, в коридоре сельсовета, в хате, где Кондратенков остановился на ночевку, в собственной автомашине перед случайным попутчиком, попросившим подвезти, а больше всего на лесопосадках, там, где шумливые тракторы волочили за собой пять, а то и семь посадочных машин "ПЧ" и ритмично наклонялись рабочие, вкладывая в свежие борозды черенки.

Кондратенков объехал двадцать семь степных областей, и всюду он видел, как пробивается к свету нежная зелень будущих лесов. Леса сажали колхозники и горожане, ученые-агрономы и мичуринцы-любители, седые старики и школьники. Покрывались зеленью распаханные прямоугольники полезащитных полос, размытые края оврагов, сыпучие пески, пыльные пустыри у заводских поселков. О лесах говорили в научных институтах и в начальных школах, в лекционных залах и на пашнях. Поэты писали стихи о лесах, вопрос о лесах обсуждался в партийных комитетах.

Однажды Кондратенкова пригласили выступить в обкоме партии с докладом на специальном совещании, посвященном лесопосадкам. Ожидая своей очереди, Кондратенков слушал, как выступали секретари райкомов, представители земельных отделов, редакторы районных газет. Разные люди разными словами говорили о своих конкретных задачах, но Кондратенков видел одно: великую зеленую стройку с миллионами рабочих. Для этих миллионов работал он сам, эти миллионы хотел вовлечь в свой труд.

И сам он, выступая, говорил не столько о своих агротехнических планах, сколько о методе, о том, что участие колхозников в научной работе помогает стереть грань между физическим и умственным трудом, что это важный шаг для подъема культуры на селе, для ликвидации противоположности между городом и деревней, что при коммунизме все академии будут окружены сотнями тысяч нештатных помощников. И партийцы, люди, посвятившие жизнь борьбе за коммунизм, горячо поддержали начинание Кондратенкова. Обком вынес особое решение: "Считать работу доцента Кондратенкова своевременной. Поручить низовым ячейкам обеспечить связь между московским ученым и полезащитными звеньями".

Иван Тарасович вышел из зала заседаний окрыленный. Ему хотелось как можно скорее ехать на село, чтобы с каждым человеком поговорить о лесах, каждому передать свой энтузиазм. И он не утерпел, чтобы тут же, у ворот обкома, не сказать сторожу:

— Удивляюсь на тебя, батька! Сидишь целый день у ворот, целый день пыль глотаешь. Что бы тебе садик посадить? И тень, и зелень, и воздух хороший.

— Да я уж стар, милок! — отмахнулся сторож. — Не доживу, чтобы выросли.

И тогда Кондратенков сказал, присаживаясь на скамейку:

— Это верно: медленно растут деревья. Вот я как раз и хочу ускорить это дело. И если бы ты, старик, и старики всей нашей страны помогали мне…

А полчаса спустя он уже стоял на трибуне в Доме пионеров и, глядя в темный зал, где видны были только блестящие глаза, говорил с увлечением:

— Вы, ребята — большинство из вас, — родились в степи и по-настоящему не знаете, что такое лес. А лес, должен вам сказать, интереснейшая вещь, и не только для урожая, не только для климата, но и для вас — молодежи. Вы ходили когда-нибудь за грибами? Нет, конечно. А встречали вы настоящий малинник, где ягоды можно обирать горстями? А случалось вам быть в лесу на охоте или проводить военную игру, или путешествовать по компасу в чаще, или просто играть в прятки за стволами?.. Я слышу, вы смеетесь. Вы думаете: "Когда лес вырастет, нам будет не до пряток". Согласен с вами: лес растет недопустимо медленно, не по нашим темпам. Надо искать и создавать новые деревья, чтобы они росли быстрее вас, чтобы вам не приходилось их дожидаться. А вы хотите мне помочь? Хотите? Только нужно работать по-взрослому, всерьез, не бросать, если наскучит. Помнится, лет тридцать пять тому назад, когда я учился в приходской школе, мне очень хотелось поскорее стать большим и принять участие в настоящем деле. Правда, тогда, до революции, нелегко было найти настоящее дело. А у вас таких возможностей непочатый край.

"Главное, чтобы люди с душой взялись" — в этом Кондратенков был убежден. И у каждого встречного он искал путей к этой самой "душе", которую так нужно было зажечь.

Конечно, это не всегда удавалось. Вот, например, в одном лесничестве в Воронежской области, после двухчасовового разговора о гнездовых посадках, директор питомника, усталый и обрюзгший человек с аккуратно подстриженной, холеной бородкой, уверенно возразил:

— Для того чтобы ниспровергнуть законы науки, нужны убедительные эксперименты. Где они? Покажите мне взрослые деревья, выросшие в гнезде.

Директор был убежден, что он сразил приезжего. "Покажите мне взрослые деревья" — разговор откладывался на ближайшие десять лет. Но Кондратенков через голову скеп; иха обратился к лесникам:

— А что, деды, разве в вашем лесу нет такого места, где желуди осыпались, проросли сами собой и молодняк не пропалывался?

И, конечно, лесники вспомнили. Хотя лес содержался в образцовом порядке и от дерева до дерева было не меньше полутора метров, но в сорок втором году, когда близко был враг, на седьмой просеке не закончили расчистку, и там выросли безнадзорные дубы.

Час спустя Кондратенков уже стоял на седьмой просеке, где в рост человека поднималась дружная поросль молодых дубков, а директор, пряча в землю глаза, неуверенно говорил:

— Безусловно, это наглядно, но все-таки мы не можем в этом году. У нас этот вопрос не включен в план научных работ.

Очевидно, бумажную душу этого человека можно было пронять только казенной бумагой.

И снова шли выступления, и споры, и доклады, и горы писем, требовавших ответа, и снова беседы, и снова объяснения… А маленький Андрюша, наслушавшись разговоров о росте деревьев, вызвал скандал в детском доме, обругав приятеля "клеточным тургором". Слово было непонятное и потому казалось очень обидным. Андрюша и сам не знал, что это такое. Просто он недавно выучился чисто выговаривать букву "р", и ему очень понравилось звучное слово: "тургор"(Тургор — внутреннее давление клеточного сока. От него зависит упругость тканей, рост клеток и движения растений, например закрывание листьев у мимозы.).

Вернувшись в Москву, Кондратенков разослал самым надежным корреспондентам семена быстрорастущих пород, известных ранее и недавно выведенных: тополя канадского, лиственницы, белой акации, тополя быстрорастущего. А сам приступил к организации двух питомников: одного — под Москвой, а другого-на левом берегу реки Урала. Это было очень трудное время в жизни Ивана Тарасовича. Трудное потому, что нужно было продолжать работу с прежним напором, а показывать было нечего. И все чаще в коридорах министерства, посмеиваясь, останавливали Кондратенкова недоброжелатели — нашлись и такие среди учрежденческих агрономов. Это были ученые от канцелярии, люди, гордые своим дипломом, но, кроме диплома, не имевшие за душой ничего и крайне оскорбленные тем, что Кондратенков вводит в "священную науку" "неграмотных, — как они выражались, огородников и дровосеков".

— Ну, как у вас дела, дорогой Иван Тарасович? — говорили они с мнимой предупредительностью. — Всё упорствуете? Ну, ну… А вы слыхали последний доклад профессора Рогова? Любопытно у него получается.

Действительно, работа Рогова продвигалась вперед, и, честно говоря, даже гораздо быстрее, чем предполагал Кондратенков. Иннокентий Николаевич успешно провел свою индийскую экспедицию, привез семена шестнадцати пород гигантских быстрорастущих бамбуков, в том числе трех видов, еще никем не описанных, и очень удачно акклиматизировал их на отведенной ему опытной даче в Колхиде.

В эту пору в печати частенько появлялись статьи Рогова, главным образом о росте экзотов (то-есть чужеземных растений), написанные характерным для профессора спокойным, несколько старомодным стилем с периодами ка полторы страницы. Затем в "Известиях Академии наук" было напечатано пространное сообщение о гибридах бамбука: профессор Рогов скрестил цейлонских гигантов с малорослым курильским бамбуком и получил удачное сочетание — быстрорастущую, крупную и выносливую породу.

А что мог противопоставить этому Кондратенков? Он терпеливо объяснял, что ждет успеха в конце будущего года, что лесопосадки только разворачиваются; нужно, чтобы деревья тронулись в рост, и тогда уже выбирать из них лучшие, те, которые могут служить материалом для выведения быстрорастущих пород. Это были разумные рассуждения, но все-таки только рассуждения, только обещания. И многие пожимали плечами, а другие посмеивались.

— Неудачный партизанский набег на науку! — язвили они.

Можно представить себе, как обрадовался Иван Тарасович телефонному звонку Жолудева, того самого инструктора ЦК партии, который присутствовал на памятном совещании в министерстве. Оказывается, в ЦК следили за работой Кондратенкова, интересовались подробностями.

— А на шушуканье, — сказал Жолудев, — вы не обращайте внимания. Делайте свор дело. Мы вам доверяем и поддерживаем вас. Сострить можно по любому поводу — и за и против. Но это всё слова. А вы на их слова — фактами, фактами…

Неожиданно быстрый успех принесла Кондратенкову Дуся Голубцова.

В сущности, Дусю Голубцову надо было бы называть Авдотьей Ильиничной — в ту пору ей исполнилось тридцать пять лет. Она была уже директором МТС и матерью двух детей, но все-таки вся страна называла ее уменьшительным именем, как бы в память о тех годах, когда впервые прославилась упрямая и настойчивая девушка Дуся, во что бы то ни стало решившая стать трактористкой.

Мы уже забыли то время, когда трактор в селе был еще новинкой, а женщина на тракторе — чем-то сверхъестественным. Сейчас смешно говорить об этом, но когда Дуся впервые выехала в поле, старики прогнали ее камнями. "Не дадим бабе портить пашню!" кричали они.

Затем Дуся получила признание, которое ждет в нашей стране людей, любящих труд. Когда ее бригада вышла на одно из первых мест в Советском Союзе, девушку пригласили в Москву. Ей выпало счастье побывать в Кремле и говорить с великим вождем народов.

— Вы хорошо поработали, — сказал ей Иосиф Виссарионович.

И гордая, счастливая Дуся дала ему слово работать еще лучше. С той поры из года в год она регулярно повышала выработку, всякий раз перевыполняя свои обязательства.

За Дусей прочие установилась репутация человека, который может все. Она понимала свое дело, верила в труд, в людей и в себя, и в этом был секрет ее успеха. Сто раз она повышала свою выработку и всегда знала, что можно найти способ превзойти себя в сто первый раз. Дусю звали в отстающие МТС налаживать работу. Она приезжала и действительно налаживала. А местные горе-работники, видя, что дело пошло, только разводили руками.

Кондратенков заехал на МТС Голубцовой мимоходом, уже в самом конце своего путешествия. Он застал директора в диспетчерской. Радист принимал сводки из тракторных бригад, а Голубцова отмечала на карте вспаханные участки и время от времени, подходя к микрофону, отрывисто спрашивала:

— А почему у вас горючее на исходе? Когда брали? А где вторая бочка?

Наконец перекличка закончилась. Голубцова обернулась к приезжему.

— Слушаю вас, — сказала она.

Иван Тарасович начал с самого начала — с государственного плана полезащитных полос. Но в ту же минуту в диспетчерскую ворвался гидротехник, мгновенно завалил стол чертежами, и Голубцова с просветлевшим лицом увлеклась разговором о сваях, копрах, шлюзах и водосливе.

— Но чтобы в каждом доме был свет, чтобы школьники глаза не портили, говорила она.

А техник, шумный, многословный, сам похожий на бурную речку, сыпал в ответ скороговоркой:

— Главное дело — проводка, Авдотья Ильинишна… С монтерами туго, Авдотья Ильинишна… Бели бы вы, Авдотья Ильинишна, сами съездили в район, Авдотья Ильинишна…

Потом приходил кладовщик, доказывал, что необходим новый навес; председатель соседнего колхоза жаловался, что ему мелко пашут ("Проверим", сказала Голубцова), а другой просил, чтобы Дуся похлопотала о грузовой машине.

— Ты, Дуся, у нас депутат, ты государственный человек, — говорил он, — ты все можешь.

Затем прибежала какая-то шустрая девчонка в голубом комбинезоне и пригласила директора на свадьбу.

— А ты до зимы не подождешь? — хмуро спросила Голубцова.

Девушку сменил агроном. Он только что объехал поля и был недоволен:

— Сколько лет говорим, что надо вести борозду поперек склона, и до сих пор встречаются некоторые…

— Хорошо, — сказала Голубцова, и в голосе ее прозвучала угроза, — хорошо, это в последний раз. Я сама прослежу… Так я слушаю, — обратилась она к Кондратенкову, когда агроном ушел.

Иван Тарасович понял, что нужно быть кратким.

— Сижу я у тебя больше часу, — сказал он. — Приходят разные люди, с разными делами, но все это направлено к одному: высокий урожай. И каждый колхозник, и каждый тракторист твоей МТС, и ты сама все минуты своей жизни посвятили урожаю. Но вот если подует из-за Волги суховей, четверть посевов за здорово живешь вылетает на ветер. Из четырех гектаров пропадает один, из четырех месяцев страдной поры целый месяц напрасного труда…

— А… понимаю, — заметила Голубцова небрежно. — Ты будешь говорить мне о лесопосадках. Не беспокойся, наш район выполняет государственные задания среди первых. Мы посадили защитные полосы еще в прошлом году, и столько, что тебе за месяц не обойти.

— Об этом я и говорю! — подхватил Кондратенков. — У меня две ноги, и я не могу обойти все посадки. У меня два глаза, я не могу осмотреть все саженцы. А осмотреть мне нужно, чтобы из сотен миллионов ростков отобрать самые быстрорастущие. И вот я хочу, чтобы вы, сажавшие леса, следили за ними, чтобы вы, колхозники и трактористы, помогли мне, ученому, вывести для вас лучшие сорта. Я считаю, что каждый колхозник должен быть селекционером, научным работником на своем участке.

— Каждый колхозник-селекционером… — задумчиво повторила Голубцова: ей, видимо, понравилась эта мысль.

— Именно так, — продолжал Кондратенков. — Во всякой работе есть три стадии: все мы начинаем ремесленниками; потом, когда приходят знания, мы становимся специалистами в своем деле, мастерами; а когда к знаниям прибавляются опыт и творческий огонек, мастерство перерастает в искусство. И, по-моему, это зависит от человека, а не от профессии. Можно быть ремесленником на сцене и художником на тракторе.

Дуся схватила Кондратенкова за руку. Ее суровое лицо разрумянилось.

— Ты знаешь, я сама так думала! — воскликнула она. — Только слов таких не нашла. Мне мать давным-давно говорила: "Дуся, ты девушка, зачем тебе возиться в масле! Поищи чистую работу". А вот меня тянуло на трактор, хотелось работать на этой самой, с детства родной земле. Ты знаешь, как наша земля пахнет весной, когда в первый раз подымаешь пары? Медом пахнет, липовым цветом. — И вдруг, устыдившись своего порыва, Голубцова оборвала себя: — Так чего ты хочешь от меня?

Кондратенков положил на стол тоненькую брошюрку:

— Вот инструкция "Как производить отбор быстрорастущих растений". Чего я требую? Прежде всего — наблюдать, наблюдать и производить отбор. Из миллионов растений отбирать самые быстрорастущие, из миллионов наблюдателей — самых трудолюбивых. Это первая задача — отбор. А позже с лучшими растениями и лучшими людьми мы начнем более сложную работу — выведение новых пород. Здесь обо всем написано подробно".

— Решено, — сказала Голубцова. — Считай, что девушки-трактористки — твои сотрудницы. Будет сделано, даю слово. На слово Дуси Голубцовой можешь положиться.

Она крепко тряхнула руку Кондратенкова и, вдруг улыбдувшись, добавила:

— А ты хитрый.

Кондратенков развел руками.

И тогда, обернувшись через плечо, Голубцова крикнула радисту-диспетчеру:

— Фирсов, оповести бригады — пусть к десяти часам соберутся у приемников, все до единого! Приезжий ученый будет делать доклад о лесах… и о художниках… — И, обращаясь к Кондратенкову, добавила: — Видишь, я тоже хитрая.

* * *

И вот в конце лета Кондратенков получил объемистый пакет. Он вскрыл его и прочел:

"Дорогой Иван Тарасович! Как я обещала тебе, присылаю первую сводку о быстрорастущих деревьях. Здесь данные от моих девушек и от девушек-трактористок из соседних областей, потому что я всем писала о твоей работе. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше — приезжай сам".

И дальше на двадцати страницах шла отпечатанная на машинке таблица: фамилия наблюдателя, область, район, сельсовет, участок, порода, рост. Обычно считалось, что предельный рост быстрорастущих тополей и лиственниц сто — сто двадцать сантиметров в год. А в этом списке нашлись саженцы, которые за год выросли на 142, 147, 150, 154 и даже на 163 сантиметра.

ГЛАВА 7

КОНДРАТЕНКОВ ПИШЕТ ПИСЬМА

Таким образом, уже в первую поездку Иван Тарасович начал собирать актив первые тысячи из тех миллионов сотрудников, о которых он говорил в министерстве. Одновременно ему удалось подобрать из лесоводов-энтузиастов уполномоченных по областям.

С осени вместо одного Ивана Тарасовича добрых тридцать кондратенковых колесили по степным просторам в тридцати областях одновременно.

Сам Иван Тарасович остался в Москве. Нужно было закончить организацию опытной дачи и создать при ней целый институт. Кроме того, из Москвы удобнее было держать связь с путешествующими уполномоченными и растущим… хочется сказать — "быстрорастущим" коллективом творцов быстрорастущего леса.

Впоследствии Кондратенков характеризовал мне этот период своей жизни такими словами: "Сначала я полгода ездил, затем сел за стол и стал писать письма".

Начиная с весны он получал ежедневно два десятка писем, а потом значительно больше. Почтальон приносил их пачками: почтовые серо-голубые и сиреневые конверты, треугольники, сложенные из линованных тетрадочных листов, косые самодельные, склеенные из канцелярских ведомостей, конверты, белые, серые, желтые, щегольские полуватманские пакеты со штампами учреждений и измятые открытки, надписанные мокрым чернильным карандашом.

Писали собеседники Кондратенкова из двадцати семи областей. Писали люди, слушавшие его доклады, читавшие его брошюры, знавшие о нем понаслышке. Писали, наконец, и те, которые никогда не слыхали фамилии Кондратенкова, но, так же как Иван Тарасович, занимались изучением роста. Их письма, адресованные в научные институты, в академию, министерство или в ЦК ВКП(б), также пересылались Ивану Тарасовичу.

Почти каждый вечер до поздней ночи уходил на разборку почты. Кондратенков раскладывал письма по столу и читал подряд одно за другим.

"Уважаемый товарищ Кондратенков! Дирекция сельскохозяйственного питомника № 24 имени К. А. Тимирязева просит прислать 50 черенков быстрорастущих тополей…"

"Многоуважаемый товарищ Кондратенков! Прошу ответить на следующий вопрос. Земельные угодья нашего колхоза включают в себя неудобные, песчаные земли, которые мы хотели закрепить шелюгой(Ш е л ю г а — разновидность ивы.). Подходят ли для этого ваши быстрорастущие деревья?"

"Дорогой Иван Тарасович!

Мы, пионеры 9-й неполной средней школы города Липецка, прочли в журнале "Знание — сила" вашу статью. Мы хотим организовать кружок юных мичуринцев-лесоводов. Напишите, как нужно выращивать ваши деревья и могут ли ребята заниматься этим".

И Кондратенков последовательно отвечал детям и взрослым на длинные письма и на короткие, на письма, прибывшие с просторных степей Украины, из среднерусских областей, изъеденных оврагами, из пыльных полупустынь Казахстана, с донских плавней, засыпанных песком, из жаркого Закавказья и засушливого Поволжья, из Астрахани, Казани, Херсона и из 9-й неполной школы города Липецка.

"Дорогие ребята! Вы спрашиваете, где и как нужно выращивать быстрорастущие. Честно говоря, сегодня я еще не умею ответить вам. Я сам задаю себе этот вопрос, точнее даже не один, а целых три вопроса: "какие?", "почему?" и "как?" И не только я, и не только лесоводы, и не только биологи все ученые задавали себе такие же вопросы и всегда в той же самой последовательности: "какие?", "почему?" и "как?" Если вам попадутся старинные научные книги, писанные лет триста назад, вы увидите там только один вопрос: "какие?" Где какие страны, жители, обычаи, города, горы, проливы, какие там минералы, животные, растения и какие у них усики и какие волоски. Вы встретите описания, перечни, списки, таблицы, в лучшем случае — системы. Ученые работали тогда больше всего глазами. Они знакомились с миром. И только когда накопилось много наблюдений, наука сумела всерьез задать себе следующий вопрос: "почему?" Почему произошли государства, народы, обычаи, проливы и горы, почему произошли минералы, животные и растения, почему одни живут у полюса, а другие под экватором, почему одни любят пустыню, а другие — болота? И сегодня еще далеко не все науки умеют ясно ответить, почему.

Но подлинная власть над природой начинается, когда мы смело задаем вопрос: "как?" Как создать проливы и горы там, где их не было? Как переделать природу животных и растений? Как изменить государственный строй, перестроить характер людей, создать новую жизнь?

По существу, только в нашей стране разрешаются эти проблемы.

В нашем деле — в сельском хозяйстве — Иван Владимирович Мичурин был первым человеком, который поставил вопрос: как переделать? И в работах Трофима Денисовича Лысенко и других мичуринцев вы всегда найдете одну я ту же мысль: не останавливайтесь на "почему", решайте" как".

Вы хотите помочь мне в работе с быстрорастущими.

Очень хорошо, давайте работать вместе. Нам предстоит последовательно выяснить: "какие?", "почему?" и "как?" Вы посадили полезащитные полосы наблюдайте за ними. Пишите мне, какие саженцы растут лучше всех. Вместе с вами мы подумаем, почему они растут лучше всех. Зависит ли это от удобрений, от почвы, от ветра, от влаги?

И тогда мы станем решать — "как?": как сделать, чтобы в вашем районе и области все леса росли быстрее…"

Темносинее небо за окном становилось серовато-сиреневым, потом густолиловым и совсем черным. Комнату заполнял сумрак. Электрическая лампа окрашивала в желтый цвет листки бумаги. На длинном обеденном столе уже нехватало места для писем, но Кондратенков терпеливо писал, а напротив него так же терпеливо трудился Андрюша, отмачивая теплой водой почтовые марки для своей коллекции.

— А почему, папа, тебе из-за границы не пишут? спрашивал он. — Разве там лесов нет?

И Кондратенков старший, положив перо, с охотой отвечал сыну:

— Отчего, сынок? Леса есть — людей нет таких, как у нас. Ведь у них, у капиталистов, какой закон? Каждый за себя, каждый для себя; кто схватил больше, тот и молодец. Купил, продал, нажился — и доволен, а там пропадай все на свете. Какой же у них может быть интерес к общему, всенародному делу!

А у нас каждый степной колхоз сажает деревья. Шесть миллионов гектаров, тридцать миллионов участников. Спроси: кто леса вырастил? Скажут-народ. Для кого? Для народа. Вот, смотри-в руках у меня письмо. Люди сделали важное открытие и, не думая о славе, торопятся всех оповестить: используйте наш опыт. Подписано — "группа сталинградских комсомольцев". Комсомольцы… И этим все сказано. Где же ты за границей найдешь таких людей!

Андрюша вздыхал. Он был еще мал и далеко не всегда понимал то, что говорил ему отец.

— А ты, папа, — просил он, — напиши все-таки в Колумбию или в Судан пусть тебе пришлют марку с голубым верблюдом.

Приблизительно в это время в академии стали поговаривать о новых необычайных успехах Рогова. Кто-то из биологов побывал на колхидской опытной даче Рогова и пришел в восхищение. Говорили, будто бы профессор уже в совершенстве научился управлять ростом: может по желанию выращивать бамбук полуторной и даже двойной величины, бамбук с плодами и бамбук бесплодный, будто бы Рогов нашел какие-то особые удобрения, и все дело в том, чтобы наладить их производство из отходов нефти. Казалось, еще полгода, год, еще несколько исследований — и явью станут сказочные гиганты: земляника с яблоко, яблоко размером с тыкву, цыплята величиной со страуса. Вопрос о быстрорастущих деревьях, видимо, был решен. И однажды на заседании Ученого совета один из поклонников Рогова прямо сказал, что, по его мнению, Кондратенкову нужно свернуть работу.

Иван Тарасович отвечал очень кратко:

— А я и не мог бы свернуть работу. За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых.

И тем не менее в душе у Кондратенкова осталось не то чтоб сомнение, а скорее беспокойство. Он хорошо знал и уважал Рогова. Иннокентий Николаевич мог ошибаться, но прежде всего это был солидный, честный ученый. Если он говорил о достижениях, значит достижения были. Неумно было отворачиваться и заранее, еще ничего не видя, говорить: "Это пустяки, этого не может быть!"

Месяца два спустя после этого заседания, возвращаясь из поездки по Северному Кавказу, Кондратенков попал на маленький полустанок в Краснодарском крае. В ожидании поезда Иван Тарасович сидел на скамейке в палисаднике и, щуря глаза, поглядывал на знойное безоблачное небо. День выдался утомительно жаркий. Потное лицо дежурного казалось краснее его фуражки, а на рельсы нельзя было смотреть — они слепили глаза. Подошел встречный поезд. Паровоз задержался возле водокачки — он тяжело переводил дух после крутого подъема, и перед глазами Кондратенкова оказался серо-зеленый бок пассажирского вагона с надписью:

МОСКВА-ТБИЛИСИ через Харьков — Лозовую — Ростов — Армавир — Туапсе Самтредиа

Пыль покрывала вагоны густым слоем, и, глядя на пыль, Кондратенков отчетливо представил себе сразу весь маршрут этого вагона: белые хатки в вишневых садах между Харьковом и Лозовой; Донбасс с шахтными копрами; мост через Дон у Ростова и желтое дно реки, просвечивающее сквозь воду; Туапсе, где светлосерые волны лижут подножие железнодорожной насыпи; щедрые субтропики, Ботанический сад в Сухуми, с пальмами, магнолиями и бананами, и Самтредиа, небольшую станцию в долине Риона — в той долине, где, выращивая бамбук, творит чудеса Иннокентий Николаевич Рогов. А еще через три минуты Кондратенков сидел в этом самом вагоне и с недоумением спрашивал себя: неужели он действительно решился без всякого приглашения приехать к Рогову? Как старик встретит его, своего блудного ученика? Может быть, обрадуется, обнимет, усадит рядом? "Что, — скажет, — голубчик, без нас, стариков, не обошлись?" А может быть, совсем иначе — холодно посмотрит прищуренными глазами и сквозь зубы процедит: "Пожалуйста, обратитесь к моему заместителю, доцент Кондратенков".

И когда Иван Тарасович думал, каким тоном будет сказано "доцент Кондратенков", мужество покидало его. Нет, в самом деле, это свидание бесполезно. Старик самолюбив и упрям, гость окажется в глупом положении, наслушается колкостей, и все это ради поверхностной, официальной беседы с заместителем.

В Сухуми Кондратенков застегнул свой походный чемоданчик и вышел на перрон. Он в последний раз поглядел на надпись"…через Туапсе — Самтредиа". Но тут же его снова взяло сомнение.

"Что-то, я вижу, ты чудишь, Иван Тарасович, — сказал oн сам себе. — Почему, собственно говоря, от тебя будут скрывать что-нибудь? Ты советский ученый, и Рогов советский ученый. Оба вы работаете для советских лесов. Если Рогов нашел новые пути, он покажет их тебе, чтобы ты не открывал давно открытой Америки. Вот и все. И самолюбие здесь ни при чем".

В Самтредиа шел дождь. Косые струи поливали дорогу, проложенную по земляной дамбе. Мутножелтые ручейки бежали по колее, разъедая мягкую почву. В рытвинах стояли глубокие лужи, рябые от падающих капель. Вдоль дороги тянулись унылые болота с зарослями ольхи, далекие горы были задернуты дождевым занавесом, и на горизонте бледносерое небо сливалось с бледносерой далью.

Так, под дождем, Кондратенков въехал на территорию опытной дачи, которая ничем не отличалась от окружающего ольхового болота, и вошел в двухэтажный сборный домик, стоявший на пригорке.

Кондратенкова встретили неприветливо, даже с раздражением. Может быть, виноват был беспрерывный дождь, он портил всем настроение.

Сначала Кондратенкову сказали: "Подождите", потом: "Подождите еще", потом из кабинета профессора вышел заместитель Рогова и объяснил, что Иннокентий Николаевич пишет доклад, а с двенадцати до двух он будет в лаборатории, с двух до пяти — на занятиях, с пяти до шести на участке, и так далее.

Кондратенков усмехнулся:

— Знаю, знаю, старик все делает сам. Подите к нему, cкажите, что приехал Кондратенков.

— Секретарь докладывал профессору, — возразил заместитель.

— Ну, и что он сказал?

— Профессор сказал, что сегодня он занят.

— Хорошо, тогда передайте, что я осмотрю участок и приду сегодня.

— Это не разрешается без профессора.

Скрипя зубами от бешенства, Кондратенков вышел на рыльцо. Стоило ли, в самом деле, проехать лишних две тысячи километров только для того, чтобы получить обидный отказ!

И он все стоял в нерешительности, когда кто-то в мокром черном плаще кинулся к нему, обдавая тучей брызг и восклицаний:

— Иван Тарасович, да вы ли это? Надолго к нам? Совсем приехали? Я ужасно рада! Иннокентий Николаевич тоже обрадуется. Он очень скучает без вас… А вы слыхали, что у нас творится? Вы уже видели?.. Что? В газетах? В газетах нет и половины! Пойдемте, я вам сама покажу.

Это была старшая лаборантка Зоя, которая позже, на берегах Урала, солидно называлась Зоей Павловной. Но и тогда, в Колхиде, она была такой же чернобровой, румяной, такой же шумной и восторженной и с такими же черными усиками над яркими губами.

— Но у вас, говорят, строгости, Зоя: посторонним нельзя осматривать.

— Какой же вы посторонний, Иван Тарасович! Кто вам сказал? Ах, там, наверху? Да вы не слушайте, там целую статью пишут против вас. А Иннокентий Николаевич всегда вас защищает. Я сама слышала, как он сказал заместителю: "Кондратенков безусловно крупно ошибается, а у вас для крупных ошибок размаху нехватает".

Посадки бамбука начинались сразу за домом, и Кондратенков с интересом осматривал эти своеобразные злаки, похожие на густозеленые колонки. Все стебли — и те, что возвышались метров на двадцать, и те, которые только что начинали расти — были одинаковой толщины, приблизительно в ладонь взрослого человека, и от этого казалось, что бамбук не растет, а как бы ползет из-под земли.

— Да, да, он в самом деле растет, выползая из-под земли, — тараторила Зоя. — Под землей образуется корневище в полную толщину, и в нем уже заранее формируются все узлы стебля. Это как бы готовый стебель, сложенный гармошкой. Весной, когда начинается рост, в бамбуковом стебле растет сразу полсотни междоузлий. Стебель поднимается неудержимо, как на дрожжах. Я сама отсчитывала: у нас бывали дни, когда побег вытягивался на девяносто сантиметров. И какая энергия! Бамбуковый росток разворачивает камни, пробивает насквозь бетонную площадку. Я думаю, нигде на свете не бывает такого роста!

— Но ведь это всем давным-давно известно, Зоечка.

Еще в древнем Китае существовала такая казнь: преступника клали на бамбук, и за день стебель прорастал сквозь человека.

— Ах, не говорите, все равно это замечательно! И потом, вы не знаете, что придумал Иннокентий Николаевич. Стебель растет месяца полтора, подымается метров на двадцать, на высоту шестиэтажного дома, и… стоп. Рост заканчивается, на следующий год стебель только ветвится. Иннокентий Николаевич задумался: почему бамбук живет десятки лет, а растет шесть недель? Может быть, рост регулируется светом и прекращается, когда лето идет на склон и ночи становятся длиннее? А в дальнейшем междоузлия пропитываются кремнеземом, становятся жесткими и уже неспособны вытягиваться. Но что, если сделать ночи короткими? И вот Иннокентий Николаевич придумал такой метод — мы называем его методом "стоящего лета". Когда бамбук замедляет рост, ему дают удобрение калий, фосфор и сок молодых стеблей, и тут же — кварцевые прожекторы, чтобы совсем не было ночи. И, вы понимаете, стебель опять начинает расти, и растет до поздней осени.

— И не колосится и не цветет? — переспросил Кондратенков.

— Но ведь это же хорошо, что бамбук не цветет. Вы разве не знаете, что бамбук зацветает раз в двадцать лет и после этого гибнет? Все биологи только и думают, как бы уберечь бамбук от цветения.

— Ну, а все другие растения, которые должны цвести?

Иван Тарасович с волнением ожидал ответа на этот вопрос. Ведь это было самое главное, из-за чего он приехал. Можно ли бамбуковую методику перенести на наши русские деревья — на деревья умеренной полосы?

Но лаборантка ничуть не смутилась.

— Иннокентий Николаевич уже думал об этом! — воскликнула она. — Сейчас мы переходим на эвкалипты, а потом — на все остальные. Самое главное уже сделано, остались некоторые подробности. А там мы будем управлять ростом, точно так же как вожатый управляет трамваем. Включили ток — дерево растет быстрее, выключили — рост прекратился… Да ведь это полная власть над природой! Иван Тарасович, идите работать к нам, у нас здесь такие возможности, такие чудеса… дух захватывает!

— Зоя Павловна!

Иван Тарасович вздрогнул. Он сразу узнал этот строгий старческий голос.

— Сколько раз я вам говорил, Зоя Павловна: не вводите в заблуждение приезжих. Власть над природой! Управление ростом! Вы же сами знаете, как далеко…

Старик не договорил фразы, остановился, пораженный, и смолк. Кондратенков тоже молчал. Как-то не находилось достаточно значительных слов для такого момента.

— Ну, вы поговорите, поговорите… — прошептала лаборантка и, отойдя на цыпочках, за спиной Рогова показала Ивану Тарасовичу рукопожатие. Ей очень хотелось, чтобы старик-профессор помирился со своим взбунтовавшимся учеником.

— Ну-с, с чем приехали? — строго спросил Рогов и оглянулся в поисках скамейки. Чувствовалось, что он был потрясен неожиданной встречей.

— Учиться приехал, — очень мягко ответил Кондратенков.

Рогов довольно улыбнулся:

— Ага, значит и мы, старики, годны на что-нибудь! Учитесь, смотрите — нам есть что показать. Впрочем, наверное Зоя Павловна насказала вам вчетверо.

— А вы сами считаете, что до успеха далеко?

— Голубчик, — сказал старик задушевно, — конечно, далеко! Ведь это же природа — здесь все связано. Бьешься годами, чтобы найти ответ, а в этом ответе два новых вопроса. А я один, и годы мои на исходе. Одна здешняя лаборатория — это целый институт: электронный микроскоп, рентгеновский кабинет, кабинет анализа, почвенный отдел… Мы работаем с мечеными атомами, хотим узнать, как движутся соки в живом растении. Еще у меня есть мысль: хочу сочетать рентген, фото и микроскоп, чтобы исследовать не мертвые срезы, а живую ткань. Но ведь времени нехватает, голубчик… А ты, — добавил старик с неожиданной теплотой, — не взялся бы за мои опытные дачи? Я в лаборатории, а ты на участках. Мы с тобой все леса перевернем, не одни эвкалипты…

Кондратенков долго подыскивал слова, прежде чем ответить:

— Почему вы думаете, что эвкалипт — подходящий объект? Я знаю, вы скажете: эвкалипт растет быстрее всех деревьев. Но между ним и бамбуком все-таки такое различие! Не легче ли предположить, что эвкалипт потребует совсем иного подхода? Мне кажется, лучше переходить к более близким растениям каким-нибудь многолетним злакам, вроде сорго, например.

Только для своего учителя Кондратенков выбирал такие вежливые обороты. Всякому другому он бы сказал просто:

"Помилуй, есть у тебя голова на плечах? Где бамбук и где эвкалипт! Бамбук растет на метр в сутки, эвкалипт- на три сантиметра в лучшем случае. Бамбук формируется в земле, вытягивается в пятидесяти узлах сразу, а эвкалипт, как все деревья, подвигается ступеньками: формирует узел, затем междоузлие, затем новый узел. Ведь это же совершенно иное растение, с иными требованиями! Здесь все придется начинать с самого начала".

Однако Рогов не почувствовал нарочитой вежливости.

Он покраснел, вытянулся и вдруг закричал срывающимся голосом:

— Вот как! Сорго? Не выйдет. Хотите сбить в сторону, заявляете на леса монополию? Не выйдет! Рано сдавать меня в архив. Я вам еще докажу и на эвкалиптах и на ваших возлюбленных тополях. Такова моя точка зрения. Да-с, если я ошибаюсь, незачем меня спрашивать. Трудностями не испугаете — в науке все трудно. Не выйдет! Я вам говорю — не выйдет!..

И всю обратную дорогу — на ласковом черноморском взморье, в золотистых кубанских степях, на мосту через Дон и возле белых украинских хат — в ушах Кондратенкова звучало это сердитое и обиженное "не выйдет". Почему профессор так плохо понял его? Почему так несправедливо сказал: "заявляете на леса монополию"? "Такова моя точка зрения", объявил он. Ну и что ж? Разве из точки зрения вырастет урожай? "Если я ошибаюсь, незачем меня спрашивать". Почему же не спрашивать? Спрашивать надо, и прежде всего не профессора, а эвкалипты. У деревьев нет головы, поэтому они не ошибаются.

И только под самой Москвой Кондратенкову пришла в голову новая мысль, которая заставила его улыбнуться. Почему же, собственно, старик обиделся? Видимо, потому, что Кондратенков затронул больной вопрос. Значит, старик кричал на самого себя, сомневаясь в самом себе. Но разве можно криком заглушить сомнения!

В сущности, Иннокентий Николаевич сам ответил себе.

"Не выйдет! — сказал он. — Не выйдет!"

* * *

А час спустя на вокзале Кондратенков уже говорил Борису Ильичу, своему ближайшему помощнику:

— Чтобы опровергнуть Рогова, нужно быть сильнее его не только людьми, но и техникой. Рогов работает с мечеными атомами, у него есть электронный микроскоп надо это завести и нам. И еще подумайте об искусственном свете. Рогов регулирует длину ночи прожектором. Это необходимо проверить. Давайте подумаем с вами и составим заявку, чтобы я мог показать ее в министерстве.

ГЛАВА 8

НАРОД БЕРЕТСЯ ЗА ДЕЛО

"А я и не мог бы свернуть работу, — сказал Иван Тарасович. — За селекцию леса взялся народ. А когда народ берется, он доводит дело до конца и не слушает ни Роговых, ни Кондратенковых".

Пожалуй, Иван Тарасович был прав. Народ всерьез взялся за лесные породы. Это почувствовалось как-то сразу. Так бывает у строителей плотин. Долгие годы возводят они земляные насыпи, бетонные камеры и водоотводные каналы, месяцами копят воду в водохранилищах, но вот настает день пуска, открываются ворота шлюза — и слово берет вода, гудящая, клокочущая, пенящаяся. И она уже сама, без участия строителей, крутит турбины, зажигает огни, плавит металлы… Так и труд Кондратенкова: его слова, письма, брошюры накопили народную энергию, а теперь она пошла в Ход, и строителю оставалось только направлять поток.

Первыми были безымянные сталинградские комсомольцы. Эти ребята действительно сделали важнейшее открытие. Как известно, сталинградцы взяли обязательство посадить лесную полосу за три с половиною года вместо пятнадцати лет. Сталинград нуждался в большом количестве материала для посадки. В свою очередь, и Кондратенков послал туда из своего зауральского питомника партию черенков. И вот, желая как можно скорее вырастить деревья, сталинградцы привили присланные черенки на местные растения. Из полусотни опробованных подвоев лучшим оказался живучий и засухоустойчивый черный тополь. На следующее лето новый гибрид показал яревосходный темп роста, и сталинградцы сообщили o своей годичной исследовательской работе коллективным письмом, скромно подписавшись: "группа комсомольцев". Позже Кондратенков начал разводить этот гибрид в питомниках и назвал его в честь своих корреспондентов "тополь комсомольский".

Так комсомольцы из Сталинграда показали Кондратенкову, что даже он, ярый проповедник народной науки, недооценил силы народа. Первоначально он предполагал организовать работу так: люди на полях отбирают для него, ученого, лучшие растения, затем он, ученый, на своей опытной станции выводит новый сорт и посылает его на поля для проверки. Однако на деле оказалось иначе и лучше. Простые люди колхозных полей вовсе не собирались ограничивать свою задачу пассивным отбором. Они сами интересовались мичуринской наукой и требовали от Ивана Тарасовича конкретных заданий.

Сталинградцы были первыми на этом новом пути. За ними пошли трактористки Голубцовой.

"Посылаю тебе сводку о быстрорастущих, — писала Кондратенкову Дуся. Многие заинтересовались и хотят заниматься селекцией. Напиши, где можно почитать, а еще лучше-приезжай сам".

И Кондратенков снова и снова брался за перо, чтобы писать на Дусину МТС, на Дон и на Волгу, в Молдавию и в Башкирию самыми простыми, самыми понятными словами, разъясняя учение Мичурина.

Девушки-трактористки и сталинградские комсомольцы сдвинули дело с мертвой точки. Теперь не проходило и недели, чтобы к Ивану Тарасовичу не пришло письмо с сообщением о том, что цифры Дуси Голубцовой удалось повторить или превзойти. Быстрорастущие деревья оказались чрезвычайно отзывчивы к уходу. Полутораметровые тополя вырастили агрономы Зайцев и Колесов на Камышинской полезащитной станции, лесотехник Иванов в Хоперском питомнике и колхозник Иванов в Ставропольском крае, бригадир Мария Панченко в Шполянском районе, Алексей Горобец под Одессой и десятки других агрономов, бригадиров, звеньевых и колхозников во всех концах степной полосы. А самого лучшего роста тополей за это лето добился колхоз "Новый путь" в Орловской области. Там были выращены экземпляры, которые за один год поднялись на сто восемьдесят семь и сто девяносто один сантиметр.

Кондратенков получил из этого колхоза два письма. Одно было подписано "звеньевая Люба Крюкова", а другое — "звеньевая Любовь Ивановна Крюкова". Почерк был сходным, даты близкие, и Кондратенков решил, что старательная звеньевая поторопилась послать второе письмо, когда ее зеленый питомец прибавил еще четыре сантиметра. Но, так или иначе, необходимо было посмотреть выдающееся растение, и Кондратенков, не откладывая дела в долгий ящик, на следующий день рано утром сел за руль, а к вечеру его бывалая машина уже добралась до светложелтых полей и широких дорог Орловщины, усаженных редкими, но пышными дубами.

Иван Тарасович увидел своими глазами рекордсменов — их оказалось двое, и познакомился со звеньевыми их тоже было двое: Люба Крюкова — светловолосая, легко краснеющая девушка с решительным голосом, и Любовь Ивановна Крюкова, ее мать, — высокая полная старуха, говорившая слегка нараспев, как народная сказительница.

Колхоз "Новый путь", расположенный в голой, лишенной леса и изъеденной оврагами местности, в этом году энергично взялся за лесонасаждения. Общее собрание постановило за три года закончить посадки полезащитных полос и закрепить посадками овраги. Колхоз специально посылал обоз в Брянские леса за саженцами и семенами.

Звено Крюковой-матери было прикреплено к защитным полосам, Крюковой-дочери — к оврагам. Они упорно соревновались все лето. Самое лучшее дерево было выращено Любовью Ивановной, и, довольная победой, мать все время поддразнивала Любу:

— Мои старухи работали хлеще!

— Подумаешь, четыре сантиметра! — отбивалась дочка. — Просто у вас, мама, земля жирнее.

— Ах, — отвечала старуха, — не земля урожай дает, а люди! Знаешь, как говорят на Украине: "Жито не родится, а робится". Это правда — у меня чернозем, зато у тебя в овраге тень. А в тени дерево само к небу ползет, только успевай ему подсоблять.

"В самом деле, — размышлял Кондратенков, — в тени рост идет быстрее. Всем известно, что картофель, прорастая в погребе, дает многометровые стебли. Нужно будет этой зимой поставить опыты с искусственным затемнением. Здесь можно кое-что найти".

— Ты по-честному сознайся, — продолжала между тем Любовь Ивановна: — девки вы молодые, а против моих старух — ничто. И посадки ваши хуже. И перед Иваном Тарасовичем, ученым человеком из Москвы, вы в грязь лицом ударили.

Бедная Люба краснела, и слезы стояли у нее на глазах, когда она говорила:

— Ну, хорошо, хорошо, посмотрим в будущем году…

В колхозе "Новый путь" Иван Тарасович пробыл три дня. Он обошел посадки, взял пробу почвы и подробно записал, как ухаживали Крюковы за своими питомцами. Любиного рекордсмена он вырыл из земли, закутал в одеяло и повез в Москву.

А в Москве его дожидалось письмо от неведомого садовода Петра Ивановича Щекина.

Щекин еще в школе пристрастился к садоводству.

В колхозе был огромный старинный сад, тысяч на пять корней, и в летнее время Петя не выходил из него по неделям. Окончив десятилетку, он мечтал поехать на садоводческие курсы. Но курсы не состоялись — их отменила война. Щекина призвали в армию. Он попал на Кавказ и оттуда от Моздока гнал фашистов до реки Молочной.

Здесь Щекину не повезло. Однажды в разведке он наступил на мину и, тяжело раненный, попал в плен. Затем потянулись долгие месяцы в лагерях, угроза голодной смерти, каторжные работы, этапы, побеги и встреча с партизанами в чужих горах. Щекин не любил рассказывать о своих скитаниях в чужих странах и, если уж очень у него допытывались, говорил:

"Ну что заграница! Вот в Македонии, например, крестьяне, которые победнее, сохой пашут. Первый раз в жизни видал. Честное слово, деревянная соха, такая же, как в музее".

Он возвращался из плена хмурый, высохший и постаревший. Дорогой все стоял у открытой двери теплушки и жадно вдыхал запах чернозема. А на станциях, если поезд задерживался, он отправлялся куда-нибудь на склад или на боковые пути, где меняли рельсы.

Девушки-ремонтницы пересмеивались: "Товарищ боец помогать пришел. Давно ждем вас, не дождемся. Чай, поработать захотелось, устали гулять по заграницам?" А бригадир — худенький старичок в полинявшей темносиней фуражке с молоточками — сурово цыкал на них:

— Цыц вы, сороки, накинулись на человека!.. А вы, товарищ боец, отдохните после боевых трудов. В этаком простецком деле мы сами справимся.

Щекин закусывал губы. Душа его была полна горечи; он считал, что почет не заслужен: другие добывали победу, а он дожидался ее. Целые месяцы пропали впустую за колючей проволокой. Хотелось отработать потерянное время, и руки сами собой тянулись к лопате, кувалде, мотыге.

— Раз, два-взяли! — заводил бригадир нараспев. — Раз, два-дружно! Раз, два-раз… Е-ще раз!

Тридцатипудовый рельс трогался и с металлическим звоном, грохотом и лязгом мчался по путям. Вместе со смеющимися девушками Щекин бежал перед ним, торопясь, чтобы не потерять инерцию. Ему становилось легче. Наконец-то он дышал родным воздухом, делал нужное дело таскал русские рельсы на русской дороге, по которой русские солдаты-победители возвращались домой!

Щекин приехал в родные места на рассвете, когда воздух был особенно свеж и прозрачен; на бледножелтом фоне зари четко вырисовывался каждый листик, а птицы, сидя на телеграфных проводах, весело чирикали вразнобой.

Дорога от станции в колхоз шла мимо сада, и Щекин, не заходя в село, завернул проведать старых знакомых. Сад уцелел, но был запущен. В колхозе, видно, нехватало рук. Многие деревья подсохли, ветер трепал паутинное кружево мертвых листочков, продырявленных гусеницами, запачканных их белой слюной. Буйная поросль сорняков окружала стволы ценных и нежных пород. Поперек дорожки лежала тачка без колеса, и под ней — ржавая лопата.

— Э-эх! — с сердцем сказал Щекин, сбросил в тачку вещевой мешок и поплевал на руки…

* * *

На следующей неделе колхоз утвердил его садовником.

С утра до вечера трудился Ще^ин, сажая, перекапывая, выпалывая, подстригая, опрыскивая, подкармливая. Вскоре старинный сад восстановил свою былую славу. Как и прежде, сюда со всей области съезжались, чтобы получить для прививок черенки местных сахарных сортов. Щеки и украсил сад, устроил цветочные клумбы, расчистил дорожки, посыпал их темножелтым песком, организовал библиотечку и сам, следя за журналами, старался выписывать новые сорта. В этой области, благодаря поддержке обкома, работы Кондратенкова были особенно широко известны. И когда Щекин впервые услышал в сельсовете про Кондратенкова, он написал ему в Москву с просьбой прислать для защитной опушки сада семена быстрорастущих.

Однако Иван Тарасович не смог выполнить эту просьбу.

В ту пору у него не было еще черенков тополя комсомольского, и он ответил подробным письмом, предлагая Щекину самому вывести местную быстрорастущую породу.

"Порода, выведенная в своей области, будет более живучей и крепкой, чем любая, привезенная издалека, — написал Кондратенков. — Чем моложе организм растения, тем легче из него вылепить все, что вам нужно. Так учил нас Иван Владимирович Мичурин. Разыщите семена местных тополей, собирайте их с самых лучших, самых высоких и здоровых деревьев, и обязательно с таких, которые имеют прочную древесину".

В этом письме было двенадцать страниц. Щекин хранил его у себя в особой папке, и, надо полагать, нигде советы Ивана Тарасовича не выполнялись так точно и дословно, как в щекинском саду.

Если в письме было написано: "закрывать щитами в 10.30 утра", можете быть уверены, тополя прикрывались от солнца щитами точно в 10.30, а не в 10.29 и не в 10.31. Если Кондратенков назначал норму полива четыре литра, растение получало свои четыре литра сполна, как из запечатанных бутылок. А если указывалось "в зависимости от погоды", погода учитывалась по барометру, воздушному и почвенному термометру и даже самодельному дождемеру.

Растения пошли ходко. Щекин следил за ними даже с некоторым чувством неодобрения, потому что его основные питомцы — садовые деревья — росли далеко не так хорошо, как эти тополя, посаженные только для ограждения.

И Щекин решил перевести молодые яблони на кондратенковский режим: укороченные дни и ночи, боковое загемнение, обогревание дымом, усиленное удобрение, поливка и все остальное — в точности по нормам письма.

Сначала ничего не вышло, или, вернее, вышло, но далеко не так хорошо, как с тополями. Естественно, яблони требовали совсем других условий, чем лесные породы. Тогда Щекин с упорством настоящего исследователя принялся за поиски того режима, который необходим был для наилучшего роста яблони. В результате, совсем неожиданно для себя, Кондратенков получил известие, где сообщалось о быстрорастущей яблоне. Иван Тарасович был очень удивлен таким непредвиденным оборотом дела. Он не поленился специально съездить к Щекину и целый месяц провел в оранжерее, проверяя шаг за шагом методику садовода.

Сам Щекин позже стал довольно известным селекционером. Но Кондратенкову мало приходилось с ним сталкиваться. Дело народной селекции ширилось, по примеру Ивана Тарасовича, и другие лесоводы начали собирать вокруг себя актив из колхозников. Разобраться в потоке писем с мест было уже не под силу одному человеку, и поэтому Иван Тарасович оставил себе только работу с тополями. Быстрорастущими лиственницами занимался профессор Трофимов из Тимирязевской академии, быстрорастущие сосны взял себе профессор Гаврилов, а дубы и орехи Субботин на Украине. Селекцией же садовых растений руководил академик Щуренков; с ним и работал в дальнейшем Щекин.

ГЛАВА 9

ТЫСЯЧА ДВЕСТИ БИОГРАФИЙ

Рекорд Крюковых, матери и дочери, продержался одну зиму. Весной его побил казахский колхозник Джемал Худайбердыев, вырастивший за один год деревцо в сто девяносто семь сантиметров. Худайбердыеву исполнилось семьдесят семь лет. Больше половины жизни он пас овец у ханов и баев. У него были уже взрослые сыновья, когда последний хан со стадами и женами перекочевал в Джунгарию, и у сыновьев Джемала были сыновья, когда род Худайбердыевых получил землю и в первый раз собрал свой урожай.

За два метра первой перешагнула Зейнаб Ахматова тоненькая и беспокойная шестнадцатилетняя девушка из-под Уфы. Она впервые в жизни получила под свою ответственность самостоятельный участок — восемь полезащитных полос, каждая в полтора километра длиной: в середине тополь, дуб, клен, береза, по краям яблоня и груша.

Двухсотсемисантиметровый тополь вырастила в этом году Люба Крюкова. Мать ее на этот раз отстала на полсантиметра; впрочем, сама она не признавала этого. И, наконец, совершенно удивительных результатов добился председатель колхоза "Червоный незаможник" Харьковской области — демобилизованный капитан Федор Васильевич Гавриленко, вырастивший на своих участках шестьдесят двухметровых тополей.

Новую разновидность тополя комсомольского вывел садовод-любитель Астахов в Ряжске. Астахов сам создал вокруг себя актив. Тополь ряжский выращивали школьники города Мичуринска, знаменитая пятисотница Елена Вайда, Григорий Омельченко на Дону, а за ними десятки и сотни других.

Успехи Кондратенкова были очевидны. Прослушав очередной ежемесячный отчет, начальник управления принял решение передать Институту быстрорастущих лесов целую систему опытных дач. Они были рассеяны от Молдавии до Урала, повсюду, где росли полезащитные полосы. Кондратенков оказался во главе огромного дела руководителем нескольких институтов, и теперь на ученых совещаниях никто уже не решался сомневаться в его методике, ссылаясь на профессора Рогова.

Да, по правде сказать, прошлогодние надежды на Рогова несколько увяли. Хотя попрежнему в печати говорили о работах профессора (именно тогда и я напечатал очерк "Золотое руно Колхиды"), но речь все снова и снова шла о том же бамбуке. Попытка перенести метод "стоящего лета" на эвкалипты не удалась. Особое удобрение Рогова бамбукидин — для некоторых растении было просто ядовитым. Даже у бамбука неправильные дозы этого удобрения вызывали не быстрый рост, а уродливый: получались стебли без листьев или, наоборот, короткие побеги с непомерно длинными листьями, свешивающимися чуть ли не до, земли. Все говорило о том, что профессор Рогов нашел хороший способ удлинять бамбуковые стебли, и ничего больше. И незачем было смотреть на бамбукидин как на всемогущую волшебную палочку.

В истории науки, в особенности в науках, связанных с живыми существами, можно найти немало подобных примеров. Не раз открывались чудодейственные лекарства, которые, по мнению изобретателей, должны были излечивать все болезни. Но проходило время, первые восторги стихали, поступали возражения от других ученых, и в конце концов новоявленный "спасительный элексир" находил свое место — оказывался приличным лекарством для борьбы с какой-нибудь одной болезнью. Да иначе, собственно говоря, и не могло быть. Живые организмы настолько сложны и разнообразны, болезней так много, и у каждой из них своя причина. Странно было бы, если бы все недуги излечивались одним и тем же порошком, если бы развитие всех растений управлялось одним только кварцевым прожектором.

Может быть, меньше всех был удивлен своей неудачей профессор Рогов. У него не кружилась голова, когда на Ученом совете расхваливали его открытия; он не пал духом, когда эти открытия разочаровали тех, кто ждал чудес уже назавтра. "Ведь это же природа, — говорил он Кондратенкову еще в Самтредиа, — здесь все связано. Бьешься годами, чтобы найти ответ, а в этом ответе два новых вопроса". И старик продолжал работать с таким же упорством и настойчивостью, как… я бы сказал, как Кондратенков.

Забегая вперед, можно добавить, что эта работа продолжалась до наших дней. Но чем ближе подходил Иван Тарасович к решению своей задачи, тем дальше уклонялся от нее Рогов. Профессора увлекали лабораторные исследования: теория роста, связь роста с плодоношением, химические изменения в клетках. Бесконечно сложная физиология живого растения выдвигала перед ним всё новые и новые вопросы. "Прежде изучить дерево, затем управлять его ростом" — так определял свои задачи Рогов. Но год проходил за годом. Чтобы довести до конца задуманное, не хватило бы и десяти жизней, а Рогов, как справедливо говорил мне Лева, любил делать все сам, и в конце концов для экономии времени ему пришлось отказаться от всех своих опытных участков, кроме одного курильского.

Сотрудники Рогова разбрелась кто куда. Иные из них самые деловитые-попали к Ивану Тарасовичу, в том чи сле и старшая лаборантка Зоя, которая так старалась примирить непримиримое.

А еще до этого, подавленный фактами, пришел к Ивану Тарасовичу и Борис Ильич — тот самый Борис Ильич, который в свое время громче всех говорил о "партизанском набеге на науку". В лице Бориса Ильича Кондратенков. нашел блестящего помощника.

Борис Ильич был старше своего руководителя и даже некогда, очень давно, преподавал ему на краткосрочных курсах ботанику. Ученик оказался из способных, и в конце концов прежний учитель пошел к нему в помощники. Пожалуй, это было правильно, потому что Борис Ильич, я бы сказал, по складу своему был прирожденным помощником.

У него была великолепная память, он много читал и мог наизусть цитировать целые страницы из научных трудов на трех языках. Он мог методично и усидчиво работать по восемнадцати часов в сутки и никогда не жаловался на скуку н однообразие. В его руках обширная переписка Кондратенкова приобрела порядок. Борис Ильич завел карточки на всех корреспондентов, все выдающиеся саженцы получили свой паспорт. Картотека хранилась в образцовом порядке, хотя сам Борис Ильич почти не заглядывал туда — он помнил ее наизусть.

Но когда начиналось исследование, методический порядок становился тормозом, Борис Ильич порывался испробовать все возможные комбинации: по росту, по алфавиту, по форме, по цвету. Решиться на выбор, отбросить что-либо, признать работу законченной он как-то не умел — ему всегда виделись еще непроверенные варианты.

Кондратенков со своим умением быстро разгадывать людей сразу нашел подходящее место для нового сотрудника — он поставил Бориса Ильича на центральный опытный участок. Здесь Борис Ильич мог проявить свою память, методичность и любовь к порядку и в то же время находился под непосредственным руководством самого Ивана Тарасовича, а Иван Тарасович был человеком решительным — он умел выбирать, оценивать и, не стесняясь, выбрасывать, если нужно.

В это время у Кондратенкова было около двадцати опытных дач. Их возглавили прежние уполномоченные. Перед всеми дачами стояла одна и та же цель: вывести стойкую, быстрорастущую породу для своего района. Центральный же участок объединял и проверял работу всех областных. Здесь росли деревья-удачники, чемпионы роста, полученные в разных областях, на разных почвах, в разном климате. Одних только тополей имелось тысяча двести; из этой дюжины сотен Кондратенкову нужно было вывести стойкую породу.

Борис Ильич знал каждое растение "в лицо", и сейчас, через много лет, он мог бы без запинки рассказать биографию любого из тысячи двухсот тополей, которые выращивались на центральном участке.

Если вас интересует, например, биография тополя Любы Крюковой, обратитесь к Борису Ильичу, и он расскажет вам, что этот тополь был помещен за № 277 в группе саженцев, собранных за год в центральных областях. В этой группе № 277 был самым высоким, и Кондратенков возлагал на него большие надежды. Однако на следующий год тополь Любы рос очень плохо. Заглянув в карточку, Иван Тарасович припомнил, что у себя на родине это деревцо выросло в овраге.

На всем участке опытной дачи не нашлось ничего похожего на овраг. Поэтому Борис Ильич приспособил для прихотливого "номера" что-то вроде искусственного склона из дощатых щитов. Действительно, Любин тополь начал расти лучше, хотя и не так хорошо, как у себя в Орловской области. Однако в дальнейшем, изучая срез ветки под микроскопом, Борис Ильич установил, что древесина этого тополя мелкослойна и склонна к заболеванию сердцевинной гнилью. А эта болезнь главный бич тополей и осин, именно она и создала тополю репутацию недолговечной и неустойчивой породы. И Кондратенков распорядился безжалостно уничтожить многообещающее деревцо.

Вся эта партия, пересаженная на свои корни в центральном питомнике, оказалась неудачной, и следующую группу Иван Тарасович решил прививать на чужие корни. Именно так были перенесены в центральный питомник тополя Гавриленко из колхоза "Червоный незаможник". Сложнее всего было решить, что выбрать в качестве подвоя, чтобы не потерять ценных свойств черенков, привезенных с юга. По учению Ивана Владимировича Мичурина, при сращивании двух пород пересиливает влияние растения, имеющего собственные корни и растущего в родных условиях. На опытной даче было сколько угодно осин, но их нельзя было использовать в качестве подвоя, потому что осины, имея собственные корни и находясь у себя на родине, передали бы свои заурядные породные свойства замечательным растениям Гавриленко.

Тогда Иван Тарасович привез с юга партию черных тополей. Он полагал, что наследственные свойства черных тополей в непривычных северных условиях будут ослаблены и черенки тополей Гавриленко подавят влияние корней.

Однако и эта партия оказалась не очень удачной. Растения сохранили быстрый рост, но оказались недостаточно морозостойкими — ведь оба родителя их происходили с юга. И первая холодная зима почти совершенно погубила эти тополя.

Здесь же, на опытной даче, встретились лучшие деревья Худайбердыева и Зейнаб Ахматовой. Тополь башкирский и тополь казахский соединились в России, чтобы дать начало новой породе. Этот гибрид (номер 9-19 по карточке Бориса Ильича) отлично выдержал зиму. Затем Иван Тарасович привил его на природную исполинскую осину, отдельные экземпляры которой изредка встречаются в наших лесах. Гибрид прожил на осине всего полгода и за это время успел получить от нее крупноклетчатую структуру. После этого Иван Тарасович соединил гибрид с черным тополем, чтобы укрепить в нем засухоустойчивость. И все было бы хорошо, если бы растение не обнаружило неприятной особенности: сохраняя быстрый рост, оно очень медленно развивалось. А Кондратенкову хотелось как можно скорее получить плоды и семена. Ему нужна была порода, которую можно легко размножать.

Так, в любом порядке — по номерам или вразбивку — Борис Ильич мог поведать вам о всех надеждах и трудностях, связанных с тополем донским, тополем ряжским, вторым тополем Любы Крюковой, образцовым мичуринским, скоростным Малыгиной или любимцами Кондратенкова номерами 7-42, 7-79 и 11–34. Последний из них, над которым дольше всего работали на опытной даче, в конце концов оказался лучшим. Тополь этот прожил разные сроки на корнях шести различных воспитателей — "менторов", как их называл Мичурин. Номер 11–34 получил засухоустойчивость от черного тополя, крупноклетчатую структуру от исполинской осины и улучшил быстроту роста благодаря соединению с тополем трехметровым № 7-42. Другие тополя передали ему морозостойкость, быстроту развития. И, наконец, заканчивая отделку породы, Кондратенков дал этому дереву еще одного ментора, который должен был привить своему "воспитаннику" пирамидальную крону и крупные листья.

Иван Тарасович полагал, что порода с крупными листьями должна сохранять быстроту роста.

Тополь 11–34 был как будто совсем хорош, и Кондратенков не сразу заметил в нем важный недостаток. Деревцо требовало очень много воды, и с каждым днем все больше и больше. Новая порода явно не годилась для маловодных степей.

— Но помилуйте, так и должно быть! Ведь это закон природы! — разводил руками Борис Ильич.

Действительно, каждое растение в течение своей жизни высасывает из почвы огромное количество влаги. Но только пустячная доля, в лучшем случае полпроцента, идет на построение клеток. Все остальное испаряется. Прежде чем вырастет один кочан капусты, в воздух уходит целая бочка воды, а деревья в течение всей своей жизни перегоняют по стволу целые цистерны влаги.

Поднимаясь от корней к листьям, почвенная влага доставляет наверх минеральные соли, а испаряясь, уносит излишки тепла. Испарение приносит пользу дереву, но великий русский биолог Климентий Аркадьевич Тимирязев говорил, что этот процесс в тех размерах, в каких он обыкновенно совершается в природе, может скорее рассматриваться как неизбежное физическое зло.

— А если это зло, — сказал Кондратенков, — значит, нужно и можно с ним бороться. Нам не требуются деревьярасточители. Не хитро строить, когда у тебя излишки. Но если у инженера в цехе или на стройке постоянный перерасход материалов, что делают с таким инженером? Увольняют. Придется и нам уволить 11–34. Будем искать экономные, хозяйственные деревья, такие, чтобы каждую каплк" расходовали с толком.

Экземпляр 7-79 был прислан полтавским уполномоченным Кондратенкова. Это деревцо было выбрано за хороший рост и широкие, мясистые листья со своеобразным красноватым отливом. Но на московской станции рядом с лучшими тополями, собранными по всей стране, 7-79 не выделялся ничем, пока Борис Ильич не начал разыскивать экономные растения.

Тогда 7-79 стал основным на станции. Он прошел полную школу перевоспитания с девятью менторами. Из тысячи двухсот тополей, у каждого из которых была своя биография и долгий путь развития, этот номер оказался самым удачным. И вот пришел день, когда, любуясь крупными листьями деревца, Кондратенков сказал своему верному помощнику:

— А ведь это то, что мы ищем, Борис Ильич!

— Приблизительно то самое, — осторожно ответил помощник.

— Надо двигать породу на поля, Борис Ильич.

— Я думаю, года через два-три он зацветет, тогда у нас будут семена.

— А потом три года размножать породу?

— Как же иначе, Иван Тарасович? Возьмем сотню черенков — года через три будут у нас десятки тысяч…

— Три да три — уже шесть лет. Куда же это годится, Борис Ильич! Разве этого ждут от нас?.. Через шесть лет! С какими глазами пойдем мы с тобой в ЦК, к товарищу Жолудеву? "Плохо, — скажет он, — выполняете вы наше партийное задание. Зря тратите народные деньги. Целых шесть лет! Неудачно получается".

Получилось действительно неудачно. Порода была в руках ученого, тополя стояли на опытной даче, каждый мог притти посмотреть на нее. Но целых шесть лет нужно было ждать, чтобы эта порода стала массовой, вышла на поля.

А через шесть лет полезащитные посадки в основном заканчивались. Кондратенков опаздывал. И недаром прежние недоброжелатели говорили про него: "Чем же он лучше Рогова? Тот обещает успех через семь лет, а этот — через шесть".

Борис Ильич сутками просиживал в читальнях-, разыскивая в ученых монографиях намеки на новые пути. Кондратенков попробовал связаться с селекционерами, работавшими параллельно, даже съездил к одному из них в Одессу.

Им предстояло решать ту же самую проблему, но только несколько позже, потому что Иван Тарасович продвинулся дальше всех. Кое-что было найдено в Одессе для быстрорастущих дубов, но то, что помогало дубам, не годилось для тополей.

И вечерами Кондратенков в раздумье расхаживал по комнате — шесть шагов по диагонали, поворот на каблуках и снова шесть шагов — и серьезно говорил Андрюше:

— Понимаешь, брат, все сделано и вместе с тем ничего не сделано. Представь себе: полез ты на колокольню, забрался на страшную высоту — ступенек на пятьсот, и вдруг наверху — запертая дверь.

— А ты, папа, топором, — советовал Андрюша.

Кондратенков вздыхал:

— Топором, дружок, в науке не получается…

* * *

Одна за другой все двадцать опытных дач Кондратенкова создавали по схеме тополя 11–34 свои областные породы. Работа эта проходила с переменным успехом — где лучше, где хуже. Но теперь перед всеми двадцатью станциями, перед всеми мичуринцами Иван Тарасович поставил еще одну задачу: ускорить размножение. "Ускорить плодоношение… Улучшить черенкование… Изыскать новые способы", писал он в каждом письме. Он предлагал ставить опыты по черенкованию быстрорастущих в самом раннем возрасте. Обычно черенки от тополей рекомендуется брать на третьем году, так как более молодые приживаются хуже, но Кондратенков надеялся, что его быстрорастущие и быстро развивающиеся тополя со временем удастся черенковать через пятьшесть месяцев после посадки.

В это время в селекционную работу вмешались Верочка и зайцы.

ГЛАВА 10

ВЕРОЧКА И ЗАЙЦЫ

В конце сентября Кондратенков на несколько дней приехал в Пензу для обследовайия полезащитной полосы.

В первый же день он объездил участок полосы длиною в двадцать километров и четыре раза останавливался побеседовать с бригадами. Вечером Иван Тарасович выступал с докладом в обкоме ВКП(б), и только после полуночи он возвратился в гостиницу.

— Это вы, гражданин, из двадцать седьмого номера? — спросил его усатый дежурный, передавая ключ. — Вас там барышня дожидается.

— Барышня? — Кондратенков удивился. В Пензе у него не было никаких знакомых, тем более барышень.

Он поспешил наверх. В ожидальне не было никого, на лакированном столе лежали брошенные кем-то шашки.

В коридоре уборщицы катали пылесос по ковровой дорожке; здесь тоже никто не спрашивал Ивана Тарасовича.

Гостья нашлась перед самой дверью двадцать седьмого номера. Боясь пропустить Ивана Тарасовича, она присела на корточки возле двери, да так и задремала, положив под_бородок на ладони. Она дышала глубоко и спокойно, и в такт ее дыханию покачивались косички, ёрзая по школьному переднику, а на макушке вздрагивал бант, похожий на пропеллер.

Когда Кондратенков подошел к девочке, она проснулась и сразу вскочила на ноги:

— Вы Иван Тарасович Кондратенков?

— Да, я. Вы ко мне?

Девочка степенно протянула руку.

— Дмитриева, — представилась она. — Вы меня помните?

К стыду своему, Кондратенков никак не мог припомнить.

— Так что же вы мне расскажете, Дмитриева? Заходите. У меня, правда, темно и неуютно, но сейчас будет свет. Вот стул, присаживайтесь. Вы ужинали сегодня?

Девочка поблагодарила и отказалась. Ей было лет двенадцать на вид, но держалась она необыкновенно серьезно, совсем не по возрасту.

— Спасибо, Иван Тарасович, я уже кушала. Я к вам по делу на минутку. Сейчас я расскажу… Во всем виноват был заяц, такой серый, растрепанный и зубастый, противный ужасно. И мы с девочками хотели купить волка, но потом все обернулось очень хорошо, так что когда я прочла в газете, что вы будете в Пензе, девочки собрали мне на билет, и я поехала к вам, потому что я каждый месяц писала Андрюше…

Только здесь Кондратенков начал соображать, с кем он имеет дело.

— Подожди! — сказал он. — Ты Вера Дмитриева из Ртищева? Так бы сразу и сказала. Но насчет волков, зайцев и прочей зоологии я ничего не понимаю. Рассказывай с самого начала…

* * *

Однажды, еще весной, из только что присланной почты Андрюша выбрал конверт, надписанный крупными буквами круглым детским почерком.

— Хочешь, я прочту, папа? — предложил он.

Ему хотелось показать, как бегло научился он читать по писаному.

Письмо было из города Ртищева Саратовской области:

"Многоуважаемый Иван Тарасович!

У меня большая просьба к вам. Ребята нашего города решили засадить пионерский участок в лесной полосе.

У нас каждый школьник посадил хотя бы одно гнездо — все классы: и пятый "А" и пятый "Б". А наш класс не ходил, потому что Мария Евгеньевна была больна. Мария Евгеньевна — это классный руководитель. Теперь у всех девочек есть гнезда, и они соревнуются — у кого быстрее вырастет, а в нашем классе нет ничего. А Мария Евгеньевна говорит, что в этом году уже поздно сажать и все равно мы отстали.

Многоуважаемый Иван Тарасович, я читала в "Пионерской правде", что вы изобрели быстрорастущее дерево. Пришлите нам, пожалуйста, семена, если у вас есть лишние. Мы очень хотим, чтобы у нас тоже были посадки, как в пятом "А" или пятом "Б". Ведь мы же не виноваты, что Мария Евгеньевна болела, а без нее директор школы не разрешил.

Староста пятого класса "В"

1-й неполной средней школы города Ртищева

Вера Дмитриева"

— Ну как, папа, пошлем? — солидным баском спросил Андрюша, почти благополучно добравшись до конца.

— А ты как думаешь?

— Давай пошлем, а?

— Ну что ж… Думаю, не ошибемся. Девочка аккуратная, старательная, пишет без клякс, слушается директора…

Семян быстрорастущих еще не существовало, и поэтому Кондратенков послал Вере шесть черенков тополя комсомольского вместе с подробными указаниями, рецептом удобрения и даже с флаконом нового состава, ускоряющего рост корней. А на сопроводительном письме Андрюша приписал:.

"Здравствуй, девочка Вера! Это я попросил у папы шесть тополей для тебя. Андрюша Кондратенков".

Письмо ушло — еще одно из многих тысяч, написанных рукой Ивана Тарасовича. Экспедитор на почте прихлопнул марку круглой печатью, почтовый грузовичок доставил сумку на Павелецкий вокзал и сдал в почтовый вагон поезда Москва Саратов. И никто: ни машинист, ни почтальоны, ни экспедитор, ни даже Кондратенковы — отец с сыном не знали, какое волнение вызовет в городе Ртищеве это рядовое письмо.

"Шутка ли! Знаменитый московский ученый самолично написал письмо нашему классу. Нам поручен важный научный опыт. Уже идет посылка с драгоценными, редкостными растениями!"

Письмо Кондратенкова обсуждалось на классном собрании пятого класса "В". Шесть черенков быстрорастущих решили распределить между отличницами. Один достался Вере, один — Тоне Каблуковой, один — Гале Минц, один Марусе Данченко, один — Лиде Григорьевой, а последний — Кате Маловой и Кате Алексеевой, один на двоих.

И как только пришла посылка, весь класс вышел в поле, и к пионерскому участку было добавлено шесть тополей.

С той поры каждый месяц — пятого числа и никогда не позже чем шестого — на имя Андрея Ивановича Кондратенкова приходило письмо, написанное все тем же круглым, крупным и на редкость разборчивым почерком.

"Дорогой Андрюша! Пишет тебе по поручению девочек пятого класса "В" Вера Дмитриева. Я живу хорошо. Папа и мама кланяются твоему папе. Передай ему, пожалуйста…"

И дальше следовал подробнейший отчет о том, как растут тополя.

Иногда Андрюша, по поручению своего отца, отвечал на эти письма. А однажды Иван Тарасович сам взялся за перо. Он предложил своим аккуратным сотрудницам поставить опыты по ускоренному черенкованию, когда деревья станут старше. Теперь оставалось ожидать, чтобы питомцы подросли скорее.

Девочки следили за посадками всемером. По понедельникам дежурной была Вера, по вторникам — Тоня и так далее до субботы, принадлежавшей обеим Катям. А по воскресеньям они приходили все вместе, иногда даже с учительницей Марией Евгеньевной.

Еще издалека они видели на склоне холма, среди нежной зелени прорастающих посадок, тоненькие хлыстики быстрорастущих и взапуски бежали к своим питомцам, чтобы измерить, сколько прибавили они за неделю.

— У меня ровно двадцать два сантиметра!

— А у меня на три миллиметра больше!

— А ну-ка, покажи… Мария Евгеньевна, это нечестно: она приминает землю линейкой.

Мерили с азартом, со спорами, проверяли, зарисовыва_ли, а потом Вера заносила все цифры в специально купленную тетрадку с золотым обрезом, на первой странице которой среди переводных картинок красовалась разукрашенная цветными карандашами надпись: "Агротехнический дневник пятого класса "В". Наблюдатели: В. Дмитриева, Т. Каблукова…" — все семеро столбиком.

Раньше всех зазеленел и потянулся вверх тополь Гали Минц. Потом его начал догонять, сровнялся и вышел вперед Маруснн тополь. Деревцо Тони было ростом невелико, зато лучше всех кустилось. А две Кати заметно отстали от подруг. Тезки были в полном отчаянии и готовы были тянуть свой стебель руками, чтобы он догонял товарищей.

Потом наступили каникулы. Кое-кто из девочек уехал на юг, другие — в деревню. И Веру родители хотели отправить к бабушке на Волгу, но староста пятого "В" категорически воспротивилась. Поспорив немного, папа с мамой согласились. Ведь они тоже гордились, что их дочь состоит в переписке с московским ученым.

Здесь-то и вмешались в дело зайцы.

Однажды часов в девять yтра Вера отправилась на пионерский участок с "Агротехническим дневником" и простыней (простыня натягивалась на кольях, чтобы затемнять растения в полдневные часы). С утра был туман; обрывки его еще не растаяли в высоте, и солнце, расплываясь в капельках влаги, насыщало воздух сверкающим золотом.

На небо больно было смотреть — так оно сияло. Вера долго не могла различить грядку быстрорастущих.

Все ближе и ближе подходила она. Вот угловой столбик, вот полоса, отведенная яблоням, и пологий склон с дубовыми гнездами. А где же тополя? Не могла же oнa заблудиться!

Вера не сразу поняла, что она не заблудилась. Место было именно то, но опытного гнезда на нем не существовало. Вместо стройных стеблей с бархатистыми листьями на земле лежали какие-то ободранные объедки, лохмотья сорванной коры, обрывки листьев.

Онемевшая Вера, опустив руки, глядела на страшное разрушение. Шорох за спиной заставил ее оглянуться.

И девочка увидела шагах в двадцати серого зайца, поджарого, с растрепанной, взъерошенной шерстью. Пригнув к себе лапами молодую яблоньку, косой с аппетитом обдирал кору. Заметив девочку, он остановился, вопросительно поднял ухо и вдруг, ощерив зубы, словно усмехнувшись, неторопливо скакнул в сторону.

Если бы собрать все слезы, которые пролили две Кати над своим погибшим питомцем, наверное хватило бы на поливку десяти гнезд. Мстительная Тоня Каблукова составила сложный план, как приманить на пионерский участок волка, чтобы "зайцев глотал живьем". Верочка не плакала и не злилась — Верочка винила себя, и это было гораздо тяжелее.

Она представляла себе 1 сентября, школьную лужайку и сад, где листья уже тронуты красноватым вечерним отблеском осени. Шумные стайки школьниц, блестящие глаза на загорелых лицах. Бурные восклицания подруг, не видавших друг друга три месяца:

— Галя!.. Маруся!.. Тебя не узнать, ты совсем взрослая…

— Ой, девочки, если бы вы видели восход на море! Девочки, а я ловила рыбу неводом, честное слово!..

— Вы были уже в классе? У нас всё покрасили заново…

— А кто видал Веру Дмитриеву?.. Верочка, как наши

посадки? Вера, почему ты не отвечаешь?.. Что? Не уберегла!

И сразу молчание. В центре круга Вера стоит пунцовокрасная и молча смотрит на носочки туфель. Что ей сказать этим глазам, сотне осуждающих глаз! Да, не уберегла. Да, не оправдала доверия.

Или задолго до сентября подойдет пятое число. В далекой и замечательной Москве, в квартиру 108 дома 9/13, позвонит веселый почтальон: письмо Андрею Ивановичу Кондратенкову из города Ртищева.

— А ну-ка, читай вслух, сынок! — скажет Иван Тарасович, поглаживая бороду (Вера представляла его себе почему-то седобородым стариком, похожим на академика Павлова). Сначала все будет обыкновенно: "Дорогой Андрюша, я живу хорошо. Папа и мама кланяются твоему папе. Передай ему, пожалуйста, что посадки я не уберегла — их съели зайцы…"

— Фу, какая легкомысленная девчонка! — скажет Андрюша.

— А я-то хотел сделать из нее ученого! — вздохнет Иван Тарасович.

Больше он ничего не добавит. И молчание его будет хуже всякой ругани. Потом он положит письмо в портфель, пойдет в академию или в Ученый совет, и там перед самыми знаменитыми профессорами ему придется сказать про зайца и про ртищевскую неудачницу Веру Дмитриеву.

— Ага! — скажут ученые. — Мы говорили вам, что нельзя серьезное дело доверять школьницам!

Вероятно, даже в газетах будет написано: "Все опыты были удачны, кроме одного, который провалил пятый класс "В". Об этом прочтут все наши люди, а может быть, даже и за границей. И рабочие покачают головой, а капиталисты обрадуются: "Все-таки у них еще не все сознательные!"

Так раздумывала Вера, сидя у стола над начатым письмом. Этот провал был первым настоящим горем в ее жизни, и никто не мог ей помочь. Мама предложила написать Ивану Тарасовичу письмо с извинениями. Вера отказалась. Она вела взрослую работу и отвечала за нее, как взрослая. Папа сходил с нею на посадки, вбил в землю деревянный костыль и привязал к нему веревочками тополь Гали Минц, более или менее уцелевший. Но это не помогло: уже на следующий день измятый стебель стал подсыхать. А остальные нечего было и привязывать — от них остались пеньки да клочья…

Наступило воскресенье — утраченный праздник итогов. Унылые девочки собрались у Веры. Кто-то предложил пойти гулять "совсем в другую сторону". Но ноги сами собой повернули на привычную дорогу.

— Может быть, он еще не совсем засох? — вздохнула Катя Малова.

Но он — тополь Гали Минц — не захотел подниматься. Крученой серо-желтой плеткой вился он вокруг березового костыля. Грядка превратилась в квадрат с сухой черной землей, она была похожа на забытую могилу. И уже трудно было различить, где был тополь Веры, где — Тони, где Лиды…

А что это с тополем Лиды?

Вера первая заметила тоненький, как булавка, росток крошечный язычок зеленого пламени на выгоревшем квадрате. Он поднимался на ровно срезанном заячьими зубами стебле Лидиного тополя. Деревцо проросло — оживало!

Девочки уже не решились оставить возрождавшийся тополь в гнезде. Вместе с солидным пластом земли они перенесли его к Вере на дом. Папа сколотил ящик и, сдвинув в угол герань и фикусы, поместил Лидин пенек на почетном месте, в южном окне.

Все эти дни Вера жадно читала книжки по лесоводству — все, которые она смогла достать и сумела понять. Она узнала, что с Лидиным тополем не произошло ничего чудесного. У многих растений на поверхности ствола имеются так называемые спящие почки, из которых могут развиваться новые стебли, если дерево сломано или срублено. Кусты ивы, например, специально срубают к концу первого года жизни — это называется "посадкой на пень". На следующий год из пенька вырастает сразу три-четыре стебля. И еще Вера прочла про девочку Тоню Козлову, которая, обрезая и отсаживая стебли, вырастила из одной картофелины двести пятьдесят кустов. Правда, там был картофель, а здесь тополь — редкий, экспериментальный и единственный оставшийся.

И все же Вера решилась.

Ровно через неделю, когда росток вытянулся сантиметров на восемь и завязал один за другим три кругленьких листочка, Вера созвала подруг.

— Девочки, — сказала она, — Лида, Галя и Маруся поручили нам свои деревья. Мы должны к их приезду вырастить по крайней мере три тополя.

— А для нас? Чем мы хуже? — воскликнула Тоня.

Затем Вера взяла новенький бритвенный ножик, прокипятила его, чисто вымыла руки и осторожно взяла, росток двумя пальцами.

— Верочка, не надо! — просили обе Кати. — Пусть у нас будет хоть один на всех, но живой.

— Не говорите под руку, глупые! — прикрикнула на них Вера и одним взмахом обезглавила Лидин тополь.

Обе Кати вскрикнули — они почувствовали боль, как будто бритва порезала их собственную кожу.

Молча, сжав губы, безжалостная Вера нарезала стебель на кусочки, так что в каждом был только один листик с молодой почкой, опустила нижние срезы не надолго в корнеобразующий раствор, присланный Иваном Тарасовичем, а затем посадила черенки в чисто промытый речной песок и прикрыла их стаканами.

Этой ночью в городе Ртищеве четыре девочки не спали.

В четыре часа утра три из них постучали в ставни к четвертой.

— Нет еще, — сказала Вера.

В шесть часов утра все они снова были в сборе.

— Нет еще, — повторила Вера опять.

— Видишь, что ты наделала! — сказала Тоня в восемь часов.

Четыре девочки в городе Ртищеве в этот день не завтракали и не обедали.

Тополя проросли на третьи сутки: всё вместе — и пенек и черенки.

Через неделю операция была повторена. Через две недели на окошке у Веры зеленело пять ростков, через месяцтринадцать. Снабдив тополями всех отличниц, четыре девочки готовили теперь ростки для хороших учениц, потом для отстающих, потом для двоечниц, потом для параллельного класса — пятого "А". Папа Веры не успевал сколачивать ящики.

Четыре девочки терпеливо"'работали целые дни, перeтаскивая ростки то на солнце, то в тень под навес, то в комнату, то из комнаты… А сейчас, в пензенской гостинице, Вера рассказывала Ивану Тарасовичу о том, что в Ртищеве зеленеют уже сорок семь потомков Лидиного тополя — вплоть до девятого поколения.

— И они хорошо растут? — спросил Кондратенков.

— С каждым разом все лучше, — сказала Вера. — Как будто они торопятся наверстать время. Последние поднимались на десять сантиметров за шесть дней.

Кондратенков, волнуясь, прошелся по комнате.

— Этакая живучесть! — сказал он. — Этакое богатство жизненной силы! А мы в учебниках пишем: "Черенки тополя лучше всего брать с трехгодичных деревьев". Вот тебе и трехгодичный! Да знаешь ли, что ты, курносая, наделала? Ведь ты же решила головоломку, над которой я бьюсь уже полгода!.. А твои родители знают, что ты поехала в Пензу? Смотри у меня, я спрошу их! А когда идет обратный поезд?

Так был открыт простои и легкий способ, позволяющий быстро размножать новые породы быстрорастущих. Ртищевские девочки выяснили, что тополь Кондратенкова можно черенковать на третий день крошечными, совсем короткими черенками. Позже новый способ сыграл большую роль, и Кондратенков мог с полным основанием сказать родителям Веры, Тони, Кати и Кати: "Можете гордиться своими девочками: они сделали нужное дело".

Нет, это был не случайный успех. Не верьте в детские рассказы о мальчике, который поглядел на кипящий чайник и понял, что это паровая машина, или о философе, открывшем закон всемирного тяготения, потому что ему на парию упало яблоко. Открытия приходят к тем, кто их ищет, Десятки тысяч зайцев в Советском Союзе обгрызли сотни тысяч деревьев, и во всех областях ругали этих зайцев и ставали на них капканы. Но открытие сделали ртищевские девочки, именно те девочки, которые изо дня в день следили за ростом своих деревцев, аккуратно вели дневник, читали все книги по лесоводству, какие только могли достать и понять, — маленькие прилежные девочки, которые искали и знали, чего ищут.

Приблизительно через месяц то же самое открытие одновременно сделали в двух лесопитомниках Кондратенкова Черниговском и Краснодарском. Когда же Иван Тарасович вернулся в Москву, Борис Ильич сказал ему здороваясь:

— Знаете, Иван Тарасович, я тут без вас пробовал ускоренное черенкование. Работал с годовалыми и даже с трехмесячными саженцами. С отдельными экземплярами хорошо получается, честное слово!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СНОВА В БУДУЩЕМ

ГЛАВА 11

Я СТАНОВЛЮСЬ БИОХИМИКОМ

С той поры прошло много лет. Ртищевский метод позволил уже через два года начать массовые посадки скоростных пород. Еще через год Кондратенков создал новую, трехметровую породу, потом четырехметровую, пока не дошел до тех растений, которые были посеяны у меня на глазах.

Но рассказывать про всю работу от этапа к этапу — это значит снова и снова говорить о поездках, беседах и спорах, о письмах, опытах, ошибках и находках, вместо главы о тысяче двухстах биографиях написать про двенадцать тысяч и еще и еще раз рассказывать о школьниках, горожанах и колхозниках, увлеченных благородной задачей улучшения растений.

Создавая новые породы, Кондратенков передавал их на поля для массового изучения, и обширный актив помогал ему совершенствовать породу. Улучшенная порода опять направлялась на поля, и так много раз.

Все это потребовало не один год. Сын Кондратенкова, Андрюша, когда-то в детском саду сажавший веточки на песочке, теперь уже сам мечтал о лесотехническом институте. Окончательно смирившись с победой ученика, профессор Рогов целиком отошел от селекции, посвятив себя изучению физиологии дерева, а ртищевская школьница Вера Дмитриева за это время превратилась в студентку Зеру Николаевну, любимую сотрудницу Кондратенкова. И это она постучала в дверь, прервав воспоминания Ивана Тарасовича.

— Иван Тарасович, можно? Мы с Левой хотим поговорить с вами.

Она потянула из-за двери своего нерешительного товарища. Я подумал, что у него слишком несчастный вид для жениха, собирающегося объявить о помолвке.

Лева вытер ладонью лоб и, глядя куда-то в угол, с отчаянной решимостью в голосе произнес;

— Иван Тарасович, я знаю, из-за чего погибли деревья. Дело в том… дело в том, что я добавил в удобрения бамбукидин.

Должен сознаться, что только, по многозначительному виду окружающих я понял, насколько важно было сообщение Левы. Сначала я не сообразил, что речь идет о давнишнем изобретении профессора Рогова — о сильно действующем составе, который иногда ускорял рост бамбука, а иногда отравлял растения. Но об этом я подробно говорил раньше, когда описывал поездку Кондратенкова в Самтредиа.

Лева сам целиком не знал забытую историю бамбукидина. На Курильских островах кто-то из сотрудников показал ему старые, незаконченные и давно оставленные опыты.

Лева пришел в восхищение, раздобыл склянку "чудодейственного" вещества и всюду возил с собой. Об этой склянке он думал, обещая мне показать "не менее удивительное". И за ней же поехал на станцию, когда тополя Кондратенкова остановились в росте.

Мы еще удивлялись тогда, отчего Лева проявляет такое равнодушие к общему делу, а парень, оказывается, веря во всемогущее лекарство Рогова, поскакал за ним на железнодорожную станцию. И затем, составляя удобрение перед "тепловой баней", Лева тайком обрызгал наши растения раствором бамбукидина. Он понимал, что Кондратенков запретил бы это, но, безгранично веря в каждое слово Рогова, юноша решился действовать на свой страх и риск, заранее смакуя нашу радость, удивление и свое торжество.

На деле вышло иначе. Под действием бамбукидина отдельные ткани деревьев начали усиленно разрастаться за счет соседних клеток, листья съели ствол, и растения погибли.

Но все это мне напомнили позже. А сейчас только по багровеющему лицу Кондратенкова я увидел, что Лева совершил что-то ужасное.

— Мальчишка! — загремел Борис Ильич. — Как же вы cмели! Да вы понимаете, что вы наделали?

— Но ведь я же хотел возобновить рост! — горестно воскликнул Лева. — Я думал… да что тут оправдываться! Он махнул рукой и замолк.

Иван Тарасович в волнении забегал по комнате:

— Поразительное легкомыслие! Вмешаться в важный опыт! Ну что мне с вами делать теперь? Сторожа к вам приставлять, да?.. Верочка, скажи ты, что мне делать с твоим приятелем?

— Зачем вы спрашиваете именно меня, Иван Тарасович? — с упреком произнесла Вера. — Что я скажу? Торопов совершил большой проступок. Придется сообщить в институт декану. Комсомольская организация будет разбирать этот вопрос особо. А может ли Торопов продолжать работу здесь, это вы должны сами решать. ("Чего там раздумывать! Гнать-и никаких!" вставил Борис Ильич.) Правда, он находился под влиянием профессора Рогова…

Она произнесла это глухим голосом, с опущенной головой и с выражением такой усталой безнадежности во всей фигуре, что я понял, как трудно было ей сказать эти слова. Но она думала, что так нужно и что нужно сказать то, что она думала, хотя бы эти слова навеки поссорили ее с Левой.

Лева вздрогнул, когда Вера сказала о Рогове.

— Профессор Рогов здесь ни при чем, — сказал он, вскидывая голову. — Я виноват один, и я должен быть наказан.

И вдруг Кондратенков заразительно рассмеялся. Мы все оглянулись.

— А ну вас совсем! — воскликнул он. — Здесь научный институт, а мы устроили судилище. Подумаешь, парень сделал глупость, так надо возводить ее в принцип! Конечно, он чересчур увлекался работами профессора Рогова. Что с того! Мне самому пятнадцать лет понадобилось, чтобы избавиться от влияния Иннокентия Николаевича. Ошибки нужно исправлять, а не носиться с ними. Покаянные слова ничего не стоят, пусть Лева покажет работу. В конце концов, ему только двадцать один год, у него есть время показать, что он может не только портить, но и создавать. А вы говорите — писать декану, гнать отсюда…

Вера робко улыбнулась. Лева все еще хмурился.

— Предстоит большая работа, — добавил Кондратенков обыкновенным, будничным голосом. — Торопов объяснил нам, отчего погибли деревья в бане, но нам все еще неизвестно, отчего засыхают все остальные. Я предполагаю, что им нехватило каких-нибудь редких веществ, может быть радиоактивных. Нужно будет произвести детальное исследование… Вы, Борис Ильич, берите лабораторию номер один и сажайте всех за микроскоп. Верочке поручаю золу и почву, из тепловой бани и из контрольных гнезд отдельно. Вы, Торопов, тоже займитесь химическим анализом. Имейте в виду — это тонкая и трудная работа, требующая большого внимания и терпения. Будем считать, что первый опыт не удался. Теперь у нас начинаются будни, Григорий Андреевич.

— И мне дайте тоже какую-нибудь работу, — попросил я.

* * *

Работая в газете, я долгие годы вел кочевую жизнь.

Мне приходилось встречаться с разными людьми на разных концах Советского Союза, и все они — профессора, шахтеры, математики, грузчики, певцы, хлеборобы и оленеводы с любовью и гордостью говорили мне о своей профессии.

Я старался понять, старался прочувствовать поэзию их труда, старался рассказать читателю, как приятно, например, собрав в таблицу итоги многомесячных вычислений, построить по точкам плавную кривую и сразу обнаружить простой и ясный закон, легко объясняющий все непонятное и даже наперед предсказывающий то, что еще не испробовано.

Потом я писал о шахтере. Я рассказывал, как интересно, работая в лаве, умелым взглядом нащупать в угольной стене слабое место, всем телом налечь на дрожащий отбойный молоток и сразу отвалить под ноги глыбу антрацита.

Я писал с увлечением о знатоках своего дела, и мне тоже хотелось быть знатоком и мастером: через слюдяное окошко поглядывать на кипящую сталь, в прозрачный паутиновый осенний день вести комбайн по золотистой ниве, рассчитывать вал на кручение в сложном автоматическом станке или в полевом штабе разгадывать замыслы противника по синим стрелкам и ресничкам, нанесенным на карту разведчиками. Есть тысячи способов быть полезным Родине, и будь у меня тысячи жизней, я бы испробовал все.

Сейчас я жил с селекционерами, и мне очень хотелось быть селекционером: из воздуха, земли и воды творить зеленую жизнь, подгонять ее рост теплом и азотом, глянуть вверх темнотой, укреплять светом, закалять, воспитывать, кровью других растений исправлять недостатки, скрещивать и лечить, делать операции садовым ножом. Мне тоже хотелось лепить растение, радоваться не за людей, а с людьми. И сейчас, когда подошли трудные дни и все кругом были так заняты, встревожены и озабочены, я не мог спокойно уехать, или, так же спокойно, сидеть и ждать, поглядывая: получится или не получится? Мне тоже хотелось приложить руки, работать до изнеможения, вместе со всеми напрягать силы, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Время у меня было. Отослав очерк в Москву, я мог ехать в дом отдыха. Но что такое отдых? Для корректора, который восемь часов в день читает газеты, ходьба — это отдых. Для почтальона, который восемь часов в день ходит по лестницам, отдых — чтение газеты. Где, собственно, сказано, что журналист должен отдыхать, обязательно стуча костяшками домино на каменистом пляже Крыма? Почему нельзя отдыхать в цветущих степях Зауралья, где так приятно пахнет теплой землей, листвой и полынью? Почему нельзя провести отпуск в хорошо оборудованной химической лаборатории, переливая цветные жидкости по пробиркам?

И я сказал:

— А мне что вы поручите?

Так литературная судьба привела меня в сложную область науки, которая называется биохимией растения.

В химической таблице Менделеева девяносто два элемента. Нам предстояло начать с тех десяти, которые остро необходимы всякому растению.

Первый из них, углерод, — основа жизни, элемент, обладающий удивительным талантом соединяться в цепочки и кольца с разветвлениями, создавая хитросложные молекулы, в которые входят тысячи атомов. Углерод — это костяк сложных органических соединений, основа сахара, крахмала, клетчатки, жира, белка, листа, стебля, корня, крови и мозга. Растение добывает его из воздуха, собирая углекислый газ зеленым веществом листьев — хлорофиллом. Наличие углерода в почве полезно, но необязательно. Мы в лаборатории на всякий случай подсчитали и углерод.

Водород и кислород — неизменные спутники углерода в органических веществах. Они входят в соединения сами по себе и в виде воды — необходимого растворителя, источника движения и клеточного давления. В природе растение добывает воду из почвы, и наш гибрид не нуждался в воде, мы поливали его аккуратно. Когда воды нет, растение сохнет, но не болеет так странно. Наши деревья высохли, но, видимо, не от недостатка воды.

Азот — элемент, с которого начинается жизнь. Азот входит в состав белка, а жизнь, по определению Энгельса, это форма существования белковых тел. У азота странное свойство: его сколько угодно в воздухе, растение купается в азоте и может погибнуть от азотного голода. Дело в том, что растения не умеют дышать воздушным азотом и должны добывать его из немногочисленных почвенных солей. Поэтому главное удобрение на поле — азотистое. Его, как правило, вводят искусственно. Кондратенковцы, составляя питательные растворы, никогда не забывали об азоте.

Вместе с азотом в состав бе^ка обязательно входит сера. Кроме того, она в растениях играет еще одну, своеобразную роль. Это сера щиплет наш язык, когда мы пробуем хрен, редьку, горчицу, это она заставляет нас плакать над сырым луком. Обычно серы в почве достаточно, да, кроме того, она входит в состав суперфосфата, так что мы волей-неволей добавляли ее в почву.

В клеточном ядре важную роль играет фосфор. И так как ядро заведует жизнью клетки, без фосфора не может быть развития и размножения. Мы, люди, обязаны фосфору еще больше, чем растения. Фосфор необходим в зубах, костях, в каждой нервной клетке и в мозгу. Без фосфора не может быть ни жизни, ни чувства, ни мысли. Но наше растение болело не из-за фосфора, потому что фосфор попадал в почву с тем же суперфосфатом.

Калий заведует ростом. Без калия получаются карлики. Поэтому необходимо калийное удобрение. И, конечно, удобряя почву, мы обязательно вносили и калий. Какая связь между этим элементом и ростом, до сих пор неизвестно. Многие полагают, что главную роль играет радиоактивный изотоп(И зо т о п ы- атомы одного и того же химического элемента с одинаковыми химическими свойствами, но с различной массой.) калия.

Кальций — элемент прочной формы, основа костей, скорлупы и ракушек. Он находится в почве в виде извести. Кальций нужен растению для развития листьев, стеблей и корней. Кроме того, ученые считают, что он обезвреживает отбросы, образующиеся в клетках и вредные для растения.

И, наконец, в число необходимых для растения элементов входят магний и железо, которые участвуют в важном процессе улавливания углекислого газа, причем магний входит в состав хлорофилла непосредственно, а железо только помогает его работе. Без железа листья желтеют, сохнут, растение блекнет и умирает. Интересно, между прочим, что зеленый хлорофилл листа химически похож на красный гемоглобин крови. Да, в сущности, и работа у них сходная: хлорофилл улавливает углекислый газ, а гемоглобин — кислород. Обычно и железа и магния в почве достаточно, и в удобрения их не вносят.

Кроме, десяти элементов, необходимых для каждого растения, встречаются и другие, роль которых или не важна, или неясна, или необязательна: алюминий, кремний, бор, иод, цинк, марганец, медь, иногда ванадий и хлор и, наконец, немногочисленные и не совсем еще понятные по своему действию радиоактивные элементы. Все это нам предстояло отыскать, взвесить, измерить, чтобы узнать в конце концов, чего же нехватило нашему гибриду.

Эту трудоемкую работу Иван Тарасович поручил Верочке, и я испытывал большое удовольствие, наблюдая, с каким умением распоряжалась бывшая ртищевская школьница. Безукоризненная чистота, точность, двойная проверка, на каждый опыт — карточка. Молоденькие лаборантки боялись своей сверстницы-начальницы, и даже шумная Зоя Павловна жаловалась, что у нее начинают дрожать руки, когда Верочка, подходя вплотную, спрашивает ледяным голосом:

— Почему, Зоя Павловна, у вас расхождение на семь тысячных?.. А где вы были сейчас? Я не видела вас уже девятнадцать минут.

Только Леву юная начальница обходила сторонкой. Леве она стеснялась делать выговоры, в крайнем случае попадало его лаборанту:

— А почему, Григорий Андреевич, столы не вытерты? И когда вы намерены сдать таблицы — в полночь или завтра к утру?

Анализом почвы занималась вся лаборатория № 2.

С шести утра до позднего вечера в тесной комнате на втором этаже гудели газовые горелки, в колбах бурлили кипящие растворы, звенели стеклянные трубочки, распевал вентилятор в вытяжном шкафу, отсасывая едкие пары, от которые першило в горле.

Петя Дергачев, которому нечего было делать на автомобиле, кряхтя, таскал аккумуляторы, — ему поручили работу с электролитами. Лева Торопов, не поднимая головы, выписывал столбиками цифры, а рядом, в белом халате, с завязанными за спиной тесемками, трудился прикрепленный к нему внештатный лаборант, то-есть я.

По правде сказать, это была долгая, однообразная и довольно-таки скучная работа, особенно для меня, неспециалиста, который мало что понимал в тонкостях химического анализа. Но, набравшись терпения, я растирал в ступке, мыл пробирки, взвешивал на аптекарских весах, выпаривал, растворял, осаждал белые порошки, взбалтывал цветные жидкости, гнул стеклянные трубочки на огне, обжигал пальцы кислотой, собирал кристаллики и крупинки, накаливал их в газовой горелке и записывал окончательные итоги, которые диктовал мне Лева.

Лева работал с упорством и ожесточением, выматываясь сам и выматывая своего единственного помощника. Лева очень изменился за эти дни. Черты лица у него заострились, глаза ввалились, голос стал резче и деловитее. Даже Борис Ильич смягчился и сказал, что Лева работает мастерски, но юноша не улыбнулся, слушая похвалу.

Он, видимо, очень тяжело переживал свою ошибку и однажды, далеко за полночь, когда все уже разошлись из лаборатории, как-то спросил меня:

— Григорий Андреевич, а бывали у вас дни, когда жизнь казалась неинтересной?

Я понял, что Лева высказал свою затаенную мысль, и поэтому ответил очень резко:

— Да, иногда в ранней молодости, когда я думал, что жизнь — легкое дело. Тогда мне случалось падать духом, а сейчас я уже не помню, из-за чего.

Я с удовольствием отметил, что Лева внимательно обдумал мои слова. Прежде он возражал не задумываясь.

— Тут гораздо сложнее, — вздохнул он. — Я вам поясню на примере… Представьте себе, что вы начали новый рассказ… или, скажем, не рассказ, а картину… или чертеж. Вы дали себе слово обязательно сделать этот чертеж на пятерку. И вдруг в самом начале работы — клякса. Ее можно стереть, счистить ножичком, так что не будет видно, но бумага уже испорчена. И до самого конца вам придется думать не о качестве, а о кляксе, обходить опасное место сторонкой и снова и снова подчищать расплывающиеся на ворсинках линии. Я говорю о том, что мне не хочется жить на три с минусом.

— Лева, голубчик, — сказал я ему, — послушайтесь доброго совета. Меньше раздумывайте о самом себе. Имейте в виду: слово "единоличник" вымирает в русском языке. Пореже говорите "я", "мне", "мой", "личный", "собственный". Это устаревшие понятия. Важен результат, а не аплодисменты. Тополь Кондратенкова создан сотнями тысяч людей: трактористками Голубцовой, комсомольцами Сталинграда, колхозником Щекиным, девочкой Верой Дмитриевой и многими другими. Их имена не упомянуты в ботанических каталогах, но важен факт-порода существует. И она будет расти для наших потомков, когда о нас с вами исчезнет память… У вас есть возможность вложить свой труд в это нужное дело — так работайте же щедро, не думая об отметках! Отметки вам поставят в свое время. К счастью, мы живем довольно долго и успеваем сделать не один чертеж. Следующий раз вы уже не начнете с кляксы.

Лева уклончиво покачал головой.

— Но дело не только во мне, — заметил он: — я говорю, что она не забудет.

Видимо, больше всего Леву смущало то, что его провал произошел на глазах у любимой девушки, что для нее он, Лева, уже никогда не будет безукоризненным.

Но только я хотел начать речь в защиту серьезного чувства, как в коридоре послышались шаги. Кто-то резко распахнул дверь, и на пороге показалась Верочка. Твердым шагом девушка направилась прямо в наш угол. Я встал, чтобы не мешать объяснению, но, заметив меня, Верочка остановилась, решимость, очевидно, изменила ей, и, глядя в сторону, она спросила:

— Может быть, я вам могу помочь, Григорий Андреевич?

— Я думаю, Григорий Андреевич, мы справляемся с работой, — заметил как бы про себя Лева.

Я рассердился на эту комедию:

— Бросьте вы, в самом деле! Садитесь, Вера. Дело движется. Вот видите-сводная таблица анализов за последний день. Это почва с контрольных гнезд. Можем отчитаться в любую минуту.

Девушка вздохнула и села рядом со мной.

— Здесь ошибка, — показала она на одну из цифр. Вероятно, нужно переставить запятую.

— Я думаю, все правильно, Григорий Андреевич.

— Магния не бывает так мало в почве.

— А у нас так получилось.

— Но это чепуха!

— Не занимаюсь чепухой.

Верочка встала, явно обиженная.

— Потрудитесь переделать айализ, товарищ Торопов, — сказала она официальным тоном и вышла за дверь.

— Ну, зачем вы так?.. — начал было я.

Но Лева отмахнулся. Я внимательно взглянул на его лицо и, к удивлению своему, увидел, что Лева улыбался улыбался впервые за эти дни открытой, радостной, светлой улыбкой.

— Так, значит, это магний! — воскликнул он, ударив ладонью по столу. Магния нехватило. Вот и ответ, почему желтели листья, почему засыхали все наши тополя, вот и рецепт лекарства. Магний! Но кто бы мог подумать? Его всегда хватает с лихвой любому растению… да, любому, кроме нашего.

Я кинулся к двери:

— Верочка! Вера, послушайте!..

Лева удержал меня за рукав.

— Кажется, вы увлекаетесь, Григорий Андреевич, — сказал он, в точности имитируя интонацию своей подруги. Садитесь, будем проверять анализ.

* * *

На следующий день мы вторично заложили гнезда, а еще через неделю новые, безупречно здоровые деревья превзошли в росте своих предшественников.

ГЛАВА 12

ДЕЛО ИДЕТ К КОНЦУ

Итак, победа приближалась, дело подходило к концу.

Что может быть радостнее этих слов! Статистики, осторожные и точные люди, которые даже о жизни и смерти разговаривают цифрами, отмечают, что в последний час работа идет лучше, чем в предпоследний.

Дело идет к концу. Заканчивается подъем. Долгие часы с альпенштоком в руке вы карабкались на вершину пятой категории трудности. Вы слепли от снежного сверкания, падали на скользком льду, вы подтягивались по веревке, и камни с грохотом сыпались из-под ваших ног. Вы вытащили из пропасти товарища и сами чуть не свалились в пропасть. У вас была горная болезнь, и кровь на губах, и ломота в затылке. Но все позади, все забыто, когда вы видите, что вершина рядом и через какую-нибудь сотню шагов вы поставите на ней флаг.

Или, например, вы посадили сад. Из далекого питомника вы привезли тоненькие гибкие веточки, вы ухаживали за ними — поливали, подкармливали, опрыскивали жидкостями. снимали гусениц, загораживали от ветра и зноя, выпалывали сорняки, — семь лет изо дня в день вы возились. оберегая своих питомцев. И вот осыпались первые цветы, завязались плоды и первый урожай созрел на ветках задтра вы начнете уборку.

Мне посчастливилось родиться в стране больших дел и больших побед, И вместе со всей страной я принимал участие в общем труде и радовался, когда приближалась победа. Я помню эти веселые дни, когда электрики монтировали распределительные щиты на "Куйбышевстрое", когда рабочие полировали мрамор на новык станциях метро, когда командиры батарей отдавали приказ: "По Берлину огонь!"

Я считаю, что это был самый радостный день в моей жизни. Четыре года все мы жили и дышали надеждой на победу. Мы добывали ее под Москвой и в горящих кварталах Сталинграда. Мы шли за ней от Волги до Одера. И вот долгожданный час наступил. По Берлину — огонь. Рвутся снаряды на Фридрихштрассе. Это самые последние снаряды. На мостовых Веддинга грохочут советские танки. Завтра над рейхстагом взовьется красный флаг, оповещая о том, что война закончена и начинается новая эпоха — эпоха мирного труда.

Кажется, обо всем этом я говорил в свое время Ивану Тарасовичу, когда мы прощались с ним на опушке лесной полосы. Начиналась осень. Лимонно-желтые и багровые листья бесшумно падали к нашим ногам. Леса провожали меня торжественно. Пестрая листва была похожа на те узорные ковры, которые в древние времена стелили под ноги царям.

— А я несогласен с вами, — сказал Иван Тарасович. — Мои дела никогда не подходили к концу. И сейчас еще далеко до конца. Разве это дело? За целое лето всем инста. тутом вырастили считанные деревья. И как вырастили?

С прожектором, с углекислым газом, с ночными дежурствами. Все это надо упростить. На будущий год мы должны выдать новую массовую породу. И потом, почему же обязательно тополя? Надо выводить быстрорастущие сосны, липы, яблони, орехи. Пусть на бульварах за один год вырастают фруктовые деревья, пусть быстрорастущие появятся вдоль новых дорог, по берегам рек, на сыпучих песках… Нет, я не вижу конца!

И вот, вспоминая сейчас слова Ивана Тарасовича, я тоже не нахожу конца. В самом деле, разве был конец, — когда, размножив тополя по ртищевскому методу, Иван Тарасович послал на поля свою первую скоростную породу? Вторая порода была гораздо лучше, но и она не была концом. И разве можно считать концом тот момент, когда, введя в удобрение магний, Кондратенков возобновил посадки и к осени вырастил восьмиметровые тополя?

Этот опыт закончился после моего отъезда. Я расстался с кондратенковцами, но по газетам, по рассказам товарищей-очевидцев я старался следить, как тополь стремительный входит в посадки. Я спрашивал о нем у случайных попутчиков на железных дорогах, и все больше попадалось мне людей, которые своими глазами видели чудесных питомцев Кондратенкова.

Потом… Но об этой встрече нужно рассказать подробно.

Представьте себе знойный южный полдень. Жирными, масляными красками написаны густосинее небо и яичножелтые скалы с резкими тенями в морщинах, пески вздымаются волнами, их гряды одна за другой уходят до самого горизонта, и все они одинаково пологие с наветренной стрроны и крутые — с подветренной. Полукруглые линии бдрханов прорезает прямая четкая черта канала. Его свежие откосы укреплены камышовыми матами. В канале нет воды. Вода будет. Мы ждем ее.

Открытие нового канала — большой праздник в наших среднеазиатских республиках. Новый канал — новая победа над пустыней, новые гектары зеленеющих полей. "Где кончается вода, там кончается земля" — так гласит старинная восточная пословица. Там, где есть вода, — зеленые рисовые поля, белая пена хлопчатника, бахчи, сады, виноградники, тополевые рощи… Там, где нет воды, сухая, потрескавшаяся равнина, бурые клочки обгоревшей травы, корявый саксаул, горькая полынь, песчаные волны барханов…

Итак, мы ждем воду. Вдоль берега на деревянных столах пестреют горы полосатых арбузов, темнокрасных гранатов, бархатистых персиков, томатов, абрикосов, словно нарочно принесенных художниками для того, чтобы писать натюрморт. Праздничные полосатые халаты лоснятся на солнце, воздух дрожит от жары и дыма жаровен.

Громко взывают к небу ярко начищенные медные трубы.

Перед столами возятся обнаженные до пояса борцы; поодаль танцовщица плывет, играя ладонями, и черные шнурочки косичек треплются по ее плечам.

И вдруг, сразу — гром рукоплесканий, грохот труб, взрыв приветственных кликов. Сквозь толпу с гиканьем, воплем, свистом летят всадники. Солнце сверкает на их клинках. Вода идет! Вода! Они скачут в обгон, несут весть о желанной гостье вниз по каналу. Вода идет! Радуйтесь, города и кишлаки, сухие поля, бесплодные степи! Вода идет! Вода, зелень, жизнь!

Всадники скрываются в клубах пыли, и только тогда мы замечаем на сухом дне котлована прозрачную струйку воды. Серая пыль становится мокрой и черной. Первую струйку догоняет вторая, третья. Вот уже небольшой ручеек, бурля, бежит по дну. Он задерживается, чтобы заполнить каждую ямку, и как будто сразу становится прохладнее от этого говорливого ручья.

Часа через два по наполненному каналу подходит первая баржа. Мы смотрим на нее с песчаных бугров и все еще не верим своим глазам. Вода не видна отсюда. Кажется, что баржа медленно движется по пескам. Это странно, в это трудно поверить. И верблюды, останавливаясь на берегу, провожают непонятное сооружение тупыми, презрительными взглядами. Они, верблюды, слишком высокого мнения о себе, они не признают нового.

Баржа подходит ближе, и только теперь я замечаю, что по берегу ее сопровождает целый поезд машин. Спуститься с бархана не так легко. Когда я успеваю подойти к берегу, передовые машины уже рядом. Это идет группа тяжелых тракторов. Их массивные гусеницы приминают песок, оставляя рубчатые следы.

— Что за отряд? — спрашиваю я.

Тракторист-узбек строго глядит на меня сквозь очки сверху вниз. Он что-то отвечает, но я не слышу из-за грохота. И тракторы проезжают вперед. Где мне равняться с ними на рыхлом песке!

На прицепе у трактора незнакомая мне, очень сложная машина, отчасти напоминающая комбайн. Повидимому, это какая-то комбинация культиватора, плуга и сеялки. Во всяком случае, заглянув под нее, я вижу, как острые ножи вспарывают грунт, что-то вкладывают в борозду и тут же заваливают ее.

Почти вплотную за этой машиной, несколько ближе к берегу, движется автонасос. На свежие борозды сплошным потоком льется струя бурлящей пены. Потом проходит дождевальная машина — в каскаде водяных брызг вспыхивают радужные зайчики. За ней появляется пассажирский вездеход — гусеничная автомашина с крытым кузовом. Она догоняет трактор, и какая-то очень знакомая фигурка в мешковатом комбинезоне, выскочив из нее, говорит звонким, немного резковатым голосом:

— А почему у вас на подъеме посевы гуще? Теряете скорость? По-че-му?

Тракторист в тюбетейке оправдывается, энергично размахивая руками. Он показывает на поля, на мотор, на колеса, и в словах его возмущение и отчаянье…

— А почему вы не подумали об этом раньше? Второй отряд сидит у нас на плечах. Вы отстали от графика на семнадцать минут…

"Семнадцать минут" убеждают меня окончательно. Конечно, это Верочка! И я — тороплюсь навстречу старой знакомой. Она очень рада мне и с первых же слов начинает говорить о своей работе:

— Видали механизацию, Григорий Андреевич? Две тракторные бригады, посадочный комбайн, электростанции на ходу. И заметьте: мы не отстаем от воды. Вода идет в пустыню, а мы за ней. Через три недели здесь будут аллеи, здесь, где тысячи лет никто дерева не видел…

А пока она говорит, борозды возле наших ног уже начинают покрываться зеленым пушком. Скоростные деревья, попавшие в новый край, торопятся навстречу солнцу. Взрытые полосы заметно меняют цвет на глазах, а поодаль, метрах в пятидесяти от нас, можно уже различить распускающиеся листочки.

Из-за соседнего бугра появляется новая машина соединение трактора с широченной рамой, перекрывающей всю посадочную полосу. Над рамой крутятся, поблескивая на солнце, какие-то рулоны, снизу хлопочут деревянные молоточки, заколачивая колышки в песок, и за медленно движущейся машиной остается сверкающая бело-голубая лента.

— Наш новый щитоукладчик, — замечает Верочка. Прикрывает ростки от солнечных лучей.

Я вспоминаю сборные металлические ящики, в которых отражались наши ноги и колосья. Это было всего два года тому назад. Да, крепко шагнули кондратенковцы за эти два года: от четырех деревьев за лето до целой лесной полосы, от ручных щитов до механизированного конвейера! А впрочем, ведь это естественный рост, обычный путь от пробирки к заводскому котлу, от кустарной модели к самолету, от чертежа к дворцу.

Я любуюсь блестящей лентой. Она похожа на второй канал, проложенный по берегу.

А между тем Верочка, понизив голос, доверчиво делится со мной:

— Если бы вы знали, Григорий Андреевич, как трудно командовать таким отрядом! Кругом новая техника, машины, а я, в сущности, биолог. Эти цилиндры, подшипники… во всем приходится разбираться заново. Я говорила Ивану Тарасовичу, но разве с ним поспоришь! Говорит: "Справишься". А у меня в колонне тридцать шесть человек, все чужие, просто стесняешься им приказывать.

И тут же, сама себе противореча, девушка кричит проезжающему машинисту:

— Эй, на щитоукладтаке! Опять скривили раму. Сколько раз я говорила-итти колесо в колесо! Доверните зажим!

Возле нас задерживается запыленный вездеход с кузовом, выкрашенным в белую краску. Сутуловатый старик в черной академической шапочке на пышных седых кудрях, высунувшись из кабины, подзывает девушку.

— Да что вы! Как можно? — слышу я возмущенные ответы Верочки. — Целую сотню корней? Ни в коем случае! Я понимаю, что у нас единственное место… Ну хорошо, тогда я специально для вас посажу лишний ряд.

Белая машина отъезжает. Проводив ее глазами, Верочка возвращается ко мне.

— Вы узнали? — спрашивает она. — Это профессор Рогов. Он приехал к нам изучать физиологию скоростных деревьев. Я ему говорю: жалко портить молодые посадки, а он отвечает: "Мне семьдесят семь лет, мне уже поздно откладывать, я хочу видеть новую физиологию своими глазами. У ваших деревьев должны быть особые клетки и особая биохимия. Я приехал ее исследовать". Молодец старик, правда? Недаром его так хвалил Лева. Вы, конечно, помните Леву Торопова? Он сейчас ведет колонну на левом берегу. Все-таки наш берег впереди километра на два! — добаввяет она с гордостью.

— А где Иван Тарасович? — спрашиваю я.

Верочка взволнованно хватает меня за руку:

— Григорий Андреевич, пожалуйста… вам же самому интересно съездить к нему! Он на шлюзе, всего какихнибудь километров двадцать. Скажите ему: посадочный комбайн работает неровно: на подъеме сажает густо, на спуске-редко. Это можно устранить… Впрочем, я вам напишу записку. И еще спросите насчет закладки древесинного завода. Согласны?.. Спасибо, Григорий Андреевич. Подождите здесь, я сейчас спрошу насчет моторной лодки…

Через четверть часа я уже мчался вверх по каналу, с любопытством оглядывая берега этой реки, родившейся сегодня. Повсюду на берегах кипела работа. Рядом с машинами кондратенковцев шли механизированные бригады строителей. Трудились канавокопатели, прорезая сеть арыков на будущих полях, подъемные автокраны устанавливали сборные дома. То там, то здесь на фоне песчаных бугров виднелась висящая стенка. Кран держал ее на весу, словно хотел рассмотреть получше, и сквозь оконные отверстия просвечивало небо. А между тем на задних дворах уже работали плуги и посадочные машины вкладывали в борозды черенки быстрорастущих фруктовых деревьев.

Блестящая лента над лесными посадками окаймляла возникающие кишлаки, она как бы отделяла завоеванную землю от еще не тронутой пустыни. С каждым километром скоростные растения становились все выше: ведь с каждым километром они были старше на два-три часа. И, проезжая вдоль посадок, я мог наблюдать, как быстро тянутся к небу эти энергичные растения. Только что они появились из земли, у них был один листочек, потом два, три, затем травинки стали кустиками, кустики превратились в ветвистые деревца, вот уже аллейки молодых деревьев стоят вдоль канала. Кто бы поверил, что неделю назад здесь даже трава не росла!

"Какой блестящий финал, — думал я, — какой великолепный итог работы Кондратенкова. Нет, лучше сказать не Кондратенкова, а кондратенковцев, включая в это число не только сотрудников опытной дачи, но и Дусю Голубцову, и Щекина, и ртищевских школьниц, и сталинградских комсомольцев, всех, кто удачно и неудачно старался ускорить рост деревьев. И, может быть, даже профессора Рогова с его научными изысканиями, и с открытиями, и с ошибками тоже нужно считать участником этой работы, которая здесь, в Средней Азии, дошла до такого великолепного конца".

Но тут же я вспомнил спокойный, чуть-чуть насмешливый голос Ивана Тарасовича.

"А я несогласен с вами, — скажет он. — В моей работе никогда не было конца".

Ну, конечно, Иван Тарасович уже лелеет новые планы.

О чем он расскажет мне сегодня? О новых лесных массивах, которые он намерен посадить в Кызыл-Кумах? Или, может быть, его не удовлетворяет скорость роста — он хочет выращивать деревья еще быстрее: не восемь метров, а десять-двенадцать за одно лето? В самом деле, разве этого нельзя достичь? Где пределы для возможностей природы, они еще никем не подсчитаны!

Может быть, Иван Тарасович расскажет о древесинных заводах. Кое-что я уже слыхал об этом. Так называют первые опытные леса, которые Кондратенков заводит под Москвой. Взрослые деревья вырастают там за два года, поэтому рубка леса из года в год производится на одних и тех же участках. А это, в свою очередь, необычайно упрощает работу лесорубов: по каждой просеке там проложены рельсы, на каждой поляне стоят лесопилки, сушилки, постоянные склады. В самом деле, быстрорастущие леса могут быть настоящими заводами древесины.

А может быть, Ивану Тарасовичу уже тесно в лесах и он мечтает о быстрорастущих садах, о скоростных фруктовых деревьях, которые можно было бы посадить на бульварах Москвы? Может быть, он думает о скоростных злаках? Ведь если бы удалось решить такую простую задачувывести пшеницу, обыкновенную пшеницу, которая созревала бы два раза в течение лета, одна такая порода удвоила бы наши урожаи.

С каждым новым километром деревья на берегу становились все выше, все больше было зелени, все больше построек и людей, все красивее, оживленнее окрестность. И я подумал, что жизнь Кондратенкова похожа на этот канал: вся она в стройке и с каждым шагом становится лучше.

Я рассказал вам о трех этапах этой жизни: о борьбе с Роговым, о работе в лаборатории и о работе на канале. Я рассказал, как возник замысел и как он был осуществлен, но вместо того чтобы поставить слово "конец", мне придется рассказать о новых замыслах.

И в самом деле, можно ли скучным, неподвижным словом "конец" завершить рассказ о человеке, идущем вперед! Не лучше ли, нарушая литературные традиции, под самой последней строчкой повести написать большими буквами:

НАЧАЛО НОВОЙ РАБОТЫ

Иней на пальмах

ПРОЛОГ

МОРЕ бушевало всю ночь. Медлительные валы один за другим выплывали из темноты. Они вставали перед нами крутой стеной, и нависшие гребни их заглядывали в шлюпку, как будто хотели пересчитать нас — свою будущую добычу.

Нас было шестеро в шлюпке: кочегар Вилькинс, Джо, три матроса — швед, итальянец, негр и я шестой с ними. Мы гребли все время, точнее — они гребли, а я сидел на корме и, качаясь, как маятник, зачерпывал воду и выливал за борт, черпал и выливал, черпал и выливал.

Моя рана болела все сильнее, может быть, потому что ее разъедала соленая вода. Я промок насквозь. Мой костюм превратился в холодный компресс, я дрожал мелкой дрожью, громко стучал зубами и тоскливо поглядывал на восток: скоро ли взойдет солнце.

А в затуманенной голове у меня, не переставая, копошилась одна и та же мысль: "Солнце взойдет, будет тепло. А что дальше?"

Когда рассвело, мы увидели впереди белую черту низменного острова. Коралловые острова всегда кажутся белыми издалека, а если смотреть на них с самолета, отчетливо заметно, как пенное кольцо прибоя отделяет темно-синий океан от желто-зеленой лагуны.

Но вскоре мы узнали, что белое — это не коралловый песок и не прибой. Тропический островок утопал в сугробах. В свинцовых валах океана кувыркались льдины, и прибой, с размаху бросая их на коралловые рифы, ломал, дробил, крошил, превращал в ледяное месиво. В воздух взлетали фонтаны соленых брызг. Падая на пушистый снег, они покрывали сугробы темными оспинками.

Гибкие стволы пальм обледенели. Сверкающий иней одел гигантские перистые листья. Побелевшие кроны четко выделялись на темно-голубом небе.

Почти вся лагуна превратилась в каток. В прозрачный зеленоватый лед вмерзли живые кораллы и ярко раскрашенные рыбы-попугаи с твердыми челюстями. Повсюду валялись замерзшие ласточки и морские птицы. Из снега торчали клешни кокосовых крабов; один из них успел продолбить орех, засунул туда задние ноги, чтобы вытащить мякоть, и так замерз.

Первым долгом матросы разложили костер, и я подсел к огню. Я сел так близко, что искры летели мне в лицо и угли обжигали ноги через подошвы ботинок. Но дрожь не проходила, я по-прежнему стучал зубами, и все время просил принести еще сучьев.

Складывая возле меня охапки хвороста, негр сказал с жалобным удивлением: "Кажется, я отморозил себе уши. Как вы думаете, скоро это кончится, мистер?"

Я не ответил. Как это бывает у больного, мои мысли казались мне громче, чем голоса окружающих. А думал я одно и то же: снег растает. А дальше, что?

Потом к костру подошел Джо и сказал: "Шлюпка отплавала свое, в хозяйстве из нее выйдет хорошее решето. Я боюсь, что нам придется поселиться здесь. Мистер будет Робинзоном а мы все — Пятницами"

— А ты, Джо, попугаем Робинзона, — желчно отозвался итальянец, — тебе лишь бы поболтать.

Добродушный Джо рассмеялся громче всех.

— По-моему, здесь не так уж плохо, — сказал он. — Свежемороженые фрукты в любом количестве и крабовые консервы в банках из собственной скорлупы. И, вдобавок, сколько угодно льду, чтобы приготовлять коктейли.

Я слушал, морщась. Шутки Джо мешали мне сосредоточиться. А я должен был решить: что же делать дальше. Но в это время негр, стоявший в сторонке, крикнул:

— Пароход! Идет прямо сюда!

Все сразу вскочили на ноги.

— Какой пароход? "Уиллела"?

— Нет, непохож. Небольшой, однотрубный…

— Разжигайте костер! Бросайте сырые сучья! Пусть дымит сильнее!

Смогут ли они подойди близко?

— Шлюпку спускают… Надо им показать, где причалить.

Все с удовольствием следили, как приближается шлюпка, то подпрыгивая на волнах, то проваливаясь между ними. И только я назойливо думал "Увезут нас отсюда. А что дальше?"

Джо первый разглядел на корме парохода полосатый американский флаг.

— Ребята! — крикнул он, — держитесь, мы едем прямо в Штаты. Пригладьте вихры и побрейтесь. Через два дня во всех газетах будут ваши физиономии с такими вот заголовками (я уже вижу их): "Пальмы одеты инеем!", "Бравые американские парни затерты льдами на экваторе!" И ученые профессора будут толковать о холодных фронтах, а проповедники — о том, что мир замерзает и нужно срочно каяться в грехах.

— Джо, помолчи! — прервал его кочегар Вилькинс. — Слушайте, ребята! Давайте условимся, ни слова насчет "Уиллелы". Мы сами ничего не понимаем. Наше судно налетело на льдину и пошло ко дну. Слышите? Слышите, мистер? (Все-таки он упорно называл меня мистером).

— А почему скрывать? — спросил я.

— Скрывать? — переспросил Вилькинс. — Ни в коем случае. Но не доверяйте пересказ нашим газетчикам. Они превратят все в пустую сенсацию, в дешевые подвиги героя-бандита. Нужно, чтобы вы сами написали всю историю, мистер. Люди должны знать правду.

— Да, да, — воскликнул я, — обязательно.

Спасибо Вилькинсу — он подсказал мне, что нужно делать дальше. Я обязан сам написать все до последнего слова. Люди должны знать правду — вот что главное.

И тут же, не откладывая ни на минуту, я начал вспоминать самое начало моей истории — те дни, когда, отчаявшись, я опустил руки и решился продать серый костом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

КОГДА я продал серый костюм, мне стало легче на душе. Серый костюм был порогом, отделяющим меня от нищеты. В костюме я мог еще надеяться, спрашивать, тревожиться, искать, вспоминать давно забытые знакомства, ссылаться и доказывать, я мог еще барахтаться в тине задних дворов и меблированных комнат с запахом жареной трески и стирального мыла. Теперь без приличного костюма оставалось только одно: сложить руки и спокойно идти на дно.

Разве я не искал работы? Я состоял на учете в четырех конторах по найму. Каждый день приходил я отмечаться во все четыре. Я дежурил по ночам у дверей типографий, чтобы раньше всех прочесть объявления в утренних газетах. Я звонил по всем телефонам, какие только сохранились в моей записной книжке, — давно забытым друзьям детства, коллегам по учению и футболу, товарищам из саперной роты. Друзья, коллеги и товарищи с трудом вспоминали, кто я такой, а затем минуту-две сочуственно вздыхали в трубку:

— Да, да, трудные времена. Я сам четвертый месяц без работы. Ах, тяжело сейчас строителям. Кризис — нигде ничего не строят. Плохо — плохо!

К сожалению, я и сам знал, что с работой плохо. Чтобы услышать об этом, не нужно было тратить никелевую монету на телефон.

Пока у меня был костюм, я мог еще, не слишком часто, правда, обедать у родственников. Ожидая, пока накроют на стол, я с удовольствием грелся на кухне и без удовольствия, но вежливо выслушивал добрые советы:

— Следовало раньше об этом подумать, — говорила практичная тетя Берта. — Надо было копить сбережения. Купил бы ферму, завел коровку, пил бы свое молочко, горя не знал.

— Ты сам виноват, — глубокомысленно замечал дядя Хонни, — куда тебя понесло из армии? А теперь где же найти работу? Все ищут.

Кузен Гарри тоже добавлял что-нибудь полезное.

— Вчера я видел этого шалопая — Дюрока младшего, — говорил он. Представь себе, женится на наследнице Вандергофа. А зачем ему миллионы Вандергофа? У него своих восемнадцать.

— Девятнадцать, — поправлял дядя Хонни, как будто он лучше всех знал, что лежит в сейфах богачей.

— Найти такую девушку и никакая работа не нужна, — вздыхал Гарри. — Чем мы хуже Дюрока? Такие же люди — две руки, две ноги… Бар открыть тоже неплохо… или завести плантацию в Бразилии.

Я терпеливо слушал, ожидая, когда на стол подадут суп. Советы были хорошие. Вся беда, что у меня не было капиталов на ферму, плантацию или бар. Впрочем, у моих родственников тоже не было капиталов. Дядя Хонни служил кассиром в пивном баре О'Хара и всю жизнь с завистью рассказывал, сколько зарабатывает хозяин на пивной пене и официанты, обсчитывая пьяных. Кузен Гарри как свободный предприниматель работал на того же О'Хара (наиболее влиятельное лицо в нашем округе) при усмирении пьяных драк, рабочих забастовок и во время президентских выборов. Единственным капиталистом в семье была тетя Берта. В комоде, в старом чулке, у нее хранилась вместе с юношескими письмами дяди Хонни стодолларовая акция Серебряных рудников Никарагуа. По вечерам, вымыв посуду, тетя Берта надевала очки, подвязанные веревочкой, и внимательно читала газету, разыскивая известия из Никарагуа. Но телеграммы не утешали ее: положение в республике было неустойчивым. Правительства менялись, как картинки в волшебном фонаре. Новые президенты объявляли старых узурпаторами и расстреливали их без суда. Серебряные котировались ниже номинальной стоимости. Вздохнув, тетя Берта прятала газету. Она не теряла надежды разбогатеть. Ведь стал же миллионером какой-то бездельник, одолживший Форду сто долларов. Об этом написано во всех букварях.

Проглотив котлеты тети Берты с приправой из советов и жалоб, я отправлялся в очередную контору. Впрочем, если вы когда-нибудь искали работу в городе Небоскребов, вы сами знаете, какое это веселое дело.

Вот вы стоите у порога конторы. Вы поправляете галстук и пробор, старательно откашливаетесь, чтобы голос ваш звучал непринужденно и внушительно. Вы обмахиваете ботинки носовым платком (зачем отдавать свой завтрак чистильщику, когда есть носовой платок, который можно выстирать под краном). Затем вы стараетесь придать лицу небрежное выражение. Вы не безработный, просто, случайно гуляя, вы зашли поговорить по-дружески с директором. Теперь предстоит решающая минута. В течение минуты вам нужно доказать, что фирма без вас обречена на банкротство.

— Работу? — рычит клерк за стойкой, — и откуда вас столько берется? Нет у нас работы, идите.

Он даже не смотрит на ваш галстук, пробор и напрасно вычищенные ботинки.

В некоторых конторах мне смеялись в лицо: "Работа? Да ты, парень, я вижу, шутник. Откуда теперь работа? У нас кризис, можешь прочесть об этом в Вечерней газете".

И я краснел, извинялся и выходил за дверь оплеванный, чувствуя себя, как нищий, который в первый раз встал на перекрестке со шнурками для ботинок.

— Купите шнурочки у бездомного. — Подайте работы на кусочек хлеба.

— Проходи, проходи, здесь не подают.

Я брел по улицам, сгорбившись, кусая губы от горечи и унижения. Прохожие толкали меня, автомобили пугали гудками, а над головой вспыхивали, кричали, звенели, пели рекламы, убеждая, доказывая, приказывая.

— Каждый уважающий себя американец носит бриллиантовые перстни Хэтчисона.

— Забудьте о дневных заботах. Отдохните под звездным небом в ресторане "Сто первый этаж"!

— Наше шампанское удлиняет жизнь вдвое.

Но где они — уважающие себя американцы с бриллиантовыми перстнями, удлиняющие жизнь вдвое шампанским. Навстречу мне попадались рабочие с серыми от усталости лицами, встревоженные продавщицы магазинов и машинистки (десять долларов в неделю, если ты молода, красива и одета по последней моде) и такие же безработные, как я. Их можно было отличить по неторопливой походке.

Изредка меня обнадеживали: "Зайдите в ноябре", — говорили мне. Предстоят большие заказы. Но когда, так и не найдя до ноября работы, я приходил снова, меня встречали рассеянным взором: "Что? Я велел вам наведываться? Не помню. Действительно, мы искали людей месяц назад, но отчего же вы не пришли вовремя?"

Раза три или четыре за все полтора года, у меня спросили рекомендации. Виноватым, прерывающимся голосом я объяснил, что их нет. "Почему нет? Нет стажа? А почему? Сразу пошел из колледжа на фронт? Значит у вас ни рекомендаций, ни стажа, ни опыта. Что, диплом? Но вы же забыли все. Что? На испытание? Нам некогда учить школьников. Грузчиком пойдете? Что? Рука прострелена. Обратитесь в богадельню".

Это была долгая, бесконечно скучная, отвратительная история. Скучная для любого человека и полная захватывающего интереса для меня. Каждый день я переживал взлеты и падения. Я заставлял себя не терять надежды, не сдаваться, наперекор логике.

Но сколько это могло продолжаться? Я одолжил везде, где мог, и заложил все, что мог. Я продал все свои вещи постепенно, одну за другой, в том числе и золотые часы-луковицу, доставшиеся мне от покойного отца. К удивлению, эта фамильная ценность кормила меня только две недели. Не знаю, как это получилось. В том же городе, рядом со мной, благоденствовали тысячи спекулянтов, покупая и перепродавая, а я почему-то никогда не мог продать своих вещей дороже, чем за четверть цены.

Когда часы были съедены, очередь дошла до костюма. Я крепился три дня, больше нельзя было выдержать без еды. Итак, эпоха серого костюма кончилась. Я опустил руки и пошел на дно.

У дна были свои законы, свои нравы, свои жизненные приемы. Я научился спать на скамейках сидя и широко раскрывая глаза, когда приближается полисмен; познакомился с древним законом о бродягах, законом, который запрещает спать на открытом воздухе, если у тебя в кармане нет денег; научился терпеливо стоять в очереди возле благотворительной столовой и жалостливо моргать глазами, когда какая-нибудь девчонка из Армии Спасения, совсем ничего не понимающая девчонка, уговаривала меня исправиться, каждый вечер молиться, не ругаться нехорошими словами и пить только кипяченую воду.

У меня появились новые друзья — туземцы дна. Это были пожилые многосемейные рабочие, выгнанные с заводов, когда руки у них потеряли проворство, матросы с пароходов, сданных на слом, клерки разорившихся контор, учителя школ, закрытых при сокращении бюджета, чиновники, которых комиссия по расследованию антиамериканской деятельности уличила в сочувствии испанским республиканцам, ветераны войны, встреченные музыкой и цветами и брошенные на произвол судьбы на первом перекрестке, безработные мальчишки без всякой специальности — сегодняшние бродяги, завтрашние воры и наивные дураки, вроде меня, отбиравшие последние гроши у родителей, чтобы получить никому ненужный диплом.

Ближе всего мы сошлись с одним матросом. Это был пожилой сутуловатый человек с медно-красным обветренным лицом и волосами медного цвета. Его звали Джозеф-Патрик Миддл, или попросту Джо. Случайно инициалы Джо совпадали с инициалами известного миллиардера, и бродяга-матрос любил подшучивать, говоря о себе помпезно-почтительными газетными фразами:

— Мистер Джей Пи Эм предпочитает простые, но изысканные блюда, говорил он, получая миску с бобовой похлебкой.

— Мистер Джей Пи Эм согласился финансировать деловые круги Скандинавии (одалживая десять центов безработному шведу-эмигранту); или: — Мистер Джей Пи Эм приобрел контрольный пакет табачной компании (подбирая окурок на тротуаре).

Джо плавал на торговых судах по всем морям и океанам и кое-что повидал в своей жизни. Нельзя сказать, чтобы он был образованным человеком. Книг он читал мало — в плавании не до чтения, но Джо не пропускал то, что попадалось ему на глаза, и, запоминая ходовые выражения, не без язвительности применял их в самых неподходящих случаях.

— Не ешьте много мяса, — советовал он безработным в очереди. — Только растительная пища спасет вас от ожирения сердца.

— Я за американский образ жизни, — твердил Джо, расстилая газеты на газоне, где мы ночевали.

Однажды, когда мы глядели на магазин, разграбленный бандитами, Джо сказал:

— Весь мир ждет от нас просвещенного руководства ради спокойствия и прогресса (цитата из речи президента).

— Частная инициатива ведет нас к благоденствию (это было сказано перед воротами остановленного завода).

А когда полиция начала дубинками разгонять взволнованных рабочих, Джо заметил:

— Каждый удар, нанесенный нами, служит делу свободы.

У многих из нас есть свои странности. Борьба за справедливость была слабым местом Джо. "Вы не имеете права" — эту фразу я слышал от него чаще всего. Джо воевал за справедливость по мелочам, всюду, где мог. Он проверял весы в мелких лавочках, устанавливал очереди в благотворительных столовых, ввязывался во все уличные происшествия, спорил с полисменами и даже с судьями. И два раза на моей памяти это кончилось плохо: Джо получил 60 дней за оскорбление достоинства суда.

В последний раз это было в начале февраля, в самые метели, и Джо не слишком огорчился. Выслушав приговор, он спросил: "Хорошо ли топят в тюрьме", но, к счастью, судья не расслышал.

Итак, Джо получил зимнюю квартиру, а я остался на улице, чтобы поразмыслить о печальной судьбе безработного.

Глава 2

ТО, о чем я буду говорить сейчас, произошло весной, как раз в тот момент, когда Джо должен был выйти из тюрьмы. Я поджидал его в парке на нашей любимой скамейке. Был веселый апрельский день, когда солнце так жизнерадостно блестит в каждой лужице. Пахло мокрой землей, свежей зеленью и еще чем-то туманным и сладким. В такие дни хочется вскинуть узелок на плечо, встать и пойти куда глаза глядят, через шумный центр и дымные предместья, через пригороды, дачные поселки, поля, фермы и рощи, навстречу солнцу, все прямо и прямо в какие-нибудь далекие края, где нет безработных инженеров, которые никак не могут понять, почему они без работы.

Помнится, когда я был в колледже, меня считали думающим студентом. Я читал много книг и не только технических, интересовался музыкой и искусством. Но жизнь казалась мне простой и. ясной: старайся, зубри, получай хорошие отметки, заработай диплом и все будет "олл райт". Но вот я кончил, положил диплом в карман… и оказался без дела. Здесь-то и пришлось задуматься всерьез.

Все мы не думаем, пока жизнь не прижмет нас к стенке. Каждому американцу с детства твердят, что он неминуемо станет миллионером, если он будет трудолюбив, бережлив и энергичен. И мы из кожи вон лезем, чтобы проявить трудолюбие и энергию. Рассуждать нам некогда, нас заедает бизнес. Урывками, где-то на ходу мы проглатываем кинофильмы, уголовные романы, отрывки радиопередач и броские заголовки газет, не вчитываясь, не разбираясь, не слишком веря и тут же забывая:

"Черные тигры" выиграли со счетом 3:1!"

"Девятилетняя девочка из ревности убила своего брата!"

"Враки, наверное, — думает благополучный американец, — но надо будет прочесть. Это ловко придумано".

"Федеральная полиция раскрыла тайный заговор!"

"Агенты Москвы угрожают нашей безопасности!"

"Скорее всего, враки, — думает средний читатель, — но может быть и правда. Москва — это где-то далеко на севере, в снегах. Кто знает, на что она способна? Если пишут, значит что-нибудь да есть. Может быть, и угрожают. Меня это мало трогает".

Изредка американцу попадается прогрессивная газета, которая говорит о том, что приближается кризис, что правительство тянет нас к войне. Но привыкнув к тому, что газеты всегда лгут, американец только пожимает плечами:

— Какой там кризис? — Враки! Все выдумали, чтобы привлечь подписчиков. У меня как будто дела не плохи.

И, скомкав газету, швыряет ее на тротуар, чтобы тут же забыть о ней. Политика его не касается. Он человек солидный — у него есть свое дело, свой дом, своя машина, обстановка и телевизор, купленные в рассрочку.

Но вот подходит черный день, когда "солидного человека" вызывают в контору и без предупреждения вручают ему расчет. Сбережения тают, как табачный дым, пропускается очередной взнос, и фургоны увозят обстановку, машину и телевизор, уже выплаченные на три четверти. Мы с детства твердим: "Мой дом — моя крепость". Но когда чужие люди выгоняют нас пинком из этой крепости, приходится призадуматься.

В самом деле, почему Аллэн Джонсон, инженер-строитель, кончивший с отличием, дремлет в парке на голодный желудок, вместо того чтобы работать? Почему мокнет под дождем Аллэн Джонсон, умеющий строить великолепные дома с электрической кухней, ледником и ванной, теплые, сухие и уютные дома с удобной мебелью, с чистой постелью, с пылесосами и мусоропроводом?

Почему этот самый Аллэн греется на солнышке в рабочее время, если его выучили строить заводы, великолепные корпуса с металлическими арками и могучими кранами, огромные просторные цехи, где можно расставить тысячи станков, чтобы тысячи людей нашли себе работу? Почему Аллэн сидит здесь, засунув руки в дырявые карманы, умелые руки, которые могут начертить грамотные проекты жилищ, заводов, магазинов, контор, школ, больниц, вокзалов? Почему? В самом деле, скажите мне, почему?

Пока я размышлял на эту скучную тему, какой-то щеголь в клетчатом плаще и темно-зеленой шляпе расхаживал мимо меня, помахивая тросточкой. Затем он присел на скамейку рядом.

Искоса, быстрым взглядом профессионального бродяги я оглядел своего соседа. Кто он такой? Что ищет в парке? Нельзя ли извлечь из него 25 центов? По виду это мог быть… впрочем, мне совсем не нужно было гадать. Рядом со мной сидел Фредди Палома — капитан и левый край сборной команды нашего колледжа.

Я отвернулся в сторону. Мне вовсе не хотелось, чтобы Фредди узнал меня в таком виде и принялся выспрашивать историю моих злоключений только для того, чтобы сочувственно почмокать губами: "Ах, ах, тяжелые времена!" В сущности, мы были не так уж близки с ним Я знал его главным образом по футболу. Фредди был не скверным форвардом, только несколько нахальным. Он всегда зарывался, играл сам с собой и требовал, чтобы мячи подавали ему одному. И в жизни Фредди был таким же самоуверенным: он охотно поучал новичков (в том числе и меня), как надо играть в футбол и как надо жить. И мне, по правде, это быстро надоело.

На лекциях я встречал его гораздо реже. Фредди являлся в колледж только перед экзаменами, всегда бледный, встревоженный. Он суетливо выпытывал у студентов — кто спрашивает, что спрашивает, идти ли к профессору или к ассистенту, можно ли отклониться от заданной темы, поспешно записывал формулы на манжетах, умоляюще просил подсказывать. Я сам как-то ухитрился прислать ему дословный перевод контрольного текста и спас его на экзамене русского языка. (Дело было в начале войны, когда у нас еще охотно разговаривали о дружбе с русскими.) К слову сказать, русские не скверный народ, но язык у них такой, словно нарочно его выдумали на горе студентам. У них есть одна такая буква "щ", которую по-нашему нужно писать четырьмя: "эс", "эйч", "си" и опять "эйч". Затем у них бездна окончаний. В каждом падеже окончание, в каждом лице — окончание. Глаголы совершенные, несовершенные… Бедный Фредди никак не мог одолеть этой премудрости и, получив от меня перевод, проникся безграничным уважением ко мне. Кто бы мог думать тогда, что через много лет мы будем сидеть на одной скамейке и я отвернусь, чтобы Фредди не узнал меня.

— Приятная погодка, — заметил Фредди небрежно (самое подходящее начало для разговора). — Немножко холодновато для апреля, а?

— За углом есть заведение, где можно согреться, cэp, — ответил я, подделываясь под бродягу. — Прикажете проводить, сэр?

Фредди криво усмехнулся. При этом усы его стали дыбом, как зубные щеточки.

— В общем, не валяй дурака, Аллэн, — сказал он, — я узнал тебя. Я вижу — ты на мели. В чем дело? Почему ты не работаешь?

— Почему? — воскликнул я — Я сам хочу спросить "почему"? И если хочешь, я соберу здесь в парке еще тысячу человек, и все мы, выстроившись, спросим хором "Почему мы не работаем?" Может быть, ты возьмешься ответить?

Фредди пожал плечами.

— Что отвечать? Ты сам знаешь — у нас кризис, — сказал он — Виновата Москва и разные смутьяны, которых она подкупает. Из-за них мы не можем торговать с Азией, из-за них и ты сидишь без работы.

— Эти проповеди я слыхал, — ответил я сердито, — и никогда не мог понять, причем здесь русские Пусть они ходят на голове у себя дома, мне до них дела нет. Я не торгую с Азией — с Азией торгует Уолл-Стрит. А я строю дома. Могу я строить дома в своем родном городе?

— Ну, знаешь, ты просто красный, — фыркнул Фредди.

— Фредди, я все время толкую тебе, что я не красный, не черный, не желтый и не голубенький с цветочками. Я безработный. И вообще мне скучно с тобой разговаривать. В парке много свободных скамеек.

Фредди задумчиво чертил тросточкой какие-то вензеля.

— А на Пальмовые острова поедешь? — спросил он неожиданно.

— Я могу поехать на Луну, если там нужны железобетонщики.

Фредди улыбнулся.

— На Луну не нужно. Я предлагаю на Пальмовые острова. Контракт на пять лет. Мне как посреднику тридцать процентов. Пароход отходит через две недели.

Глава 3

Я МНОГО раз задавал себе вопрос: что было бы, не повстречай я Фредди? Трудно сказать. Человек предприимчивый на моем месте, наверное, кончил бы тюрьмой, а мирный и робкий умер с голоду под решеткой. Так или иначе, я вытянул счастливый номер. И я был действительно счастлив тогда.

Я с большим удовольствием вспоминаю первые радостные дни, когда я стал "человеком дела", Фредди был настолько благороден, что ссудил меня в счет жалованья, и первым долгом я отправился в ближайший ресторанчик. Кутить, так кутить. Я заказал себе бифштекс, яблочный пирог и кофе. Все это было необычайно вкусно, особенно бифштекс с мелкими сухарями, жареной картошкой и луком. Мне даже жалко было, что он кончился так быстро. Но разве я не богач теперь? Разве я не могу взять еще что-нибудь?

И, допив кофе, я подозвал официанта и заказал ему все сначала: бифштекс, яблочный пирог и кофе. У меня не хватило фантазии для нового меню.

Затем, немножко опьянев от еды, наслаждаясь приятной теплотой во всем теле, чувствуя себя на редкость сильным, добрым и щедрым, я дал официанту четверть доллара на чай (пять ночевок в самой дешевой ночлежке, где койки подвешены на веревках, а в 6 часов утра веревку отвязывают, чтобы сразу поставить тебя на ноги). А затем отправился покупать себе серый костюм, хотя, как я узнал позже, за это время серое вышло из моды. Новый костюм, словно ключ, открыл передо мной все двери комнат, сдающихся в наем. И через полчаса я нежился в ванне, упиваясь теплотой и чистотой. Если вы когда-нибудь возвращались домой из экспедиции, проделав миль 500 верхом, или из похода, или из окопов, насквозь пропитанные пылью и потом, тогда вы понимаете как приятно сесть в ванну, напустить такой горячей воды, чтобы дышать было трудно, и с ожесточением скрести себя губкой, сдирая кожу вместе с грязью.

Потом я доставил себе удовольствия нравственные. Я навестил семейство дяди Хонни и даже преподнес тете Берте коробку конфет. Дядя уже не рисковал давать мне советы. Гарри, сверкая вставными зубами (настоящие ему выбили за это время), тяжко вздохнув, сказал: "Пальмовые острова это то, что надо. Доллары растут там, как на дрожжах".

А тетя Берта отвела меня в угол и, с опаской оглядываясь на Лина, шепнула: "Аллан, ты бы устроил Гарри на хорошую работу Бар неподходящее место для мальчика. Мне кажется, от него иногда пахнет вином. Ты бы урезонил его, как старший. (Бедняжка! Она до сих пор не знала, что сын ее профессиональный гангстер.)" Затем я доставил себе удовольствие сделать доброе дело. Я устроил на работу Джо — неистового борца за справедливость — и даже не взял за это 30 процентов. Правда, должность была не из лучших, но выбора не было, у Джо в матросской книжке стояла черная печать. Он заработал ее в свое время, добиваясь справедливости у старшего штурмана. Поэтому нельзя было определить его в матросы, а только помощником повара на пароход "Уиллела" — топить плиту и мыть посуду. Но и такой работой Джо был доволен, не меньше, чем я своей. "Во всяком случае, — сказал он, — наводить чистоту благороднее, чем пачкать".

Все это было очень приятно: быть сытым, чистым и чисто одетым, спать на стираных простынях, под крышей, а не под дождем, видеть почтение родственников и радость Джо. Приятно было покупать, примерять, заказывать, чувствовать себя полноправным человеком, без дрожи проходить мимо полисмена. (Джо заметил, что я стал держать голову выше). Но всего приятнее было сесть за работу.

Помню, с каким наслаждением, надев налокотники, я впервые сел за покатый чертежный стол. Готовальня, стрекочущий арифмометр, логарифмическая линейка, нетронутая белизна ватманской бумаги приводили меня в умиление. А кнопки, обыкновенные чертежные кнопки с эмалированной головкой! Я чуть не расплакался, увидев их, — ведь я не держал в руках кнопки, наверное, восемь лет. Помню, как вписал я первую цифру в таблицу. Помню, как отточил чертежный карандаш, жесткий, как гвоздь, и, затаив дыхание, провел на ватмане первую линию, как любовался ею — такой четкой, ровной, решительной, безукоризненной во всех отношениях.

Мне доставляло удовольствие держать в руках справочник, читать, рассчитывать, проверять, рисовать и стирать резинкой, просто думать, наконец.

Нельзя сказать, чтобы моя работа требовала больших размышлений. Для начала мне дали рассчитать балку — обыкновенную железобетонную балку для заводского здания с восьмиметровыми пролетами, но балка… здесь, когда речь идет о моей специальности, я уже не могу рассказывать равнодушно.

Видите ли, каждая вещь на земле имеет тяжесть и каждая стремится упасть вниз. Это было известно задолго до Ньютона. Так вот, по законам тяжести потолки должны падать нам на голову. А чтобы они не упали, мы кладем их на балку.

Если хотите знать, балка — самая хитрая часть в любом сооружении. Балка собственной прочностью побивает силу тяжести, героически принимая на свой хребет вес перекрытия.

От тяжести балка изгибается, или, говоря технически, балка работает на изгиб. При изгибе верх ее сжимается, а низ растягивается. Не всякий материал может работать так сложно, поэтому очень долго балка ограничивала замыслы древних строителей.

В степях Средней Азии не было подходящего материала для балок. Древние жители сооружали там сводчатые потолки из глины, поэтому им приходилось строить дома с комнатами длинными и узкими, как коридор. В Древнем Египте применялись в качестве балок тесаные камни; чтобы поддерживать их, египтянам приходилось превращать свои храмы в густой лес колонн.

В лесистых странах применяли для балок дерево. Дерево хорошо работает на изгиб, иначе его сломала бы первая буря. Но стволы — коротки. Обычно в практике 6–8 метров — это предел деревянной балки.

И только, когда были найдены новые формы — ферма, например, и новые материалы — металл и бетон, мы, инженеры, почувствовали себя свободными. Только тогда мы стали строить мосты в полтора километра длиной и кинозалы на 20 тысяч зрителей…

Пока мне предстояла скромная задача, и все же я взялся за нее с невольным трепетом. Ведь прошло восемь лет с тех пор, как я сдал последний расчет. Может быть, у меня отвыкли пальцы и отвыкла голова.

Помню в детстве, когда мне было лет десять, я научился плавать. Было это в самом конце лета. Я испробовал новое искусство раз или два. Прошел почти целый год, и вот на следующий год в июне я с опаской вступил в воду. Не разучился ли я за зиму? И вдруг, о радость! Барахтаясь и брызгая, я держусь на воде. Я плыву и буду плавать всегда.

Такая же радость охватила меня, когда я почувствовал, что балка моя продвигается. Я плыву — барахтаюсь и брызгаю тушью, но все-таки вспоминаю. Вспоминаю прутки, хомуты, расчет на срез, на косую трещину…

В свое время профессора говорили, что у меня есть чутье материала. Чутье — это что-то отвлеченное, но я постараюсь объяснить. Вы, наверное, не раз любовались великолепными мостами над мощным Гудзоном или над Золотыми воротами. Вы помните гигантские столбы у въезда на мост и плавные металлические дуги, висящие между этими столбами? "Как красиво!" — говорили вы. Да, красиво. Красиво потому, что рационально. Рациональная конструкция, где нет лишнего материала, радует глаз. Металл великолепно работает на растяжение. В висячих мостах почти все несущие части растягиваются. Мы не тратим лишнего материала, и мост получается стройным, изящным, воздушным.

В отличие от металла каменные конструкции работают только на сжатие. На сжатие работают столбы и арки. Посмотрите на средневековые соборы — это песни из камня. В них сочетание столбов и арок. Это шедевр работы на сжатие.

Железобетон — материал новый. У него еще нет своих традиций. Он очень сложен: здесь и твердые камни, и песок, и цементный раствор, и железные прутья. Мы еще плохо знаем этот сложный материал, на всякий случай для прочности добавляем лишку, а лишний материал мстит дороговизной и неуклюжестью. Мы называем бетон мощным, массивным, а, по сути дела, массивность от нашего неумения. Знай мы материал до конца, мы строили бы железобетонное кружево.

Эти недостатки приходится исправлять чутьем, вкусом конструктора…

Я чувствую, что деловые люди уже посмеиваются. И совершенно напрасно, потому что красота и экономичность конструкции одно и то же. Впрочем, Фредди тоже смеялся надо мной. Он посоветовал не полагаться на чутье, а лучше взять несколько уроков у старшего инженера бюро. Я так и сделал. И когда прошел двухнедельный испытательный срок, старший инженер лаконично сказал, принимая у меня очередную балку:

— Завтра "Уиллела" отчаливает в 8 утра. Она доставит вас прямо на Пальмовые острова.

Глава 4

БОЮСЬ, что экзотическое путешествие на Пальмовые острова я не смогу описать здесь. Дело в том, что по существу я этих островов не видел.

Наш пароход остановился на рейде задолго до рассвета. Меня высадили в катер вместе с целой кипой тюков и деревянных ящиков с угрожающей надписью: "Не трясти, не бросать, не кантовать". Пока шла погрузка, небо стало голубовато-серым, и на стальной глади океана я увидел синюю полоску низменного берега.

На причале стояли солдаты — два рослых откормленных молодца с автоматами на груди. Они стояли, широко расставив голые ноги, увязшие по щиколотки в песке, и горделиво посматривали на нас. А грузчики-туземцы в шляпах, похожих на опрокинутые блюда, — с опаской обходили эти живые монументы нашей военной мощи.

За спиной у солдат была вывеска: "Кокосовая концессия Чилл и К?", а за вывеской тянулась ровная и низкая песчаная коса без единого кустика. Слева от нас за колючей проволокой виднелись длинные бамбуковые хижины, видимо, бараки местных рабочих, а справа — приземистые одноэтажные бетонные корпуса, плоские и бледносерые, они совершенно сливались с песком.

Вот и все в сущности, что я могу рассказать о Пальмовых островах.

Меня поселили в одном из бетонных корпусов, и в нем же я начал работать на следующий день. Я выбрал место возле окна, и всякий раз, отводя глаза от чертежной доски, мог видеть пустынный океан, пенные гребешки на волнах, пологий пляж, бамбуковые бараки за колючей проволокой и двух охранников на берегу, которые, томясь от жары и скуки, переминались с ноги на ногу.

Мы начинали работу в семь утра. Только в это время можно было дышать и соображать что-либо. Ровно в семь старший инженер Клэй синевато-черный от загара, сухой и нервный малярик — раздавал нам дневные задания: расчет или рабочий чертеж многопролетной балки, металлической фермы, перекрытия, круглой стенки резервуара.

Кто знает, почему Чиллу и компании понадобилось строить столько бетонных складов я резервуаров для кокосового масла. Я не интересовался этим, по крайней мере первое время. Я был в восторге от того, что работа не переводится.

Часам к девяти в комнате становилось душно. Еще через четверть часа техник Джонни (его дразнили Джонни Пупсиком) поднимал над доской свое распаренное лицо и, ругнувшись, вылезал из-за стола, чтобы полить пол из чайника.

К десяти уже нечем было дышать. Мы поминутно прикладывались к термосу с холодной водой или подставляли голову под кран. Это освежало, но ненадолго. Как только волосы высыхали, голова снова становилась тяжелой, мысли вялыми и неопределенными, приходилось пять минут морщить лоб, чтобы перемножить двухзначные числа.

— Неужели шеф не мог найти клочка земли в Штатах? — восклицал Джонни. Я чувствую, что изжарился заживо. Здесь могут жить только ящерицы и канаки — эти желтые обезьяны. (Джонни было восемнадцать лет. Он очень хотел, чтобы его считали взрослым и ради этого старался как можно крепче ругаться, как можно грязнее говорить о женщинах и рисоваться своим презрением и грубостью по отношению ко всем цветным.).

— В Штатах не платят такие деньги, — отвечали старшие.

— Попробуй найти там работу. Аллэн расскажет тебе, как это легко.

— Работать нигде не сладко…

Много позже я задавал Фредди тот же самый вопрос: для чего, собственно, шеф устроил свое бюро на Пальмовых островах, в чужой стране?

Фредди только рассмеялся!

— Шеф знает, что делает, — сказал он. — В Штатах он у всех на глазах. Там сотни прогрессивных газетчиков. Всем им рот не замажешь. Мистер Чилл получил субсидии? На что? На научные исследования. На какие? А здесь Чилл полный хозяин. Он — господин Доллар. Что он делает у себя за колючей проволокой? Нас не касается, он платит долларами. Здешний президент сам примет меры, чтобы охранять покой шефа.

Конечно, Фредди был прав. Все мы были господа доллары в этой стране. Не только шеф, но и Фредди, и Джонни Пупсик, и я, и даже монументальные охранники на пристани. Один из них сказал мне как-то:

— Какой смысл ехать в Штаты? Кем я буду там? Вышибалой в баре, рабочей сардинкой в метрополитене? А здесь я не сардинка, я господин Американец. Эй, ты, черномазый, посторонись, ослеп, что ли?

В полдень, окончательно осовев от жары, мы прекращали работу. Начинались томительные часы дневного перерыва — от 12 до 6. Можно было, игнорируя жару и акул, отправиться на купанье; можно было сидеть в комнате, завесив окна мокрой простыней, киснуть от жары и вслух ругать шефа, тропики, самого себя, безработицу и Фредди. Можно было, наконец, вышибая клин клином, провести шесть часов за стойкой в буфете, изобретая необыкновенные коктейли и посмеиваясь над хвастливыми россказнями Джонни о его воображаемых романах.

Я обычно предпочитал первый способ, а наш молчаливый начальник Клэй последний. Ровно в двенадцать он забирался на вертящийся табурет перед стойкой и начинал, как он выражался, атаку на приступ малярии. Часа два шла ожесточенная молчаливая борьба между алкоголем и лихорадкой. Клэй глушил болезнь страшными смесями из рома, лимонной кислоты и чистого спирта (никто из нас не мог их даже пригубить). Затем после долгой борьбы спирт побеждал и болезнь, и больного. Клэй, размякнув и опьянев, впадал в философское настроение. Пригорюнившись, он подсаживался к подчиненным и смущал их трудными вопросами:

— Зачем я пью? — спрашивал он. — Зачем работаю? Зачем живу? Отчего меня не гонят? Не знаете? Эх, вы, молодежь!

По вечерам Клэй не работал. В лучшем случае он дремал у себя за столом, положив под щеку "Справочник железобетонщика". Все начальство знало это, вплоть до шефа, но Клэя не трогали. Наш начальник был в своем деле артистом. Он, как никто, умел класть заключительные мазки, и все мы разводили руками, когда Клэй двумя словами разрешал безвыходные затруднения.

Пьянство Клэя имело неожиданные последствия для меня.

Это было примерно через месяц после моего приезда. Уже месяц я считал фундаменты и балки для каких-то неведомых сооружений, которые обозначались у нас: "корпус А, корпус В, корпус X" и т. д. Для чего эти корпуса, никто не знал да и не спрашивал. Мы получали двойное жалованье не за любопытство.

Но вот однажды вечером, когда воздух был, как парное молоко, а на темной глади океана золотилась лунная дорожка, кто-то вызвал Клэя к телефону. Наш начальник, как обычно, дремал, подпирая подбородок ладонями, и Джонни, подмигнув нам, сказал: "Что же вы звоните? Разве вы не знаете, что он плохо слышит после обеда?"

— Кто плохо слышит?(Джонни, съежившись, на цыпочках отошел от телефона).

Голос Клэя был неожиданно ясным и трезвым, но движения, как у пьяного, — порывистые и вместе с тем, связанные. Видно было, что перед каждым движением старший инженер размышляет: "Надо встать. Надо взять трубку правой рукой" и т. д.

Протягивая руку, Клэй опрокинул бутылочку с тушью, задержался на мгновение, строго посмотрел на нас: не смеемся ли? Медлительно положил промокашку на кляксу и взял телефонную трубку, не замечая, что тушь из-под промокашки течет ему на руку.

— Какая схема? — сказал он, морщась с досадой. — Корпус Н? Делайте по чертежам корпуса В. Не понимаю. Какие исправления? Ну, хорошо!

Он опустился на свое кресло и, морщась от головной боли, провел рукой по лбу, пятная лицо тушью. Джонии сдавленно хихикнул. Клэй пытливо поглядел на него, словно подозревая, что это Джонни подстроил каверзу, потом на свою черную ладонь, потом на залитый тушью стол и вдруг улыбнулся добродушно и беспомощно.

— Кажется, я пьян, мальчики. Придется сходить кому-нибудь из вас. Кто тут самый толковый? (Он обвел глазами контору.) Аллэн, будьте добры. Вы знаете, где корпус В? Что? Секретно? Ничего, я отвечаю за это. Я напишу им, пусть покажут вам лабораторию в работе.

"Покажут лабораторию в работе!" Наконец-то для меня откроется секрет Кокосовой концессии. Наконец-то, я увижу, какие дела прикрываем мы нашими балками и перекрытиями. И десяти минут не прошло, как я уже сидел в кабинете начальника лаборатории — мистера Стоуна и вместе с ним рассматривал планы корпуса В.

— Здесь в электролитном цехе все будет по-прежнему, — говорил он, водя карандашом по светокопии. ("Вот как, — подумал я, — электролитный цех в кокосовом складе!"). Нужно только увеличить размеры компрессорной. (Компрессорная! Для чего же им нужен сжатый воздух?). Здесь вы добавите отверстие для трубопровода. (Повидимому, воздушного.) Здесь будут резервуары, а здесь машинный зал и трансформатор при нем (я сообразил, что машины питает током наша Центральная электростанция). Но самое главное, лаборатория. Как раз сейчас (он взглянул на часы) начинается опыт, и вы сможете увидеть необходимые механизмы в действии.

Он повернул какой-то рычажок на мраморной доске, и в стене против нас открылось круглое отверстие, нечто вроде иллюминатора. Я заглянул внутрь и увидел за выпуклыми стеклами довольно просторную, очень плохо освещенную комнату, без дверей и без окон, но зато со сплошными зеркалами во всю стену. В комнате было несколько пальм в кадках, полки с коллекциями, небольшая, очень изящная антилопа с тонкой мордочкой и подвижными ушами, и, даже, аллигатор в железной клетке. Из-за зеркала я не сразу сумел разобраться, потому что все предметы удваивались. Казалось, что перед нами не одна антилопа, а две и обе они одновременно поднимали голову, переступали ногами или вытягивали шею.

Внезапно антилопа (и ее отражение) насторожилась, понюхала воздух и заметалась по комнате. Потом животное остановилось, прижавшись в угол, и только тут, перехватив ее взгляд, я заметил, что пугало ее. В верхнем углу из небольшой трубки, похожей на дуло ружья, стру?й бил пар. В несколько минут вся комната заполнилась паром, сначала в нем утонул аллигатор, затем антилопа, потом пальмы и полки.

— Вот всегда так, — с возмущением воскликнул Стоун. — Самый важный момент в тумане.

— Пробуете ядовитые газы? — опросил я с отвращением.

Стоун отмахнулся.

— Что вы? Какие там ядовитые? Безвреднейший водород.

Некоторое время спустя туман прояснился. На этот раз опытная комната выглядела совсем иначе. Зеркало запотело, пол покрылся тонким слоем матовой изморози. Пальмы поникли, аллигатор спал, свернувшись в клубок, как собака, только антилопа судорожно прыгала по комнате, по временам останавливаясь и опуская голову, как будто сон одолевал ее.

— Сто десять градусов! — воскликнул Стоун, указывая на стену, где висел огромный термометр неизвестной мне конструкции. Светящаяся стрелка стояла возле 110, даже 112. Нет, уже 113. Температура все время опускалась.

Теперь мне стало понятно все. Корпус В был грандиозной лабораторией по изучению холода. В электролитном цехе добывали водород из воды. Гигантские резервуары, которые мы рассчитывали, предназначались для хранения газа. В компрессорной газ сжимался, а в машинной, вероятно, превращался в жидкость. Ледяной газ вдувался в зеркальную комнату. Но, зачем? Чтобы простудить аллигатора?

— Любопытно, сколько она выдержит, — бормотал Стоун, глядя на прыжки антилопы. — Очевидно, нужно некоторое время, чтобы заморозить ее.

Снова поднялся туман, на этот раз ненадолго, а когда он осел, антилопа лежала без движения поперек желоба, по которому стекала очень светлая, почти совершенно прозрачная жидкость.

— Жидкий воздух! — догадался я. — Стоун молчаливым кивком подтвердил мое предположение…

Но тут же возникло новое невиданное явление. Верхняя часть лаборатории осветилась. Через всю комнату от края до края протянулись оранжевые, голубые и темно-фиолетовые лучи. Цвет их менялся ежесекундно, лучи сплетались, вспыхивали, вращались. Временами казалось, как будто под потолком подвешен сине-оранжевый занавес, и складки прозрачной материи колышутся на ветру.

— Небольшое северное сияние, — пояснил невозмутимый Стоун. — Над жидким воздухом образовался вакуум. Когда мы даем ток, комната превращается в газовую лампу.

Внимательно глядя в иллюминатор, он начал нажимать разноцветные кнопки одну за другой, и опытная камера ожила — от потолка ее отделились странной формы крюки, щипцы и подвески… Металлические пальцы стали шарить по полу, вынося из жидкого воздуха ящики, кадки с пальмами и сосуды… (видимо, внизу были расставлены разнообразные вещества, на которых испытывалось действие холода)… Один из крюков зацепил мертвую антилопу, но, не удержав, уронил ее, и антилопа, упав на бетонный пол, разбилась на куски, как стеклянная, голова отскочила в сторону, тонкие ноги разлетелись осколками.

Больше я ничего не видел, потому что Стоун выключил цветное сияние, и, закрыв иллюминатор, обернулся ко мне:

— Такова наша опытная лаборатория, — сказал он. — Ее нужно усовершенствовать и расширить… Давайте посмотрим размеры по чертежу.

Записывая цифры и проставляя их на светокопии под диктовку Стоуна, я все время думал: "Зачем это все нужно? Сначала мне пришло в голову самое простое объяснение. У мистера Чилла — нашего шефа — величайшие в Америке бойни. Ему принадлежат горы колбас, грудинки, мясных консервов, фарша, котлет, паштетов, тушенки, бульонных кубиков. Говяжий король мистер Чилл — основной заказчик холода. Чтобы доставить вырезку, филе, грудинку и ливер Чилла во все 48 штатов и 16 маршаллизованных стран голодной Европы, нужны тысячи вагонов, сотни пароходов-рефрижираторов, сотни портовых холодильников на всех берегах Атлантики и Тихого океана. Наш шеф не только говяжий король, он король мороза, и понятно, если его лаборатории изучают холод".

Но, трезво подумав, я отказался от своего собственного объяснения. Изучение холода — вещь понятная, но к чему же замораживать антилопу? Ни один лесоруб, свалив дерево, не станет его вытаскивать из леса вместе с сучьями и листвой… Никакого смысла нет возить за тридевять земель замороженных быков с рогами, копытами и обледеневшей шкурой. Нет, мясная торговля здесь ни при чем… У шефа иные цели.

И я решил, как только приедет Фредди, расспросить его, если только сам он знает что-нибудь.

Глава 5

ФРЕДДИ приехал гораздо раньше, чем я думал. В середине июля нагрянул неожиданно шеф. Он прилетел на самолете после полудня в самую жару и за пять минут разворошил весь городок, как муравейник. Полутрезвый Клэй, желтый от злости и лихорадки, собрал нас в Бюро. Джонни заикнулся об урочном отдыхе и тут же был оштрафован. Какое там расписание? Шеф на работе, значит все должны работать. Отдыхать поезжайте в Штаты, обивайте там пороги на частных биржах труда. Кто сомневается, сегодня же получит проездной билет…

Стиснув зубы, мы уселись за столы. Сегодня каждый из кожи вон лез, чтобы доказать свою незаменимость. Машинистки стучали вперегонки, как горохом сыпали, сметчики громко жаловались на ошибки, начальники щедро раздавали выговоры, стараясь, чтобы их голоса были слышны в коридоре, где мог проходить "великий Чилл".

К вечеру дошла очередь до нас: шеф потребовал к телефону Клэя, и даже Клэй, наш хладнокровный Клэй, ко всему безразличный, кроме спиртного, побледнел, принимая трубку…

— Кажется, старик сам получил проездной билет, — злорадно прошипел Джонни…

Но здесь Клэй повесил трубку…

— Аллэн, — сказал он четко, — вас требуют в кабинет шефа…

Теперь пришла моя очередь дрожать и краснеть. К шефу? Меня? За что? В чем я провинился… Я мысленно просмотрел все подписанные мною чертежи и сметы… Как будто никаких ошибок, никаких замечаний… Значит, просто сокращение и меня, как новичка, первым…

И вот приговоренный, я стою перед тяжелой дубовой дверью, бессмысленно глядя на бронзовую львиную голову, которая держит в зубах медное кольцо… Сейчас я возьмусь за кольцо и… открою дверь в Штаты, назад к парковым скамейкам, к унизительным похлебкам Армии Спасения и пятицентовым ночлежкам… Откуда-то сбоку выходит Стоун. Его холеное бледное лицо покрыто красными пятнами, губы дрожат…

— Надо быть идиотом, — говорит он, стуча зубами, — полным идиотом, чтобы верить собственным газетам. Он удивлен, что у русских есть инженеры, он думает, что в Москве ездят на белых медведях верхом… Надо быть стопроцентным дураком…

Я не слушаю Стоуна, мне не до него. Я понимаю, что Стоун уже получил проездной билет в Штаты…

И вдруг передо мной возникает знакомое лицо Фредди. Мой бывший соученик взъерошен и бледен, как бывало перед экзаменом. Радостно вскрикнув, он тащит меня за рукав в соседнюю комнату и, задыхаясь, шепчет на ходу…

— Аллэн, друг, это я тебя вызвал, извини. Выручай, на тебя вся надежда… Шефу прислали из ФБР русскую статью. Нужно ее перевести сейчас же… Шеф рвет и мечет, а я все перезабыл… — "Я хожу, он ходишь"… Ничего не помню.

— Но, Фредди, дорогой, я восемь лет не брал в руки учебника.

— Как-нибудь, Аллэн, как-нибудь… Вот словари, бумага, если нужно, вызовем стенографистку… Думай во всю, Аллэн, от этого зависит и твоя судьба и моя…

Он сунул мне в руки тонкий журнал. Я увидел на обложке русские буквы и обрадовался им, как старым знакомым. Будто бы снова вернулись колледж, экзамены, длинные шпаргалки с неправильными глаголами и погибающий Фрэдди, у которого вся надежда была на меня.

Судя по заголовку и внешнему виду, журнал был популярным, вероятно, для молодежи. На обложке очень яркими красками было изображено бирюзовое небо и изумрудно-зеленые волны. В волнах тонул пароход, крутой нос его был задран, и красный киль выскочил наружу. На переднем плане, на снежном берегу стояли люди с флагами, причем вид у них был почему-то довольный и радостный… Какая-то светловолосая девушка улыбалась юношам, чернобородый сутулый великан показывал на пароход. Я подивился наивной беспомощности художника, который не сумел изобразить тревогу и ужас. Но Фредди не дал мне раздумывать… Перевернув страницу, он показал статью, отчеркнутую красным карандашом, и я, запинаясь, перевел:

ДОМ, ПОСТРОЕННЫЙ ИЗ ВОДЫ

Очерк Г. Горина.

— Ты уверен, что из воды, а не в воде? — переспросил Фредди. Очень странно — "из воды".

Но нет, оказывается, я помнил русскую грамматику отлично. Предлог "из" может иметь разные значения, но большей частью он переводится "фром" откуда-то, "оут оф" — изнутри, или "оф" — из такого-то материала, из такой-то группы… В данном случае, речь шла явно о материале, поскольку перед "из" стояло причастие "построенный", так что перевод "Тхе хоус мэйд оф ватер" был безусловно правилен.

Но я думаю незачем задерживаться на всех грамматических сомнениях двух неумелых переводчиков. В конце концов перевод был сделан. Вот текст очерка из советского журнала "Наука и техника".

ДОМ, ПОСТРОЕННЫЙ ИЗ ВОДЫ

1. Толя выбирает дорогу

ЯПОНСКИЙ крейсер типа Ямато, водоизмещением в 16 тысяч тонн, был потоплен советскими торпедоносцами близ острова Вулканического, в каких-нибудь пяти милях от своей базы. Это было в те дни, когда, рассыпавшись под мощными ударами войск, отборная Квантунская армия лучшая армия микадо, сломя голову бежала по Маньчжурским полям, когда ученые-бактериологи в Харбине жгли архивы, расстреливали свидетелей и распускали чумных блох, а мистер Трумэн испытывал на японских женщинах и детях новое эффектное оружие — атомную бомбу.

Разгромленные в Маньчжурии самураи капитулировали, и остров Вулканический вместе с другими русскими островами был возвращен советскому народу. В прежней военно-морской базе разместилась океанологическая станция, и океанологи первые поставили вопрос о подъеме потопленного судна. Магнитная разведка определила местонахождение металлического корпуса, дно здесь было удобное, скалистое (илистое дно может засасывать затонувшее судно), но лот категорически сказал: нет. Глубина 311 метров, давление свыше 30 атмосфер. В таких условиях водолазы работать не могут.

В то время Толя Зайцев еще не знал этих подробностей. Он вообще ничего не слыхал о крейсерах типа Ямато. Толя сидел на первой парте и, склонив на плечо круглую стриженую голову, старательно выводил по косым линейкам крупные и корявые буквы: "Я учусь в школе. У меня есть мама и сестра Саша. Моя мама — стахановка. Мой папа убит на фронте… Папа был пулеметчиком".

Толя смутно помнил своего отца. Отец его был "холодником", то есть специалистом по холодной обработке металлов. Соседи хорошо помнили мастера Зайцева, рассказывали сыну, каким знатоком своего дела был его отец. И когда подошла пора выбирать профессию, Толя твердо решил встать на отцовскую дорогу.

Он кончил с отличием амурское механическое — самое лучшее из ремесленных училищ Дальнего Востока. Училище это славилось на сотни километров в окружности и задолго до выпуска туда поступали заявки от самых различных организаций с просьбой прислать пять, десять, или пятнадцать молодых рабочих.

Рабочие требовались в железнодорожные мастерские, на судоверфи и нефтяные промысла, на машиностроительные и рыбоконсервные заводы, на лесокомбинат и даже в китобойную флотилию. Можно было выбрать Комсомольск, Советскую Гавань, город Свободный, Александровск на Сахалине, или Петропавловск на Камчатке. Можно было остаться также в родном городе возле мамы и сестры Саши. Толю как отличника директор хотел оставить при училище помощником мастера, но юноша не согласился.

— Однако рано мне учить, — сказал он, — опыта мало. Еще надо поучиться — на работе.

И он выбрал самое далекое и трудное назначение — на остров Вулканический, где развертывала свою деятельность большая экспедиция подводных работ.

2. Причуда Анны Иоанновны

ИСТОРИЮ потопленного крейсера Толя узнал уже на пароходе. На остров Вулканический ехало много людей: токари, слесари, каменщики, плотники, киномеханик со своими кубическими ящиками, хлопотливый завхоз, начальник клуба с библиотечкой.

Узнав о существовании библиотеки, Толя попросил "каких-нибудь книжек насчет подводных работ на острове", и начальник клуба охотно достал ему "Спутник подводника", очень толстую "Океанографию", сборник "Тихий океан. Жизнь и природа" и, кроме того, неизвестно зачем, потрепанную, пожелтевшую от времени брошюрку с витиеватым заголовком: "Подлинное и обстоятельное описание, построенного в С. Петербурге в генваре 1740 года ледяного дома, составленное академиком Георгом Крафтом".

В брошюре рассказывалось, как на замерзшей Неве против Зимнего Дворца был выстроен ледяной дом по приказу Анны Иоанновны. Скучающая царица затеяла эту постройку для того, чтобы сыграть там свадьбу своего шута. Комнаты, двери, окна, мебель, архитектурные украшения — все было сделано из чистого льда. Вот, что говорит об этом Крафт:

…"Самый чистый лед наподобие больших квадратных плит разрубали, архитектурными украшениями убирали, циркулем и линейкой меривали, рычагами одну плиту на другую клали и каждый ряд водой поливали, которая тотчас замерзала и вместо крепкого цемента служила. Таким образом, через краткое время построен был дом, который был длиною в 5 сажен, шириною в 2 сажени с половиной, а вышиною вместе с кровлей в 3 сажени".

Воображение живо рисовало Толе зеленоватые глыбы льда, узоры инея на прозрачных окнах, переливы снежинок, освещенные горящей нефтью, а точная мысль токаря-профессионала уже обсуждала приемы работы:

— Как работали в то время? Вероятно, больше всего, ножом — вырезывали узоры от руки. Если слегка подогреть нож, лед обрабатывать нетрудно. Электрических моторов тогда еще не знали, но токарные станки были с ножным приводом, вроде швейной машины. Можно взять ледяную болванку, распилить на дисковой пиле, вставить заготовку в супорт, зажать деталь бабкой. Лед во всяком случае, мягче стали, резец возьмет его без труда.

И Толя с возрастающим интересом листал шершавые страницы.

…"Напереди перед домом стояло шесть ледяных точеных пушек, которые имели колеса и станки ледяные ж… Из оных пушек неоднократно стреляли: в каковом случае кладено в них пороху по четыре фунта и притом посконное, или железное ядро заколачивали. (Такое ядро иногда в присутствии всего императорского придворного штата в расстоянии 60 шагов доску толщиной в 2 дюйма насквозь пробило)…

…По правую сторону дома изображен был слон в надлежащей его величине… Сей слон внутри был пуст и так хитро сделан, что днем воду вышиной в 24 фута пускал…, а ночью с великим удивлением всех смотрящих горящую нефть выбрасывал… Сверх же того, мог он, как живой слон кричать, каковой голос потаенный в нем человек трубою производил.

Третье — на левой стороне дома, по обыкновению северных стран, изо льда построена была баня, которая казалась будто бы из простых бревен сделана и которую несколько раз топили и действительно в ней парились".

Все это было очень любопытно, но не имело никакого отношения к подъему кораблей, поэтому Толя отложил брошюрку в сторону и взялся за "Спутник подводника". "Спутник" объяснил ему, что затонувшие суда чаще всего поднимают при помощи понтонов, наполненных воздухом. Понтоны эти прикрепляют к корпусу судна водолазы, а водолазов лимитирует давление воды. На глубине в 10 метров давление вдвое больше, чем на поверхности, на глубине 20 метров — втрое больше и т д. В шлеме и мягком костюме водолазы спускаются в лучшем случае на 90 метров, в жестком стальном костюме — на 150 — 200 метров. Но работать там уже невозможно давление воды зажимает шарниры и очень трудно двигаться, сгибать руки и ноги. О том, каким способом можно поднять судно с глубины 311 метров "Спутник" ничего не говорил. Толя решил, что он об этом узнает на острове, и снова взялся за брошюру Георга Крафта.

…"В каждом покое по 5 окон, в которых как рамки, так и стекла были сделаны из тонкого чистого льду. Ночью в оных окнах много свеч горело, почти в каждом окне видны были писанные на полотне смешные картины, причем сияние сквозь окна проникающее преизрядный и весьма удивительный вид показывало.

В перилах, кроме главного входа, находились еще двои сторонние ворота и на них горшки с цветами и померанцевыми деревьями, а подле них простые ледяные деревья, имеющие листья и ветви ледяные ж, на которых сидели птицы, что все нарядным мастерством сделано было.."

Толя дочитывал книжку в самые последние минуты. Пароход уже стоял в круглой бухте острова Вулканический, а пассажиры в ожидании высадки толпились в трюме, тесня друг друга узлами, сундучками и чемоданами. Снаружи доносился лязг железа, скрип талей, стук деревянных сходней. Но вот трап уложили, в широко открытый выход пахнуло свежим морским воздухом, и прямо перед собой Толя увидел черные отвесные скалы, узкий каменистый берег, небольшой поселок со сборными деревянными домиками, яблоневый сад и в саду рядом с цветочными клумбами… настоящий ледяной дом.

3. За морем телушка — полушка

ВУЛКАНА на острове не оказалось. Вулкан здесь был много миллионов лет тому назад. В те времена над морем возвышался гигантский конус, над вершиной его клубился черный пепел, в пепле сверкали молнии, по склонам горы струились огненные реки.

Но затем вулкан потух — иссяк, успокоился. Исчезла огненная лава, горячие пары и пепел. И океан, размыв рыхлые туфы, ворвался в грозный некогда кратер.

Образовалась круглая бухта — естественный порт, окаймленный тесным кольцом угрюмых скал. С самолета остров был похож на сломанный ободок, почерневшее кольцо, потерянное в океане. Берега затопленного кратера подымались очень круто, и скалы бросали темно-синюю тень на глубокие воды залива. Южные берега залива никогда не видели солнца — здесь до июля лежал снег, в то время как на северном берегу уже цвели сады и плечи строителей покрывались темным загаром. Пристань, поселок, опытный завод, все мастерские и ледяной дом находились на северном берегу. И здесь же в саду перед ледяным домом новоприбывшие собрались на следующий день, чтобы послушать начальника экспедиции — профессора Чернова.

У профессора Чернова крутой выпуклый лоб с залысинами и густая черная борода, расчесанная на две стороны, как у адмирала Макарова. Разговаривая, профессор слегка щурится, как будто проверяет собеседника "на глазок". Но всего замечательнее в его внешности руки — широкие мозолистые руки с короткими пальцами и желтоватым ногтем курильщика махорки, беспокойные подвижные руки рабочего (в молодости профессор был каменщиком). Как многие рабочие, Чернов не умеет отдыхать со сложенными руками. Отвечая на вопросы, он листает записные книжки или вертит в руках ледяные безделушки и, заметив мокрое слезящееся пятно, тут же обсыпает его бисерным порошком из небольшого аппаратика, похожего на пистолет с блестящей фляжкой вместо рукоятки.

— Работы нашего Института, — начал профессор, — можно выразить одним словом и слово это — разгрузка. Уточняю мысль: речь идет о разгрузке транспорта от лишних перевозок.

Старая русская пословица гласит: "3а морем телушка — полушка, да рупь перевоз". Спросите любого хозяйственника — пусть он вам расскажет, сколько народных денег съедают транспортные расходы. И все-таки мы до сих пор тратим рубли, чтобы возить за тридевять земель копеечных телушек только потому, что мы не умеем найти их у себя дома.

Когда я говорю — Мы не умеем, я подразумеваю — наука не умеет, мы, ученые не умеем.

Возьмите для примера солнечную энергию. В среднем, на каждый квадратный метр в час падает 1200 больших калорий тепла. 1200 калорий тепла — это почти 200 граммов высокосортного угля… Солнце посылает нам ежедневно 10 тонн угля на любой гектар, а мы возим эти тонны за тысячи километров из Донбасса в Москву, из Караганды в Магнитогорск…

Мы возим по всей стране из конца в конец руду, сталь и чугун, между тем, наши города стоят на алюминии. Я имею в виду глину — в ее состав входит окись алюминия. Вот он металл — возьмите его, он лежит на любом заводском дворе.

Уральский гранит, украинский мрамор, тысячи тонн камня путешествуют по всей стране. Зачем? Ведь песок и глина — это остатки рассыпавшегося гранита. Склейте их, сплавьте — вы получите камень из земли. Природа создает мрамор из известняка на большой глубине под давлением. Но ведь точно так же можно делать мрамор на заводах Москвы из того известняка, в котором проходят шахты метро.

Короче говоря, мы за местные материалы. Мы за то, чтобы в горах строить из камня, на глине — из глины, на песке — из песка, на воде — из воды.

Говоря так, я имею в виду строительную воду, твердую воду — то есть лед. Лед достаточно тверд, по прочности не уступает бетону, хорошо обрабатывается, пилится, полируется, красится. Помилуйте — скажете вы, но ведь он тает. Да, тает, но не так уж быстро. В средней полосе у нас пятиметровые пласты льда сохраняются все лето под слоем опилок. Более тонкие льдинки вроде нашего показательного домика тают быстрее, но их можно подмораживать вот этим (он потряс своим пистолетом-фляжкой).

В нашей стране, богатой морозами, лед может быть отличным строительным материалом. Еще до Отечественной войны под Москвой были построены инженером Крыловым ледяные овощехранилища. В Арктике изо льда строят хижины, в них можно даже топить, а ледяные брустверы, ходы сообщения и огневые точки, сооруженные в годы борьбы с Гитлером, выдерживали вражеский огонь не хуже, чем бетон.

Есть разные способы предохранить лед от таяния. Можно закутывать его в шубу, одевать сверху опилками, шлаком, торфом, пенобетоном. Можно также охлаждать лед изнутри — ледосоленой смесью, или охлажденными газами, подающимися по трубам. Мы применяем и то, и другое, и, кроме того, некоторые новые способы. В результате, как видите, домик, построенный прошлой зимой, простоял весну, лето и осень и, по нашим расчетам, благополучно доживет до холодов…

Толя слушал профессора со сдержанным удивлением. Трудно было преодолеть с детства сложившееся недоверие к такому ненадежному материалу, как лед. Но перед глазами был факт: ледяной дом, ледяные ступени, дверь, окна, ледяные балки, ледяная черепица. Все было, как в книжке Георга Крафта, за исключением только слонов и дельфинов, но зато здесь ледяной дом стоял на фоне темно-зеленых кустов и пышных яблонь, тяжелые ветви которых приходилось подпирать рогатками.

4. Музей ледяного мастерства

НАЧАЛЬНИК экспедиции на острове Вулканический, дважды лауреат Сталинской премии, доктор технических наук, профессор Андриан Михайлович Чернов известен как крупнейший специалист и новатор в холодильном деле. Если в анкете встречается вопрос: "Имеете ли вы научные труды, изобретения или рационализаторские предложения", профессору приходится подклеивать к анкете шесть добавочных страниц. Профессор написал трехтомный труд "Холод" — по нему учатся все инженеры-холодильщики. Профессор сам строил ледяные склады, огневые точки и ходы сообщения, о которых он говорил рабочим, и руководил замораживанием грунтов при проходке тоннелей метро через плывуны. Кроме того, он сам изобрел новый способ замораживания, но об этом речь пойдет ниже.

Работоспособность профессора поистине изумительна. Он успевает читать лекции, писать учебники, разрабатывать пять-шесть проблем одновременно и обдумывать десятка три предложений, до которых очередь еще не дошла. Студенты говорят, что в голове у Андриана Михайловича есть конвейер, автоматически изготовляющий новое изобретение каждые 20 минут. Студенты, конечно, преувеличивают, но тем не менее, профессор не раз поражал слушателей разносторонностью и богатством идей.

Однажды в Географическом Обществе при обсуждении планов переделки климата в будущих пятилетках профессор Чернов, выступая в прениях, вышел на трибуну с маленьким листочком, вырванным из записной книжки, и, глядя на этот листочек, сказал:

— "В последнее время у меня возникли кое-какие мысли, которые я, как ледотехник, не могу разрешить до конца. Мне хотелось бы, чтобы сидящие здесь гидротехники, географы и климатологи подумали над такими проблемами:

Первое: в тех районах, где уже имеется искусственное орошение, необходимо культивировать зимнюю поливку. На опыте доказано, что зимняя поливка улучшает урожай процентов на десять. Зимой всегда имеется лишняя вода, которая подо льдом стекает в море, есть лишняя энергия и свободные руки. Не беда, если у механика померзнут уши, зато урожай будет богаче.

Второе: запасы воды на лето можно создавать также, намораживая в зимнее время пласты льда на пустырях. Очень большие наледи, размером с крупные озера, могут оказывать влияние на климат, так как в летнее время при таянии будут охлаждать атмосферу и снабжать ее влагой.

Третье: можно препятствовать излишнему испарению воды в мелких и крупных водоемах, искусственно увеличивая толщину льда в зимнее время. Это очень просто сделать: нужно брать воду из-подо льда, когда озеро замерзло, и наливать ее на лед сверху или затоплять молодой лед, нагружая на него песок. Таким простым способом можно довести толщину льда до 4–5 метров, что значительно задержит таяние, нагревание воды летом и ненужное испарение.

Четвертое: в случае необходимости таяние можно регулировать, посыпая лед золой или сажей. Как известно, черные предметы нагреваются гораздо быстрее, чем белые. Этим способом можно ускорить таяние вечных снегов и ледников в горах Тянь-Шаня и получить добавочную воду во всех реках Средней Азии.

Пятое: таким же способом можно ускорить таяние льдов в Арктике и значительно облегчить условия судоходства на Северном Морском Пути. Но здесь климатологи должны разобраться: улучшит ли это климат, или, наоборот, приведет к похолоданию на севере.

Шестое: наряду с засушливым юго-востоком у нас имеются районы северо-запада, где избыток влаги приводит к заболачиванию. В этих районах нужно высаживать сильно испаряющие растения, ветлу, например. Ветла будет энергично осушать болота на северо-западе и одновременно снабжать воздух добавочной влагой, а ветер понесет эту влагу в степи юго-востока.

Седьмое: в связи с этим встает вопрос: не имеет ли смысл превратить Балтийское море в пресное озеро.? Несколько тысяч лет тому назад так оно и было — геологи называют Балтийское море того времени Рыбным озером. Но когда датские проливы стали глубже, по дну их прорвалась соленая атлантическая вода. Если отрезать путь этой воде, Балтика довольно быстро станет пресным водоемом. Конечно, дело здесь не только в атлантическом течении, но и в Атлантическом Пакте. Но, я думаю, Дания и Швеция не откажутся получить новое, богатое рыбой пресное море".

Так один за другим последовали четырнадцать пунктов. Некоторые предложения профессора Чернова относились, может быть, к очень отдаленному будущему, другие найдут применение в самые ближайшие годы.

Профессор был полной противоположностью тем "ученым сухарям", которые годами развивают одну и ту же мысль, заранее отвергая все возражения только потому, что они пришли со стороны. Профессор жадно ловил интересные мысли — кем бы они ни были высказаны — видным ученым, инженером, студентом или рабочим. Не раз бывало, что, подхватив робкое, еще не оформившееся предложение, угадавши умение самостоятельно думать, профессор заставлял человека развивать свою идею, тормошил его, подталкивал, давал советы, вносил исправления, углублял. А когда к печати готовилась новая работа и молодой автор приходил к своему руководителю с просьбой поставить подпись, профессор только пожимал плечами:

— Помилуйте, какой же я руководитель? Вы сами проработали все с начала до конца. И основная идея ваша — помните, мы тогда поспорили на семинаре?.. Нет, нет я здесь ни при чем. И вообще, самое главное, что сделана нужная работа, а какие там подписи — это вопрос второстепенный.

Если бы Толя знал обо всем этом, он пришел бы к профессору гораздо раньше, но Толя не решался показывать свою работу, не доведя ее до конца. Целый месяц он трудился в механической мастерской, а по вечерам, сдавши суточную продукцию, задерживался еще часа на три и что-то прилаживал к своему токарному станку. Кроме того, рабочие замечали, что по воскресеньям Толя ездит через залив на южную сторону и копается там в свежевыпавшем снегу.

Но приблизительно через месяц после приезда Толя решился обратиться к начальнику экспедиции.

— Хочу попросить вас, Андриан Михайлович, — сказал он, — разрешите выписать со склада морозного порошочку, которым вы ледяные стены чините. Тут я кое-какие пустяковинки сделал… жалко все-таки, чтобы растаяли.

И, развернув принесенный с собой сверток, Толя выложил на стол шахматы, сделанные изо льда: точеные круглоголовые пешки, зубчатые туры, бородатых королей с длинной мантией, немного похожих на профессора Чернова… Шахматная доска также была сделана изо льда — одни квадраты из прозрачного зеленоватого, а другие — из мутнобелого.

Эти ледяные фигурки не имели ничего общего с задачами экспедиции, но не такой человек был профессор, чтобы отпустить молодого токаря с равнодушной запиской- "Выдать подателю сего "

— А как ты делал фигуры? — спросил профессор. — На токарном станке? А с какой скоростью резания? И лед не таял? И зубчики не крошились? А почему это пришло тебе в голову?

Толя, смелея, вытащил книжку Георга Крафта.

— Если в старое время мастера работали, — сказал он, — нам стыдно отставать. У нас и техника новая, и сталь лучше. Я думаю, можно отделать ваш дом по книжке полностью.

— Великолепно, — подхватил профессор, — пусть у нас будет музей ледяного мастерства. Давай условимся, в вечернее время ты постепенно обставишь дом, сделаешь мебель, посуду, всякую мелочь… Потом зимой сделаем крупные детали: колонны, скульптуру, архитектурные украшения. А в будущем году построим ледяной корабль, погрузим на него наш дом и повезем по всем морям в Ленинград. Пусть сомневающиеся посмотрят, что можно сделать изо льда.

Так началась работа Толи по отделке ледяного дома. За шахматами последовал ледяной столик, письменный прибор, ледяной камин с ледяными дровами, ледяная кровать, лампа, стулья. Всякий раз, принося новую вещь в музей льда, Толя с удовольствием думал, как все это будет погружено на корабль и ледяной дом поплывет по Тихому океану, мимо Китая, Вьетнама, Суматры, Цейлона… Суэцкий канал, вероятно, слишком мелок для ледяных кораблей, придется огибать Африку с юга.

— Голько перенесет ли дом африканскую жару? — беспокоился Толя — А впрочем, всегда можно будет починить его новым льдом.

5. Грузовой ледоплав

ВЕЗТИ ледяной дом в Ленинград на показ ученому миру не понадобилось Как только открылась навигация, с первым же пароходом на остров Вулканический прибыли гости: правительственная комиссия, эксперты, представители исследовательских институтов, корреспонденты газет. Профессор показывал гостям ледяной дом и, удерживая за рукав смущенного Толю, говорил:

— А это наш главный мастер — первый токарь по льду.

Гости с интересом рассматривали изящно отделанные льдинки, расспрашивали, как это изготовлено. Но Толя, подобно истинным мастерам, не видел ничего особенного в своей работе.

— Обыкновенное дело, — говорил он, — пилили дисковой пилой, обтачивали на станке Колер даешь с самого начала, еще в воду — до замораживания. Картины на окне не я делал — у нас художник есть Матвеев — начальник клуба. Можно писать краской на бумаге, можно делать мозаику из цветного льда — так даже ярче будет.

Осмотр быстро закончился. В музей пришел инженер доложить, что рабочие приготовились. И профессор Чернов повел гостей на берег показать им свою основную работу, которая медленно и последовательно готовилась в течение всей зимы.

Сегодня в заливе царило необычайное оживление. На воду была спущена целая флотилия — штук восемь резиновых надувных лодок. Все они собрались вокруг небольшого пароходика опытной станции, который назывался "Грозный". Когда профессор вышел на берег, "Грозный" дал гудок и медленно двинулся по глади залива, выбрасывая за собой длинную сеть. По мере того как сеть разматывалась, лодки выстраивались вдоль нее. По внешнему виду это похоже было на рыбную ловлю.

Описав полный круг, "Грозный" вторично дал гудок, и лодки одновременно двинулись вдоль сети. На корме у каждой лодки стояли аппараты, похожие на небольшие пушки. Когда лодки тронулись, аппараты начали выбрасывать плотную струю искрящейся жидкости, окруженной клубами густого пара. Сразу повеяло холодом, воздух стал свежим и пахучим словно после грозы.

Внезапно в клочьях расплывающегося пара засверкапо что-то ярко-белое и в ту же минуту лодки оказались внутри всплывающего кольца из свежего, только что приготовленного льда, прилипшего к металлической сети.

Обойдя первый круг, лодки тут же начали второй. Работа эта до смешного напоминала деревенский хоровод. Лодки двигались внутри кольца одна за другой, сохраняя дистанцию, рулевые поливали воду искрящимся составом из своих короткоствольных пушечек, и вода тут же превращалась в лед. Начертив на синей глади залива ярко-белый овал, лодки повернули к центру, чтобы заморозить воду по радиусам, и у овала возникли спицы, он превратился в сплющенное колесо. Затем каждая лодка принялась заделывать синие оконца между спицами. Постепенно синего оставалось все меньше — белого становилось больше и в конце концов лодки оказались на поверхности льдины, словно рыбы, выброшенные на отмель.

Закончив льдину вчерне, рабочие принялись возводить на ее поверхности различные сооружения: бортики по краям, ледяной куб на носу, а на корме нечто вроде открытой палубы. Натренировавшись в течение долгой зимы, люди научились работать слаженно и ритмично, выработали специальные приемы. По краям льдины стояли насосы, шумно хлюпая и чавкая не в лад. Они всасывали воду десятком ртов сразу. Возле каждого насоса находился рабочий со шлангом, напротив него другой с отполированным баллоном, напоминающим по форме огнетушитель. Работа их была похожа на своеобразную дуэль. Один направлял струю воды, а другой навстречу воде сыпал поток бисерных пылинок и там, где две струи скрещивались, вода превращалась в рыхлый, похожий на сахар, лед. С поразительной быстротой рабочие возводили плоские возвышения, башенки, кубы, ограды, ступеньки. Льдина постепенно приобретала характерный облик парохода, или, точнее, баржи с высоким носом и обширной плоской палубой. И это действительно, была бяржа. Как только были закончены палубы, на носу укрепили два кольца, пепекинули канат на "Грозный", и хлопотливый буксир потащил новорожденную льдину к пристани, где ее уже ожидали бухты каната, якорь, цепи, бочки, ящики палатки, штабеля баллонов и сборные камеры со сложной системой труб.

Пока портовый кран перегружал на лед тяжелые части машин, некоторые судостроители превратились в грузчиков, а Толя Зайцев, вооружившись малярной кистью, начал выводить на сахарном борту льдины яркие буквы:

"ПОБЕДА"

Грузовой ледоплав N 1.

6. Путешествие на льдине

КОРОЛЕНКО в своих воспоминаниях приводит историю — о некоем англичанине, который предложил премию тому, кто выдумает новое слово. Видимо, анекдотический англичанин не подозревал, что новые слова появляются в языке вместе с каждым новым явлением и новым понятием.

Мы даже не замечаем, сколько новых слов принесла в русский язык революция: комсомолец, колхозник, ударник, трудодень, агрогород, мичуринец, передовик, отличник, пятилетка — ни слов, ни понятий таких вы не найдете ни в толковом словаре Даля, ни в Энциклопедическом Брокгауза В свою очередь, каждое изобретение вносит в язык новые слова: название машины и ее детали, новой профессии, приемов работы. Так, с самолетом пришли в словарь — истребители, бомбардировщики, петля Нестерова, хвостовое оперение, аэродром, ангар, аэродинамика, бортмеханик, пилот, и даже пилотка.

Вместе с машинами в советской деревне появились такие слова, как тракторист, комбайнер, водитель, появилась изба-читальня, кинопередвижка, хата-лаборатория, новая наука — яровизация, новые приемы — снегозадержание, гнездовой посев.

Новые слова пришли вместе с новой жизнью и раз навсегда исчезли из обихода ненужные старые слова: межа, чересполосица, кулак и подкулачник, подать, недоимка, урядник, порка, батоги, не говоря уже о помещике, оброке, барщине, крепостных.

Новое дело, родившееся на опытной станции профессора Чернова, породило в свою очередь, целую серию новых слов: "бортовка", "придонка", "занутровка", "верхоледка" — такими словами были названы последовательные операции по сооружению грузового ледоплава (тоже новое слово). Рабочий, подающий воду, назывался водометчиком, его напарник морозометчиком, аппараты, похожие на огнетушители и короткие пушечки, стоявшие на лодках, именовались морозометами, а замораживающий состав "твердилом".

Прозрачный зеленоватый лед ледяного дома назывался здесь "стеклянным льдом", а белый хрустящий под ногами лед ледоплава — "сахарным" Белый цвет его зависел от многочисленных пузырьков воздуха. Благодаря этому воздуху, свежий сахарный лед был в два раза легче воды и очень удобен для перевозки грузов.

В этом можно было убедиться на следующий день, когда грузовой ледоплав принял на борт (если можно так говорить о льдине) — 1200 тонн. В это число входили машинная установка, металлические кубы с трубами, насосы, бесчисленные баллоны с "твердилом", огромный шарообразный газгольдер и добрая сотня пассажиров.

Погрузка закончилась в 3 часа ночи в полной темноте. Пыхтя и раскидывая искры по небу, "Грозный" сдвинул с места массивный ледоплав. Было очень свежо, в особенности на льду. Непредусмотрительные гости поеживались в своих летних пальто и нетерпеливо поглядывали на восток в ожидании солнца.

Утро пришло сразу, как только путники миновали темную теснину пролива, ведущего из кратера в открытый океан. Оказалось, что темнота держалась только в заливе. Над океаном небо стало уже светло-серым, а возле горизонта — бледно-желтым. Гладкая поверхность океана казалась молочной. На суровых скалах вулкана играли золотистые блики.

Нежные краски восхода менялись ежеминутно. Вот по небу растеклось жидкое золото. Сумрак на небе отступает перед зеленоватой полосой. Вот вспыхнуло малиновое пламя, розовые пятна бегут по воде, рябь колышет и дробит их.

Немая игра красок захватила путников. Сразу забылись темнота, холод, брюзгливое настроение бессонной ночи. Послышались восклицания: "Какая красота! Какая сила, какой простор!" И кто-то сказал: "Хоть бы подольше не возвращаться!"

— Эти ледоплавы неторопливы, но очень удобны для туризма, — заметил корреспондент "Советского туриста".

— Хорошо бы проехаться по Волге, например.

— Нет, на реке мелко для них. Они годятся только в море.

— И по морю неплохо проплыть вдоль берега от Одессы до Батуми.

— Со временем будут такие плавучие дома отдыха.

— Или пионерские лагеря… или нахимовские школы, окажем…

— А ребята не простудятся на льду?

* * *

ОТОЙДЯ километров на восемь за полтора часа, "Грозный" остановился в открытом море как раз в тот момент, когда над горизонтом зажглась малиновая корочка и вся поверхность океана затрепетала и заискрилась от первых солнечных лучей. Тотчас же началась работа. Морозометчики принялись разматывать свои бесконечные шланги, а профессор Чернов с инженерами и гости по ледяным ступенькам, посыпанным шлаком и все-таки скользким, взобрались на ледяную рубку. Здесь профессор остановился перед небольшим светящимся экраном. По экрану пробегали какие-то тени, при этом слышался невнятный гул.

— Следите внимательно, — отрывисто сказал Чернов, — перед вами экран приемника — довольно удачное сочетание телевидения и эхолота. Новейшая опытная модель. Только недавно прислана к нам.

В это время раздался сильный хруст, и экран сразу прояснился. Видно, оператор сумел, наконец, настроить приемник. На светящемся фоне появился темный склон с зубчатыми скалами и резкие очертания парохода крутой нос, плоская палуба, характерная орудийная башня, как бы сложенная из кубиков. Неясные силуэты рыб, проплывающих перед судном, не оставляли никакого сомнения: экран показывал океанское дно.

Изображение было очень четким несколько минут, затем правый край экрана потускнел, и на крейсер начало надвигаться туманное пятно.

— Видите, как энергично идет обледенение, — сказал профессор Чернов, указывая на этот туман.

Вряд ли здесь нужны какие-нибудь пояснения. Вчера холод выстроил баржу, сегодня холод поднимал затонувшее судно. В самом деле, каждый кубический метр легкого "сахарного льда" мог поднять 500 килограммов (естественный лед тяжелее, и подъемная сила его меньше раз в пять). Крейсер весил 16 тысяч тонн. Чтобы он всплыл, нужно было приморозить к его бортам по меньшей мере 32 тысячи кубометров льда, а фактически много больше, потому что приходилось подымать крейсер, заполненный водой, и, кроме того, оторвать его корпус ото дна.

Экипаж ледоплава работал с необычайным напряжением. Холодильный состав "твердило" подавался по шлангам на глубину 300 метров. Минутная оплошность — и шланги могли примерзнуть к искусственному льду. Еще хуже могло быть, если бы льдина спаялась с морским дном… Тогда пришлось бы ждать месяцы, чтобы она растаяла, а затем начинать все сначала.

Чтобы избежать этого, лед наращивался на крейсер не с бортов, а с палубы. Профессор сам неотрывно следил за черными линиями шлангов на экране и все время командовал: номер 4 выше… еще выше… еще… Грохотали лебедки, подымая и опуская шланги. Резиновые лодки сновали по океану, передвигая поплавки. Изредка со дна подымались ледяные осколки, они выскакивали неожиданно с треском и звенели, сталкиваясь друг с другом. Безмятежный покой сонного утра сменился свежим ветром. Жемчужно-молочная гладь стала голубой, потом зеленовато-синей, а у горизонта — почти лиловой. Тяжелые волны начали заметно покачивать ледоплав, иные из них набегали на борт, оставляя на нижней палубе сверкающих рыбок и медуз — полупрозрачные неподвижные комья студня.

— Майна! Майна! Вира помалу! — перекликались рабочие у лебедок.

— Бак N 7 — пустой, — рапортовал старший морозометчик, а главный инженер, прикидывая в уме цифры, выписывал мелом на доске рядом с экраном: "28 тысяч кубических метров" (предполагаемый объем подводной льдины).

Так продолжалось около восьми часов. Изображение крейсера на экране постепенно затянуло пленкой. Где-то на глубине образовалась гигантская льдина, целая ледяная гора, но на поверхности внешне все было неизменно — неподвижный силуэт крейсера на экране и блестящая на солнце пустынная гладь океана.

Конец пришел сразу и неожиданно… изображение на экране дрогнуло и, прежде чем кто-либо успел заметить это движение, профессор Чернов громко крикнул: тревога! Завыла сирена на "Грозном". Все лебедки загрохотали сразу, вытягивая шланги… резиновые лодки бросились врассыпную. Минуту-полторы все еще было спокойно. Затем что-то сверкнуло на солнце. — Держитесь! — крикнул профессор, и в это мгновение гора серо-зеленой воды обрушилась на корму ледоплава. Секунду, другую рубка стояла дыбом, и люди, скользя и цепляясь за поручни, с ужасом смотрели на бушующее море. Затем вода схлынула, ледоплав выпрямился, и пассажиры увидели всплывшую ледяную гору, высотой в двухэтажный дом, и рядом с ней нелепо задранный нос крейсера с обнаженным килем.

7. Новые пути

СЕЙЧАС, когда пишутся эти строки, специальный пароход буксирует поднятое судно на судоремонтный завод. С крейсером пришлось повозиться. Чтобы поставить его корпус в нормальное положение, понадобилось приморозить к корме добавочные глыбы льда. Теперь судно почти целиком покрыто льдом. Льдины словно поплавки поддерживают на волнах пробитый корпус. По последним сведениям буксир уже прошел пролив Лаперуза.

Толя Зайцев вместе с группой морозометчиков путешествует на обледеневшем крейсере. Толя специально выпросил себе эту командировку, он хочет держать экзамены в Заочный Холодильный Техникум.

А профессор Чернов сейчас в Москве, где обсуждаются широкие планы подъема затонувших судов. Новый метод позволяет работать на любой глубине. Вероятно, удастся поставить в строй почти все суда, потопленные фашистами во время Отечественной войны — практически все, которые имеет смысл поднимать и ремонтировать. Историки хотят восстановить реликвии русских побед — поднять английскую эскадру, потопленную у Балаклавы, и шведскую, разгромленную у Гангута. Возможно, будет поднят со дна Чукотского моря легендарный "Челюскин".

И, конечно, выступая на совещаниях с листочком, вырванным из записной книжки, профессор Чернов говорит:

— Я хотел бы, чтобы советские ученые задумались над такими проблемами…

* * *

ТАК заканчивается очерк из советского журнала, который мы с Фредди переводили по приказу Чилла.

Глава 6

ДОЛЖЕН сказать, что эта русская статья чрезвычайно заинтересовала меня и не только, как инженера. Мне показалось, как будто я заглянул в совершенно другой непонятный мне мир. И очень жаль было, что статья так быстро кончилась.

Десятки подробностей бросились мне в глаза, вероятно, незаметных для русского читателя. Что это за фирма финансировала работы экспедиции, сколько она затратила на подъем судна, какой получила доход? Почему не было сказано, богат ли профессор Чернов — при таком обилии работ и патентов у него должны быть чудовищные капиталы. И непонятно, почему он так поддерживает молодых ученых, — ведь он же сам себе создает конкурентов.

Я обратил внимание на биографию молодого токаря. Неужели, действительно, у русских рабочие обучаются в училищах и десятки заводов ищут токарей, даже молодых, еще неопытных. В таком случае можно позавидовать русским. Мой отец был наборщиком и очень хорошим наборщиком. Он 19 лет подряд не был безработным, а это большая редкость у нас. Но прежде чем стать наборщиком, отец несколько лет служил "типографским чертенком" — стирал пыль, мыл полы и бегал в лавочку тридцать раз в день…

Мельком, двумя словами автор сказал, что в России обсуждался вопрос о переделке климата. Что такое переделка климата? Как решаются такие проблемы? Выполняются ли они на практике или только обсуждаются в среде ученых? Очень жаль, что русский журналист не остановился на этом подробнее. Ведь мы так мало знаем, в сущности, о его таинственной стране.

Во время войны нам говорили, что русские добродушные медведи и отличные вояки. Мы с охотой уступали им черную работу — уничтожать фашистов и расчищать нам дорогу в Европу. После войны русские стали в наших газетах кровожадными медведями, злобными врагами всякой культуры… Но вот на моих глазах шеф, "столп западной цивилизации", заставляет меня переводить статью этих "врагов культуры", чтобы узнать о достижениях русского изобретателя — и не о каком-нибудь новом танке и не о новой атомной бомбе, а о самом мирном способе возить грузы и поднимать затонувшие пароходы. Тут было о чем подумать.

Но больше всего я думал о технической идее профессора Чернова, "На песке строить из песка, на глине из глины, на воде — из воды". Какой простор для инженера-строителя! Строить из воды плотины, устои, набережные, причалы и волноломы, мосты и переправы, ледяные аэродромы, плоты и баржи, береговые, плавучие и подводные сооружения сплошь из воды. Не возить каменных плит, не выламывать их, не обтесывать, не укладывать, строить без цемента, без арматуры, без опалубки, без подводных кессонных работ.

В эти дни я узнал, что такое вдохновение. От полудня до шести я бродил по берегу, обжигая подошвы горячим песком, и мысленно выкладывал стены и балки из белых, зеленых и темно-голубых полупрозрачных льдин… Я часами стоял на одном месте, глядя на залитый светом океан и чертил на песке выкладки, вызывая подозрительные взгляды стражников… Мысли теснились в мозгу, вспыхивали и таяли, спорили, опровергая друг друга. Это было творчество, это было рождение идеи, самое глубокое наслаждение, доступное человеку…

Я отлично понимал, что ничего особенно нового я не придумал. Вероятно, профессор Чернов по ту сторону океана мысленно строил те же воздушно-ледяные замки год или два тому назад. Вероятно, и у него тоже были предшественники в свое время… Но замки могут стать явью с тех пор, как в руках у профессора появились баллоны с холодильным составом "твердило". В свою очередь, и я могу строить ледяные сооружения при помощи обыкновенного жидкого воздуха, который в таком изобилии готовил Стоун в корпусе В.

Я жалел, что слишком поверхностно знал гидротехнику. В самом деле, почему мы в колледже сдаем предметы вместо того, чтобы их изучать. Торопимся получить диплом, торопимся зарабатывать, делать дела? Набиваем голову пачками сведений, чтобы предъявить их на экзамене, показать товар лицом, выгодно продать его за отметку и тут же забыть.

Но сейчас я с удовольствием и без спешки сел за книги. Я читал, не торопясь, знакомился с новым делом, извлекал из старых журналов давно забытые идеи, которые сейчас можно было осуществить.

* * *

ВОЗЬМИТЕ, например, идею синего угля. Так называют энергию морских приливов. Дважды в сутки притяжение Луны приподнимает воду в океане в среднем на полметра. Луна совершает необъятную работу. А мы используем ее только в устьях рек, когда вводим суда в порт во время прилива.

В узких и длинных заливах приливы иногда, достигают 10 — 15 метров. Это естественные водохранилища, гидростанции, созданные самой природой. Нужно только перегородить эти заливы мощными плотинами, а в плотинах поставить турбины. Вода будет вращать эти турбины четыре раза в сутки, переливаясь из океана в залив во время прилива и из залива в океан во время отлива.

В Аргентине есть залив Сан-Хозе (на карте он похож на аптекарский пузырек с узким горлышком). Ученые подсчитали, что здесь можно поставить электростанцию мощностью 750 тысяч киловатт. Проект приливной гидростанции в Бристольском заливе в Англии существует уже десятки лет. Он обещает 1 миллион киловатт, не меньше чем знаменитая долина Теннеси.

А таких мест на земном шаре десятки — устья рек в Англии и Франции, норвежские фиорды, заливы в Канаде и в Штатах… Я не сомневаюсь, что профессор Чернов уже проектирует ледяные плотины для русских приливных станций на Крайнем Севере или в Охотском море.

В Европе в свое время с интересом обсуждался проект осушения Северного моря. Море это неглубокое, редко где глубже 100 метров. Две плотины одна между Англией и Данией длиной около 600 километров и другая в Ла-Манше, где между берегами Англии и Франции не более 30 километров полностью отгородили бы это море от океана. Затем нужно было бы устроить каналы, чтобы отвести в океан английские, немецкие, голландские и бельгийские реки, впадающие сейчас в Северное море, и выкачать воду (приблизительно 4 тысячи кубических километров), чтобы получить 10 миллионов гектаров превосходной земли, заранее удобренной гниющими водорослями, плодородные поля, где смогут кормиться целые армии таких бездомных горемык, как Джо Миддл или я.

Правда, задача нелегкая. И дело здесь не только в постройке ледяных плотин. Нужно перекачать через плотины целые реки соленой воды — 4 тысячи кубических километров — такое количество воды протекает по Амазонке за год с лишним, а по реке Лаврентия — за 13 лет. Но мне встречались и более остроумные проекты.

Один немец предложил поставить плотины в Гибралтарском проливе, отгородить Средиземное море от океана и превратить его в озеро. В отличие от Северного моря Средиземное не понадобится выкачивать, оно начнет высыхать само. Лет через 50 уровень моря упадет метров на 200, и тогда можно будет поставить в проливе гигантскую гидростанцию мощностью, равную всем современным гидростанциям вместе взятым. Ее энергии хватит, чтобы снабдить все поселки и города на новых берегах обмелевшего моря, а заодно превратить в цветущий сад гиблые пески пустыни Сахары.

С карандашом в руке я рыскал по глобусу, подбирая подходящие объекты для замораживания. Не имеет ли смысл построить пловучие ледяные мосты через Ла-Манш из Англии во Францию, из Европы в Азию через Босфор, или из Аляски в Сибирь через Берингов пролив… Может быть, стоит заморозить наглухо этот пролив, чтобы льды из Арктики не попадали в Тихий океан. Это намного улучшило бы климат нашей Аляски и русской Камчатки. Можно было бы вести эту работу совместно с русскими — на западной половине мы, а с востока — профессор Чернов.

Вот еще одна мысль: Нью-Йорк стоит на одной широте с Мадридом и Неаполем. Но в Неаполе люди годами не видят снега, а у нас от мороза трещат уши. Ученые говорят: виноваты морские течения. Мимо Европы идет теплое течение Гольфстрем с юга, а мимо Америки — холодное с севера. А что, если мы преградим дорогу этому холодному течению, поставим ледяные заборы от Лабрадора к Гренландии, а оттуда до Исландии?.. Я черкал карту, соединяя материки, разрезая моря, уничтожая проливы. И мне было очень жаль, что я так мало знал. Ведь постройка плотины не только льдотехника. Здесь и география, и геология, и океанография. Нужно знать состав воды, течения, температуры, рельеф дна, почвы, климат, ветры, осадки. Раздумывая о небывалых сооружениях, я остро жалел, что так мало принес из колледжа. Но сейчас я читал без разбора, я глотал учебники подряд, набивая голову сведениями в надежде разобраться потом. Мне казалось, что не только я, но и профессор Чернов еще не ощутил всех возможностей провозглашенного им принципа: "строить в воде из воды".

В музее истории техники я видел как-то самые первые автомобили. На них смешно ймотреть — это извозчичьи кареты с двигателем на подножке кучера. Изобретатель создал новую машину, перевернул транспорт, но еще не понял, что новой машине нужна новая форма…

Приходит новое, а мы говорим о нем старыми словами. Принципиально новый материал — лед требовал новых форм, а я по привычке мысленно облекал его в бетонные и земляные формы… Я предчувствовал, что здесь есть еще неведомые возможности, но пока не нашел их.

Потом меня перестали удовлетворять грандиозные и неопределенные общие мысли. Я решил разработать конкретный проект ледяной гидростанции… Но вот опять речь зашла о проектировании, а на эту тему мне трудно разговаривать равнодушно…

Силу текучей воды — механическое движение реки, стремящейся к морю, вы хотите превратить в полезную работу, заставить реку выплавлять металл, освещать дома, ткать, строгать и сверлить и возить вас в трамвае.

А река течет лениво и плавно, неторопливо тащит баржи и плоты и не только трамвай — любой пешеход может шутя обогнать их. Тогда мы ставим поперек реки плотину, мы запираем реку наглухо, отрезаем ее от моря. Река начинает подыматься. Вода все прибывает сверху, она поднимается, заливая берега, и постепенно через месяцы или годы позади плотины образуется целое озеро, инженеры называют его водохранилищем… Поверхность этого озера на 10–20, а то и на все 100 метров выше прежнего уровня реки…

Затем мы начинаем опускать накопленную воду. Мы создаем искусственный водопад, превращаем пологое русло в ступеньку, собираем в одну точку падение с доброй сотни километров.

Здесь и ставятся турбины. Проходя через турбины, вода вращает их, а вращение турбины в свою очередь превращается в электрический ток. И ток уже выплавляет металлы, освещает дома, ткет, строгает, сверлит и возит вас в трамвае…

Итак, создавая гидростанцию, мы должны соорудить плотину, поставить турбины и направить на них воду, не забыть водослив для излишней воды и водобой (каменное ложе, где вода, падая, должна терять скорость), шлюзы для судоходства и лесосплава, шлюзовые каналы, не говоря уже об оросительных каналах и линиях электропередачи, доставляющих воду и энергию потребителю.

Я решил для начала, не усложняя себе задачи, спроектировать обычную гидростанцию с бетонным водосливом, каменным водобоем и металлическими шлюзовыми воротами, но с ледяной плотиной. Ледяная плотина! Мысленно я уже видел ее — на серовато-голубом шелке реки ярко-белая дуга, сверкающая на солнце.

Но воображение обманывало меня. Плотина не должна была сверкать на солнце. Сверкать — это значит таять, а я должен был, наоборот, всячески бороться с таянием.

Как это сделать? Профессор Чернов из русской статьи вскользь говорил о "некоторых новых способах". Я не мог угадать, что это за "некоторые способы", но думал, что можно обойтись и старыми, давно известными.

Первый из этих способов — шуба, прикрывающая ледяной массив от солнечных лучей. Такой шубой могут быть опилки, шлак, торфяная мелочь и вообще любой пористый или сыпучий материал, плохо проводящий тепло. Метровый слой опилок может полностью предохранить ледяной массив от таяния.

Всем известно, что в северных странах под небольшим слоем оттаивающей летом земли тысячелетиями сохраняются льды вечной мерзлоты.

Труднее обезопасить подводную часть. Очевидно, здесь придется одевать плотину каким-нибудь искусственным пористым материалом вроде пенобетона.

И, наконец, если сооружение будет стоять на песке или трещиноватой скале, надо будет предохранить подошву плотины от теплых струек воды, которые будут просачиваться снизу через песок. Проще всего это сделать так: проморозить грунт перед плотиной на большую глубину. Эта стенка из мерзлого грунта (гидротехники скажут — "ледяная шпора") отведет просачивающуюся воду на большую глубину и предохранит плотину от таяния снизу.

Второй способ — накопление холода. Можно в теле плотины устроить галереи и наполнять их холодным воздухом зимой в самые морозы. В этих же галереях можно расположить баки со смесью изо льда и соли. Но обо всем этом упоминал профессор Чернов.

Можно также сделать плотину с некоторым запасом, с таким расчетом, чтобы запасный лед за лето оттаивал, а зимой намораживался снова.

Третий способ — искусственное охлаждение при помощи электрических холодильников. По моим расчетам получилось, что для работы холодильников потребуется брать 3–4 процента мощности гидростанции. Это совсем не страшно. На любой электростанции есть часы, дни и даже целые месяцы с недогрузкой и лишнюю энергию для холодильников всегда можно найти.

Какой способ выбрать? Очевидно, это зависело от местных условий. Вы сумеете накопить холод там, где бывает суровая зима, а на юге это невозможно. На гидростанциях имеет смысл ставить холодильники, а на плотинах, построенных для осушения морей, лишней энергии нет. Я мог бы сделать предварительные расчеты, я даже сделал их. Но, чтобы дать точное решение, нужно было проектировать не "гидростанцию вообще", некую гидростанцию, а конкретную плотину в определенном месте земного шара. И после долгих колебаний я выбрал для своего проекта гидроузел на реке Св. Лаврентия, о котором у нас так много говорят и пишут лет 10 подряд.

И тут я сразу остановился… Мне понадобились подробные сведения о реке: количество воды в ней в сухие и дождливые годы, в нормальные и катастрофические… Мне понадобились продольные и поперечные разрезы, геологические данные о берегах и о дне, химический состав воды, отчеты судоходства, подробные карты прибрежных участков… Достать все это, сидя на Пальмовых островах, было почти невозможно, и я решил обратиться за помощью к Фредди, который прилетал к нам вместе с шефом раз или два в месяц.

Глава 7

ФРЕДДИ, действительно, сдержал свое слово — в награду за мой перевод с русского меня назначили на новую должность — начальником лаборатории строительных материалов.

Хотя я получал здесь лишних 25 долларов в неделю, работа для меня как конструктора была не очень интересной. Изо дня в день повторялось одно и то же: мои лаборанты лепили лепешки из цементного теста, трясли в ситах песок и гравий и давили пробные кубики из бетона. Но я пошел в лабораторию, не споря, потому что здесь можно было строить модели и испытывать лед как строительный материал.

Фредди посещал меня аккуратно (чтобы получать свои тридцать процентов комиссионных). Кажется, добросовестность моя несколько удивляла его. Он считал меня симпатичным, но немножко придурковатым парнем и, как в старое время, охотно просвещал меня, как надо жить, приводя примеры из своих спекуляций или спекуляций Чилла.

— У шефа светлая голова, — говорил Фредди. — Он умеет делать деньги из земли, воды, воздуха и огня.

Такой уж был характер у Фредди. Он всегда восхищался преуспевающими людьми. И, слушая его, я вспоминал футбольное поле и нас, юнцов, столпившихся вокруг Фредди.

— У нашего тренера светлая голова, — говорил Фредди тогда, — он умеет делать голы из любого мяча. Учитесь, мальчики, рассчитывать ногами. Голы — это ваш основной капитал на футбольной бирже.

И вот как-то раз, прервав рассуждения Фредди, я спросил его — нет ли у Чилла новых сообщений о работах профессора Чернова.

Отвечая мне, Фредди многозначительно усмехнулся и понизил голос:

— Шеф сам, не торгуясь, выплатил бы десять тысяч за новые сообщения из России. Но разве что так просто? Помнишь, в статье, которою мы переводили с тобой, упоминался газгольдер, какой-то порошок и пар. Все наши эксперты единогласно сказали, что русские замораживали воду твердым воздухом. Шеф приказал ставить опыты… но ничего не получается. И в чем тут загвоздка, никто не может понять.

— Но если русские замораживали, значит есть какой-то способ, — заметил я.

— Есть-то есть, только найди его, попробуй. Шеф всадил в опыты хорошую сумму, а результатов все нет. Он целую неделю грыз кулаки от злости, но тут ему подвернулся контрольный пакет Всемирной Жевательной резинки, шеф проглотил эту резинку стоимостью в 3 миллиона и утешился. Три миллиона долларов, Аллэн! Ничего себе! Нам бы с тобой на двоих для начала. Чтобы ты сделал, Аллэн, будь у тебя полтора миллиона?

Задавая этот пустопорожний вопрос, который миллиону американцев задают друг другу во время обеда, после обеда или вместо обеда, Фредди не знал, что, конечно, ответ у меня заготовлен заранее. Только накануне я составил приблизительную смету. По моему расчету, имея в руках полтора миллиона, я мог бы начать строительство.

И я рассказал Фредди все: о плотине, о шлюзах и водосливе, о том, как я думаю бороться с текучестью льда и фильтрацией теплых грунтовых вод, о гидростанции на реке Святого Лаврентия и миллионе ферм на дне Северного моря.

Фредди слушал мою взволнованную речь с любопытством, изредка скептически улыбался, но когда я дошел до переселения безработных на дно, приятель расхохотался шумно, откровенно и неудержимо.

— Ой, не могу! (взрыв хохота)… Нет, какова наивность! (хохот).. Я не могу поверить, Аллэн, ты мой ровесник, а рассуждаешь, как ученица воскресной школы. Новые земли для безработных?! Миллион ферм на дне моря?! Неужели это всерьез? Нет, не могу поверить.

Я был ошарашен, возмущался и недоумевал и выглядел, должно быть, преглупо.

— Слушай, мальчик, — сказал Фредди, покусывая губы. — Если ты сам не понимаешь, я тебе объясню. Мы даем Европе займы, чтобы она покупала зерно на хлебной бирже в Чикаго, яичный порошок Фокса и консервы Чилла. Кто тебе разрешит засеять десять миллионов гектаров возле самого Лондона? Газеты съедят тебя живьем, тебя линчуют на каком-нибудь элеваторе. В Айове и Канзасе пшеницей топят паровозы, в Огайо обливают картофель керосином. Нам нужны не сытые фермеры, а покупатели, миллионы голодных, чтобы они просили хлеба, чтобы они забирали в долг, в кредит, чтобы они закладывали нам жен, детей, свои дома и бессмертные души… Вот, что нужно. Ты придумай, как разорить лишних десять миллионов, тогда тебе скажут спасибо.

— Бедный мальчик! Ты предлагаешь заменить льдом бетон и воображаешь, что решил все трудности. Да разве остановка за бетоном? Нет, дорогой, вся беда в том, что по нашему закону реки принадлежат государству и частным владельцам тепловых станций невыгодно, чтобы с ними конкурировала дешевая государственная энергия. Разговоры о гидростанции на реке Святого Лаврентия продолжаются без толку десять лет только потому, что Уолл-Стрит при помощи газет и лоббистов проваливает в конгрессе этот проект. Ты не пробьется никогда. В лучшем случае v тебя купят идею, чтобы положить ее в сейф.

Я был смущен. Все это слишком похоже на правду, по мне не хотелось сдаваться и, напрягая голову, я подыскивал возражения.

— Великодушие, благоденствие, справедливость! — продолжал Фредди. — все это хорошо в предвыборных речах. Говорят, что все мы временные пассажиры на этой планете, но мне хотелось бы проехать свой путь в первом классе. А ты, сидя в трюме, на самом дне, сочиняешь новые рейсы! Разве планета ради тебя свернет со своей орбиты? Смешно!

— Если хочешь знать, я могу тебе рассказать, что я бы сделал, будь у меня полтора миллиона. Я открыл бы университет — да. да, первоклассный университет: светлые лаборатории, лучшие профессора, самые толковые студенты со всей Америки. И отметь, все это из любви к бедным молодым студентам, которые работают официантами и дворниками, чтобы заплатить за свои учебники и грошовые обеды, из чистой благотворительности, в кредит, с уплатой в рассрочку после окончания. Я ручаюсь, что через десять лет я задушу все другие платные университеты и колледжи. Я один буду поставлять инженеров в стальные тресты, химиков на газовые заводы, физиков для атомной промышленности. Мои люди будут изобретать снаряды и броню, газы и противогазы, самолеты и зенитные орудия. Я буду изготовлять целые партии болтунов высшего класса — католикам и протестантам, республиканцам и демократам — за одинаковую цену. Остановка за небольшим — полтора миллиона! Полтора миллиона — пустяк для колбасника Чилла, а для бедняка Фредди — недоступная вершина.

— Ты хочешь торговать инженерами, как неграми, — сказал я с отвращением.

— Да. да, торговать! — вскричал Фредди. — Я хочу делать большие деньги все равно на чем. Шеф продает требуху и вонючие кишки — он столп общества. Доктора делают свой бизнес на болезнях, преподобные проповедники — на царстве божьем. У нас есть короли рельсов, нефти, газов, короли газетной лжи и кинолжи. Одни короли торгуют голосами голосами избирателей, конечно, другие — ногами, я имею в виду ноги футболистов, третьи — кулаками боксеров, их выбитыми зубами и сломанными носами. А я собираюсь торговать мозгами. Король мозгов Альфред Палома! Как это звучит? Не хуже, чем говяжий король?

— Ты пойми, Аллэн: наука — это средство делать деньги, такое же средство, как футбол, политика или скотобойни. Есть два сорта людей волки, и бараны. Боюсь, что ты профессиональный баран. Ты рожден, чтобы тебя стригли. У тебя в голове в три раза больше, чем у меня, но без меня ты не смог найти работу. И дальше будет то же самое. Я буду продавать чужие мозги и богатеть, а ты со своими химерами зачахнешь. На бирже не котируются бредни, на них нет спроса. Тебе лучше было бы ехать в Россию, красные любят фантазеров. Я думаю, что ты недаром изучал русский язык, наверное, у тебя бабушка славянка. Я давно замечал, что в тебе есть что-то неамериканское.

— Ну, знаешь, — сказал я сквозь зубы, окончательно теряя равновесие. Я не знаю, кто из нас двоих настоящий американец. Мои предки приехали на "Майском цветке" и, когда они варили дикого индюка, твои объедались макаронами.

Фредди ушел, обидевшись, но я даже не заметил его ухода. Я был сбит с толку окончательно. Фредди сказал странные слова: "тебе лучше было бы ехать в Россию".

Неужели он прав и нужно быть красным, чтобы задумывать полезные проекты? Неужели нельзя быть творцом, честным человеком и настоящим американцем одновременно? Нет, я отказывался верить Фредди.

Глава 8

ДНЯ два или три совершенно обескураженный я не притрагивался к своим расчетам. Но отказаться от них я уже не мог. Слишком много было сделано, чтобы отступить. И я постепенно доказал себе, что мой приятель ошибся. Фредди не ученый и не инженер, он деляга. Своих взглядов у него нет, вероятно, он повторяет взгляды Чилла. Но в Америке немало честных и умных людей, которые поймут меня и поддержат.

Подумав, я решил посоветоваться с Клэем. Я знал, что мой прежний начальник — талантливый человек. Клэй был слишком ленив, чтобы придумывать новое, но советчик он был превосходный. Я уже говорил об этом.

Клэй выслушал меня внимательно, серьезно и даже терпеливо, хотя я задержал его по дороге к стойке. Когда я кончил, он подумал, нахмурив высокий лоб, а затем сказал неожиданно:

— Я был лучшего мнения о вас, Аллэн.

У меня дух захватило от таких слов. Неужели Клэй видит ошибку? Где? В чем?

А Клэй молчал, поглядывая на бокал, где для него уже был приготовлен коктэйль с внушительным названием "Чудовищный".

— Я говорю не о технической мысли, — сказал он, наконец. — Идея интересна и правильно разрабатывается. Вам придется еще поломать голову, как связать плотину с берегом, чтобы весь массив не пополз у вас вниз по реке, как горный ледник. Но все это разрешимо. Вы можете поставить вашу плотину на небольшом подъеме, так чтобы вперед она не могла двигаться, а сзади на нее напирала вода. Все это можно выяснить в лаборатории и найти нужное решение. Мне непонятно другое: зачем вы затеяли все это?

Наученный горьким опытом, я уже не решался говорить о миллионе безработных.

— Конечно, — продолжал Клэй, — вы мечтаете стать миллионером. Все мы болеем этим в детстве. Но это мираж. На самом деле вам достанутся крохи, а барыши — Чиллу.

— Ваша идея принесет ему десять или сто миллионов. Он заработает их на поставке льда. Но какое вам дело до Чилла? Вы сыты, обуты, одеты, сидите в тепле… тепла здесь даже слишком много. Какой вам смысл ломать голову для того, чтобы Чилл стоил на сто миллионов больше? Вы потратите десять лет жизни и что в результате? Сегодня рабочие несут свои центы и доллары электрическим королям Смиту, Джонсу и Робинсону. Благодаря вам эти центы и доллары поплывут в новую монополию, где председателем будет Чилл, а пайщиками те же Смит, Джонс и Робинсон. А вы будете, как белка в колесе, — десять лет мчаться на месте и все ради того, чтобы изменилась вывеска. Стыдитесь, я был о вас лучшего мнения.

Вот и все, что сказал мне Клэй. Но, поспорив с ним мысленно, я доказал себе, что Клэя тоже незачем слушать. "Подумаешь, — говорил я себе, этакий пьяный буддизм, высокомерное созерцание коктейля. Просто Клэй растворил в спирте волю, ум и способности. И это очень жаль, потому что надо быть талантливым человеком, чтобы так на ходу бросить мысль о наклонном ложе для плотины".

Нет, это было не по мне — все порицать и ничего не делать. Я решил, что Фредди не настоящий инженер, а Клэй не настоящий американец.

Но где-нибудь, думал я, есть и настоящие люди. И когда кончится срок моего контракта, я поеду в Штаты и найду их. Конечно, это будет нелегко, но нехоженые пути никогда не бывают легкими.

Правда, прежде чем строить, надо было еще разгадать тайну русского льда, но я не сомневался, что это будет сделано.

— Если русские смогли, сможем и мы, — говорил я себе. — Я сам займусь исследованиями, если понадобится.

В те дни мне все казалось нипочем. Я чувствовал себя сильным, бодрым и энергичным Я готов был сражаться с миром один на один и положить его на обе лопатки. Мне хотелось петь во время работы и улыбаться наедине с собой. Это было в те дни, когда я ждал Милли.

Я еще ни разу не упоминал о ней и не без причины. Мы познакомились и расстались еще до начала повествования. Когда я приехал из армии, Милли была студенткой. Она занималась историей прикладного искусства — одним из тех милых предметов, которые специально выдуманы для девушек, не нуждающихся в заработке. Ее отец был частнопрактикующий врач, довольно известный у себя в Индианополисе.

Милли очень прилично рисовала акварелью… для любительницы, была чемпионом по плаванию… в своем учебном отделении, написала интересную статью о костюмах эпохи Людовика XV, и ее профессор говорил, что эта статья превосходна… для студентки.

В своем колледже Милли пользовалась успехом. У нее был острый вздернутый носик, светлые брови, голубые глаза с редкими ресницами и тугие румяные щеки, как у здорового ребенка. Милли держалась бойко и непринужденно, но без развязности и совсем была непохожа на наших стандартных девиц, которые видят свое призвание только во флирте и изо всех 45 тысяч слов, имеющихся в английском языке, употребляют только три: "прелестно", "шикарно" и "вульгарно".

Милли можно охарактеризовать одной фразой: она жила с удовольствием. Милли умела со вкусом поспать на своей кушетке среди вышитых подушек; она с аппетитом кушала, приятно было слушать, как хрустят косточки на ее крупных зубах. Милли любила посмеяться, иногда без всякой причины, любила принарядиться и с увлечением часа два могла обсуждать с подругами "выточки и кокеточки". Но наряду с этим Милли с увлечением ходила на лекции, любила хорошие книги и театр, ночную зубрежку перед экзаменами и студенческие споры о том, что такое красота.

Но больше всего Милли любила новых людей, особенно стариков. Она выспрашивала их с любопытством, с горящими глазами. Я — постоянный ее спутник — не раз оставался брошенным в углу и ревниво дулся целый вечер, пока Милли изучала какого-нибудь моряка в отставке, бывшего дипломата или старого оперного певца, доверху наполненного закулисными сплетнями тридцатилетней давности.

Милли умела слушать, как никто, и я сам не раз испытывал ее терпение, рассуждая о саперных понтонах, конференции трех держав или о напряжениях в арматуре железобетонной балки. Милли всегда понимала меня, а это большое счастье для инженера. Я встречал очень видных ученых, которые жаловались, что их жены не знают, чем, собственно, знамениты мужья.

Я очень привык обо всем рассказывать Милли и, когда мы расстались (я возвращался в армию), я мысленно разговаривал с ней о том, что занимало меня, — об океанских волнах, о схватывании цемента, о моем сержанте-солдафоне и об удовольствии получать письма. Встречая красивый ландшафт, я всегда старался подобрать достаточно яркие слова, чтобы Милли могла полюбоваться вместе со мной.

Мы рассчитывали пожениться, как только я устроюсь на работу. Но об этом я уже рассказывал. Незадолго перед тем как я продал свой серый костюм, мы расстались. Я сам бросил Милли, я перестал ходить к ней.

Может быть, у меня несколько старомодные понятия о браке. Я считаю, что мужчина должен быть сильным, надежным человеком, опорой жены и героем в ее глазах. Есть люди, которые любят, чтобы жены жалели их. Я не из таких. Я хотел делиться с Милли своими замыслами, а не унижениями. Мне стыдно было смотреть на горестные морщинки у нее на лбу и слушать неодобрительное фырканье подруг, которые при мне хвастались долларами своих друзей, а за моей спиной уговаривали Милли не встречаться со мной.

Я понял, что безработный не может быть спутником девушки. И я перестал ходить к Милли, чтобы она не краснела за меня перед знакомыми, не совала мне монеты в карман пальто, не плакала по ночам, не писала писем отцу, чтобы он устроил меня в какую-нибудь аптеку мыть бутылочки из-под лекарств.

В городе небоскребов нетрудно затеряться. Адреса бездомных бродяг не выдаются в справочных бюро. Я со своей стороны убедил себя, что мне нужно забыть о Милли, и, кажется, в самом деле забыл.

А о том, чтобы написать ей, я подумал уже на Пальмовых островах, когда почувствовал себя человеком в полной мере. Я подумал, что бы написать Милли… и тут же отказался. Прошло так много времени… я представил себе, как, получив письмо, Милли со смехом показывает его молодому мужу.

И все-таки письмо было отправлено — почти официальное поздравление ко дню рождения. (Просто поздравление, — говорил я себе, — это ни к чему не обязывает.) Но через два дня вы могли встретить Аллэна перед географической картой — он подсчитывал, через сколько дней может прийти ответ.

Когда почтовый пароход пришел в Сан-Франциско, я воткнул в карту красный флажок. День на разборку почты. Экспресс на восток отходит вечером. Чем ближе к городу небоскребов, тем больше усиливалось мое волнение. Отрываясь от проб и таблиц, я думал, улыбаясь про себя: "Сейчас мое письмо в Скалистых горах… сейчас оно в прериях… а сейчас поезд пересекает Миссисипи, под ним гудят пароходы, тянутся бесконечные плоты и желтое дно просвечивает сквозь воду".

Но вот письмо дошло до цели. Сколько нужно девушке времени, чтобы написать ответ? Скажем, неделю. Но, обманывая себя, я уже через день вышел навстречу почте. Ведь Милли могла ответить телеграммой.

Через неделю флажок двинулся обратно. Он пересек средний Запад, миновал дымное Чикаго, прерию и горы, спустился к Золотым воротам, пересел на пароход…

С почти суеверным чувством я ждал почтальона в тот день, когда флажок остановился в Пальмтауне и как же я был зол, когда мне вручили конверт, на котором вразброд лепились кособокие буквы, надписанные рукой тети Берты.

Я ждал, постепенно теряя надежду, утешая себя, придумывая причины задержки. Я ругал себя за сдержанный, почти официальный тон. Милли получила такое письмо, на которое можно ответить через полгода. Я написал вторично, испортив пять черновиков, потом решил не посылать письма, пропустил пароход, а через день послал авиапочтой.

Снова истекли сроки — и добавочные, и самые последние. Ответ не пришел. Я понял, что вчерашний день не воротишь, что разбитое сердце не склеивается, что гордость есть не у меня одного, и не я один умею забывать.

В тот день, когда я окончательно решил забыть о Милли навсегда, почтальон принес телеграмму:

"Встречай "Уиллелу" Пальмтауне"

Твоя Милли.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9

ТРИ точки, три тире, гри точки. Три точки, три тире, три точки. СОС! СОС!

В уютной, хорошо освещенной комнате вы сидите в кресле возле радиоприемника. За окном ночь, дождь стучится в окна, и деревья низко кланяются порывистому ветру. Ветер хлопает ставнями, громыхает на крыше, но в комнате тихо, тепло, и голубые кольца сигарного дыма безмятежно подымаются к потолку. На электрической плитке кофейник. Приемник подмигивает своим зеленым глазком — он обещает потешить вас за ужином и вы неторопливо крутите верньер, выбирая передачу по вкусу.

Эфир переполнен. В комнату входят голоса, иногда по два сразу, обрывки музыкальных фраз, пение, бой часов, скороговорка футбольных радиокомментаторов, частый писк служебных раций, протяжные свистки помех, невнятное бормотание, бульканье, клекот. И вдруг…

— Ти-ти-ти, та-а, та-а, та-а, ти-ти-та. Три точки, три тире, три точки! СОС! Сигнал Обреченного Судна. СОС! Спасите От Смерти!

СОС! Тревожная весть из далекого неблагоустроенного мира. Где-то там, в темноте, в бушующем океане гибнут люди и вот над темными волнами, над угрюмыми хребтами, над городами и селами, через тучи и косые потоки дождя пришел к вам крик о помощи:

СОС! Спасите От Смерти!

* * *

Только что все было совершенно спокойно. По случаю ненастной погоды в салоне собралось множество пассажиров, гораздо больше, чем обычно. Здесь было шумно, тепло, ярко горело электричество и никому не хотелось выходить на палубу в густой ядовитый туман, от которого першило в горле.

"Уиллела" шла в открытом море. Тяжелые серые валы молча выкатывались навстречу ей из молочной мглы. Пароход резал их надвое острым носом, кряхтя взбирался на гребень, подминал волну под себя и, перевалившись через нее, брызгая, шлепался в воду. Океан, не сдаваясь, выдвигал из тумана следующий вал, пароход преодолевал его, а море присылало еще один, упрямо продолжая ту же игру, словно надеясь, что "Уиллела" устанет раньше. И неведомо было, сколько еще валов в запасе у моря, сколько спрятано их в тумане за горизонтом, сколько тысяч раз придется пароходу влезать на водяные горы и нырять с них, прежде чем море утихнет.

Просторная каюта была заполнена табачным дымом и сдержанным гулом разговоров. В общем гуле, как в плеске воды, выделялись выкрики картежников: беру! дама! пасс! за вами сто двадцать.

Молоденькая мисс с кудрявыми волосами сидела у пианино, исполняя по заказу своей мамаши этюды, сонаты и рапсодии. Мисс с размаху била по клавишам с такой яростью, как будто музыка была ее личным врагом (а может быть это так и было), а мамаша, сидя в отдалении, восхищалась вслух: Какая экспрессия! Какая сила удара!

Группа дельцов (все толстые, лысые и краснощекие) солидно обсуждала биржевой бюллетень…

— Пакистан ненадежен, — сказал один из них, — лично я вкладываю только в оружие.

И все остальные закивали головами:

— Да, да, в наши дли стоит вкладывать деньги только в оружие. Все остальное ненадежно…

— Не только любовь и смирение, но и строгость, разумная строгость, говорил пожилой проповедник, подчеркивая каждое слово плавными жестами профессионального говоруна, — Азиатские народы — младшие дети цивилизации и, как всякие дети, они нуждаются не только в ласке, но и в справедливом наказании.

Полная дама в очках с седыми буклями слушала ею, кивая после каждого слова, и восторженно шептала:

— Да, да, справедливое наказание. Ах, как тонко! Ах, как мудро!

Милли сидела в самом дальнем углу, забравшись в кресло с ногами и укрыв платком колени. Милли чувствовала себя в своей стихии. Кругом было много людей, она старалась следить за всеми, вылавливая из общего гула слова, и одновременно поддерживала разговор с молоденьким помощником штурмана — представителем новой для нее профессии.

— А бывают все-таки происшествия на море? — опрашивала она. Какие-нибудь крушения, столкновения?..

Но она сама понимала, что задала несерьезный вопрос. Туман и волны были где-то снаружи, а здесь даже качка не чувствовалась. Стальной корпус уверенно разрезал волны — от мощных движений машины чуть вздрагивал корпус. Что может случиться с этим пловучим кусочком Америки, где сотни пассажиров могут, так же как на суше, играть в карты, болтать и слушать болтовню, делать дела, барабанить по клавишам?

— Высокая техника, — напыщенно сказал помощник штурмана, — обеспечивает нам полную безопасность.

— А жаль, — легкомысленно заметила Милли, — я бы хотела, чтобы мы потерпели крушение. Это должно быть занимательно.

В этот самый момент и произошло непредвиденное.

Позже Милли вспоминала, что все началось с яркой вспышки света, такой яркой, что многие оглянулись на окна. Затем раздался страшный грохот. Как будто десяток орудий выстрелил в упор, и палуба, такая надежная и прочная, встала дыбом, сбивая с ног элегантных дам и деловых людей.

На Милли обрушилась полная мама музыкальной дочки. Она кричала басом, как пароходная сирена. Три дамы, занятые туалетами, визжали оглушительно и тонко, широко и старательно раскрывая рты. И Милли со своей стороны не без озорства присоединилась к хору.

Красноречивый проповедник боролся с седой восторженной дамой, стараясь вырвать у нее спасательный круг. Толстый, деловой человек, покупающий только "оружейные" акции, протискивался на палубу через окно, хотя рядом была открытая дверь.

Смятение продолжалось полминуты, не больше. Затем пол принял прежнее положение и, заглушая крики перепуганных пассажиров, заговорил рупор громкоговорителя:

"Леди и джентльмены, соблюдайте спокойствие. "Уиллела" получила незначительные повреждения, которые будут исправлены. Просьба к пассажирам разойтись по каютам, чтобы не мешать судовому персоналу".

О том, чтобы пассажиры отобрали свои лучшие вещи, было объявлено уже позже, когда матросам удалось оттеснить встревоженных людей в каюты.

* * *

Как секретарь и уполномоченный шефа Фредди на судне занимал особое положение. Поэтому после тревоги он отправился наверх на капитанский мостик.

На шлюпочной палубе, такой пустынной обычно, сейчас хлопотало множество народа. Матросы снимали брезент со спасательных шлюпок — тяжелых пузатых ботиков, каждый из которых был рассчитан на семьдесят человек. Первый помощник осматривал боты один за другим, пересчитывал заранее установленные баллоны с водой и указывал, как укладывать провизию.

— Очевидно, блуждающая мина, — ответил он на вопрос Фредди, и добавил, пожимая плечами: — Океан не дорожка в парке… Его нельзя было начисто вымести после этой проклятой войны.

Капитан был в радиорубке. Он стоял возле дверей и внимательно следил, как дрожит ключ под рукой судового радиста. Время от времени радист прекращал передачу и, наморщив лоб, вслушивался в отрывочные звуки, которые возникали у него в наушниках.

Сырой непроглядный туман, который казался таким пустынным каждому пассажиру, был полон звуков для радиста, и он с трудом выбирал нужные сигналы из музыкальных нот и радиотелеграмм — деловых, коммерческих, личных и строго секретных дипломатических, которые в это мгновение проносились над океаном.

— Долгота 157 градусов 18 минут, широта — . монотонно докладывал радист.

Капитан приложил масштабную линейку к карте.

— Продолжайте поиски, — спокойно сказал он, — эти не успеют…

— Какое судно, русское? — спросил Фредди волнуясь.

Капитан недружелюбно взглянул на него, но ответил вежливо:

— "Святой Олаф". Норвежский китобоец.

— Ищите как следует, — крикнул Фредди радисту — Мы возле русских островов. Здесь должны быть их пароходы.

Кто-то невидимый в тумане подошел к окошку и сказал взволнованным голосом:

— На левом борту пробоина в носовом отделении, лопнули три шпангоута, у самого форштевня пробита обшивка на уровне ватерлинии. В машинном отделении уже вода.

— Пошлите человека с футштоком мерить воду в лиалах, — сдержанно ответил капитан.

— Есть — уже послал.

— Займитесь пластырем.

— Не можем подвести, там целый водопад.

— Продолжайте подводить пластырь. Поставьте пассажиров на ручные помпы, — ответил капитан. — А сами ведите команду в трюм. Пусть выгружают тюки за борт…

— Грузы за борт? — воскликнул Фредди — Ни в коем случае. Вы ответите перед шефом. Я запрещаю, слышите, капитан!

Капитан поднял голову, и Фредди вздрогнул, увиден холодные глаза человека, которому нечего терять.

— Да, я отвечу, — сказал капитан, не повышая голоса. — Я отвечу акулам. Через два часа "Уиллела" причалит на дно. Вы мешаете мне. Уйдите с мостика.

Радист, морщась, как от зубной боли, прикрыл рукой наушник.

— "Грозный", — оказал он. — Русское судно. На траверсе острова Вулканический Радируют: "Идем на помощь".

Капитан молча приложил линейку к карте и затем крикнул в туман:

— Паркер, распорядитесь давать сирену. Через полтора часа подойдет судно.

* * *

"Через полтора часа подойдет судно Приготовьтесь к посадке", — так было объявлено во всех каютах и но всех каютах с надеждой, страхом и нетерпением ожидали русского судна.

Соседи Милли рыдали, ломая руки, и рвали на себе волосы. Раскрыв чемоданы, соседи из кучи дорогого их сердцу тряпья выбирали самое любимое, ежеминутно теряя, путая, забывая и орошая слезами каждую ленточку. Кроме Милли, спокойствие сохраняла только восьмилетняя девочка в зеленом пальтишке. Она смотрела на суматоху круглыми глазами и время от времени спрашивала:

— Мама, мы поедем на необитаемый остров, да? Мама, а там на острове есть такси? Можно мне взять кроватку для куклы Пусои?

— О, моя милая, несчастная детка! — истерически рыдала мать.

Милли сидела на своей койке, поджав ноги, и хмуро смотрела в иллюминатор. Приключение казалось ей все еще ненастоящим, может быть потому что никогда в жизни у нее не было приключений. Подумаешь, беда через час подойдет русский пароход, Милли со своим чемоданчиком перейдет из этой каюты в другую такую же. Может быть, там будет теснее и неудобнее, только и всего.

Но все-таки поглядывать в иллюминатор было страшновато. Прежде, в хорошую погоду, Милли видела за круглым стеклом ярко-синюю поверхность, за которой играли солнечные искры. Если пароход покачивало, синяя поверхность колыхалась, линия горизонта медленно поднималась, заполняя круглое окошко, затем опадала до самого низа. Иногда в сильную волну на стекло попадали брызги пены. Дрожащие радужные пузырьки держались минуту на стекле, а затем лопались, оставляя мокрый след. Сейчас все выглядело иначе — иллюминатор глядел под воду — прямо в темные глубины. Довольно крупная рыба — губастая, с колючей чешуей, приставив нос к стеклу, смотрела в лицо Милли выпученными, ничего не понимающими глазами.

А может быть, мы уже на дне, — думала Милли иногда. Больше всего успокаивал радиоприемник. Голос диктора был таким привычным и будничным и, когда он начинал говорить, все время казалось, что последует обычное объявление:

— Леди и джентльмены, завтрак начинается ровно в 9. 00 Превосходный выбор холодных и горячих блюд. Цены умеренные.

И Милли проснется и крушение окажется сном.

И вот диктор говорит своим подчеркнуто спокойным голосом:

— Леди и джентльмены, сейчас приближается русский пароход Прошу женщин с детьми выходить на шлюпочную палубу. Только женщин с детьми. Остальные — во вторую очередь.

* * *

Выйдя на палубу, Милли почувствовала, что пароход гибнет.

"Уиллела" стояла в странном положении, задрав корму кверху и накренившись на один борт. На мокрой палубе было очень скользко. Женщины с неуклюжими узлами падали, сбивая с ног друг друга, теряли детей и кричали в испуге.

Машину остановили и не было привычного гула, содрогающего корпус. Зато тревожно выла сирена, гудки ее были коротки и порывисты, как частые стоны тяжело больного. Казалось, раненный пароход кричит от боли и страшно было слушать горестный вой могучего металлического существа.

Временами, когда сирена замолкала, из тумана доносились отдаленные, еле слышные гудки русского парохода. В тумане терялось направление: гудки слышались то справа, то слева В толпе пассажиров шептались о столкновении.

Между тем началась посадка в спасительные боты. Толкаясь, крича и плача, пассажиры живой кашей заполняли пузатые белые лодки Грузовые подъемные краны тут же подымали шлюпки в воздух Капитан боялся излишнего переполнения. И боты доверху набитые людьми, узлами и чемоданами покачиваясь, висели вдоль борта в ожидании русского парохода.

Силуэт его возник в тумане внезапно — что то темное неопределенное и расплывчатое, не то скала, не то маленькая лодочка. Затем порыв ветра рассеял мглу, и вер пятьсот человек на борту "Уиллелы" увидели небольшой сверкающий белизной пароходик с длинной низкой кормой и одной единственной каютой. Он возник внезапно под самым бортом "Уиллелы", так что можно было разглядеть даже лица русских моряков: капитана с выпуклым лбом и густой черной бородой, расчесанной на две стороны, скуластого механика с узкими китайскими глазами и долговязого юношу лет семнадцати в мешковатом брезентовом комбинезоне и огромных резиновых сапогах.

У Милли хватило юмора, чтобы вспомнить о "тесной и неудобной" каюте. Куда же здесь денутся 500 человек? — подумала она.

Она не знала, что та же самая мысль мелькнула у всех пятисот пассажиров одновременно. И даже капитан сказал в этот момент у себя на мостике:

— Для чего же мы ждали эту пигалицу? Начинайте спускать шлюпки.

Теперь вся надежда на шлюпки — это поняли сразу все пятьсот пассажиров. Слабая цепь матросов, сдерживавшая толпу, прорвалась. Милли оттолкнули в сторону. Она увидела, как сладкоречивый проповедник швырял на головы женщинам свои чемоданы, как висящая шлюпка, облепленная людьми, словно мухами, наклонилась и пассажиры с дикими криками посыпались в воду. Яркие пальто и плащи: голубые, малиновые, песочно-желтые, клетчатые, надуваясь пузырями, запестрели на воде. Милли заметила в стороне под бортом зеленую пелеринку и, не успевши подумать, в ту же секунду бросилась в воду вниз головой.

Я говорил уже, что Милли была чемпионом по плаванию в своем учебном отделении. Милли проплывала вольным стилем сто метров за 1 минуту 32 секунды и сдавала специальный экзамен по опасению утопающих. Очень приятно было плыть по бассейну с ярко-зеленой хлорированной водой, поддерживая двумя руками над поверхностью голову "учебного утопающего". Но здесь все оказалось иначе.

Вода была жгуче холодной, совершенно ледяной. От холода у Милли сразу застыли ноги. Платье мокрым компрессом прилипло к телу, связало руки. Зеленая пелеринка исчезла из виду в брызгах, воплях, крутящихся пузырях. Кто-то ухватил Милли за ногу — это был владелец оружейных акций. Милли ударила его свободной ногой в лицо. "Спасите", — крикнул кто-то еще, навалившись сверху. Милли догадалась нырнуть. Что-то мокрое запуталось у нее в руках, может быть, это была зеленая пелеринка, что-то ударило ее по голове, может быть, чемодан проповедника. Милли глотнула соленую, очень холодную воду и почувствовала, что тонет сама.

А между тем вот что происходило наверху. Подойдя к борту почти вплотную, русский катер остановился против капитанского мостика и чернобородый капитан, схватив жестяной рупор, крикнул на хорошем английском языке:

— Эй, на борту, где у вас повреждение?

— Отойдите, — ответил американский капитан. — У нас мало времени, мы идем ко дну. Держитесь в стороне — будете подбирать людей (он не хотел, чтобы "Грозный" мешал спускать шлюпки).

Но Фредди, неожиданно для всех, уверовал в русских и, перегнувшись через борт, крикнул им:

— Слушай, товарищ, мы наскочили на мину, у нас разворочен левый борт в носовой части, чуть пониже ватерлинии.

Русский капитан сразу понял. "Грозный" последовал к носу и там остановился. И только немногие (все были заняты посадкой на шлюпки) видели, что юноша в. брезентовой куртке начал бросать в воду какие-то стаканчики вроде ручных гранат. Между тем, чернобородый капитан выкатил на борт какой-то аппарат, похожий на пушечку, и направил струю белого искристого вещества, дымящегося на воздухе, как раз туда, где образовался небольшой водоворот возле течи. Никто не обращал внимания на русских, людской поток кипел возле шлюпок. Капитан крикнул Фредди:

— Скажи им — пусть не смеют лить масло, — ему казалось, что русские стараются утишить волнение маслом, а сам с револьвером в руках спрыгнул на палубу, чтобы восстановить порядок.

Минуты через три чернобородый остановил свою "пушечку" и крикнул в рупор:

— Эй, капитан, мы вам заткнули течь. Откачивайте воду потихоньку. Спустите трап. Мы поднимемся на борт.

Капитан не обратил внимания на эти слова. Может быть, он не слышал, а если слышал, то не поверил. И он продолжал посадку на шлюпки, пока снизу не прибежал взволнованный механик с докладом:

— Уровень воды в трюме понизился на четыре дюйма. Течь закупорилась.

Только после этого капитан послушался русских и спустил трап, чтобы принять их на борт. Откуда ему было знать, рядовому американскому капитану, что перед ним профессор Чернов, изобретатель морозометов и что "Уиллела" была первым в мире судном, которое русские спасли совершенно новым способом — путем замораживания течи.

Глава 10

ЭТО Клэй первым сообщил мне о катастрофе. Ничего не подозревая, утром во время завтрака он сказал мимоходом: "Говорят, с "Уиллелой" несчастье. Наша радиостанция принимала "СОС".

Моя новая должность позволяла мне не очень точно приходить в лабораторию. Я поспешил на радиостанцию. Дежурный сказал: "Ничего особенного". Пароход спасен, вероятно, дня через четыре он будет здесь. Была, правда, паника и несколько человек утонуло: трое мужчин, шесть женщин и один ребенок. Все остальные здоровы.

Я немедленно послал радиограмму Милли и ушел почти успокоенный: десять человек из пятисот пассажиров — не так много. Милли прилично плавает она была чемпионом в своем отделении. Бывают, конечно, случайности. Скорее бы получить ответ.

Я зашел через час, через два, через три, но ответа не получил. "Уиллела" была единственным пассажирским пароходом, который заходил на концессию… Сотни людей забрасывали пароход радиограммами с запросом о судьбе своих родных. Вместе со мной в двери радиостанции стучались инженеры и рабочие, молодые и старые, большей частью в комбинезонах (только что с работы отпросились на минутку), и, глядя на их расстроенные лица, я начал чувствовать, что означает хладнокровная арифметика… "шесть женщин и один ребенок". Может быть, среди них жена вот этого добродушного толстяка с лицом, запорошенным цементной пылью, может быть, мать вот этого самоуверенного чертежника с черными усиками под Чарли Чаплина. Почти все пассажиры ехали к нам на "концессию" Значит среди людей, толпившихся здесь, наверняка были овдовевшие и осиротевшие сегодня ночью.

Можно ли так надеяться на уменье плавать? Самые умелые пловцы иногда погибают во время паники. В холодной воде может свести судорога, течение может затянуть под борт…

И вместе с десятками других обеспокоенных людей я убеждал, упрашивал и подкупал радиста: — Пошлите запрос… ну еще раз, пожалуйста.

Это продолжалось трое суток. Семьдесят два часа бесплодных терзаний, бесконечных размышлений на одну и ту же тему: "Кто утонул? Она или не она?"

Наконец, пришло известие: "Минуя чужеземные порты, "Уиллела" направляется в Пальмтаун".

Я выпросил отпуск и помчался в столицу Пальмовой республики. Дорога шла по берегу моря, через светло-зеленые бамбуковые рощи, мимо чайных плантаций, усеянных кустиками, похожими на темно-зеленых ежей. Бананы росли возле самой дороги, из каждого листа можно было сделать себе одеяло. Я не замечал ничего, я видел только темную точку на горизонте это был дымок "Уиллелы".

Когда мы въехали в порт, пароход стоял на рейде. С мола я разглядел цветные точки на борту — головы пассажиров. Какая из этих точек Милли? Милли, отзовись. Или не отзывайся, но только будь живой.

Но вот "Уиллела" огибает маяк, неторопливо разворачиваясь, замедляет ход… уже можно разглядеть фигуры людей, их одежду. Слышно, как капитан командует на мостике: "Малый вперед. Левый самый малый назад. Правый самый малый вперед". Клокочет вода, вырываясь из клюзов, небесно-голубое тропическое море становится бурым от мазута. Матрос на баке ловко кидает конец портовым мальчишкам. Лохматый канат толщиной с удава захлестывает чугунную тумбу. Человеческие лица в два ряда нанизаны на перила. Где Милли? Я не вижу ее. Обвожу глазами палубы второго и первого класса. Машут руками все. Где Милли? Неужели я не могу узнать ее?

Проверяю лица, одно за другим. По порядку — слева направо. Нет, не она. И это не она. Десять, двадцать, тридцать незнакомых веселых женщин. Почти все на палубе. Только немногие стоят на внутренних трапах с чемоданами. И еще шесть на дне. Неужели среди этих шести моя Милли?

Со скрипом и кряхтением спускается с палубы шаткий трап. Крикливые носильщики устремляются вверх. "Ваши вещи, мистер. Пять центов — самый большой чемодан". И вот, смущенно улыбаясь, неуверенными шагами, спускается первая пассажирка.

Кто-то хватает меня за руку сзади. Милли? Нет, не Милли. — Это Джо мой старый товарищ по тяжелым временам. Очевидно, он все еще служит на "Уиллеле" помощником повара, куда я устроил его весной.

— Мистер Джонсон, — говорит Джо, глядя себе на ботинки, — я хотел потолковать с вами насчет крушения. Наши ребята кое-что заметили. Это важное дело, так мне кажется.

— Важное дело? Джо, дорогой, прости, мне не до тебя. Приходи ко мне завтра с важными и неважными делами. Я буду очень рад.

Джо отходит недовольный. Кажется, он бурчит что-то о долларах, которые портят приличных людей.

— Слушай, Джо, ты не слыхал: у вас во время паники утонула девушка?

— Кто их знает, — отвечает Джо. — Шлюпка опрокинулась. И все сразу человек шестьдесят — высыпались, как мусор из ведра. Девушка? Может, была и девушка. Я сам вытащил одну девчонку, лет восьми, в зеленом пальтишке. Мать у нее сразу пошла на дно. Видная была такая — пудов на семь. А еще говорят, что толстые не тонут.

Поток пассажиров редеет. Теперь спускаются по одиночке самые богатые, неторопливые, обремененные багажом. Сзади всех плывет полная дама в лиловом шелковом платье с какой-то невероятной клумбой на голове вместо шляпы. Перехватив мой напряженный взгляд, дама оборачивается и кокетливо улыбается, показывая зубы. И это все. Матросы начинают мыть опустевшую палубу. Кто-то из них шутки ради направляет брандспойт на мол, где стоят торговки со связками бананов.

Милли! Неужели тебя уже нет?

Но вот опять появляются люди. Пятясь задом, санитары выносят носилки. Милли? Нет, какой-то мужчина. Небритые, щеки, усы…

Худенькая женщина в больничном халате опускается по трапу. На руках у нее довольно большая девочка, завернутая в одеяло. У женщины бледное, усталое лицо, синяки под глазами… И вдруг…

— Аллэн! — кричит она.

— Милли!

— Аллэн!

— Милли!

В крикливом портовом городе, на молу, где пахнет солью, кожами, цементом и гнилыми фруктами, стоят мужчина и женщина. Стоят и твердят, как заклинание. одни и те же имена: Аллэн, Милли, Аллэн, Милли!!!

И все уже сказано И все понятно.

Глава 11

МНЕ очень хотелось самыми возвышенными поэтическими словами передать вам историю моей любви. Но я, к сожалению, инженер, а не поэт. И я опасаюсь, что дорогое мне посторонним покажется скучным и бесцветным.

Я мог бы рассказать весь день приезда минута за минутой — рассказать, как, отойдя от трапа на шаг, Милли остановилась, уперла руки в бока и деланно сварливым тоном объявила:

— Но имейте в виду, мистер, нас двое — я и Лу. Мы вместе тонули, нас вместе вытащили из воды. Я ее выхаживала в лазарете, и мы твердо решили не расставаться. Или вы берете нас обеих, или никого.

Я мог бы рассказать, какой сердитый голос был у Милли, как она кричала и топала ногой, как смешно было, что она — сама еще девчонка изображает из себя приемную мать и как смеялись у нее при этом глаза.

Я мог бы рассказать, как Милли пришла в мою комнату — прекрасную комнату, которую я сам. убрал накануне, и сразу же обнаружила под шкафом склад окурков (а я их так старательно заметал туда, чтобы не валялись на виду) и вместо того чтобы сесть на кушетку и поведать о годах, которые мы прожили врозь, Милли побежала одалживать метлу у старухи-привратницы.

Я мог бы рассказывать бесконечно о словах, жестах и взглядах, но все слова, жесты и взгляды имеют значение только для меня, точно так же, как только для вас имеет значение, какая косынка была сегодня у Мэри Энн, и как она нахмурила брови, когда сказала "здравствуйте", точно так же, как только вашей матери интересно, что в ранней юности вы любили сосать свою левую ногу.

Но вернемся к технике.

Приблизительно через неделю после приезда Милли ко мне в лабораторию зашел Фредди. Прежде всего он шепотом попросил удалить всех лаборантов, сам спустил шторы, выглянул за дверь, чтобы проверить — не подслушивает ли кто, и после всех этих предосторожностей вынул из-под пальто обыкновенный термос.

В термосе оказались куски сероватого, довольно грязного и уже подтаявшего льда. Пока я рассматривал их, Фредди рассказал мне, что этот лед был изготовлен каким-то знаменитым канадским ученым, умершим в прошлом году. Мистер Чилл приобрел у наследников лабораторию канадца вместе с оборудованием, но все записки и протоколы опытов оказались утерянными, так что секрет канадского льда пропал бы, если бы Фредди не нашел несколько кусков льда в погребе в старой мороженице. Теперь все лаборатории шефа заняты анализом канадского льда, но он, Фредди, по дружбе оставил полкилограмма для меня. Здесь есть возможность отличиться. Шеф хорошо заплатит тому, кто раскроет секрет канадского льда. Только надо работать в строжайшей тайне по вечерам и без помощников.

Вся эта запутанная история сразу показалась мне неправдоподобной. Но я смутно догадывался об истинном происхождении канадского льда и не стал допытываться. Я понимал, что в мои руки попал тот рычаг, который может сдвинуть с мертвой точки проект ледяной плотины.

В тот же вечер, запершись в лаборатории, я начал исследование. В моих руках было несколько осколков мутного крупнозернистого льда, ничем не замечательного на вид. Каким же образом мог быть изготовлен этот лед?

Чтобы заморозить воду, нужно создать искусственный холод — это понятно. Создать искусственный холод — это значит поглотить часть тепла.

Наука знает целый ряд процессов, в которых поглощается тепло. К числу их относится нагревание других холодных тел (теплообмен), таяние, испарение, расширение газов, размагничивание, растворение солей.

Внешний осмотр ничего не сказал мне. Я рискнул по пробовать лед на вкус Он показался мне довольно соленым. И это привело меня к мысли, что лед получен при помощи растворения какой-нибудь соли.

Какие же соли поглощают тепло при растворении? Я взялся за химический справочник и сразу пришел в ужас. Оказалось, что тепло поглощают самые разнообразные соли — хлористый кальций, селитра, обыкновенная поваренная соль, бертолетовая соль, марганцевокислый калий, нашатырь и еще десятки других азотнокислых, уксуснокислых, фосфорнокислых и роданистых солей, о которых я никогда не слыхал. Кроме того, канадский профессор мог приготовить искусственно какую-нибудь новую, небывалую, особенно сильно действующую соль.

Чтобы разобраться во всем этом деле и сделать достаточно точный анализ, мне нужно было заново изучать химию. К счастью, я был связан с химической лабораторией. Иногда по нашему заказу они делали анализ воды или песка. Я решился нарушить запрет Фредди, растопил кусочек льда и снес пробирку с соленой водой к знакомому химику. Химик попросил у меня три дня и точно в назначенный срок принес мне лист бумаги, на котором были выписаны формулы и проценты.

— Это обыкновенная морская вода, — сказал он, — я ручаюсь, что никакие соли в нее не добавлялись.

Было от чего прийти в отчаяние.

Обыкновенная морская вода! Но как же она заморожена?

Я снова осмотрел образцы и на этот раз обратил внимание на пузырьки воздуха. Может быть, вода была заморожена жидким или твердым воздухом. Правда, в лабораториях Чилла это не получалось, но возможно, что канадский ученый сумел устранить недостатки жидкого воздуха.

Опять я отправился к химику, на этот раз с кусочком льда. С большим трудом мы собрали в пробирку газы из пузырьков, химик произвел анализ и со вздохом сказал:

— Все-таки это обыкновенная морская вода. В ней всегда растворены газы и, когда вода замерзает, газы образуют пузырьки.

Отброшенный на исходную позицию, я снова оказался ни с чем.

— Ну хорошо, — говорил я себе, — вода заморожена. В нее внесли холод, но не обязательно процессы охлаждения должны происходить внутри воды. Холодильник может стоять где-нибудь в другом месте, скажем, на берегу Он может охлаждать какое-нибудь твердое вещество — железные опилки, бумажную массу, песок, пыль, и это твердое вещество может служить переносчиком холода от холодильника к воде. Но в таком случае мы должны найти в воде какие-нибудь твердые частицы…

Я взялся за микроскоп и почти сразу же обнаружил какие-то твердые частицы, похожие на прибрежный песок, и короткие тоненькие волокна. Одно только смущало меня. Лед по своей структуре был крупнозернистым. Если песчинки были переносчиками холода, они должны были оказаться в центре зерен. Непонятно было также, какую роль играли волокна. Я заподозрил, что это водоросли, но в нашем химическом городке не оказалось ни одного специалиста по водорослям. Пришлось в ближайшее воскресенье взять отпуск и поехать в Пальмтаун в Океанографический музей.

Еще через неделю я получил ответ: "Это обыкновенная морская вода", сказали мне океанографы. — "Волокна" — это водоросли, а твердые частицы, которые вы приняли за песок, — обломки микроскопических ракушек. Все эти существа живут в северной части океана. Вы найдете их в каждой капле.

Обыкновенная морская вода! Окончательно обескураженный, я часами сидел в лаборатории, бессмысленно глядя на мутные льдинки. В чем их секрет? Мне уже приходило в голову, что я напрасно мучаюсь с ними. Возможно, охладитель находился не в этих льдинках, а рядом. Его могли подавать по трубам. Когда замораживают грунты при строительстве, так и делают охлажденный ледосоляной раствор циркулирует в трубах, забитых в грунт. Но тогда канадский лед должен был получиться не зернистым, а слоистым или монолитным.

— Думай, Аллэн, думай, — говорил я себе. — Пока ты не решил эту проблему, твоя ледяная плотина остается воздушным замком, построенным на облаках. Оставь канадца в покое — ты не знаешь, что он за человек. Но попробуй представить себе, как бы организовал работу профессор Чернов. Ведь у него не было никаких труб, только морозометы и бисерные струи, окутанные паром.

Разгадка пришла ко мне неожиданно, однажды ночью. Когда я понял, в чем дело, я расхохотался. Потом я ударил себя по лбу и назвал круглым дураком. Почему я не догадался с самого начала? Но тут же я все простил себе. Я разбудил Милли и сказал ей: "Милли, твой

муж молодец. Ледяную плотину можно строить хоть завтра".

В несколько минут я набросал схему производства льда по "канадскому" способу (конечно, я не могу описывать ее здесь, поскольку "канадский" лед является собственностью фирмы Чилла). Все было сделано. Осталось только написать отчет.

Фредди первое время очень интересовался ходом анализа. Но вскоре ему надоело выслушивать мои предположения, проверки и опровержения. А затем он уехал в Штаты и вернулся с шефом через месяц, как раз тогда, когда я дописывал последние страницы отчета.

Я передал ему отчет ровно в полдень, как раз перед обеденным перерывом, а в половине второго Фредди, взволнованный и растрепанный, прибежал ко мне на квартиру и задыхаясь сообщил, что мистер Чилл хочет разговаривать со мной лично.

Можно представить себе, как волновалась Милли, провожая меня в тронный зал говяжьего короля, сколько раз она перевязывала мне галстук, как старательно счищала пылинки с пиджака, как горячо целовала на прощанье, как махала платком из окна. В то же время Фредди со своей стороны внушал мне, как вести себя перед лицом живого миллиарда.

— Прежде всего, — говорил он, — будь сдержан. Не суйся с протянутой рукой — шеф терпеть не может фамильярностей. Говори коротко и по существу… но не раздумывай над каждым словом, а то шефу покажется, что он теряет с тобой время. Если он не будет слушать, все равно говори. Шеф никому не смотрит в глаза, всегда в сторону. Обычно, если он доволен, он поглядывает в потолок, а если скучает, полирует себе ногти. Как увидишь, что шеф занялся ногтями, сейчас же кончай. И еще одно — садись к нему правым боком. Ты порезал левую щеку бритвой, а шеф не выносит крови. Он падает в обморок, если поцарапает палец.

Фредди говорил еще долго, а я, волнуясь, запоминал приметы и с тоской думал, как страшно жить в мире, где судьба целой семьи зависит от царапины на левой щеке и от слабых нервов владыки.

Но в кабинете за письменным столом мистер Чилл показался мне совсем не страшным. Он был невелик ростом, со вкусом одет и необычайно вежлив. Слушая его приятный, немного приторный голос, трудно было понять, отчего люди боятся этого небольшого изящного человека, с прилизанными редкими волосами и совершенно безвредными маленькими, почти детскими руками, холеными мягкими руками, годными только для того, чтобы без движения лежать на животе.

— Расскажите подробно, как вы изучали лед, — сказал Чилл, не протягивая мне руки.

Несколько сбиваясь и путаясь, я рассказал ему всю историю анализа. Чилл несколько раз задавал вопросы, и мне казалось, что он допытывается, самостоятельно ли я разрешил задачу.

Когда я кончил, он помолчал минуту, затем опросил:

— Можно ли теперь организовать заводское производство?

Мне нетрудно было ответить. Собираясь строить из канадского льда свою будущую плотину, я заранее продумал все рабочие процессы.

Чилл перебивал меня ежеминутно. Его интересовало главным образом, сколько будет стоить каждый цех, каждый станок и по какой цене можно будет выпускать на рынок готовый лед.

— Я вижу, вы разработали технологию, — сказал Чилл в заключение. — Но есть еще деловая сторона вопроса. Кто будет покупать этот лед? Лично я сомневаюсь, что мы сможем вытеснить с рынка сухую углекислоту. (Боюсь, что я улыбнулся. Я знал, что Чилл — владелец всех крупных заводов "сухого льда" и, конечно, он не захочет быть конкурентом самому себе.) Нельзя ли подыскать новое применение льда в военно-морском флоте, например…

В сущности, уже несколько месяцев я готовил ответ на этот вопрос и все-таки заколебался. Мне вспомнились насмешки Фредди. "В лучшем случае, — сказал он, — у тебя купят проект, чтобы положить под сукно". Вероятно, и Чилл скажет то же самое…

Но с другой стороны, чем я рискую? Ведь это мой единственный шанс. Весь план моей жизни заключается в том, чтобы ехать в Штаты искать деловых людей, которые согласятся меня финансировать. И вот передо мной сидит деловой человек и сам опрашивает: "Как надо применять лед?"

— Я не занимался военными вопросами и не хотел бы заниматься ими, ответил я, — у нас хватает всякого рода оружия и незачем изобретать новое. Кроме того, мне кажется, низкие температуры не имеют перспектив в военном деле. Холод действует постепенно, вода замерзает не сразу. Нет никакой надежды, чтобы можно было внезапно заморозить крейсер, или авианосец. Другое дело — мирное строительство.

И я рассказал Чиллу все: об осушении Северного моря, о плотине у Гибралтара, об энергии морского прибоя, о гидростанции на реке Лаврентия…

— Сейчас невозможно представить, — сказал я под конец, — все возможные способы применения льда. Мне ясно одно: владелец льда будет хозяином океанов. Ему будут подчинены самые обширные пространства на Земном шаре, ведь площадь океанов в два с половиной раза больше суши и в 40 раз больше Соединенных Штатов.

Чигл слушал меня, не перебивая. Я не видел его глаз и не мог понять: одобряет он или посмеивается. Кончив, я перевел дыхание и вопросительно взглянул на него:

— Вы рассказывали это кому-нибудь?

— Только своему приятелю. Но он меня высмеял. Он сказал, что это пустые фантазии.

— Кто этот приятель? Фредди, мой секретарь?

— Да, Фредди.

Чилл опять помолчал. По лицу его было видно, что он подсчитывает что-то.

— Фредди — мелкая рыбешка, — сказал он наконец. — Он хороший делец, когда нужно заработать сто долларов, на тысячу у него головы не хватает У вас голова на миллион, я откровенно вам говорю. Надеюсь, что похвалы не испортят вас. Но вы не деловой человек — это понятно с первого слова. Как вы возьметесь за дело? Имеете ли вы понятие о кредите, обеспечении, субсидиях, о тех силах, которые будут вам противодействовать? Понимаете ли вы, что главное для вас — реклама, что без рекламы вы не сможете бороться со строительными компаниями (вот когда я вспомнил слова Клэя: стоит ли столько хлопотать, чтобы доходы Смита, Джонса и Робинсона перешли к Чиллу, Смиту и Джонсу), а для рекламы нужен удачный момент. Нужно, чтобы где-нибудь провалилось большое строительство, и тут выступаем мы, строям быстрее и дешевле… главное дешевле.

— Я думаю, вам надо продолжить работу. Я вам создам условия. Но нужно улучшить дело. Нужно найти новые, небывало холодные вещества, чтобы при наглядной демонстрации вы могли поразить. Это самое важное — поразить воображение. Я сам подберу удобный момент, я создам его, если он будет запаздывать. Я обеспечу успех, короче говоря, когда вы найдете то, что нужно…

На прощание шеф встал и положил мне на руку два пальца. Я вылетел из его кабинета на крыльях. Должно быть, каждый мог прочесть на лице у меня, что я счастлив. Во всяком случае, Фредди сразу, ничего не спрашивая, протянул мне руку:

— Поздравляю, Аллэн. Ну, как тебе понравился шеф?

Я взглянул на Фредди сверху вниз.

— По-моему, он очень приличный человек, — сказал я. — Не понимаю, почему его считают пугалом.

Фредди многозначительно улыбнулся.

— С его деньгами можно быть приятным человеком, — сказал он. — Шеф не любит раздражаться. Если нужно, он нажимает кнопку и говорит: "Фредди, задайте взбучку". И Фредди сердится, ругается, угрожает, разносит, выгоняет и портит нервы вместо шефа. Шеф платит ему доллары за злость.

Так брюзжал Фредди. Но я ему не поверил тогда.

Глава 12

ТАК я стал благополучным американцем, бизнесменом, человеком дела, как говорят у нас. Я завел текущий счет в банке, приобрел возможность ставить росчерк на чеках и даже (о, верх благополучия!) получил анонимное письмо, в котором мне предлагалось положить сто долларов под камень у забора, если я дорожу жизнью дочери (подразумевалась Лу).

Моя холостяцкая комната, где так удобно было заметать окурки под шкаф, сменилась уютной квартирой, и Милли постаралась наполнить ее ковриками, соломенными цыновками, тихоокеанскими идолами, малайскими колчанами, японскими веерами и прочими изделиями из красного и черного дерева, из слоновой кости, из бамбука, из лака, из перьев райской птицы, так что нельзя было повернуться, чтобы не уронить и не сломать что-нибудь.

У меня был отдельный кабинет дома (Лу ходила мимо него на цыпочках) и целый корiyc в городке так называемой "Кокосовой концессии" Чилла лаборатория холода, механическая лаборатория, модельный цех, бассейн для моделей площадью в 100 квадратных метров.

Но зато я и работал не за страх, а за совесть. Четырнадцать часов в сутки, как правило, а иногда восемнадцать. Я спроектировал опытный завод (он был выстроен), довел до рабочих чертежей проект плотины и мог бы хоть завтра приступить к строительству. Я нашел, наконец, новый способ добычи холода, сделал то, что сам считал невозможным при первом разговоре с Чиллом.

Я не намерен здесь раскрывать тайну этого способа, потому что знаю есть еще на свете люди, которым нельзя доверять секреты техники, подобно тому, как маленькому ребенку нельзя давать в руки спички. Но для тех, кто интересуется наукой, я могу объяснить самый принцип только то, что было опубликовано в нашей печати и в русских статьях о новых работах профессора Чернова.

Передо мной стояла задача: найти охладитель более мощный, чем жидкий воздух. Каждому понятно, что в стоградусном льде больше холода, чем в пятидесятиградусном, чем ниже температура охладителя, тем больше воды может он заморозить. Казалось бы, вся задача состоит в том, чтобы изготовить вещество, температура которого будет ниже нуля на тысячу или десять тысяч градусов. Но, к сожалению, такая задача невыполнима и даже с точки зрения физики неграмотна.

Что такое тепло? На этот вопрос наука отвечает так: то, что мы называем теплом, есть движение молекул, из которых состоит тело, а температура тела зависит от скорости движения его молекул. Жара — это быстрое движение, холод — медленное движение. Когда мы охлаждаем воду, мы тормозим движение ее молекул. В конце концов, при нуле градусов скорость молекул воды настолько уменьшается, что они перестают двигаться самостоятельно, в одиночку, и начинают как бы слипаться, образуя кристаллы.

Движение молекул есть и в твердом теле. Там они колеблются и колебания эти тем меньше, чем ниже температура. При температуре минус 273 градуса движение молекул прекращается. Это абсолютный нуль, предельный, самый большой мороз из всех возможных. Ниже температура спуститься не может: ведь не может существовать ничего медленнее полного покоя.

С первого взгляда кажется, что я попал в безвыходное положение. На самом деле это не так. Ведь низкие температуры были для меня не целью, а средством. Температура в минус десять градусов вполне устраивала меня для строительства ледяной плотины. Для меня важна была не разница температур, а обилие холода — не высота водопада, а количество воды в нем.

Вообще говоря, запасы холода в природе необъятны. Вспомните, что Земной шар окружает мировое пространство, температура которого близка к абсолютному нулю. Правда, пространство это довольно далеко от нас и с точки зрения холодильной техники — недостижимо. Но даже в верхних слоях атмосферы, сравнительно близко к земле, имеется много холода. На высоте в 5 километров температура воздуха в среднем градусов на 30 ниже, чем у поверхности океана. Если провести трубопровод на вершину пятикилометровой горы, можно получать оттуда холодный воздух в грандиозном количестве.

К сожалению, в районе реки Святого Лаврентия, где я собирался строить гидростанцию, подходящих гор не было. И это заставило меня подыскивать другие источники холода.

В предыдущей главе я уже говорил, что охлаждение можно получить и без холодных веществ. Тепло поглощается при испарении, растворении солей, расширении газов, размагничивании. Правда, во всех этих процессах поглощаются десятки и сотни калорий на килограмм вещества, а мне хотелось бы поглощать десятки и сотни миллионов калорий.

Можно ли от сотен сразу перейти к сотням миллионов? История науки знает такие скачки. Долгое время самым лучшим источником тепловой энергии считался водород. Сгорая в кислороде, водород выделяет свыше 30 тысяч калорий на килограмм. Ученым казалось, что это предел или близко к пределу. Но в наши дни мы знаем атомные процессы, где при распаде одного килограмма урана выделяется около 12 миллиардов калорий.

Я думаю, читатели уже поняли, к чему я веду. Мне нужно было найти такие атомные процессы, где поглощается примерно столько же тепла, сколько выделяется его при распаде урана или при синтезе гелия.

Я ограничусь этим намеком.

Должен сознаться, что мистер Чилл оказывал мне самую энергичную помощь. Оборудование у меня было превосходное. В мое распоряжение представлялась любая информация. Мистер Чилл как владелец предприятия оборонного значения добывал мне самые секретные сведения по исследованию атома. Эта часть работы была проделана без моего участия. Кроме того, я все время читал готовые переводы докладов иностранных ученых и получал отрывочные сведения об исследованиях одного бразильского физика, который работал параллельно в том же направлении, что и я (много позже я заподозрил, что этим "бразильским" физиком был профессор Чернов).

Я помню, что сначала меня поражало, с какой легкостью получал мистер Чилл любые, самые ответственные военные секреты. Стоило ему взяться за телефонную трубку, и через полтора часа в отель к нам являлся чиновник с подробнейшим докладом.

— А что вас удивляет, собственно говоря? — спросил Чилл. — Вы говорите — закон о государственной тайне? Ну, да, законы у них, а заводы у нас. Ведь я выполняю заказы генералов. Должен я знать, что и как делать на своих заводах?

Короче говоря, работа была сделана. Однажды весной я принес Чиллу довольно увесистый прибор, по виду похожий на снаряд. Официально этот прибор назывался у нас "электронный возбудитель внутриатомного поглощения энергии", а для краткости мы именовали его "электромороз".

А две недели спустя я на специальном самолете вылетел на Аляску для решающего испытания.

Аляска была выбрана для сохранения тайны, потому что появление ледяных гор близ Пальмовых островов не могло пройти незаметно. Из тех же соображений со мной было только двое: летчик и доверенный наблюдатель Чилла (но не Фредди — Чилл побоялся, что Фредди из старых симпатий будет пристрастен ко мне).

Сам Чилл не поехал и не только потому, что он был занят: у всякого человека есть свои слабости, в том числе и у миллиардера. Испытание было связано с некоторым риском, мог произойти взрыв, могли быть непредвиденные неожиданности. А великий король говядины боялся шума и крови. Немножко странно для владельца величайших в Америке боен, где были специальные цехи по переработке крови.

Я хорошо помню каждую минуту знаменательного для меня испытания. На Аляске начиналась весна, подтаявший снег ослепительно сверкал на черных склонах гор Ледник, спускавшийся к морю, был серовато-коричневый на поверхности, а в трещинах — яркозеленый. Спокойный океан чуть-чуть рокотал в скалистых бухточках у берега.

Спрятав самолет под прикрытием базальтового мыса, мы трое подъехали на лодке к узкому пляжу. Вода у берега была совершенно прозрачной, и трудно было разобрать, где кончается дно, покрытое галькой, и начинается галечный пляж.

Летчик помог мне установить метательный аппарат, специально сконструированный для испытаний, — нечто вроде широкоствольного миномета Нам нужно было забросить "электромороз" как можно дальше в море, а сами мы для безопасности хотели быть на берегу.

И вот настал решающий момент. Вдвоем опускаем мы в ствол тяжелую металлическую сигару. Короткая вспышка, и темная масса, взвившись вверх, исчезает из виду.

Небольшой фонтан километрах в двух от нас обозначает место падения. Секунда, другая, третья… Мы напряженно, не мигая, смотрим на воду. И в голове уже мелькает: "Что, если осечка неудача, просчет?.." А море все так же спокойно. Брызги уже улеглись. Тишина. Безмолвие…

И вдруг… зеркальная гладь встает горбом. Громадная волна набегает на берег, покрывая скалы булькающей пеной, туча соленых брызг обрушивается на нас. И когда мы, промокшие насквозь, стряхнув ледяную пену, протираем глаза, — вдали на взволнованной поверхности моря покачивается полукруглая ледяная гора, с океанский пароход величиной.

Мы провели этот опыт четыре раза подряд. Четыре айсберга — один за другим, отчалив от берега Аляски, выплыли на просторы Тихого океана (можете представить себе, как я смеялся позже, прочтя в Океанографическом журнале заметку о странной форме шарообразных ледяных гор, наблюдавшихся южнее Алеутских островов). Аппараты "электромороз" работали без отказа. Впрочем, сам я не был удовлетворен.

Во-первых, оказалось, что аппараты дают гораздо больше холода, разрываясь в воздухе. Здесь действие было почти мгновенно. Сразу поднимался туман, начинал идти снег, море покрывалось корочкой льда, а скалы — налетом инея… По-моему, в самом центре шел дождь из жидкого воздуха, но проверить это не удалось. Когда же разрыв происходил в воде, вокруг аппарата возникал твердый ледяной панцирь. Панцирь этот препятствовал распространению холода, и льдины получались гораздо меньше, чем я думал.

А во-вторых, и это было важнее всего, сам аппарат "электромороз" со всем своим механизмом, с корпусом из цветного металла, с дорогой изоляцией, тонкой автоматикой и специальными сплавами стоил так дорого, что искусственный лед получался много дороже бетона. Нечего было и думать строить плотины из такого льда.

Я сам считал, что вся работа еще впереди, но Чилл был совершенно удовлетворен результатами.

— Ах, вы ничего не понимаете в делах, — сказал он мне. — Главное для нас — наглядность. Мы можем заморозить реку на глазах у публики — вот что основное. Пусть наша плотина потом растает, это неважно. После мы можем ее поправить жидким воздухом и чем хотите, даже цементом, с нас никто не спросит. Вы славно поработали, Джонсон. Я доволен вами. Что вы хотите в награду? Деньги, акции? Ах, да, вы говорили, что у вас родился сын? Ну, что ж, берите отпуск и поезжайте в Штаты. Момент нашего торжества приближается. Я телеграфирую вам, когда он подойдет.

"Уиллела" ушла накануне, но Чилл был настолько любезен, что предоставил мне свой самолет, чтобы я мог догнать пароход.

Глава 13

ПРОШЛО три месяца. В первых числах июня я получил, как было условлено, телеграмму:

"Выезжайте. Время пришло. Встречаю борту "Уиллелы" Дж. Ч."

Чилл действительно встретил меня на борту, и как только я поднялся по трапу, пароход вышел в море. В мое распоряжение была предоставлена каюта люкс, рядом с апартаментами Чилла. У меня были две комнаты (я не знал, в которой из них держать свой небольшой чемодан), зеркальная стена и кровать такая широкая, что можно было спать и вдоль и поперек. Невольно вспоминались слова Фредди: "Ты, сидя в трюме на самом дне, сочиняешь новые рейсы, а я предпочитаю ехать в первом классе". Теперь, пожалуй, и я ехал в первом классе — и в прямом смысле, и в переносном.

Широкие окна моей каюты выходили на шлюпочную палубу. Ниже была корма, прикрытая парусиновым тентом, а дальше — бесконечный зеленовато-синий океан, разрезанный надвое плоским следом винта.

Сидя у окна, я заносил в блокнот заметки. В последнее время, когда я бывал свободен, у меня часто возникали идеи, смутные, еще не оформленные проекты, и я торопливо записывал их на будущее время, чтобы когда-нибудь позже вернуться к ним или поручить помощникам.

В мои руки попала новая, еще не бывалая возможность. Я мог теперь в любой час замораживать воду. И эта возможность открывала сразу сотни перспектив.

Я думаю, каждый изобретатель поймет меня. Представьте, что вы нашли что-то новое, допустим, новый способ штамповать металл. Теперь начинается применение, развитие способа: вы начинаете штамповать гайки, болты, молотки, шкивы, кулаки, барабаны, застежки крышки, дверные ручки. Вам приходят в голову сотни металлических изделий разнообразной формы, вы должны приспособиться к каждому в отдельности, изучить особенности, видоизменять форму штампа, исправить, переделать, улучшить свой прибор.

Или представьте себе, что вы изучили новый язык: французский, немецкий или, скажем, русский. И вот перед вами открылась целая страна. Вы можете прочесть тысячи книг — о истории, нравах, о быте, познакомиться с классической и новой литературой, с техникой, со всеми науками, проштудировать авторов, известных только понаслышке.

Именно это и произошло со мною. Я научился замораживать воду. Для чего? Десятки идей приходили мне в голову, и я наскоро записывал их, чтобы позже на досуге проверить и развить.

В специальном блокноте, который назывался "на будущее", я отмечал несколькими строчками возникающие мысли.

"Страница 113 Плавучие острова.

При достаточном развитии ледяной промышленности можно строить небольшие плавучие острова, площадью до 2–3 квадратных километров. Эти острова могут служить опорными пунктами в открытом океане — якорными стоянками, ремонтными базами, маяками. Здесь можно расположить также аэродромы, морские курорты или туристские лагери. О последнем, кажется, думали пассажиры на ледоплаве профессора Чернова.

Страница 114. "Где не ступала нога человека". Когда говорят так, думают об отдаленных и трудно доступных землях. Морское дно занимает 71 процент поверхности Земного шара. Все это земли, где не ступала нога человека. Ледовая промышленность должна их завоевать.

Мелководье от 0 до 200 метров называется "материковой отмелью". Эта часть океана примыкает к суше и геологически составляет с ней единое целое. Мелководье освещено солнцем. Здесь могут расти водоросли многие из них съедобны или используются в технике. В будущем здесь будет развито подводное земледелие. Урожай можно убирать, периодически осушая море при помощи ледяных перегородок.

Страница 115. Площадь океана в два с половиной раза больше площади суши. Следует ожидать, что здесь в два с половиной раза больше полезных ископаемых, чем под материками. Знаменитые нефтяные месторождения Баку продолжаются под дном Каспийского моря. Точно так же уходят под морское дно каменноугольные копи Ныо-Кестля, Кардифа, оловянные месторождения Корнуэльса. Когда геологи научатся, находясь на поверхности, отыскивать подводные богатства, можно будет, базируясь на плавучий остров, строить ледяные шахты до самого дна, а затем углубляться в грунт также при помощи замораживания.

Страница 116. Большая часть морского дна — глубины от 2 до 5 километров — называется ложем океана. Оно резко отделяется от материковой отмели крутыми склонами. Геологи полагают, что океанское дно никогда в течение всей истории земли не подымалось выше поверхности океана. Геология этих пространств должна быть своеобразной. Здесь можно найти новые или во всяком случае редкие минералы, связанные с глубинными породами, например, руды цветных металлов, алмазы… Как проникнуть в эти глубины?

Столб воды высотой 10 метров давит с силой в одну атмосферу. Давление на океанском ложе от 200 до 600 атмосфер, в самых глубоких впадинах Тихого океана свыше 1000 атмосфер. Русский ученый Циолковский подсчитал, что на глубину 8 километров можно спуститься в стальном шаре с полуметровыми стенками. Но, к сожалению, трудно сделать канат, который вытащил бы этот шар. Восьмикилометровые канаты могут лопнуть от собственной тяжести плюс тяжесть стального шара.

Но если мы возьмем не сталь, а лед, укрепим его металлической сеткой? Лед легче воды, ледяная батисфера будет всплывать самостоятельно без всяких канатов. Наоборот, нужно прикреплять балласт, чтобы опуститься. Я думаю — в ледяной батисфере можно опускаться на любую глубину.

Страница 117. Из другой области.

Лед для борьбы с фильтрацией. В искусственных каналах, орошающих поля в засушливых странах, большое значение имеет экономия воды. Между тем значительная часть воды (в новых каналах — до 40 процентов) просачивается под землю через дно канала.

Я думаю, можно бороться с этим, замораживая слой воды на дне.

Конечно, лед будет постепенно оттаивать, но ведь оттаивая, он снова превращается в полезную воду, которую мы сохраняем таким образом для орошения. Кроме того, охлаждение воды в канале будет уменьшать потери на испарение с поверхности.

Страница 118. Искусственный дождь. Даже в самый жаркий безоблачный день в воздухе всегда есть невидимые водяные пары. Чем жарче, тем больше может быть пара. Внезапное охлаждение при помощи "электромороза" заставит эти пары превратиться в дождь или снег. Таким способом можно получать дождь в любое время и в любом месте по заказу.

Страница 119. (Еще к вопросу о строительстве гидростанции.)

Надо принимать во внимание внутреннее тепло земли. Раскаленные слои глубин нагревают земную кору снизу и, хотя количество тепла невелико, о нем нельзя забывать. По расчетам геофизиков подземная теплота может ежегодно расплавить слой льда в 7–8 миллиметров. Если плотина рассчитана на 100 лет, она должна иметь запасной слой льда у подошвы около 80 сантиметров или же систему труб, позволяющих подмораживать…"

Смятый листочек с номером 119 до сих пор лежит у меня в кармане. Вероятно, я сунул его в карман в тот момент, когда снаружи в дверь каюты постучали и я, отложив ручку, крикнул: "Войдите".

Хотя мы не виделись больше года, я сразу узнал Джо, моего старого приятеля по тяжелым временам — неистового борца за справедливость. Джо был подстрижен, выбрит, чисто одет, но выглядел он, пожалуй, гораздо мрачнее.

— Вы не очень заняты, мистер Аллэн? Можно поговорить с вами?

— Заходи, Джо, без всяких церемоний. Для тебя я всегда свободен. Садись, поговорим о старых временах. Хочешь рому или виски с содой, быть может? Сейчас я позвоню буфетчику… Ах, вот как! Ты сам буфетчик!? Хорошая должность?

Джо присел на краешек стула, видимо, все еще стесняясь. Он спросил меня, как я поживаю, я спросил его, как он поживает. Затем наступило принужденное молчание. Оба мы никак не могли найти прежних дружеских нот. Я думал, что Джо скучно слушать о моих инженерных делах, а Джо полагал, что меня не интересуют его — матросские. И он глядел на свои колени, время от времени задумчиво повторяя:

— Да. Вот оно как…

— Может быть, ты хочешь попросить что-нибудь, Джо? Денег, а? Так возьми, пожалуйста. Сто долларов тебя устроит?

— Да, конечно, — угрюмо согласился Джо. — Сто долларов для вас пустяк теперь. Вы уже забыли, что такое нужда, сидите на денежной горе и вам трудно разглядеть нас, этого самого, как говорят у нас газеты, "простого человека". А "простой человек", о котором так много говорят и всегда забывают, очень беспокоится сейчас, читая газеты. Речь идет о войне и мире… Впрочем, вы человек грамотный, мистер Аллэн, убеждать вас нечего, у вас есть мнение Что вы думаете о войне?

— Что я думаю о войне, Джо? Право, незачем было меня расспрашивать, ты знаешь сам. Когда наци наложили свою черную лапу на Европу, я первый пошел воевать с ними. Я вел войну не в штабе, а в окопах. Я знаю, что фронт — это не красная тесемка на карте. Я видел своими глазами сгоревшие села и расстрелянных бойцов сопротивления. Я думаю, Джо, это не должно повторяться. Нельзя допускать расстрелов и пожаров. Я лично заинтересован в эгом, как отец и инженер. Я не хочу, чтобы бомбы портили мои сооружения и убивали моих родных.

Джо помолчал. Очевидно, он ждал, что я скажу: "но…", потому что многие обеспеченные люди в эти дни, поговорив об ужасах войны, добавляли многозначительное "но" и затем начинали распространяться о кровожадных большевиках. Но я молчал. Лично у меня не было никаких претензий к русским. Каждый хозяин в своем доме. А в русском доме, я подозревал, порядка больше, чем у нас. Во всяком случае там нет безработных.

Джо порылся в кармане и вынул голубоватый листок, испещренный каракулями людей, которым не часто приходится писать.

— А если ты за мир, — сказал Джо, — подпишись. Мы все на "Уиллеле" матросы, кочегары, механики и пароходная прислуга — стоим за мир и против атомных гостинцев. И нам приятно будет, если мистер Джонсон подпишется вместе с нами.

Когда, расписавшись, я возвратил Джо листок с воззванием, я увидел на лице моего старого приятеля широчайшую улыбку.

— Я рад, старина Аллэн, — сказал он, — что ты не ослеп от блеска долларов. Хотел бы я посмотреть, какую физиономию скорчит босс, когда узнает, что его лучший инженер подписал воззвание борцов за мир. Очень хорошо, что ты с нами, а не с торговцами оружием, вроде Чилла.

Я пожал руку Джо, но при этом нашел нужным вступиться за своего хозяина и будущего компаньона.

— Ты ошибаешься, Джо. Чилл, конечно, не ангел божий, он делец и шкурник, но оружие не по его части. Он торгует бифштексами, а не бомбами. В сущности, он и сам мог бы подписаться здесь.

В эту минуту я совершенно искренне думал так. И если бы Джо попросил меня, я, не колеблясь, пошел бы к Чиллу с воззванием. В самом деле, думал я, почему бы Чиллу не подписать? Разве он хочет, чтобы атомные бомбы сжигали его заводы, чтобы от их жара таяли возведенные нами ледяные плотины?

Джо лукаво подмигнул мне.

— Новая сказка дядюшки Римуса. Братец Кролик уговаривает Лиса вступить в общество вегетарианцев. Конечно, босс только мясник. Я сам так думал месяц назад. Но за этот месяц я узнал кое-что новое. Ты знаешь, что "Уиллела" пришла сюда из Европы? А знаешь, зачем она ходила туда? Нет? Так вот я могу тебе рассказать.

"Мистер президент любит повторять: Всемогущий господь в своей неизмеримой мудрости и милости возложил на нас ответственность за сохранение мира". Хорошо. Полтора месяца назад, нагрузив полный трюм этой ответственностью, мы на всех парах идем в Европу. Твой приятель Фредди шьет себе новый мундир, мы в кубрике стираем тельняшки, и все в полной уверенности, что на берегу уже поджидают девчонки, чтобы расцеловать нас в благодарность за "копченый язык мистера Чилла".

"Хорошо. Теперь мы входим в порт и в самом деле — на берегу толпы народа без музыки, но со знаменами. А на знаменах, на хорошем английском языке такими крупными буквами, чтобы самый непонятливый мог разобрать, написано: "Янки, убирайтесь вон! Мы не нуждаемся в вашем оружии, продавайте его рыбам!"

"Капитан делает вид, что он неграмотный. Командует. "Малый вперед, малый назад. Стоп машина". Мы увязываем ящики: "Майна" (опускай). Грузчики отвечают: "Вира". Мы стоим и спорим с ними трое суток: "Майна", "вира", "майна", "вира". Нам на помощь приходит полиция, полицию прогоняют камнями. Короче, на пароход приезжает мэр. Он вне себя от стыда и ужаса. Он может уплатить нам за простой 30 тысяч извинений, а если мы поторгуемся, сорок тысяч. Но все-таки он просит нас уйти, иначе могут быть большие беспорядки.

"Мы прячем парадную одежду в сундучки и ночью, избегая торжественных проводов, уходим в море. Но и в другом порту нас встречают точно так же. То же повторяется в третьем. Мы ходим из порта в порт не как благодетели, а как нищие и жалостливо просим: "Разгрузите нас ради бога". А грузчики отвечают: "Если бог нагрузил вас ответственностью, пусть сам и разгружает".

"Наконец, нас приводят в военный порт, и солдаты перетаскивают в вагоны ящики с консервами Чилла, а мы в щелки можем разглядеть, что консервные банки с копченым языком по внешности очень похожи на минометы. Конечно, первое впечатление обманчиво, может быть, как это говорят доктора, наше заключение было поверхностным и поспешным. Просто языки для большей сохранности были спрятаны где-нибудь в дуле миномета.

"Итак, солдаты работают за грузчиков, а грузчики смотрят на все это из-за забора, должно быть, охраняют мирный труд солдат. Первый состав нагружен. Машинист трогает его, подъезжает к воротам порта. Не тут-то было — за воротами густая толпа. Машинист свистит, рабочие кричат: "Не надо нам оружия! Долой!" И мы видим, как одна девушка, совсем еще девчонка с черными кудрями до плеч, ложится на рельсы ничком. За ней другая, третья. Десятки людей ложатся на рельсы. Пути нет. Война не пройдет.

"Что же машинист? Ведь он не Макартур какой-нибудь, чтобы его старые глаза "радовались" при виде трупов. Машинист выходит из будки. Он говорит, что он обязан водить паровозы по рельсам, а не по живым людям. Рабочие сбивают замки у вагонов, и охрана смотрит, почесывая затылок. И мы видим, как лживые языки Чилла один за другим аккуратно идут на дно. Это было чудесное зрелище, Аллэн. Я рад был посмотреть, как надежно прячутся стальные убийцы. Честное слово, это было интереснее, чем кинофильм с ковбоями.

"Ты знаешь, когда я был мальчишкой, мы страшно увлекались скаутами. У нас были берлоги и стаи, орден волчонка, львенка и прочая чепуха. И мы давали клятву: "Даю слово чести по мере сил выполнять свой долг перед богом и страной и отмечать каждый день добрым делом".

"Так вот я подумал что в этот день я еще не успел сделать свое доброе дело и добрым делом будет, если я помогу этим ребятам. И тогда я засучил рукава и "по мере сил" начал грузить на дно эту самую ответственность, которую бог возложил в наш трюм.

"Я не слишком грамотный парень, Аллэн, хотя в свое время боцманы охотно учили меня шваброй. Но я всегда с почтением слушал старших и верил им на слово, что мы, американцы, — самые славные парни на белом свете. И, чтобы теория не отставала от практики, я всегда старался в портовых кабаках кулаками внушать уважение к дяде Сэму всем его непутевым племянникам: даго, черномазым, макаронникам, лягушатникам, Джонам Булям и всяким прочим. Не знаю, правда ли, что французы едят лягушек, но я не очень верю в это. А даже если и правда, чего не съешь с голодухи. Я сам в плохие времена пробовал крыс и думаю, что это ничем не лучше. Дело не в этом. На этот раз лягушатники пристыдили "самых славных парней". Они объяснили нам, что доллар — не владыка мира, а просто грязная бумажка, что сила не в деньгах, а в руках и, если все мы обеими руками проголосуем за мир, некому будет воевать по приказу доллара.

"И надо сказать, что у нас тоже нашлись настоящие парни из тех, которых называют "подрывными элементами". Они и рассказали нам… "

Но здесь Джо пришлось прервать свой рассказ. Кто-то энергично постучал в мою дверь Джо вскочил, и в ту же секунду в каюту вбежал Фредди.

С первого взгляда можно было определить, что у Фредди беда: он был растрепан, взволнован, суетливо размахивал руками и глаза у него блуждали, как будто Фредди искал что-то и сам забыл, что именно.

— Аллэн, ты мне нужен срочно, — вскричал он, входя. — Кто у тебя? Ах, это буфетчик Джо! Вы уже приняли заказ, Джо? Можете идти, у нас дела с мистером Джонсоном.

И Фредди упал на стул, закрывая лицо руками.

— Слушай, — продолжал он, когда дверь закрылась за Джо. — Ты должен спасти меня… во имя нашей дружбы, во имя нашей юности! Вспомни, Аллэн, как я помог тебе в трудную минуту, вспомни, сколько раз я выдвигал тебя, сколько раз защищал тебя, когда шеф бывал недоволен. А ты знаешь, что значит убедить шефа. Это ледяное чудовище, это танк. Люди для него ничто, он их не замечает. Подумай, он хочет послать меня в Россию, чтобы разрушить планы профессора Чернова. Помнишь, мы переводили статью о нем? Но ведь это гибель. В России проваливаются лучшие агенты. Русские сцапали Майка Хилла — знаменитого Майка, который организовал четыре переворота в Центральной Америке. В России совершенно невозможно работать. Там мальчишки и старухи указывают на подозрительных людей. Аллэн, ты единственный человек, которого шеф послушает. Отговори его, он тебя уважает. Убеди его, что я не гожусь для этого дела. Я совершенно забыл русский язык, я его никогда не знал, ты можешь это подтвердить.

Фредди не мог усидеть. Он вскочил и в отчаянии забегал по каюте, натыкаясь на мебель. Время от времени, останавливаясь, он бросал две-три фразы и снова метался, как зверь, загнанный в клетку.

— Такая черная неблагодарность, такая бесчеловечность! Один-единственный раз вышла осечка и то не по моей вине. Проклятые забастовщики подвели, и я уже не нужен. (Ах, вот как? Значит Фредди поплатился за то, что не сумел доставить оружие в Европу)

— Подумай, из-за одной неудачи забыты все мои заслуги. А что он делал бы, если бы я не раздобыл образцы русского льда? Я его спас тогда блестящим крушением "Уиллелы". Ему при всех его миллиардах за его лет не выдумать такого плана.

— Крушение "Уиллелы"?! Что это значит, Фредди? Ведь она наскочила на мину.

— Да, да, все так думали. Это было ловко задумано и ловко сделано. Я знал, что русские пойдут на эту удочку и бросятся спасать пароход. Помнишь, в статье, которую мы переводили, говорилось о том, как русские поднимали затонувший крейсер. Шеф потратил 200 тысяч, чтобы добыть секрет русского льда, — все впустую. Тогда я предложил ему этот фокус с "Уиллелой". Все было известно заранее. Поблизости не было пароходов, мы подвели "Уиллелу" почти вплотную к острову Вулканический. Я сам взорвал борт, мина лежала у меня в каюте. И все вышло, как по писаному, русские, сломя голову, примчались, чтобы спасти судно, заморозили течь, и мы получили целый груз первосортного русского льда. Я развозил этот лед тоннами по всем лабораториям шефа. Кто же мог знать, что первый анализ принесет инженер Аллэн Джонсон. Ты оказался молодцом, Аллэн, когда ты раскрыл эту штуку.

Я и раньше догадывался, что пресловутый "канадский" лед Фредди привез мне, с "Уиллелы", но мне и в голову не приходило, что все это крушение было подстроено. Подстроено крушение парохода! Но ведь там были пассажиры, Фредди, живые люди, американцы! И Милли среди них.

Фредди смутился на минутку.

— Честное слово, Аллэн, если бы я знал, что твоя невеста взяла билет на "Уиллелу", я бы отговорил ее ехать. Дело было рискованное. Мы играли крупную игру — и пароход был ставкой. Конечно, русские могли опоздать, тогда было бы плохо. Но стоит ли жалеть сейчас? Все кончилось благополучно, Милли твоя жива и здорова.

Я был ошеломлен логикой Фредди. Вот как рассуждает деловой человек! Надо было узнать русский секрет. Чилл поставил на карту пассажирский пароход и выиграл. Все обошлось благополучно. Только в панике утонуло трое мужчин, шесть женщин и ребенок. Каких-нибудь шесть американцев лишились жен, какой-нибудь десяток детей стал сиротами. Потеряла мать какая-то девочка по имени Лу, мог потерять невесту какой-то инженер Джонсон. Все это не имело значения, потому что шла крупная игра: Фредди Палома зарабатывал свою десятую тысячу, а шеф его — сто десятый миллион.

А Фредди, между тем, считая вопрос о крушении исчерпанным, продолжал убеждать меня. Я почти не слушал его, но внезапно до моего слуха дошла непонятная фраза.

— Ты должен помочь мне. Ведь я, в сущности, пострадал из-за тебя.

— Что это значит, Фредди? При чем здесь я?

— То есть как при чем? Все произошло из-за твоих игрушек. Мы их везли на "Уиллеле".

— Какие игрушки? Я ничего не понимаю, Фредди.

— Будет притворяться. Кому не понимать, если не тебе?

— Да нет, подожди. Это нужно выяснить. Что ты имеешь в виду?

Глава 14

И ВОТ какую сценку рассказал мне Фредди. Место действия: гостиная богато обставленного особняка. Стильная мебель Обилие витиеватых шкафчиков с посудой, которую никогда не ставят на стол, и шатких столиков на тонких ножках. На одном из них — угощение: вино, печенье, ранние фрукты из Флориды. Фруктов никто не трогает, вина не пьют, потому что предстоит серьезный разговор.

Действующие лица: преуспевающий Сенатор. Пухлый, жизнерадостный, улыбающийся человек с блестящей лысиной. Он похож на доброго дядюшку-холостяка, у которого в кармане всегда есть шоколадки для племянников.

Иностранный Генерал. Сравнительно молодой, смуглый, с тонкими черными усиками, в вычурном мундире с золотыми шнурами и эполетами. Он сидит против зеркала и, время от времени поглядывая на свое отражение, поправляет воротник или манжету.

Чилл сидит в глубине комнаты, в тени, сложив на животе свои бесполезные руки. Он не принимает участия в разговоре и упорно разглядывает карниз, а губы его шевелятся, как будто он высчитывает в уме сложные проценты.

В глубине комнаты за ширмой Фредди. Ему поручено коротко записывать самую суть, так как разговор слишком секретен, чтобы доверять стенографистке.

Генерал. Я не могу выразить, сколько удовольствия мне доставило пребывание здесь. Я впервые приехал в вашу страну и каждый час стараюсь использовать, чтобы ознакомиться с вашей своеобразной культурой и духовной жизнью, такой непохожей на жизнь нашей увядшей Европы. Меня восхищает все. Я в восторге от ваших улиц, движения, света. Вчера был в театре обозрений. Меня поразил размах ваших постановок. Триста танцующих девушек, сцена обширнее, чем площадь Звезды. Феерические танцы, костюмы превосходны.

Фредди пытается поспеть за быстрой речью генерала, торопится, роняет ручку и, отчаявшись, записывает:

"Генерал спрашивает: Зачем вы меня пригласили?"

Сенатор. Я со своей стороны высоко ценю древнюю культуру Европы. Я сам вывез из Германии собрание картин, и дочери мои шьют платья только в Париже. В наши дни государственные границы — это пережиток. Мировая культура едина, мы все хотим оградить ее от общего врага. Подходит час испытаний, когда все люди доброй воли должны сплотиться во имя справедливости. Каждый должен внести свой вклад в общее дело, не считаясь с затратами и жертвами. Страны, богатые материальными ценностями, должны внести ценности, остальные добрую волю и готовность к усилиям.

Фредди записывает: "Сенатор предлагает увеличить количество пехотных дивизий. Он снабдит их оружием для будущей войны".

Генерал. Моему народу выпала тяжелая доля. Мы больше всех перенесли унижений в прошедшей — войне и после войны должны были, не покладая рук, бороться за культуру в наших колониях. Но, к сожалению, высокие идеалы цивилизации не всегда доступны простым умам детей природы. Они привыкли к грубой жизни в лесных трущобах и лихорадочных болотах. Они еще не доросли до понимания нашей гуманности.

Фредди записывает: "Куда нам лезть в новую драку, когда мы не можем справиться с партизанами в колониях".

Сенатор. Наша страна с сочувствием воспринимает ваш вклад в дело реконструкции и прогресса. Мы со своей стороны всегда относились к вам с дружеским участием и склонны были поддерживать вас в разумных рамках.

Фредди записывает: "Сенатор говорит: мы вам давfли оружие. Какой толк от этого?"

Генерал. Высшая цель нашего правительства — забота о процветании каждой семьи. Мы патриархальный народ. Вы найдете у нас прочный семейный очаг, почтительную сыновнюю любовь, добродетельную бережливость. Наши солдаты совершают чудеса храбрости во имя высшей культуры, но поверьте, слезы навертываются у них на глаза, когда они вспоминают о своих старушках-матерях, изнывающих от жары на убогом винограднике. Фредди записывает:

"Генерал говорит: солдаты хотят домой. Они бросают оружие".

Сенатор. Мы готовы к тому, чтобы терпеливо и мужественно продолжать нашу трудную работу во имя всеобщего благоденствия. Я хотел бы, чтобы вы познакомились с нашими деловыми кругами. Наш хозяин — мистер Чилл один из самых замечательных людей нашей страны. Я уверен, что вы найдете с ним общий язык.

Чилл (он уже посматривает на ногти, но по обыкновению говорит тихим, спокойным, почти ласковым голосом). Я деловой человек, господа. Позвольте мне, как деловому человеку, быть кратким. В моих лабораториях создано новое мощное оружие. Не вдаваясь в технические подробности, могу сказать, что это оружие способно мгновенно понизить температуру до 190 градусов ниже нуля по Цельсию. Одной бомбы достаточно, чтобы превратить в груду льда целый город. Тропики, или полюс… для бомбы безразлично. Банановые рощи будут засыпаны снегом, люди заморожены мгновенно и безболезненно. С неба начнет капать жидкий кислород.

Генерал. Это интересно…

Сенатор. Слушайте, слушайте!..

Чилл. Это величайшее изобретение современности. Ему предстоит выполнить благородную и гуманную задачу — установить вечный мир. Война против этого оружия немыслима, сопротивление невозможно. Кроме того, армия становится ненужной. Вместо полчищ вечно недовольных солдат организуются небольшие мобильные отряды моторизованных могильщиков. Когда температура поднимается, вы входите в пустой город, где в целости сохранилось каждое здание, каждый завод, каждая машина на заводе, каждое платье в шкафу. Каждый ломтик сыра, каждый брусок масла, каждую бутылку вина вы получите свежими, как из холодильника.

Генерал (в восторге). Каждый ломтик сыра, каждая бутылка вина!

Сенатор. Каждый магазин, каждая машина на заводе!

Чилл. И все это без единого выстрела!

Генерал. Да, да. У наших партизан в тропических лесах уже выстроены заводы.

Сенатор. Красные не теряют времени, они строят повсюду. В Китае есть превосходные предприятия, a у русских богатейшие: бакинская нефть, шахты, металлургические заводы, гидростанции.

Чилл. Чрезвычайно приятно было бы получить все это в сохранности. Я надеюсь, правительство не будет препятствовать предприимчивым людям возглавить трофейную промышленность.

Сенатор. Наше правительство всегда поддерживало разумные требования. Мы существуем для того, чтобы оберегать интересы инициативных предпринимателей.

Чилл. Мне незачем говорить, сколько вы сэкономите на снарядах, автоматах, пулеметах, орудиях, заменяя их нашим гуманным и гигиеничным оружием. Мы установили разумную цену, она не покажется вам чрезмерной. Оружие может быть вам продемонстрировано в течение ближайших трех дней, за особую плату, конечно.

Сенатор. Потребуется разрешение правительства на вывоз оружия.

Чилл. О нет, бомбы изготовляются за пределами Штатов. Но, разумеется, мы не возражаем против необходимых расходов.

Сенатор. Да, да, обязательно.

Генерал. Я должен запросить инструкцию от своего правительства (пожимает Чиллу руку). Я спешу. Я потрясен. Это гениально. Это новая эпоха в военном деле.

Чилл. О, да! Мы назовем ее эпохой холодной войны. К сожалению, этот термин уже испорчен мистером Ачесоном.

Когда гости, сердечно простившись с хозяином, уходят, Чилл резким движением отодвигает ширмы.

Чилл. Протокол у вас?

Фредди. Я не записывал дословно. Может быть, имеет смысл переписать начисто…

Чилл. Перепишите, не выходя из комнаты, и отдайте мне черновик.

Фредди. (заискивая). Вы потрясли их до глубины души, мистер Чилл.

Чилл (мечтательно). Я думаю, они купят у нас весь запас и тут же пустят в дело. Выиграть войну одной бомбежкой — это заманчиво.

Фредди. Вы очень хорошо сказали: "Война становится немыслимой". Мне жаль наших конкурентов. Бедные оружейники, они прогорят дотла. Заводы стали, пулеметов, снарядов придется закрыть все до единого. Вы не думаете, мистер Чилл, что наша победа приведет к кризису?

Чилл. Вы примитивно мыслите, дорогой. Войны всегда были, есть и будут. Человек — убийца по натуре. Разве вооружения прекратились, когда мы сбросили атомную бомбу на Хиросиму? Ничуть не бывало — наоборот. То же будет и с нами. Этот генерал продемонстрирует нашу продукцию в своих колониях, и весь мир бросится к нам с заказами. Мы будем снабжать арсеналы всех существующих стран, пока не появится что-нибудь еще более мощное. Но до той поры наш текущий счет заметно вырастет, не правда ли, а?

Фредди. И вы думаете, что бомбы никогда не пойдут в дело?

Чилл. (подымая глаза к небу). Надеюсь, что пойдут. Я неустанно молю бога об этом. Кто знает, может быть, со временем нам удастся заморозить Москву…

………………………………………………..

Что можно добавить к этой сцене? Сделка состоялась, и Фредди получил задание — доставить заказчику груз аппаратов "электромороз". Не его вина была, что это поручение не удалось выполнить, и половина аппаратов оказалась на дне. Тогда Чилл распорядился возвратить груз на Пальмовые острова. Не доверяя более европейцам, он решил поручить бомбардировку собственным летчикам.

Глава 15

РАССКАЗ Фредди поразил меня, как землетрясение. Я был смят, сбит с ног, я потерял почву под ногами. Я ничего не понимал, не знал, за что схватигься, растерянно шарил руками и натыкался только на обломки.

Какой-нибудь час тому назад я был солидным, обеспеченным, уважающим себя, процветающим инженером, изобретателем новой, нужной и полезной отрасли строительства. Жизнь моя была ясна и прямолинейна. Я просыпался, чтобы работать, и засыпал с мыслью о работе. Работа давала мне средства, работа давала удовлетворение, обещала славу, признание и благодарность.

И вот все рухнуло. Где моя работа? Оказывается, все мои идеи — детские забавы, нечто вроде тех сооружений, которые дети лепят из песка. Чем я занимаюсь на самом деле? Создаю бомбу. Я напрягаю способности, я убиваю людей, чтобы мистер Чилл перехватил заказы Моргана, Дюпона и Карнеги. Где радость труда? Где мое самоуважение? Где будущая слава и благодарность? Все исчезло. Остался рядовой конструктор, жадный делец, безымянный убийца на жалованье.

На шлюпочной палубе я разыскал укромный уголок, где меня никто не мог найти. Мне нужно было обдумать, нужно было понять. Нужно было найти точку опоры в захлестнувшей меня волне.

Безбрежный океан шумел под моими ногами глухо и однообразно. Сверху вода казалась черной, как агат. На волны, раздавленные пароходом, набегала узорная пена, она белела, словно кружево, на черном бархате моря. На западе садилось солнце, постепенно наливаясь кровью. Проходя через низкие облака, оно искажалось, шар превращался в огненную заклепку, заклепка — в восьмерку, восьмерка — в грушу. Я следил за всем этим, не понимая, и, морща лоб, старался поймать ускользающие мысли.

Что делать? Бросить все и уйти? Мне было нестерпимо жалко всего, с чем я должен был расстаться: моего кабинета, письменного стола с темно-зелеными скоросшивателями, гладкой чертежной доски, гибкой рейсшины из грушевого дерева, ароматной сигары, которую я закуривал, если дело не ладилось. Жалко было справочников, логарифмической линейки, жалко было тех кусочков кальки, на которых я набрасывал рисунки для своих помощников.

Жалко было еженедельного визита на почту. Так приятно было пересылать Милли сумму, вполне достаточную на расходы. Жалко было терять уважение моего уважаемого тестя и радостный блеск в глазах Лу, когда она рассматривала подарок.

Но больше всего я жалел о разбитых идеях. Неужели все это никчемное: ледяная батисфера, искусственный дождь, завоевание океанского дна, ледяные плоты, мосты, аэродромы, чертежи, расчеты, профили и эскизы ледяной гидростанции на реке Лаврентия.

Солнце село. На западе ярким малиновым пламенем горели облака, а с востока уже набегала тень. Небо пропитывалось сумраком и одна за другой зажигались звезды. Теряя нить своих мыслей, я обдумывал детали плотины, хватался за блокнот, чтобы записать вопрос "на будущее" и опять вспоминал, что вопросы уже не нужны. Остался только один: Что же делать?

Было около полуночи, когда я постучался в каюту Чилла, даже не решив, о чем, собственно, я буду разговаривать. Кажется, я хотел спорить с ним, упрекать, возражать, сказать, что я не даю согласия превращать мое изобретение в орудие убийцы.

ЧИЛЛ сидел в своей любимой позе, сложив руки на животе и поглядывая на карниз. В свободное время он любил размышлять. Я никогда не видел его за книгой. Чилл считал, что ему некогда читать. Романы, говорил он, отнимают слишком много времени. Если бы красоты Шекспира изложить на десяти страницах, он, Чилл, прочел бы с удовольствием.

— Садитесь, Джонсон, — вежливо сказал он. — Рассказывайте, в чем дело (он знал, что никто к нему не придет без дела) Хотите виски? Я позвоню буфетчику.

Меня неприятно поразило, что Чилл встретил меня такими же в точности словами, как я встретил Джо.

— Это правда, что вы хотите использовать "электромороз" как бомбу?

Почему я так поставил вопрос? Неужели мне хотелось, чтобы Чилл ответил: "Нет, неправда"? Неужели я успокоился бы, выслушав его оправдания?

Но Чилл не снизошел до оправданий.

— На вашего Фредди нельзя положиться, — сказал он. — Фредди болтун. Я даже не знаю, имеет ли смысл посылать его… с важным поручением.

Итак, Чилл не собирался отпираться. Он только сетовал, что Фредди разболтал мне.

— Фредди здесь не причем, — солгал я. — Историю с разгрузкой "Уиллелы" знают оба континента. Что же касается Фредди, конечно, на него нельзя положиться. И я бы не посылал его в Россию… Он совершенно не знает русского языка. Едва ли сможет объясниться вообще.

Чилл поднял на меня глаза — пустые, стеклянные, ничего не выражающие.

— Выучит, — жестко сказал он. — Есть захочет, выучит.

Меня поразила эта неумолимая логика. В самом деле, Фредди может отказаться oт диверсии. Он даже не будет голодать — у нею есть небольшой капиталец, сколоченный на службе у Чилла, потому что, как рыба-лоцман, которая плавает вместе с акулой и подбирает ее объедки, так и Фредди вместе с деньгами Чилла ставил свои и подбирал сотни там, где Чилл глотал сотни тысяч. У Фредди хватило бы средств, чтобы открыть собственное дело: табачную лавочку, гараж или тайный игорный дом. Но Фредди не пойдет на это. Он согласится на унижения и даже на опасность грязной работы диверсанта, лишь бы не отрываться от больших денег.

А что бы я сделал на его месте? Хватило бы у меня смелости сказать: "Прощайте, мистер Чилл. Я ухожу на бульварные скамейки"?

Я набрал полную грудь воздуха.

— Мистер Чилл, я категорически возражаю против такого применения искусственного холода В нашем до говоре речь шла о ледяном строительстве и только: о плотинах, мостах, о мирных сооружениях…

— И о различного рода новых применениях льда, не предусмотренных в перечне, — добавил мистер Чилл, ничуть не повышая голоса. — Дорогой мистер Джонсон, я очень высокого мнения о вас как об инженере, но вы совсем не знаете жизни. Я сам виноват в этом (в голосе Чилла послышалось отеческое назидание). Я посадил вас в уютный кабинет, снабдил вас книгами, чертежной бумагой, письменным столом, мягким креслом, даже сигарами из Гаваны. Вы имели удовольствие изобретать. Я отгородил вас от жизни, я грудью прокладывал вам дорогу и давал вам деньги, чтобы вы могли мыслить продуктивно (образ мистера Чилла в полосатой пижаме и бархатных туфлях, который своей тщедушной грудью прокладывает мне дорогу, вызвал у меня невольную улыбку). Я заботился, чтобы ваши мысли не остались химерами и вы же меня упрекаете. Нехорошо.

— Я с величайшим удовольствием строил бы любезные вашему сердцу плотины, — продолжал Чилл, — но, к сожалению, сейчас это нерентабельно. Три месяца назад в этой самой каюте я подсчитывал с виднейшими лоббистами, во сколько обойдется утверждение вашего проекта. Лоббисты считают, что против нас единым фронтом встанут все строительные компании, а кроме того, владельцы тепловых электростанций, короли угля и нефти. Я еще недостаточно силен, чтобы бороться один против всех. Но даже если мы, улучив момент, протащим ваш проект через конгресс и получим подряд, чего мы добьемся? В наше время государственные стройки влачат жалкое существование. Как только мистер президент потребует добавочных расходов на армию, нам тут же урежут кредиты. Скажите мне спасибо, что я нашел выход, Джонсон. У военных всегда есть деньги. Какое вам дело до этих косоглазых, которых они будут вымораживать? Мы деловые люди. На моих фабриках работает 120 тысяч человек — все чистокровные американцы. Я кормлю их — их жен, ребятишек и старых бабушек. Ради них я обязан брать любой заказ. Или вы хотите, чтобы эти 120 тысяч семей голодали из-за нашей мягкотелости.

Я молчал, и Чилл, решив, что он убедил меня, улыбнулся мягко и ласково. Но я молчал не потому, что согласился. Я понял одну простую вещь: споры полезны, когда нужно выяснить истину, но с вооруженным убийцей не спорят — его бьют, чем попало. Если человек падает в обморок, порезав палец, но не смущается уничтожить население целого города, если человек обирает 120 тысяч рабочих с семьями, если за их счет он сколотил миллионы и себя же считает благодетелем, с таким — спорить бесполезно. Он все равно не поймет.

— Не надо быть наивным, Джонеон, — сказал мне шеф на прощание. — Жизнь — борьба. За победу иногда приходится перегрызать горло. Наступают великие дни. Мы используем вашу мысль на практике — это будет новая Хиросима. Я думаю, мы заработаем на этом деле славно. Ваша доля может дойти до трех миллионов лет через пять. Три миллиона — всегда деньги. Вы сможете прожить всю жизнь, ничего не делая, поехать на яхте вокруг света или купить усадьбу с речкой и построить для собственного удовольствия ледяную плотину, чтобы освещать свой гараж. С тремя миллионами можно быть сумасбродом и даже филантропом. Ведь вам не снилась такая сумма, Аллэн, а?

Глава 16

ДЖО очень удивился, когда я попросил его познакомить меня с "подрывными элементами".

— А стоит ли? — спросил он, и в его голосе я услышал глубокое недоверие к преуспевающему инженеру. И когда я объяснил, что речь идет об оружии, Джо все еще пытался успокоить меня, говоря, что они сами предупредят рабочих, в любом порту, куда бы ни пошла "Уиллела".

Но мне все-таки удалось уломать Джо. Он попросил меня подождать на нижней палубе и вскоре привел туда молодого худощавого кочегара, смуглого от угольной пыли, въевшейся в поры.

— Вилкинс, — представился "подрывной элемент". Я спросил его, не коммунист ли он, и был разочарован, получив отрицательный ответ. Совершенно неожиданно для самого себя я понял, что в душе у меня произошел переворот. В наших кругах принято было говорить о коммунистах с некоторой опаской, но сейчас, когда я сам свернул с дозволенного пути, мне казалось, что только коммунист мог указать мне надежную дорогу.

— И зачем только вы, инженеры, выдумываете такие пакости. А еще ученые люди! — с упреком сказал Джо, когда я закончил рассказ о намерениях Чилла.

Я покраснел, как будто в самом деле был виноват. И мне было приятно, что кочегар Вилкинс нашел нужным прийти ко мне на помощь.

— Ерунду городишь, Джо, — сказал он. — Вещи сами по себе не бывают злыми и добрыми. Ружье — штука хорошая, она выдумана для охоты. И пароходы очень полезны — тебе не надо это объяснять. А когда нашему брату дают в руки ружье и сажают на пароход, чтобы мы убивали корейских крестьян, — это очень скверно. Но изобретатели здесь не при чем.

— Так вы считаете, что это дело неотложное? — продолжал он, обращаясь ко мне.

Я подтвердил. "Уиллела" должна была завтра к вечеру прийти в Пальматаун. Послезавтра летчики Чилла возьмут аппараты на борт, и в тот же день они будут сброшены на деревни восставших партизан. Не думаю, чтобы Вилкинс мог переубедить наемников доллара.

Между тем к нам присоединились еще трое: долговязый швед, малиновый от загара, худощавый итальянец и негр. Каждый из них крепко пожал мне руку, кроме негра, разумеется. Негр не рисковал протянуть руку белому мистеру.

Когда я закончил рассказ, второй раз передавая им все с самого начала, сразу вспыхнул спор. Никто не сомневался — аппараты надо уничтожить, но как?

Итальянец предлагал проделать все в полной тайне. "Нас пятеро решительных, — твердил он. — У нас есть ножи. Зачем нам лишние разговоры, захватить каюту шефа, нож к горлу и пусть дает приказ капитану: "Все оружие за борт!" Вилкинс с возмущением возражал:

— Мы матросы, а не ракетиры. Мы открыто стоим за дело мира. И это все должны знать.

— Я так и предлагаю. Мы схватим шефа за горло и объясним ему. А что ты хочешь? Рыться в трюме? Разве мы найдем эти бомбы?

— В самом деле, мистер, вы знаете, где лежат ваши бомбы?

К счастью, эта трудность быстро разрешилась. Конечно, матросы сами должны были знать, где что уложено. Когда я подробно описал, как выглядят аппараты, Джо радостно вскрикнул:

— Я знаю, где они. Они не в трюме, а в холодильнике, возле камбуза. Правда, мы отдали ключ капитану, но я, пожалуй, подберу другой. Кок не знает, конечно, что у нас — кухонной братии — есть второй ключ от кладовки.

При этом известии все заговорщики оживились.

— Значит, это рядом с кубриком. Очень удобно, мы вытащим бомбы прямо на нижнюю палубу.

— Но ведь там охрана.

— А кто в охране? Толстый Дик? Мы уговорим его.

— Но имейте в виду, ребята, там штук сорок и все они тяжелые. Здесь пятерых мало, мы провозимся всю ночь.

— Ну вот, я говорил, что надо поднимать народ.

В матросском кубрике было душно и тесно. Матросы спали на койках в два этажа. Пахло мокрой обувью, потной одеждой, крепким табаком. В углу под тусклой лампочкой четверо играли в карты, рядом благообразный старик с очками на носу целился ниткой в игольное ушко. Остальные спали, разметавшись и сбивши в ноги легкие пикейные одеяльца. Они стонали во сне, скрежетали зубами и неожиданно всхрапывали, а пружинные койки скрипели под тяжестью сильных тел.

Джо и негр сразу стали к дверям, остальные принялись расталкивать спящих. Зевая, потягиваясь, выворачивая лопатки, матросы начали подыматься. Я смотрел на эту сцену и почему-то мне казалось, что я уже видел это где-то. И вдруг вспомнил: да ведь это же ночлежка!

Не знаю почему, но это воспоминание помогло мне порвать паутину недоверия. Я почувствовал себя на привычном месте. Я снова был безработный инженер, который приплелся на дно одолжить десять центов у товарищей по несчастью. И я сразу нашел тот дружеский тон, который не мог найти в разговоре с Джо и Вилкинсом.

— Вот какая вышла история, ребята…

Меня слушали со вниманием и отлично понимали, даже когда я говорил о технических подробностях. Изредка меня прерывали репликами, задавали вопросы.

— Значит, вроде атомной бомбы навыворот, — заметил старик с иголкой. Для чего же ты ее, парень, выдумал?

Я объяснил, и разъяснения мои не вызвали никакого сомнения.

— Все они такие, за доллар задушат и отравят. Чужими руками, конечно, чтобы своих не пачкать. Понадейся на Чилла — с него станется, откликнулись матросы.

Только под самый конец рассказа произошла заминка. Какой-то парень, сидевший с картами в руках, встал и, лениво потянувшись, направился к выходу.

Джо преградил ему дорогу.

— Куда?

— Тебе какое дело? Покурить, — огрызнулся парень.

Джо возвысил голос:

— У нас не вагон для некурящих. Сядь на место, Майк.

— Фискалить хочет, — крикнул кто-то.

Майк с бегающими глазами сел у входа и демонстративно закурил. Когда я кончил свой рассказ, заговорили все сразу.

— Что выдумал: холодная война! Самого бы заморозить.

— Доллары, доллары! Подавились бы они долларами. А бомбы эти на дно… пусть акулы воюют.

Вилкинс сразу подхватил инициативу.

— Мы понимаем, что означают эти бомбы. Сегодня их испытывают в колониях, завтра они летят на нашу голову. Надо уничтожить их. Выбросить за борт. Мы знаем, где они хранятся. А семейные пусть посидят в кубрике.

— Почему семейным сидеть?! Разве семейные за войну?

— У меня искалечили сына в Корее. Парню 21 год и потерял две руки.

— У меня у самого пуля под ребром. Еще с той войны.

— Довольно грабить людей… К чорту бомбы!!!

Вилкинс оказался превосходным командиром. Расторопные матросы мгновенно заняли все входы в коридор за кухней, и когда я подоспел к месту действия, Джо, ругаясь шепотом, уже ворочал в скважине подобранный ключ. Охранник — толстый Дик, связанный, лежал на полу, а итальянец, сидя на нем верхом, что-то шептал ему на ухо.

— Да я не против, — стонал Дик, — но меня же выгонят. Ребята, прошу вас, пырните меня потихоньку. Пусть видят, что я оказал сопротивление.

Матросы смеялись.

— Тебя не проткнешь, Дик, одно сало.

— Ну, хоть кляп, ребята. Заткните мне рот кляпом. Ведь я же могу звать на помощь.

А между тем Джо, волнуясь, гремел ключами. Подобранный ключ требовал особого подхода. Нужно было приподнять дверь, надавить плечом и неожиданно дернуть. Джо торопился, и процедура не получалась у него.

— Джо, скорей! Мы теряем время.

— Может быть, ломом лучше?

Но в этот момент Джо особенно удачно приподнял, нажал и дернул, и дверь, обитая цинком, открылась Да, это были они — мои взбунтовавшееся питомцы. Я узнал острые крылышки стабилизаторов, черные кольца лластмассовой изоляции, стекла и кнопки автоматических приборов. Я невольно залюбовался ими. Ведь это был мой труд — целых полтора года труда. Обидно было все-таки, выбрасывать за борт полтора года.

— Проворнее, ребята, проворнее! — И вот расторопные матросы, подхватив пятидесятикилограммовые бомбы, гуськом бегут по коридору.

— Послушайте, мистер (Вилкинс упорно величает меня мистером). Как их? Прямо за борт?

— Нет, нет, подождите. — Я пытаюсь сообразить, где предохранитель. При заводском изготовлении без меня внесли кое-какие переделки. Принцип тот же, но я не знаю, какие рычажки для чего.

Надо бы крикнуть, чтобы меня подождали, но кричать нельзя. Задыхаясь, бегу по коридору. Навстречу, выпучив глаза, топочет седоусый старик.

— Где Вилкинс? Майк удрал через окно. Мы гнались за ним до каюты босса.

— Ах, вот как, Чилл уже предупрежден. Скорее, ребята!

— Что здесь происходит? Стой! Кто разрешил?

Я не сразу узнаю голос Чилла. Я никогда не слышал, чтобы он кричал так яростно и визгливо. Обычно за него надрывался Фредди.

— Кто? — отвечаю я, задирая голову. — Я разрешил. Это мои аппараты, мои сооственные…

— Стреляйте в него, — кричит Чилл своим телохранителям. — Стреляйте в Джонсона!

Что-то щелкает у меня над ухом. Звук похож на свист пастушеского кнута. Я знаю — это пуля. Инстинктивно бросаюсь назад в коридор, где толпятся матросы с бомбами в руках.

— Неужели все потеряно? — мелькает у меня. И в следующую секунду, выхватив ближайший "электромороз", я выскакиваю на открытое пространство.

— Эй, вы, револьверщики, — кричу я, прижимая аппарат к груди. — У меня в руках атомная бомба (мне некогда объяснять, в чем сходство и разница). Стреляйте, попробуйте! Я уничтожу пароход и вас вместе с ним.

Минутное замешательство: телохранители топчутся на месте. И вдруг оба они и Чилл вместе с ними, сбитые с ног, катятся с верхней палубы к нам на нижнюю. Наверху появляется Джо с пожарным шлангом в руках. Это он сильной струей сбил Чилла и его молодцов. Очень смешно выглядит денежный король, когда он, мокрый с головы до ног, отплевываясь, катается по палубе. Но нам некогда смеяться. Скорее, ребята!

Должно быть, некоторые аппараты взрываются поблизости. Над нами проходит ледяная волна, палубу затягивает туманом. Это хорошо для нас — в тумане нельзя прицелиться. Я стою у входа, все еще потрясая аппаратом. Кто там еще? Почему замешкались?

— Это последняя, — отвечает негр, сверкнув зубами… У меня горит плечо. Я, кажется, ранен. Впрочем, пустяки. В тумане бреду по качающейся палубе, прижимая к себе стальное тело аппарата. — Стой! кричит кто-то. Натыкаюсь на перила и с трудом переваливаю через них последний "электромороз". Почти сразу же из тумана передо мной встает покатый склон ледяной горы. Пароход ложится набок, мутный поток соленой воды плещет мне в лицо.

Кто-то тянет меня за руку. — Идемте, мистер, идемте! Ребята спустили шлюпку. Идемте, я вас провожу!

Мне трудно соображать от волнения, слабости и боли. Это Вилкинс. Он парень надежный, думаю я, и покорно позволяю оторвать свои руки от перил.

Глава 17

МОРЕ бушевало всю ночь. Медлительные валы один за другим выплывали из темноты. Они вставали перед нами крутой стеной, и нависшие гребни заглядывали в шлюпку, как будто хотели пересчитать нас — свою будущую добычу.

Нас было шестеро — кочегар Вилкинс, Джо, швед, итальянец, негр и я. Матросы гребли, чередуясь а я сидел на корме и, качаясь, как маятник, черпал воду и выливал за борт, черпал и выливал.

Моя рана болела все сильнее, может быть, потому, что ее разъедала соленая вода. Я промок насквозь. Мой костюм превратился в холодный компресс, я дрожал мелкий дрожью и громко стучал зубами. А в голове у меня. не переставая, копошилась одна и та же мысль: "Что же делать дальше?"

Утром мы высадились на низменный коралловый остров Небольшой тропический островок выглядел сегодня очень странно. Он весь утопал в сугробах. В свинцовых валах океана кувыркались льдины, и прибой, с размаха бросая их на коралловые рифы, ломал, дробил, крошил, превращал в ледяное месиво. В воздух взлетали фонтаны соленых брызг. Падая на пушистый снег, они покрывали сугрооы темными оспинками.

Гибкие стволы пальм обледенели. Иней сверкал на гигантских перистых листьях, и белые кроны четко выделялись на темноголубом неба. Почти вся лагуна превратилась в каток. В прозрачный зеленоватый лед вмерзли живые кораллы и ярко раскрашенные рыбы-попугаи с твердыми челюстями. Повсюду валялись замерзшие ласточки, и клешни кокосовых крабов торчали в снегу.

Очевидно, некоторые аппараты "электромороз" были выброшены на берег и здесь взорвались. Когда мы прибыли, температура была около 10 градусов мороза.

Матросы разложили костер, а я сидел около него и мучительно думал, что же делать дальше? Что может делать человек, который окончательно убедился, что путь его жизни, как будто бы правильный и полезный, оказался ошибочным, и, питая лучшие намерения, он всю жизнь работал на преступников?

И это кочегар Вилкинс первый сказал мне, что я обязан описать всю свою историю. Люди должны знать правду!

И я написал эту книгу, чтобы люди знали правду о Чилле и ему подобных, чтобы люди знали правду и сделали выводы.

……………………………………….

Такими словами заканчивается рукопись Аллэна Джонсона.

Глава 18

АДМИНИСТРАЦИЯ заводов Чилла категорически запретила устраивать собрание прогрессивной организации на территории завода. Лучший зал города Спорт-Палас оказался занят именно в это воскресенье. Заняты были и все другие помещения. Рабочие обратились к владельцу прогорающего и пустующею театра. Неудачливый делец на радостях запросил тройную цену, но поздно ночью, накануне митинга, он позвонил по телефону и сообщил, что помещение занято. Дело в том, что у себя на столе он нашел анонимное письмо, в котором ему грозили сжечь театр, если там состоится митинг.

Решено было устроить митинг под открытым небом в загородном парке. "Демократически" настроенные власти города не препятствовали прогрессивной организации. Только неожиданно в ночь под воскресенье была закрыта на ремонт трамвайная линия, ведущая к парку, да заперты были ворота и на них повешен неизвестно где отпечатанный плакат, извещавший об отмене митинга.

Вторые ворота — боковые — охранялись усиленным нарядом полиции "во избежание беспорядка". Кроме того, здесь дежурили штатские молодцы с фотоаппаратами. Они снимали каждого, кто хотел проникнуть в парк.

Все это напугало десяток-другой неустойчивых. Когда на дороге из города показались колонны рабочих, где шли не десятки, а тысячи, полисмены молча отошли от ворот, а сыщики благоразумно спрягали фотоаппараты в карман, и один из них сказал другому:

— Пойдем-ка отсюда. Пожалуй, разумнее фотографировать оставшихся дома. Этак мы быстрее управимся.

Погода выпала неудачная. С утра моросил дождь, пропитывая водой опавшую листву, и мокрые деревья понуро горбились под серо-коричневым небом. Ветер кружил золотые и багровые листья. Падая, они прилипали к зонтикам и плащам. В парке было сыро и холодно, но толпы народа терпеливо стояли на мокром лугу, ожидая, когда начнется митинг.

Наконец, на крышу автомобиля, заменявшего трибуну, взобрался высокий плечистый человек с непокрытой головой. Это и был Аллэн Джонсон.

Едва только он появился, со всех сторон раздались крики:

— Долой Джонсона!

— Заткните ему рот. Он продался красным!

— У нас на юге таких линчуют!

— Вымазать дегтем и вывалять в перьях! Кто их знает — откуда они взялись, эти молодцы в рабочих комбинезонах и с холеными руками карточных игроков. Во всех концах луга они вертели трещотки, кричали, свистели, мяукали…

Неподалеку от автомобиля двое дюжих парней посадили третьего к себе на плечи. Очутившись наверху, он выхватил рупор.

— Слушайте все! Меня зовут Гарри Джонсон. К стыду своему, я должен признаться, что этот Джонсон на трибуне — мой двоюродный брат. Я должен предупредить вас — не верьте ему. Он никогда не работал у Чилла и вообще, он не инженер. Его выгнали из колледжа за кражу пальто. А потом он удрал в Россию и прожил там десять лет. Посмей сказать, что я лгу, Аллэн! Посмей сказать, что ты не знаешь меня.

Наступила тишина, и тогда человек на трибуне негромко сказал:

— Отчего же, я узнал тебя, Гарри. Я вижу, ты все еще работаешь у О'Хара. Имя О'Хара было слишком хорошо известно рабочим Чилла.

— Ах, вот как, — заговорили в толпе, — это молодцы О'Хара Это те, что стреляли в нас во время забастовки. Гоните их в шею. Пусть бегут опрометью!

— Полицию! — писккул Гарри, проваливаясь в толпу. Во всех концах луга вспыхнули короткие схватки. Помятые хулиганы бежали под защиту полисменов.

И тогда Аллэн начал свою речь. Точнее, это была не речь, а просто рассказ много думавшего человека, накопившего немало горечи и ненависти и нерастраченной любви к брошенному делу. Он рассказывал обо всем, что было написано в его книге, вплоть до событий на "Уиллеле" и о том, как, покинув пароход на шлюпке, матросы гребли всю ночь, у том, как они высалились на замороженный коралловый остров. Джонсон рассказывал также, с каким трудом он вернулся в Штаты, как он сумел найти людей, указавших ему путь борьбы, как начал бороться за то, чтобы морозные бомбы никогда не взорвались в населенных городах.

— Я описывал свою жизнь. — говорил Аллэн, — и снова продумывал всю ее от начала до конца Но мне бы хотелось, чтобы со мной подумали все джонсоны и смиты, все простые люди. Почему способный студент, который учился строить удобные и уютные жилища, прямо со студенческой скамьи отправился разрушать чужие дома? Вы скажете — Джонсон пошел воевать с фашистами. Это верно. Нужно было уничтожить этих преступников, душителей свободы, проповедников звериного расизма, затеявших кровавую бойню для завоевания мирового господства. Но почему, вернувшись в Америку после победы, Джонсон встретил у себя дома проповедников расизма и душителей свободы? Почему Джонсон опять слышит призывы к новой кровавой войне и разговоры о завоевании мирового господства? Почему фашисты оказались в Америке? — вот что я хочу спросить.

Меня интересует также: почему, когда Джонсон кончил убивать, оказалось, что ему нечего делать? И Джонсон никому не был нужен, пока Чилл не начал разыскивать людей. Для чего? Только для того, чтобы придумывать новые способы убийства. Значит, Джонсону можно жить только, если он убивает. Значит, Джонсон растит своего сына для того, чтобы на голову мальчика сыпались бомбы, придуманные его отцом А когда Джонсон кричит: "Не хочу убивать!", подосланные молодцы требуют линчевать Джонсона! Дело ваше, но, я думаю, не все в порядке в нашей хваленой стране.

— Я не оратор, — продолжал Аллэн, — и не писатель, я инженер Мое оружие не перо, а жесткий чертежный карандаш. Но я взялся за перо, чтобы разоблачитЬ замыслы Чилла и ему подобных Мы на "Уиллеле" выбросили за борт первую партию морозных бомб. Но у Чилла остались заводы и на этих заводах он может изготовить новые партии. Мы убедились, что первые бомбы не оправдали себя как оружие. Они вызывают снегопад, замораживают воду, губят тропические растения, но для людей совершенно безопасны. Легкий мороз может испугать еще жителей юга, но не закаленных северян. Я очень доволен, потому что я изобретал не бомбу, а строительною машину. И я не стану ее переделывать. Но у Чилла остались еще доллары, он может купить других изобретателей, других инженеров, других матросов, другой корабль. Нужно, чтобы все вы — рабочие Чилла, все инженеры, все матросы, все грузчики — твердо сказали "Нет!" Мы не позволим вам бросать бомбы, мы не позволим вам втягивать нас в войну, мы за мир!

"Я инженер Мое дело строить, снабжать людей жильем, теплом и светом, хорошими школами, удобными дорогами. Но как инженер я знаю: прежде чем начинать работу, надо навести порядок на чертежном столе. Серьезная работа требует покоя. Нельзя заниматься расчетами, когда вокруг тебя бегают бандиты с горящими факелами войны. Прежде всего нужно устроить порядок, прежде всего нужно связать руки разным чиллам.

"Придет время, все мы сядем за стол, чтобы осуществить полезные идеи Я знаю, такое время придет, потому что нас — любящих мирный труд больше, чем наемных убийц и их нанимателей. Я знаю это потому, что со всех концов страны ко мне приходят письма, и писем дружеских больше чем враждебных. Я знаю, что грузчики в портах уже пикетируют пароходы Чилла что во всех городах на стенах вы можете прочесть "Не хотим морозных бомб!", я знаю, что в 12 штатах идет сбор подписей за запрещение бомбы Чилла, я вижу, что вы — рабочие Чилла — пришли сегодня послушать меня противника вашего хозяина и сумели утихомирить наемных крикунов, заткнули их купленные глотки.

"Может быть, Чилл уже изготовил вторую партию морозных бомб — вы знаете это лучше, чем я. Но так или иначе, Чилл не решается сбрасывать эти бомбы. Я даже прочел вчера, что один сенатор в конгрессе запрашивал, почему президент разрешил применять морозную бомбу, не советуясь с конгрессом. Все мы знаем этого сенатора — он хитрец и демагог. Но если демагоги выступают против бомбы Чилла, это значит, что избиратели заставили их выступать так, это значит, что избиратели потребовали так громко, что их голос услышали даже в сенате. Так нельзя же молчать, дорогие друзья, — нужно требовать, нужно настаивать, нужно заставлять. Мир не приходит сам собой. Так же, как счастье, любовь и славу, мир нужно добывать, завоевывать и отстаивать.

"Я твердо знаю наступит такой день, когда мы скажем: мир победил окончательно. От вас зависит, чтобы этот день наступил скорее. И тогда я снова вернусь к своей книге, чтобы написать продолжение. Я напишу его не чернилами, а чертежным карандашом на твердой ватманской бумаге в трех проекциях с указанием размеров Я приложу вместо иллюстраций формулы и расчеты, подробные, продуманные сметы. А если вы захотите ознакомиться с моим замыслом, с моей ледяной плотиной, вам придется идти не в библиотеку, а на просторный берег могучей реки "

Аллэн замолк и задумчиво поглядел поверх деревьев, как будто там, в мутном небе, уже нарисованы были контуры ледяных сооружений Рабочие молча ожидали и многие из них, вероятно, думали о своих собственных неосуществленных замыслах Но уже через минуту в центре поля возникла песня Рабочие подхватили знакомый мотив, многие подняли кулаки над головой. Постепенно песня разлилась по толпе, проникла в самые отдаленные уголки и над старым парком загремели слова, полные решимости и твердой уверенности в конечной победе.

Мир победит войну!

Глава 19

ГОВОРЯ о будущем продолжении своей книги, Джонсон не знал, что оно написано еще весной, за несколько месяцев до митинга в загородном парке. Написано, конечно, не товарищами Джонсона, не его бывшими сотрудниками, даже не его врагами. Продолжение повести о ледяном строительстве было написано на другом языке, в другой стране и даже в другом полушарии тем же самым журналистом Гориным, чей очерк в научно-популярном журнале сыграл такую роль в жизни Аллэна Джонсона.

ЧЕЛОВЕК ПОБЕЖДАЕТ

Очерк Г Горина

1.

Весна наступала. Разбитая солнцем, зима отходила на север в Арктику "на заранее приготовленные позиции". Земля, освобожденная от снега, жадно вдыхала парной воздух.

Ледоход был похож на отступление. Разбитые, грязные дьдины, толкаясь, торопливо бежали по фарватеру. Некоторые шли строем, словно пытались сохранить какое то подобие дисциплины. Но там, где русло становилось уже, организованное отступление превращалось в паническое бегство. Стремясь протиснуться вперед, льдины лезли друг на друга, ломались, кружились в водовороте. Большое поле, уносившее на своей спине остатки разрушенного сарая, попало в самую толчею и под тяжестью напирающих сзади льдин раскололось надвое. Свинцовая вода плеснула на берег, где стояли люди, и какая то льдина, подхваченная волной, с разбега вылезла на откос — будто бы неведомый речной зверь высунул из воды грязную замусоленную морду, чтобы посмотреть на людей.

Почти весь рабочий поселок собрался на берегу: бетонщики, монтажники, машинисты экскаваторов, плотники, арматурщики, каменщики, чертежники из конторы, инженеры и даже сам начальник строительства. Но в центре внимания был не ледоход. Строители пришли посмотреть на работу своих товарищей — восьми человек, вооруженных новыми, не привычными еще инструментами.

Профессор Чернов, изобретатель этих инструментов (их называют морозометами), волнуясь, пожал руку каждому из восьми.

— Не забудьте, товарищи, — сказал он, — от вашего имени я обещал закончить плотину в срок. Вы должны показать, что лед — наш материал прочнее и практичнее песка и глины. Смотрите, не подведите.

Инженер, стоящий справа, кивнул головой и, закусив губу, молча провел рукой по кнопкам управления "Приготовиться!", — сказал он негромко, и все восемь повернулись лицом к реке. Восемь человек против обширного пространства — целого моря мутной коричневой воды!

Инженер осторожно поставил сапог на мокрую глину у самого обреза воды, так что струйки потекли под подошву и, с усилием повернув тяжелый морозомет, ударил насадкой по воде. И сразу стал виден белый след, словно шрам на загорелой коже, — слипшиеся кристаллики искусственного льда.

Семеро морозометчиков один за другим нацелились на воду. За насадками потянулись белые следы. С берега казалось, что коричневую гладь реки закрашивают мелом. Хрустящий свежий ледок прихватил прибрежные камешки.

Всего одна минута понадобилась морозометчшкам, чтобы заморозить перед собой площадку шириной около двух метров. Затем инженер поднял руку (это означало — выключай) и первый шагнул вперед на яркобелый ноздреватый лед.

2

Гидростанция на Большой реке была одной из великих строек, предназначенных для переделки всей природы советской страны. Вместе с гигантскими станциями на Волге, Днепре и Аму-Дарье, эта станция должна была дать воду полям и ток машинам. В самых отдаленных областях люди ждали воды и энергии.

В сухих и бесплодных степях трудились землемеры, отмеряя землю для будущих колхозов. Тяжелые грузовики подвозили сборные дома. Переселенцы уже собирали свои вещи. Им предстоял далекий путь на новые земли земли, которые должна была оживить вода из Большой реки.

По песчаным буграм за сотни километров тянулись вспаханные борозды. В лесных питомниках сколачивались ящики для отправки черенков. Эти черенки должны превратиться в тенистые рощи, когда на песчаные бугры придет вода из Большой реки.

"Скоро ли Большая река даст воду?", — спрашивали лесомелиораторы, готовясь к наступлению на сыпучие пески "Скоро ли Большая река даст ток?", — спрашивали рабочие — строители нового электроцинкового завода И даже домохозяйки, в чьих квартирах монтировались электрические кухни, сверкающие чистотой, спрашивали с нетерпением: "Скоро ли Большая река даст ток?"

Вся страна следила за стройкой на Большой реке и вся страна принимала в ней участие. Со всех концов шли в адрес стройки эшелоны со срочными грузами. Заказы стройки выполнялись вне очереди, сверх плана. Студенты-отличники в техникумах и институтах соревновались за право поехать на Большую реку. Проблемы Большой реки обсуждали ученые всех специальностей.

Профессор Чернов был только одним из сотен и тысяч, которые внесли свои предложения в комитет помощи стройке.

Профессор предложил заменить земляную плотину ледяной. Он считал, что это ускорит строительство на полтора года.

— Мы возведем основание плотины зимой, — сказал он, — за счет естественных морозов, а верхнюю часть при помощи искусственного холода во время половодья. Река сама доставит нам строительный материал, то есть воду, и сама подымет его на рабочие места Запертая плотиной вода будет подыматься, а по мере подъема воды мы будем наращивать плотину. Мы сэкономим миллионы рабочих часов и рублей, отказавшись от добычи и перевозки миллионов тонн камня, глины и песка.

— Но поймите, — сказали ему, — нас интересует не только экономия. Мы строим на века и прочность для нас важнее дешевизны.

Однако профессор предусмотрел возражения. Он представил расчеты, проекты, протоколы опытов, образцы…

И вот дни сомнений, споров, поисков и проверок остались позади. На просторных берегах Большой реки возникла копия чертежа. На левом берегу уже высилось здание гидростанции, башенный кран установил на место гигантские турбины, бетонщики укладывали последние кубометры водослива — 30-метровой бетонной стены, предназначенной для спуска лишней воды. Осталось немногое — закрыть реку между водосливом и правым берегом, чтобы вода от верховьев к морю могла проходить только через турбины.

Эту работу и выполняли сейчас морозометчики.

3.

С берега это выглядело очень красиво. Восемь человек шли поперек реки, сами себе прокладывая дорогу. Они двигались ровной шеренгой чуть наискось, углом вперед. Впереди был инженер. Ему приходилось прокладывать первый бортик, задерживающий воду. Он начинал замораживание со дна, вел насадку снизу вверх Уже через несколько секунд на поверхности появлялась узенькая кромка льда. С берега казалось, что инженер мелком намечает контуры плотины на коричневой глади реки. Остальные расширяли плотину Они мерно двигали насадками справа налево, как будто косили воду, и так же, как косцы, одновременно переступали с ноги на ногу, продвигаясь на шаг вперед.

Так это выглядело с берега. Но инженер и все морозометчики совсем не думали о красоте. Их работа требовала напряженного внимания и большого навыка. Они должны были действовать слаженно, как единый механизм, но все время менять ритм, приспособляясь к рельефу дна и течению.

Нужно было не опоздать с первым движением. Точным взмахом второй номер приклеивал к телу плотины узкий бортик, намеченный инженером. Секунда промедления — и напор воды отламывал тонкую ледяную стенку. Затем надо было нащупать дно. Ошибешься, начнешь выше-и под плотиной окажется незамороженный тоннель, где вода будет течь, как в трубе. Придется просить водолазов, специально спускаться под воду. чтобы разыскать течь. Еще хуже — начать слишком низко. Неопытный моровометчик может приморозить свой прибор ко дну или к телу плотины. Тогда придется остановить работу, отсасывать холодильный состав, обогревать металлические части током, чтобы выдернуть их из ледяного массива. И, наконец, последнее — вынимая насадку из воды, нужно своевременно выключить морозомет. Попавши в воздух, холодильный состав затянет все вокруг туманом. В лучшем случае придется ждать, когда туман рассеется, в худшем — бежать в амбулаторию с обмороженными щеками.

Обо всем этом нужно было думать, управляя морозометом.

И рабочих не очень интересовало, как они выглядят со стороны.

4

Первая смена продвинула плотину на 110 метров, вторая — на 90, третья только на 55. Чем дальше от берега, тем труднее было удлинить плотину. Русло становилось все глубже Все больше воды нужно было заморозить, чтобы продвинуться на метр. Река, стиснутая между бетонным массивом и ледяной плотиной, бурлила в узком проходе С каждым часом течение становилось все быстрее. Все труднее было прикреплять узкие ледяные стенки — напор воды вьпамывал их. Отдельные льдины с разгону налетали на плотину — на левом краю опасно было работать. И поднимавшаяся вода все время прорывалась у берега, грозя отрезать морозометчиков. Вторая и третья бригады не на минуту не прекращали работы, наращивая плотяну по мере того, как вода подымалась.

Но самый трудный участок достался бригаде Толи Зайцева Если вы читали очерк о ледяном доме на острове Вулканический, вы помните Толю Зайцева Этого юношу профессор Чернов называл первым токарем по льду. За эти годы он стал опытным морозометчиком, бригадиром и инструктором. Обученная им бригада работала возле бетонного массива. Она должна была двигаться с левого берега навстречу первой бригаде, но за все время ей удалось отвоевать у реки едва ли три десятка метров.

Огибая бетонную стену, река с ревом устремлялась на хрупкое толино сооружение Выше плотины уровень поднялся, и в фарватере образовалось что-то вроде порога. Огромные льдины кувыркались в пенистых струях со звоном и скрежетом. Под их страшными ударами гудело и содрогалось неширокое поле плотины, на котором работала толина бригада.

Толя был первым токарем по льду и одним из первых морозометчиков Ему нравился острый запах озона в охлажденном воздухе, свежий хруст только что родившегося льда, нравилось необычное и трудное дело создания полезных сооружений из бесформенной, неуловимой, текучей воды. Толя работал с упоением и яростью. На бурные струи он смотрел, как на личного врага. Их надо было скрутить, связать, поймать, заставить работать, отрезать от соленого моря. И, ловко приклеив к плотине убегающую льдину, Толя вслух кричал ей: "Ага! Не уйдешь!"

На своем участке Толя поставил плакат с надписью: "Не упускайте вешнюю воду! Каждый кубометр воды может дать два килограмма зерна". Алые буквы ярко выделялись на белом льду. Толин расчет понравился. Встречая набегающую воду, девушки-морозометчицы весело кричали: "Собирайте зерно" А вскоре на противоположном берегу в первой бригаде появилась целая таблица, пересчитывающая воду на сахарную свеклу, хлопок, виноград и электрические лампочки.

И все-таки драгоценная вода продолжала уходить. Между бригадами, идущими навстречу, оставалось каких-нибудь полтораста метров, но, несмотря на все усилия, морозометчики не могли сомкнуть плотину.

На четвертые сутки в толину бригаду приехал профессор Чернов. Он долго стоял у самой кромки льда, с удовлетворением прислушиваясь к реву разъяренной реки, и сырой ветер трепал его бороду.

— Приятно посмотреть, — сказал он Толе — Вот она — живая плотина легла на реку дугой, как будто два берега взялись за руки Давно ли все это было в замыслах, чертежах и расчетах, и вот — пожалуйста… приходите смотреть, неверующие Кто говорил, что нельзя строить ледяные плотины?

— В американской печати, — добавил он немного погодя, — в последнее время писали про некоего инженера Джонсона. Представь себе, этот Джонсон прочел про наши старые работы и тоже задумал строить ледяную плотину. Но только из этого ничего не вышло. В Америке не спешат… с мирным строительством. Проект Джонсона так и остался проектом. А наша плотина почти готова. Мы уже держим реку за горло. Завтра мы закроем проран.

Морозометчики с некоторым беспокойством измерили взглядом пенистый пролив, и одна девушка сказала со вздохом:

— Трудно приходится, Андриан Михайлович.

— Нужно налечь, товарищи, — ответил профессор убежденно, — еще чуть-чуть. Отберите у реки хотя бы 20 метров. На гидростанции уже открыты донные отверстия, вода пошла низом, сейчас вам будет легче. Продержитесь еще одну смену, завтра я сам выйду к вам навстречу. Толя Зайцев расскажет вам, как мы, спасая иностранный пароход, заткнули в нем течь стаканчиками. На завтра я тоже приготовил "стаканчики" своего рода. Думаю, что мы заткнем течь. Но нужно сойтись ближе. Еще одну смену, ребятки! Не подкачаете?

Толя пытливо оглядел румяные лица своих учеников и соратников и уверенно ответил за всех:

— Бригада берет обязательство нарастить за смену не меньше 25 метров.

5

Наступила ночь ("еще одна смена"). Тьма окутала неугомонную реку, но бой продолжался. На самых торцах ледяной плотины зажглись прожектора. Два островка света упорно двигались навстречу поперек реки.

Толина бригада приступила к работе в 10 часов вечера. К полуночи ценой величайших усилий морозометчики отвоевали у реки 7 метров. В 0 часов 15 минут сверху приплыло обширное ледяное поле. Толя прикрепил его к телу плотины радуясь, что плотина сразу заметно удлинилась. Трое морозометчиков перешли на поле. Но здесь набежали волны, льдина треснула и поплыла вниз по течению. Морозометчикам пришлось прыгнуть в ледяную воду. К счастью, они были привязаны канатами, их удалось вытащить без труда. Толя отправил в общежитие невольных купальщиков, велел прислать кого-нибудь из дневной смены. Но все трое вернулись через 20 минут. Впрочем, сменщики тоже пришли на помощь.

В 1 час 10 минут позвонили с водомерного поста: "Уровень воды быстро подымается". Толя и сам заметил это- вода набегала на плотину, грозила прорваться в тылу у самого водослива. Морочометы все были заняты Толя приказал добровольцам-помощникам сыпать холодильный состав прямо из баллонов в воду. Должно быть, помощники перестарались — к 2 часам они опустошили почти все баллоны. Толя, волнуясь, позвонил на центральный склад, дежурный обещал наладить доставку. Транспорт с баллонами прибыл в 2.35 В 2 45 возникла новая опасность. Река начала размывать дно прорана, морозометы не доставали до дна, оставляли снизу тоннель Толя вынужден был остановить работу, чтобы поставить удлиненные насадки. Потом понадобилось пернести прожекторы Один из них примерз ко льду, пришлось обогревать штангу.

Наконец, серая рассветная мгла сменила ночную тьму. И тогда Толя увидел, что первая бригада ушла. Морозометчиков не было, вместо них у кромки льда возились какие-то другие люди устанавливая на салазках громоздкий черный цилиндр.

Один из людей взял рупор, и, перекрикивая грохот воды, над рекой раскатился знакомый бас профессора Чернова:

— Внимание! Бригадир Зайцев, отведите свою бригаду на водослив в укрытие. Когда отойдете на триста метров, махните флагом. Проверьте своих людей, вы отвечаете за каждого.

Уже догадываясь, в чем дело, Толя поспешно собрал свою бригаду. Он спрятал людей в бетонном колодце, где обычно хранились баллоны с холодильным составом, а сам с флагом выбрался на самый верх, чтобы дать сигнал профессору Чернову.

Отсюда Толя видел, как, закончив работу, профессор и его помощники поспешно побежали к берегу. Один из помощников поскользнулся, упал, оглянулся с беспокойством, вскочил и бросился догонять профессора…

И здесь, заглушая грохот реки, раздался взрыв. Шарообразное облако возникло над плотиной. Ледяная волна ударила Толе в лицо, обожгла кожу. В воздухе закрутились искристые блестки, как на елочных украшениях. Вокруг солнца вспыхнули радужные круги. Затем все потонуло в тумане.

И сразу непривычная тишина поразила Толю. Он подумал, что взрыв оглушил его. Что произошло, — преднамеренный взрыв или катастрофа, — Толя не знал. Обламывая сосульки, налипшие на бровях, он с напряжением вглядывался в туман. А когда туман рассеялся, Толя понял, почему стало тихо. Замолкла река. Бурлящего пролива не было. Вместо него возвышалась покатая гора волнистого льда. Грохочущий поток затвердел. В толще его, прозрачной, как стекло, можно было видеть мутные очертания льдин, остановленных в стремительном движении, параллельные полосы струй и даже кружево замороженной пены. Новый мощный замораживающий аппарат профессора Чернова слил в единое целое обе части ледяной плотины.

С горделивым чувством хозяина Толя смотрел на взнузданную реку. Новые льдины, приплывшие с верховьев, покачивались у кромки плотины, волны набегали на низкие берега. Но Толя понимал, что это не льдины и не волны. В обширном водохранилище плескались кипы белоснежного хлопка, гектары золотистых колосьев, пышные гроздья винограда, ящики с ароматными абрикосами, смолистые стволы стройных сосен. В плеске волн Толя слышал неумолчный рокот моторов, пение ткацких станков, потрескивание электродов, шум электрических тракторов, шелкание штепселей в новых колхозных домах.

И Толя хозяйским взором оглядывал свое бесконечное богатство. Он был очень горд своей специальностью, своим нужным делом, своей великой Родиной, отечеством мирного творческого труда.

Конец

Человек-ракета

1

Смеялись все! Студенты и студентки, смешливые и серьезные, даже физрук дядя Надя (Игнатий Федорович) посмеивался, для виду хмуря брови. Коля Казаков — ему бы следовало молчать: сам упустил! — грохотал раскатистым басом. Федя Федоренков сидел на полу, повизгивая от восторга; девушки плакали от смеха, повалившись друг другу на плечи. Одна Валя вежливо отвернулась к стене, но спина ее вздрагивала, и непрошеные смешки со стоном прорывались сквозь зубы.

Суббота всегда была тяжелым днем для Игоря. Накануне безмятежного воскресенья с шелестом любимых книг, с концертом или выставкой нужно было, вскочив поутру, бежать сломя голову… куда? В зал пыток.

Зал пыток Игоря, а для других просто физкультурный зал института, помещается на верхнем этаже, в стеклянном фонаре. По углам его прячутся страшные орудия с воинственным названием «снаряды»: турники, брусья, кольца. За ними живут страшные «звери» — необъезженные «кобылы» и «козлы», и среди них похаживает главный «укротитель» — дядя Надя, сурово поглядывая на Игоря.

И вырос же для чего-то Игорь наславу, стоит на самом виду, впереди всех мужчин, самый длинный, самый худой, с бледными руками, в коротенькой майке и широченных трусах.

Пытки начинаются не сразу. Сначала Игорь ходит вокруг зала, думая, сколько минут займет это хождение, затем под счет: раз, два, три, четыре, крутит поясницей и старательно балансирует на одной ноге, похожий на аиста (это называется «вольные движения»). Но неотвратимое наступает. Дядя Надя отсылает девушек под командой Вали Костровой на шведскую стенку, а сам с мужчинами направляется к брусьям.

Игорь с тоской смотрит на часы. Всё вместе — одевание и построение, пробежка и проминка — отдалило казнь только на четырнадцать минут. Ах, если бы у Игоря была температура, необязательно высокая — 38, или 37,7… Или хотя бы 37,4! Может быть, просто сослаться на простуду? Игорь робко глядит на дядю Надю. Но на лице старого спортсмена ни капли сочувствия — одна только брезгливость. Он, соперник самого Николая Васильева, личный друг Мельникова, тренер братьев Знаменских, вообще не считает Игоря за человека. На старости лет возиться с таким…

— Надеждин, к снаряду! Упражнение номер пять. Казаков, страхуйте!

Игорь берется за палки брусьев. На лице его — свирепая решимость, челюсти сжаты.

— Прыжок! — командует дядя Надя. — Выходите на прямые руки!

Игорь прыгает, взмахивает правой ногой, но руки подламываются, и, обдирая локти, он съезжает вниз. Товарищи смеются. Все они ждали выхода Игоря, как аттракциона, и заранее приготовились смеяться, хотя ничего забавного еще не случилось.

— Ну-ну, — говорит дядя Надя, — Смелее! Покажите им!

Игорь закусывает губы и со злостью берется за брусья. Страшным усилием воли ему удается вытащить тело наверх.

— Еще! — поощряет дядя Надя. — Замах!

Игорь покачивает ногами и чуть не срывается. Спасибо, Коля, поймав его за коленку, кладет правую ногу на брус.

— Вперед! — настаивает безжалостный инструктор. — Голову вниз! Разверните плечи! Кувырок! Ну! Смелее!

И вдруг руки у Игоря скользнули с брусьев, за ними плечи, голова, туловище.

Смеялись все! Повиснув вниз головой, Игорь видел только разинутые рты. Дядя Надя посмеивался, для виду хмуря брови. Коля Казаков, несмотря на то что сам упустил, грохоча басом, тащил и не мог вытащить застрявшее туловище товарища. Лицо Игоря наливалось кровью, он царапал пол руками, дрыгал ногами и не мог ничем помочь Коле. Федя Федоренков неистово повизгивал от восторга. Четверо товарищей с криком «Эй, ухнем!» тянули Игоря за ноги вверх. Девушки плакали на плечах друг у друга, а она, Валя, вежливо отвернулась к стенке, но спина ее вздрагивала, и сквозь зубы со стоном прорывались смешки.

Только сам Игорь не видел ничего смешного: «ну сорвался, ну застрял… Чему радоваться?! Тоже, взрослые люди!»

2

— «What is it? Что это? It is a classroom. Это классная комната. А это что? Это стол. Кто он? Он студент. Кто она? Она студентка. Учебник лежит на столе. Студент сидит за столом. Она учит свой английский урок. Он учит свой английский урок».

Лаконичные фразы из английского учебника казались Игорю преисполненными глубокой премудрости. Именно так и обстояло дело. Он был студентом. Он сидел за столом в кабинете английского языка. Рядом с ним сидела Валя. Она была студентка. Только напрасно учебник пренебрежительно отзывался о ней с неопределенным артиклем «а» — некая, какая-нибудь. Валя была не какая-нибудь, Валя была самой лучшей студенткой в институте и, по всей вероятности, лучшей девушкой в мире. И не один Игорь держался такого мнения.

Но можно привести о Вале и более объективные данные. Валя пробегала сто метров за тринадцать и одну десятую секунды и проплывала их вольным стилем за одну минуту тридцать четыре секунды. Она была капитаном первой волейбольной команды института, а в обществе «Медик» играла во второй. Кроме того, Вале было девятнадцать лет. У нее были удивительные пушистые волосы, которые казались золотистыми. Если посмотреть на свет, большие чистые светлоголубые глаза и скульптурная фигура настоящей спортсменки. А то, что Валя хорошо училась, знали все. У нее были пятерки по анатомии, биологии, физике, только по-английски четыре, и поэтому Валя сидела рядом с Игорем — бесспорным и круглым отличником, склонившись над одной книжкой, и пушистые волосы ее касались его щеки.

— «What are you going to do this Sunday? Что вы собираетесь делать в воскресенье?» — читает Валя.

— «In the Sunday I will be busy with sport. В воскресенье я буду заниматься спортом», — продолжает Игорь.

— Игорь, а почему бы тебе не заняться спортом?

Игорь насторожился.

— Почему обязательно спортом? Мало ли есть других занятий! Музыка, например, шахматы, книги…

— У-у! — Валя наморщила носик. — Ты, наверное дни и ночи зубришь. От этого ты и знаешь все, да?

Игорь в душе расцвел от похвалы, но счел нужным обидеться.

— Почему же «зубришь»? Я бываю в театрах, на выставках. Сейчас, например, чудесная выставка пейзажистов. Там есть один пейзаж. Ты бы посмотрела… Мглистый зимний день, оранжевое солнце, накатанная лыжня — и зайчики, зайчики от нее… Хочешь, пойдем со мной завтра, прямо с утра?

— Что ты, как можно завтра! Завтра же кросс! — напомнила Валя.

— А сегодня вечером? — настаивал Игорь. — У меня билеты в МХАТ на «Три сестры».

Валя замялась.

— Знаешь, Игорь, мне очень хочется пойти, но я не могу. Мама в доме отдыха. Я с отцом одна — главная хозяйка. Надо ужин приготовить, постирать отцу. Вы ведь ничего не умеете сами! — добавила она с гордой улыбкой человека, понимающего свое превосходство.

— Да… Конечно… Ужин, стирка… — уныло возразил Игорь. — Если бы хотела, нашла бы время.

Разговор принял опасный оборот. И Валя поспешила переменить тему.

— Но тебе надо быть на кроссе, — напомнила она.

Игорь нахмурился.

— Я не пойду на кросс, — сказал он. — Тебе нравится смеяться надо мной!

Валя вспомнила урок физкультуры и прикусила неуместную улыбку.

— Ну, Игорь, я же не нарочно… И потом, ты сам виноват. Почему ты не хочешь работать над собой? Вот начни завтра. Это же очень просто — лыжи. Встал и пошел. При твоем росте ты мог бы быть отличным лыжником. Или вратарем. Например… Или стайером.

— «Вратарем. Стайером»! — поморщился Игорь. — Миллионы людей понятия не имеют о стадионах, и все-таки они здоровы и счастливы и девушки их любят. Ты, скажем, могла бы полюбить не спортсмена?

— Во всяком случае, — задумчиво отвечала Валя, — он не должен быть односторонним человеком. Я хотела бы, чтобы это был и спортсмен и вообще сильный человек. Верный друг и товарищ, на которого можно опереться в трудную минуту.

— Очень мало портретного сходства! — мрачно пошутил Игорь. — Боюсь, что у меня Надежды невелики.

Раздался звонок. И Валя вскочила, обрывая рискованный разговор.

Коля Казаков, окончательно заблудившийся в дебрях английского правописания, сразу приободрился, с лихим щелканьем положил мел и устремился в коридор, отряхивая руки.

— Валя! — крикнул он на ходу. — Сегодня вечером в Станкине баскет. Приходи болеть.

— В Станкине? — воскликнула Валя. — Мы им покажем! А Вовку Горохова они не выставят?

— Мы тогда уйдем с поля, — сказал решительно Коля.

— И правильно! — Валя захлопала в ладоши. — Я буду. Я обязательно буду!

3

В в эти дни в институте только и говорили о предстоящем Всесоюзном лыжном кроссе. В извилистых коридорах, на лестнице, в шумной столовой, даже в сумрачной профессорской на все лады склонялось слово «кросс». Ученые деканы подсчитывали количество и шансы участников. Студенты сангигиенического ежедневно убеждали Колю перейти к ним на факультет, соблазняя летней практикой на стадионе «Динамо». Стенные газеты — те просто хватали за рукава студентов, убеждая, рекомендуя и требуя: «Становись на лыжи! Становись!» В вестибюле для этой же цели висел плакат, на котором девушка в кроваво-красном свитере скользила по ярко-голубому снегу.

В кабинете физподготовки, а проще сказать, в каморке дяди Нади, до поздней ночи гудел встревоженный улей. Не говоря о «мастерах» и штатных «болельщиках» у дяди Нади роилась туча так называемой спортивной «мелкоты». Мелкота шумела, спрашивала советов и давала их, важно обсуждала качества мазей и со знанием дела толковала о лыжном спорте, неимоверно путая годы, события, имена и достижения.

Издерганная Прасковья Ивановна — «спортивная баталерша» — устало отмахивалась от азартных любителей.

— Нет у меня сорок первых! Нет! Слышали?

— Но, Прасковья Ивановна, в советах начинающим…

— Не знаю, как у вас в советах, а у меня в кладовке нет.

— Прасковья Ивановна, шесть пар носков надел!

— Еще надень. Что у вас, ноги на один размер понатесаны?

— Прасковья Ивановна, одну пару! Самую последнюю.

Тут же за столом у дяди Нади среди физоргов сидел Петя Журавлев и, морща лоб, делил на бумажке сто на двадцать шесть.

— Беда, и только! — сокрушался он. — У всех физоргов сто процентов, а у меня одного девяносто шесть с дробью. Надо же такое несчастье — Надеждин в группе! Все показатели массовости портит. Один — а в нем три и восемьдесят пять сотых процента. Три целых! Восемьдесят пять сотых!

И вот настало утро кросса. Над городом, окутанным туманной пеленой, вставало оранжевое зимнее солнце. На свежем, чистом снегу красиво и четко печатались следы. Накатанные машинами ледяные полосы отражали радужных зайчиков.

Сокольники были в сильном возбуждении. Сверкающие автобусы, поезда метро и пестреющие трамваи выбрасывали все новые и новые группы участников. Шумные потоки разливались ручейками по снежным дорожкам парка. По наполовину занесенным снегом открытым летним павильонам. Цветной змейкой рассыпались они вокруг стартовой поляны. Кто уселся прямо на снег под запорошенную ель, накапливая силы, кто в десятый раз подтягивал крепление; «разминающиеся» мелькали между стволами, как разноцветные флажки. Вокруг бегали физорги с блокнотами. Выкликая фамилии. И вдруг:

— Ребята. Вот видение-то!

— Надеждин, собственной персоной! Давно ли в болельщиках?

— Игорь, ты кому лыжи несешь?

Игорь в сторонке сумрачно развязывал лыжи. К нему подошел Журавлев:

— Надеждин, вот тебе секундомер. Пойдешь с дядей Надей на дистанцию. Он тебе объяснит, где стоять и как своим давать время.

— Номер! — жестко сказал Игорь.

— Не нужно номера. Ты с дядей Надей будешь.

— Номер мне! — закричал Игорь. — Номер участника.

— Брось людей смешить! Завязнешь в сугробе — кому искать?

Но Игорь с неожиданной ловкостью схватил Журавлева за куртку и вырвал из его рук номер.

— И откуда берется? — бормотал вслед физорг. — Удивить он хочет кого, что ли? Думает, так просто, лыжный кросс… Ладно, мне безразлично. Во всяком случае, у меня сто процентов, остальное меня не касается.

— На старт! На ста-арт! — зазвенело по лесу.

Очередные четыре сотни лыжников выстроились по опушке большой поляны — цветная живая цепочка. Шапочки красные, желтые, белые, синие, зеленые, пестрые, шерстяные и матерчатые. Светлые и темные непокрытые головы с разноцветными наушниками. Свитеры и лыжные куртки; черные шерстяные майки заядлых гонщиков с круглыми вырезами у шей. Ботинки всех размеров, образцов и фасонов: тупорылые «американцы» с блестящими плоскими застежками; элегантные «скандинавы» с острыми носами — потомки финских пьекс; старомодные ботинки с загнутыми носами; наконец, практичные русские: ни тупые, ни острые, ни загнутые, ни опущенные — такие, как надо.

Бледный Игорь стоял во второй шеренге рядом с черноглазым бакинцем Гулиевым. Южанин, впервые в Москве увидевший лыжи, очень волновался, как бы не остаться последним, но, увидев рядом с собой Игоря в длинном, неудобном пиджаке, Гулиев понял, что избежал позора, и довольно улыбнулся.

— Держись за меня, друг, — сказал он Игорю. — Не пропадем!

4

Раздалась протяжная команда: «Приготовиться!..» Шеренги замерли и насторожились. «Внимание!» Палки чуть приподнялись, тела вытянулись вперед, готовясь к броску.

«Марш!» — хлыстом ударила команда. Разом упали стартовые флаги, судьи нажали головки секундомеров, и, точно стрелы, слетевшие с тетивы, рванулись лыжники вперед. Взлетела и осела снежная пыль, пестрый клин лыжников стал втягиваться в лес, и тогда все увидели Игоря, который запутался в лыжах и барахтался в снегу на старте.

Подхваченный общим порывом, он слишком сильно двинул лыжи, не удержался и упал навзничь, больно стукнувшись головой. Мучительный стыд залил краской его лицо. С трудом поднявшись, он двинулся через поляну, осторожно, еле двигая ногами, залепленный снегом и преследуемый насмешками. На старте оставались большей частью женщины, и, конечно, Валя среди них. Она все видела, она смеялась вместе со всеми, и в то же время ей обидно было за него.

— Отряхнись, «чемпион»! Отряхнись! — звенели девичьи голоса.

Уже никого не оставалось на поляне, даже маленький Гулиев исчез за деревьями, а Игорь все полз, не отрывая лыж от снега, судорожно цепляясь за палки, больше всего боясь снова упасть у всех на виду. «Почему все могут? — думал он. — Ведь это же примитивная ходьба. Как это там на плакате? Правая нога, левая рука. Левая нога, правая рука…»

Глядя Игорю вслед, Валя даже пожалела о своем вчерашнем совете. Зачем она уговаривала Игоря притти на кросс! Ему бы надо было тренироваться в сторонке, одному, понемногу увеличивать дистанцию. А все-таки он послушался ее. Никого не слушал, а ее — с первого слова. Это было приятно.

Наконец Игорь добрался до края поляны. Серый пиджак его слился со стволами.

Маленький Гулиев, упорно двигая ногами, семенил в хвосте колонны. Впереди был пологий спуск к реке, и разноцветные фигурки лыжников, приседая и отталкиваясь палками, проворно скользили вниз. Гулиев не терял бодрости. Надеждина он уже обогнал. Если бы не лыжи, он обогнал бы и очень многих. Какой смешной спорт придумали северяне — ходить по снегу, да еще волочить ногами деревянные палки! Жалко, что нельзя бросить лыжи и пуститься бежать по твердому насту лыжни. Но, во всяком случае, Гулиев надеялся: на второй половине пути, когда одного умения не хватит, лыжники начнут выдыхаться и он, Гулиев, возьмет свое. Силой возьмет, выносливостью, неослабным темпом. Раз-два, раз-два!

И вдруг сзади:

— Лыжню дай! Лыжню!

Гулиев и не подумал дать дорогу.

«Если ты ловкий такой, — решил он, — сам и сворачивай!»

Удар! Чья-то лыжа пролезает между ног Гулиева. Гулиев стремительно и неотвратимо начинает скользить под гору, цепляя палками за кусты. Лыжи несутся сами собой, ноги разъезжаются. Каскад снега — и Гулиев в глубоком сугробе.

И вдруг мимо него проносится… Кто же это? Надеждин! Он так же нелепо качается, как и Гулиев; зачем-то работает ногами на спуске. Но вот он скрывается за бугром, вот показывается внизу. Падает, вскакивает, бежит по реке — совсем маленький, совсем далеко…

Гулиев с тоской поглядел ему вслед, прикинул расстояние и, насупившись, стал расстегивать крепления. А Игорь уже догонял предпоследнего, заправски крича профессиональное:

— Лыжню дай! Лыжню!

5

Коля Казаков был доволен собой. Он шел как опытный лыжник. Не вел, не рвался вначале, а взял сразу тот темп, которым мог пройти всю дистанцию. И когда неопытные лидеры истощили силы в борьбе друг с другом, он, чуть сменив ход, начал медленно, настойчиво выдвигаться вперед. Те, кто были перед ним, теряли время, уступая ему лыжню. Коля уверенно вышел вперед и почти без сопротивления обошел ближайших соперников.

Теперь оставалось показать хорошее время, и на последних километрах Казаков прибавил темп. Он шел размашистым, широким шагом, далеко выкидывая палки, сам чувствуя, что идет хорошо.

Укатанные полосы настовой лыжни так и бежали из-под его ног, ровные кружочки от палок по бокам сливались в одну сплошную полоску.

Жаль только, он ничуть не устал к концу дистанции. Слишком много оставалось неистраченных сил. Может, напрасно пошел он со своим институтом — лучше бы с мастерами, чтобы было за кем тянуться. А здесь идешь чересчур уверенный в первом месте, и это расхолаживает.

— Лыжню дай! — донеслось сзади.

Казаков удивился. Кто бы это мог быть? Откуда? Нет, он не намерен давать лыжню. У него хватит сил побороться.

— Лыжню! — голос звучал заметно ближе.

Казаков оглянулся.

За ним был Игорь, бледный, с заиндевевшими бровями и ресницами. Он весь был в снегу; на растрепанных волосах — снег; низы штанин тащили на себе куски плотного снега. Но он настойчиво требовал дорогу.

Ну нет! Коле было не до шуток. Кросс — дело серьезное, и лыжня не для катающихся. Он пригнулся, рванулся в бешеном спурте, каким идут только на финише. Сотня метров, другая… Теперь этот смешной Надеждин должен быть позади.

— Лыжню! — срывающийся голос Игоря прозвучал совсем рядом.

Дисциплина спортсмена заставила Колю отпрыгнуть в сторону, и Игорь промчался мимо, пахнув холодным ветром.

Он шел каким-то нелепым, не спортивным стилем, короткими и быстрыми шагами, и руки у него работали не в лад, тыча палки куда попало; но была в его шагах какая-то неутомимая сила, ноги сменяли одна другую в безостановочном темпе, и этот темп был сильнее, гораздо сильнее, чем у Коли Казакова.

Обойдя Колю, Игорь оглянулся, потерял равновесие, смешно запрокинулся и оказался в канаве. Коля довольно улыбнулся и одним движением миновал Игоря, распутывавшего ноги.

Игорь опять увидел черную цифру «12» на Колиной спине и кинулся за ней вдогонку. Он не стал стряхивать снег. Снег был у него в рукавицах, в карманах, в ноздрях, во рту, лез в брюки и за спину. Холодные струйки текли по шее. Где-то на сучке повисла кепка. Он ни на что не обращал внимания, он видел цифру «12» и требовал лыжню.

Казаков ничего не понимал. Он еще прибавил шагу и сбился с темпа, ход его потерял эластичность, дыхание становилось неровным. Это было страшно… Каким образом Надеждин, беспомощный новичок, мелкота, обходит его? Казаков не уступал лыжню. Должен же был этот Надеждин задохнуться наконец!

И тогда, свернув с пути, Игорь обошел его сбоку, обошел легко, без напряжения, как будто бы Коля стоял на месте. Казаков сам увидел спину с номером, и хотя он выжимал из себя все силы, номер становился все меньше и меньше.

Но Казаков не сдался. «Посмотрим, — подумал он, — что ты на оврагах делать будешь!»

6

Оркестр, собравшись под натянутым между деревьями огромным плакатом с надписью «Финиш», ожидал появления победителя. Судьи держали в руках секундомеры, капельмейстер поднял палочку. И вот в глубине широкой садовой аллеи, усаженной по бокам аккуратными липами, показался первый лыжник. Блеснула медь труб. Оркестр грянул туш. Ряды зрителей заволновались, зааплодировали, зашумели.

— Великолепное время! — сказали судьи. — Кто это?

Дядя Надя, не утерпев, выскочил на дорогу, стал приглядываться из-под ладони.

Лыжник съехал с горки, взмахнул палками, ударил ими с силой. Левая палка застряла в снегу, позади гонщика. Видно было, как он беспомощно оглянулся и, отчаянно просунув оставшуюся палку между лыжами, покатился, словно на санках, по блестящей на солнце, наезженной аллее.

— Молодец! — сказали судьи. — Кто же это?

— Это Игорь! — воскликнула Валя, первая узнав победителя. «Он срезал дистанцию», подумала она.

Шум, смех, рукоплескания, звон оркестра — все смешалось в ушах Игоря. В шумном хороводе кружились руки, сорванные с голов шапочки, флажки, метровые буквы полотнища. Дядя Надя кинулся навстречу Игорю.

— Сюда! — крикнул он. — Влево! Проезжай сбоку!

Старик не хотел, чтобы ленточку порвал очковтиратель.

Но было уже поздно. Белая ленточка коснулась груди Игоря и упала, запутавшись в лыжах.

Толпа судей, зрителей, «болельщиков» окружила его тесным кольцом. Кто-то поздравлял, кто-то о чем-то спрашивал, Кто-то жал ему руки, кто-то что есть силы дружески хлопал по спине (Игорь никак не мог вспомнить этих друзей), а маленький человек в белом халате суетился вокруг него, то щупая пульс, то, становясь на цыпочки, смотрел в глаза. А Игорь стоял среди толпы, оглушенный, ошарашенный, в длинном потертом пиджаке, с ледяными пузырями на коленях, и все еще не понимал, что он победитель, чемпион, первый из первых.

Отставшие лыжники все еще прибывали, когда Игоря вновь позвали к судьям. Судьи сидели вокруг стола со строгими лицами. И среди них дядя Надя, с видом виноватым и растерянным.

Отставшие лыжники все еще прибывали, когда Игоря вновь позвали к судьям. Судьи сидели вокруг стола со строгими лицами. И среди них дядя Надя, с видом виноватым и растерянным.

— Где ты срезал дистанцию? — спросил дядя Надя.

— Я не срезал дистанции, — ответил Игорь.

— Но пойми, Надеждин, у тебя получилось немыслимое время! Ты не мог показать такое. Я же знаю тебя. Мы не засчитали твой результат.

— Хорошо! — сказали судьи. — Кто же победитель?

Дядя Надя помедлил с минуту и сказал с отчаянием:

— Пишите — Казаков Николай. За него я ручаюсь.

— А я? — настаивал Игорь.

— Надеждин, — произнес дядя Надя очень ласково; почти заискивающе, — мы засчитаем твой результат, если ты пройдешь еще раз. Не сегодня, конечно… Как-ннбудь еще, в другой раз.

— Я вообше не пойду больше никогда! — твердо сказал Игорь. — Вы не имеете права не засчитать мое время. Проверьте у контролеров мои контрольные листки. Спросите всех регулировщиков с флажками, проходил ли я мимо них.

Тогда судьи поддержали, Игоря.

— Товарищ формально прав, — сказали они. — У нас нет оснований сомневаться в показаниях контролеров. Это наши люди — мы за них отвечаем. Но Надеждин ваш, и вы за него отвечаете.

Дядя Надя схватился за голову.

— Пишите! — воскликнул он. — Пишите… Но за Надеждина я все-таки не отвечаю.

7

Результат Игоря во Всесоюзном кроссе оказался лучшим не только в его забеге, но выше результатов многих мастеров, соревновавшихся в отдельном центральном забеге. Об Игоре заговорили всюду. Спортсмены и болельщики силились выяснить, когда и за кого выступал этот Надеждин. А когда оказалось, что никогда и ни за кого, к Игорю стали являться с приглашениями делегации разных обществ, суля самые необыкновенные блага.

Общество «Здоровье» обещало отправить его на круглый год в Заполярье, где даже в июле и в августе не стаивает снег. Игорь в ужасе отказался.

Битых два часа солидный представитель мощного общества «Сила» уговаривал Игоря выступать на лучшем в союзе стадионе с раздевалкой на четыре тысячи участников, с душами горячими и холодными, с массажистами, парафиновыми ваннами, клубом мастеров с биллиардом и радиолой. Но едва только представитель «Силы» заикнулся о научно оборудованном гимнастическом зале, где Игорь должен будет тренироваться под руководством лучших тренеров, будущий чемпион судорожно передернул плечами и поспешно отклонил приглашение.

Даже если бы «Торпедо», спортивное общество автозавода имени Сталина, предложило Игорю несбыточную мечту — собственный автомобиль «Победа», и тогда бы Игорь стоически отказался.

Единственный спортивный клуб, честь которого стал бы он защищать, чьи спортцвные цвета носил бы с удовольствием, чью славу отстаивал бы с азартом, это «Медик», который помещался тут же в институте и где Валя была своим человеком, непременной участницей и болельщицей всех соревнований. Но «Медик» ничего не обещал и вообще не приглашал Игоря.

Нет пророков в своем отечестве. Медики обидно, оскорбительно и хладнокровно не верили в Игоря. Одни, во главе с Казаковым, утверждали, что Надеждин наверняка срезал дистанцию процентов на девяносто. Дядя Надя, не сумев доказать то же самое, предпочтал отмалчиваться, считая в душе Игоря ловким обманщиком. Даже те, кто видел Игоря на дистанции, кто сам уступал ему лыжню, начиная с маленького Гулиева, хмуро бубнили: «Чудес не бывает».

Под влиянием всеобщей молвы даже Валя вслух осуждала его при всех, хотя иногда ей и приходило в голову, что Игорю можно простить обман — у него была уважительная причина: она сама, Валя.

Под градом всеобщих колкостей и насмешек, Игорь чувствовал себя еще хуже, чем прежде. Тогда он был просто неудачник, а теперь — презренный мошенник. Но Игорь знал, что последнее слово еще не сказано: на следующее воскресенье была назначена большая, двадцатикилометровая гонка.

Как победитель кросса Игорь получил персональное приглашение наряду с мастерами спорта. Игорь был приглашен даже в Звенигород — тренироваться вместе с мастерами на крутых обрывах «русской Швейцарии», но он отклонил приглашение, будто бы из нежелания пропускать лекции. Впрочем, лекции он пропускал, и кто-то из студентов видел его с лыжами на трамвае около Богородского, и будто бы Игорь, окруженный насмешливыми мальчишками, сосредоточенно ходил по самому берегу Яузы, вслух приговаривая: «Правая рука, левая нога, левая рука, правая нога…»

8

Настал день гонок. Старт давался на вершине большого холма. У каменных ворот бывшего монастыря собралась большая толпа. Немало народу приехало из института «поболеть» за Колю Казакова, поглядеть на посрамление Игоря. Было очень тепло, шел сильный снег, густая пелена кружилась перед глазами и заслоняла далекий лес.

Игорь чувствовал себя, как заправский лыжник. Перекидывался шутками с ребятами, постукивал каблуками, хотя, совсем не замерз. Соседи смотрели на него с опаской и уважением, и их неуверенность прибавляла бодрости Игорю. Он-то был уверен в успехе.

За несколько минут до старта к Игорю подошел дядя Надя. Физрук был прежде всего человеком долга, и, каковы бы ни были его подозрения, Надеждин в первую очередь был студентом его института, его питомцем.

— Не рви на первых километрах, — дал он ему обычный совет. — Иди по чужой лыжне — здесь люди поопытнее тебя: советую держаться за Казаковым, а на последних километрах жми во-всю. Выкладывай все до последнего, ничего не оставляй.

Игорь снял пальто, и дядя Надя с удивлением уставился на него.

— Ты в этом пиджаке пойдешь?

Игорь как раз собирался итти именно в этом пиджаке, в том самом, в котором завоевал первенство в кроссе. Ему даже казалось приятным побить в простом студенческом пиджаке всех этих мастеров с их спортивными формами и дорогими специальными лыжами. Но дядя Надя решительно воспротивился.

— Надевай! — лаконично сказал он и снял с себя шерстяной свитер. — Ну, ни пуха, ни пера! Громи чемпионов!

Дядя надя подмигнул Игорю, приколол ему номер на спину и, вздохнув, отошел с сознанием исполненного долга.

Старт дан! Игорь взмахнул палками, пригнулся и полетел по склону. Первые же толчки вынесли его вперед. Игорь вспомнил совет дяди Нади, но не захотел специально уступать дорогу и решительно пошел по целине крупными шагами, оставляя борозды в рыхлом снегу.

Каждый шаг его был энергичным и сильным; сила, казалось, клокотала в налитых мускулах. Игорь шел мерным шагом, постепенно наращивая темп.

Лощина сменилась подъемом, перелеском, новым спуском и опять подъемом. Игорь немного устал, но продолжал итти, не сбавляя темпа.

Вдруг сбоку бесшумно прошел один гонщик, легко обогнав Игоря, за ним другой, третий, целая группа… Игорь прибавил шаг, напряг мускулы, ожесточенно погнался за ними. Он уже задыхался, тяжело и с хрипом, но просвет между ним и гонщиками становился все больше. Они шли размеренным ходом, нога в ногу, не прибавляя и не сбавляя темпа, и как ни старался Игорь, он отрывался все больше. Вот и последний скрылся под темными елями, стряхнув с ветвей комья мокрого снега. Игорь остался один в мертвенно тихом лесу, на безмолвной лыжне.

Происходило что-то непонятное. Игорь чувствовал силу в каждом пальце. Ему казалось — стоит только нажать, взяться, и он понесется, как вихрь. Стоит налечь плечом, и с треском поВалятся столетние ели. Он приказывал рукам и ногам двигаться быстрее, но когда обращал внимание на ноги, то руки отставали; ценой огромных усилий руки ускоряли работу — ноги начинали отвратительно отставать. В довершение всего, Игорь сбил дыхание; он раскраснелся, крупные капли пота бежали о лицу.

Еще и еще пробовал он встать на лыжню и, рванув двести-триста метров, останавливался задыхаясь. Обида, горькая, противная, душила его. Игорь отер лицо грязной рукавицей, сошел под гору на дорогу и побрел назад пешком, с лыжами через плечо. Мучительный стыд охватывал его при мысли о возвращении.

Пройдя шагов двести, он положил лыжу одним концом на пенек, а другим на дорогу, потом прыгнул на нее и забросил в снег отломившуюся половину.

Добравшись до места старта, он устало сказал дяде Наде:

— Лыжа сломалась, — и добавил: — на пеньке.

* * *

Когда он уходил, разбитый, уничтоженный, провожаемый подозрительными усмешками, Валя догнала его и взяла под руку.

Несколько шагов они прошли молча. Валя не сразу подобрала нужные слова.

— Мне кажется, Игорь, — сказала она наконец, — ты взялся не с того конца. Видишь, один раз тебе сошло, но нельзя же повторять всякий раз… Не знаю, на что ты рассчитывал сегодня. Может быть, я виновата, я неправильно тебе объяснила. Но, если хочешь, если ты будешь работать, я могу помочь тебе на тренировках.

Инстинктивно чувствуя, как Игорь страдает, Валя поженски жалела его. Она даже считала себя обязанной помочь Игорю стать на правильную дорогу, уж если дружба с ней завела его на тропу обмана и неведомых ухищрений.

Но Игорь был слишком зол, чтобы оценить все великодушие Вали.

— Ты ничего не понимаешь, Валя! — грубо ответил он. — Я сам не понимаю. Я могу выиграть дистанцию сейчас. А полчаса назад не мог. Не знаю почему. Но я все равно буду чемпионом.

Валя выдернула руку из-под локтя Игоря.

— Кроме всего, ты еще и хвастун! — сказала она, презрительно поджимая губы.

9

Но Игорь действительно стал чемпионом. И это было так же удивительно, как его первая победа на лыжном кроссе.

Правда, нашел он себя (как выражаются в спортивиых кругах) не в лыжах. Лыжный сезон кончился на двадцатикилометровой гонке. Вскоре началась бурная весна. Пушистые снега растеклись грязно-желтыми потоками, и Игорю пришлось поставить лыжи в дальний угол чулана на лестнице.

Но едва подсохли беговые дорожки, Игорь появился на стадионе и шутя разбил всех бегунов на все дистанции.

Здесь не могло быть подвоха, какого-нибудь фокуса с «таинственным автомобилем», перевозившим Игоря от контролера к контролеру (теория Феди Федоренкова).

Игорь был на виду у всех, от старта до финиша. Он кружил перед глазами зрителей, раз за разом проходя четырехсотметровый овал беговой дорожки. На соревнования с участием Игоря даже скучно было смотреть. Он брал с ходу; если не вел сразу, то вырывался вперед на первом же повороте и дальше спокойно уходил от своих соперников, легко выигрывая у них целые круги. Борьбы не было. Игорь шел впереди, затем легко догонял отставших, обходил их и опять вырывался вперед. Некоторые шли рядом с ним сто-полтораста метров, но сразу теряли дыхание и вынуждены были сойти.

Игорь показывал очень хорошие результаты на коротких дистанциях, великолепные — на средних и совершенно фантастические — на длинных. Что там мировые рекорды! Игорь улучшал их на целые минуты. Десять километров он прошел за девятнадцать минут и сорок четыре секунды, превзойдя мировой рекорд на десять минут с секундами. Даже нельзя было называть такой результат рекордом. Это было немыслимым явлением в спорте.

Об Игоре стали говорить, стали писать. Его портреты появились во всех спортивных газетах вместе с самыми невероятными биографическими сведениями. Игорь узнал о себе, что в детстве он увлекался футболом, что еще в пионеротряде взял первый приз по бегу, а в институте активно руководил физкультурной работой. Он послал опровержение в газету, но опровержение почему-то не поместили.

Даже из-за границы приходили к Игорю, газеты с непохожими портретами и огромными черными заголовками.

«Человек или ракета?» кричали газеты. «Необычайный успех русского бегуна»… «„Устои спорта поколеблены“, говорит тренер Шарль Бзансон»… «„Для меня нет невозможного“, заявляет человек-ракета»… «Все билеты до конца сезона проданы»… «Вновь Россия удивляет мир»… «Спешите посмотреть человека-ракетут»… «Он не знает усталости»… «Перед нашими глазами — невероятное»… «Можно ли считать русского чемпиона человеком.»… и т. д., до есконечности. Вместе с международными комиссиями, приехавшими убедиться в подлинности рекордов Игоря, прибыл Морис Бра, автор известной книги «Бег как наука».

Бра прибыл специально для изучения техники Игоря. Но у Игоря не оказалось никакой особенной техняки. Чемпион бегал, как самый заурядный третьеразрядник. Он брал старты не слишком умело, никак не рассчитывал силы, делал массу ненужных движений и… оставлял за собой величайших бегунов.

И в предисловии к семнадцатому издатнию своей известной книги Морис Бра написал буквально следующие слова:

«Если вы хотите научиться экономным движениям, где все рассчитано до сантиметра, правильной и умной работе рук, верной постановке головы изучайте Жоржа Бовэ.

Жюль Лядумег научит вас правильному расчету, умению распределить силы, темпу старта и финиша.

Но ничему не учитесь у русского чемпиона Игоря Надеждина. Вы не найдете у него ни техники, ни расчета, ни дыхания. Здесь — все от бога. Здесь нечему учиться. У Игоря Надеждина есть ноги, сердце и легкие. Они работают. И наши органы так работать не могут».

10

В конце концов, вероятно, так и было. На все просьбы научить своей технике — как говорят, обменяться опытом — Игорь отвечал:

— Я не знаю, как я бегаю. Я просто бегу — и все. Стараюсь работать как можно быстрее…

В результате все признали Игоря необъяснимым явлением, чистым самородком, спортивным гением. И на этом сошлись в конечном счете все специалисты, писавшие об Игоре: Игорь — гений, а гения ни судить, ни объяснить невозможно. Он сам собой. Он так может, потому что он так может.

И только институтские товарищи упорно не верили в мирового чемпиона. «Где был этот самородок два месяца назад? — говорили они. — Почему он прятался?»

Сам Игорь принимал свою славу вполне пристойно и скромно. Он упорно уклонялся от почестей, старался не принимать ценных призов, приводя совершенно неубедительные доводы, что он, дескать, человек совершенно особого физического склада и нельзя давать ему призы, предназначенные для людей с обыкновенным телосложением. Спортивные комиссии, выслушав заявление Игоря, единогласно и восторженно присуждали приз все-таки ему — единственному в своем роде и непревзойденному. И тогда происходило непонятное. Получив приз, Игорь отсылал его бегуну, пришедшему к финишу вторым.

За полтора месяца Игорь без всякого напряжения и с первой же попытки побил мировые рекорды по бегу на двадцать, десять, пять километров, три тысячи, полторы тысячи и восемьсот метров. Даже на одной из труднейших дистанций — четыреста метров — он сумел улучшить время на две десятых секунды. Это было настолько чудесно и необъяснимо, что оставалось действительно признать Игоря человеком особого физического склада.

Может быть, все дело было в его замечательном сердце? Во всяком случае, врачи, исследовавшие его, не обнаруживали обычного для спортсменов учащения пульса, который доходил до двухсот пятидесяти у спринтеров, а у Игоря едва достигал ста.

К сожалению, Игорь категорически отказался дать два литра своей крови для исследавания в Центральный гематологический институт. Он заявил, что кровь нужна ему самому.

— Уж если я своеобразное явление, — сказал он, все равно на мне ничему не научишься.

И под этим предлогом он отказался от медицинского наблюдения во время тренировок, а заодно и от опытных тренеров, массажистов и парафиновых ванн.

Кое-кто говорил, будто бы Игорь вообще не тренируется, хотя это и звучало не очень правдоподобно. Но такие мелкие чудачества можно было бы, конечно, простить необычайному спортивному гению.

Игоря признали неожиданно, и признали необыкновенным. Болельщики превозносили его до небес, спортсиены хвалили за простоту и скромность, а администраторы стадионов — за то, что он никогда не жаловался на беговую дорожку и не требовал невесомых туфель с вечными шипами.

11

Наконец Игоря признали и в институте. Пришлось признать. Самим же студентам приятно было говорить: «Я учусь с Надеждиным… Да, да, с тем самым…»

Лед сломался как-то сразу, и теперь каждый наперебой старался упрочить отношения с знаменитостью, оказать Игорю мелкие услуги, напомнить о себе. И каждый из старых и новых приятелей считал своим долгом отвести Игоря в сторону и, осторожно похлопывая по плечу, спросить трагическим шопотом:

— Игорь… Между нами: как ты стал чемпионом?

Сначала Игорь смущался, что-то рассказывал о долголетних тренировках, обливаниях холодной водой, о том, что врачи говорят ему о каком-то переломном возрасте, о наступившей спортивной зрелости. Но вопросы не прекращались.

Тогда Игорь стал отшучиваться. Толстому Феде Федоренкову он объяснил свои успехи диэтой: с утра — мороженое, вечером — кислая капуста, и больше ничего. Нине Зальцман, увлекавшейся гипнозом, он выдумал зловещую историю о духах древнегреческих атлетов, бегающих вместо него по стадиону. Красноносому Журавлеву Игорь шепнул на ухо, что все дело в спирте: надо пить беспросыпу трое суток перед выступлением. А когда «близкие» друзья обижались на такого рода откровеннсти, Игорь пожимал плечами:

— Ну, что вы спрашиваете? Тренируюсь, работаю. Вот и получается.

И когда в клубе «Медик» в сотый раз зашел вопрос о необъяснимых успехах Игоря, тот же Журавлев высказал общую мысль:

— Пусть Валя спросит. Вале он скажет.

— Почему именно мне? У меня с ним такие же отношения, как со всеми, — возразила Валя чересчур поспешно.

Но ехидные, всевидящие подруги набросились на Валю все сразу:

— Валечка, не притворяйся! «Такие же отношения»! А почему ты раньше всех знаешь о всех рекордах Надеждина? Спроси сейчас, какие секунды показал Надеждин в последний раз, — кто ответит, кроме тебя? Никто.

Валя смутилась. Неужели действительно она особенно интересуется Игорем и все это видят? Но это же вполне естественно. Если бы у Федоренкова или у Журавлева были такие рекорды, она бы знала их тоже. Даже наоборот: она в ссоре с Игорем, почти не разговаривает с ним, с тех пор как он так грубо отказался от ее помощи. Теперь она сама видит — смешно было любительнице предлагать помощь и советы мировому чемпиону. Но, так или иначе, Игорь был непростительно груб. Потом он, правда, старался загладить свою грубость, много раз подходил с приглашениями, с билетами. Валя всегда отказывалась. Она нарочно не разговаривала с Игорем. Пусть не думает, что его слава имеет для нее значение, что рекорды оправдывают грубость.

Заметив смущение Вали, Коля Казаков, что-то слыхавший о разговоре на лыжной гонке, поспешил ей на помощь.

— Валя не пойдет. — сказал он. — Это для нее неудобно.

Но Валю возмутили эти слова. С какой стати Казаков высказывается за нее! Она сама знает, что ей удобно и что неудобно. И только из чувства противоречия Валя объявила:

— Ничего особенного я тут не вижу. Возьму и спрошу.

Игорь очень обрадовался, когда Валя подсела к нему на уроке английского языка, как в старые времена. Опять они читали простые и премудрые фразы из учебника и Валины пушистые волосы касались щеки Игоря.

— «What will you do in the Sunday? Что вы делаете в воскресенье? — читали они. — В воскресенье я занимаюсь спортом».

— А помнишь, как я уговаривала тебя заниматься спортом? — неожиданно сказла Валя.

Игорь кивнул головой. Он помнил очень хорошо.

— Ты, наверное, смеялся надо мной про себя, — продолжала Валя. — Прикидывался новичком, а сам тренировался по секрету.

— Я не тренировался по секрету, — просто сказал Игорь.

— Но как же ты стал чемпионом без тренировок?

Игорь услышал вечный подозрительный вопрос: «Как ты достиг этого?» — и со вздохом отодвинулся.

— Валя! — сказал он. — Я мог бы ответить тебе так же, как и другим: «Работал над собой». Но дело не только в этом. Дело в том, что мне помогает один человек. И я дал ему слово ничего не говорить об этом… И тебя прошу…

— Старый тренер, да?

— Он старик и сам выступать не может… — Игорь замялся. — И не спрашивай, Валя. Именно тебе-то я и не хочу лгать, потому что из-за тебя только все это случилось. На каждом выступлении — да что, на каждом метре дистанции я думал: «Валя об этом услышит, Вале это понравится». И что бы я ни делал, я всегда спрашиваю себя: «А как бы отнеслась к этому Валя?» Я мог бы сделать все, что ты захочешь, все, что ты потребуешь. Каждый день, каждая минута — только о тебе, только для тебя! Валя, Валя… больше я ничего не знаю. Тебе смешно, наверное, все, что я говорю?

Валя чуть-чуть дотронулась до руки Игоря.

— Не надо, — шепнула она. — Это не смешно, это… это… Словом, не надо… Потому что я могу быть только другом тебе. Но я даю слово: я буду настоящим другом.

На перемене товарищи окружили Валю.

— Ну? — хором спросили они.

— Ничего нового, — уклончиво сказала Валя. — Говорит, работаю и вам советую.

Она, чувствовала, что не могла нарушить слово настоящего друга.

12

— Приезжай, — сказала Валя и повесила трубку.

— Опять Надеждин! — недовольно протянул Коля Казаков. — Зачастил он к тебе. Последний месяц просто не выходит из твоего дома.

— Он по делу, — сказала Валя. — У него на стометровке…

Игорь привел в смятение спортсменов всего мира. Скромно заявив в частной беседе, что намерен побить все мировые рекорды по всем видам спорта. Газеты были потрясены этим чудовищным заявлением. Но от русского самородка всего можно было ожидать.

Сейчас Игорь хотел побить мировой рекорд в беге на от сто метров. Прежде он не брался за эту дистанцию, зная, какое значение имеет на ней техника бега, и старта в особенности. Игорь, как известно, не владел техникой в достаточной мере, он брал исключительно быстротой и выносливостью как раз на длинных дистатнциях, где старт не играет большой роли. Но, завоевав все дистанции — от двадцати тысяч до четырехсот метров, — Игорь обратился к классической «стометровке». Поставить мировой рекорд здесь было заманчиво. Именно на этой дистанции человеческие возможности, казалось, были исчерпаны.

С 1927 года, когда Корниенко поставил всесоюзный рекорд, пробежав сто метров за 10,7 секунды, этот результат держался тринадцать лет, пока Головкин не улучшил его на 0,1 секунды. Мировой рекорд — 10,3 секунды — также держался годами. Десяток спринтеров Америки, Европы и Азии показывали это время и не могли его побить, пока негр Оуэнс не пробежал сто метров за 10,2 секунды. Другой негр, Пикок, один раз в жизни показал время — 10 секунд ровно, но этот результат не засчитали из-за попутного ветра.

Казалось, человеческий организм уперся здесь в какую-то стену, предел физиологических возможностей, если спринтеры всего мира тратили десятки лет, чтобы продвинуться на одну десятую секунды. Но Игорь, уже сломавший столько пределов, с легкостью заявил, что намерен поставить рекорд и на ста метрах.

Он потратил много дней, старательно изучая старт, как отметили корреспонденты в записных книжках, «чемпион чувствует себя очень уверенно, шутит с товарищами и расспрашивает о премьере в Малом театре».

«На старт!» Ветерок треплет высоко поднятый красный флажок. Ветер боковой — Игорю не угрожает судьба Пикока. У соседей лица налиты кровью. Игорь сам волнуется: не прозевать бы… «Внимание! Марш!!» Команда не слышна в звуке выстрела пистолета стартера. Флажок резко обрывается вниз, разгибаются спины, вылетают на дорожку тела. Мелькают кулаки, колени в темпе барабанной дроби. Старт взят правильно. Темп. Темп. Темп. Ленточка финиша.

Игорь приходит третьим, со временем 11,4 секунды. Он два, и три, и четыре раза проходил дистанцию, чего не делает ни один спортсмен, и всякий раз показывал то же время.

Он взял секундометриста из клуба и занимался с ним отдельно. Результат был тот же самый — 11,4. Один только раз получилось 11,2, но, может быть, ветер дул в спину, а может, Игорь сорвал старт…

И тем не менее сегодня Игорь вновь выходит на старт стометровки. Об этом он и звонил Вале.

13

— Ничего у него не выйдет, — хмуро сказал Казаков. — Он уже третий раз обещает установить мировой рекорд, а бегает по второму разряду.

— Да! — вздохнула Валя. — Он чемпион, а спорта понять не может. Бег на десять тысяч или на сто метров — это же совсем разные вещи. Если он хороший стайер, отсюда уже само собой вытекает, что спринтер он никакой.

— Кажется, на-днях выяснится, что Надеждин и стайер тоже никакой.

— Но ведь он только что поставил рекорд на двадцать километров во Всесоюзном летнем кроссе!

— Как, — воскликнул Казаков, — ты ничего не знаешь? Никакого рекорда не было. Я всегда полагал, что он мошенничает, и наконец-то его поймали. В двух контрольных ящиках не оказалось его листков. Знаешь, зелененьких таких.

— Но как же это может быть?

— Не знаю как. Но я сам был в комиссии и проверял контрольные ящики. Назревает большой скандал, стоит вопрос о дисквалификации.

Валя слушала с широко раскрытыми глазами.

— Но как же, — сказала она наконец, — как он мог вообще миновать два контрольных пункта на дистанции?

— Дело в том, что эти пункты на петле. Я начерчу сейчас.

Коля вытащил из кармана записную книжку, и когда он раскрыл ее, на пол веером разлетелись вложенные в нее рубли и какие-то справки на белой и зеленой бумаге.

Валя ни за что бы не обратила внимания на них, если бы Коля только что не говорил ей о зеленых контрольных листках.

Валя подобрала одну бумажку, подлетевшую к ее ногам. «И. Надеждин. № 24», было написатно на ней.

— Что это? — спросила Валя.

Коля протянул руку.

— Пустяки! — сказал он. — Квитанция какая-то.

Валю взорвало. Она покраснела, закусила, губы.

— Квитанция?! — воскликнула она. — Кому ты говоришь! Это контрольный листок Надеждина! Ты хотел скрыть его и обвинить Игоря в мошенничестве.

— Он зазнался, — сурово сказал Коля. — Его надо поставить на место.

У Вали дух захватило от негодования.

— Игорь — настоящий спортсмен! — закричала она. — А ты… Ты — мелкий жулик! Но ничего не выйдет с этим фокусом. Я всем покажу украденный листок, и тебя не только дисквалифицируют, но…

Коля понял всю серьезность угроз.

— Я пошутил, Валя, — перебил он. — Дай сюда листок…

Валя отрицательно покачала головой.

— Дай листок, Валя! — сказал Казаков. — Ты не имеешь права брать его. Он из моей книжки.

— Тебе никто руки не подаст! — ответила упрямо Валя.

Коля протянул руку, чтобы вырвать листок, но Валя ловко отпрыгнула и загородилась столом.

— Как хочешь! Держи его у себя, — сказал Коля, притворяясь равнодушным. — Я просто так рассказал тебе, для смеха. Никто из нас не собирался подкапываться под Надеждина.

— Я ненатвижу лгунов, — сухо ответила Валя.

Коля перегнулся через стол, чтобы поймать ее, но промахнулся.

Несколько минут они гонялись вокруг стола, и Коля убеждал и упрашивал Валю отдать контрольный листок Игоря. Он грозил и умолял, льстил и ругался. Валя не поддавалась.

Вдруг Коля оперся руками о стол, одним движением перебросил тело и поймал Валю в углу. Вазочка с цветами опрокинулась, зеленоватая вода расплылась по скатерти. Молча боролись они в углу, натыкаясь то на стулья, то на буфет. Внезапно хлопнула дверь, кто-то кашлянул сзади.

— Прошу извинить! — сказал Игорь. — Я, кажется, помешал… Дверь была открыта.

Никто не ответил ему. Коля потирал ушибленную руку, Валя еле переводила дыхание. Игорь опустил голову и взялся за дверную ручку.

— Постой! — отрывисто сказала Валя. — Ты нужен мне. Сядь.

Игорь не сел. И Валя с Колей не сели.

— Так-с, — сказал Коля неизвестно к чему. Игорь молча барабанил пальцами по столу.

— Скажи ему… А то я скажу, — потребовала Валя, взглянув на Казакова.

— Я могу сообщить тебе приятную весть, Надеждин, — выговорил Коля, принужденно улыбаясь: — твои пропавшие контрольные листки нашлись. Так что вопрос о твоей дисквалификации снимается сам собой. Поздравляю тебя.

— Какая разница! — печально произнес Игорь, устало кивнув головой. — Я могу всегда повторить свое время. Только что я два раза подряд прошел стометровку за девять и восемь десятых секунды. Какое значение имеет вся эта возня с контрольными листками!

«Какая разница! — думал он. — Я побил мировой рекорд, а Валя из-за Казакова не захотела приехать».

— Ты думаешь так и оставить это дело? — спросила Валя с недоумением. «Она боится за Казакова», подумал Игорь и, взяв из рук ее смятый листок, разорвал на клочки.

Казаков вздохнул с облегчением и отер пот со лба.

— Ну, я пойду, — сказал Игорь.

— Я тоже пойду, — буркнул Казаков.

Валя видела в окно, как они уходили вдвоем. И вдруг широкоплечий Коля показался ей совсем незаметным. Игорь заслонял его. Это был не только большой спортсмен, но, что еще важнее, — большой человек. И он любил ее. Ради нее он сумел стать чемпионом. И вдруг Валя пожалела, что на такую любовь она ответила предложением ничего не говорящей и ни к чему не обязывающей вежливой дружбы.

Ах, если бы она ответила иначе, если бы она промолчала тогда! Но теперь Игорь считает ее бездушной. Любовь его увянет. Но, храня обет бесполезной дружбы, никогда, никогда, ни словом, ни намеком Валя не выскажет своего горя, и Игорь так и не узнатет о ее сожалениях, о ее любви… Да, любви.

14

Лукавая восточная мудрость гласит: «Человек — хозяин своего слова, потому что он всегда может взять его обратно».

Свадьба Игоря и Вали была назначена на первые числа сентября. Они решили никого не звать, чтобы были только свои: Валя и Игорь, Валины родители и две ее тети. А со стороны Игоря некого было пригласить. У него не было в Москве родственников.

— У меня есть один друг, — сказал он как-то, — старик… Он мне вместо отца и родных.

— Это твой тренер? — хитро спросила Валя.

— Это не тренер. — Игорь улыбнулся. — Он доцент. Фармаколог. Ткаченко Михаил Прокофьевич. Можно?

— Зови, кого хочешь, — шепнула Валя и улыбнулась Игорю одними глазами.

С трудом оторвавшись от Валиных глаз, Игорь отправился к своему другу. Он шел по центральным улицам в кипящей толпе и через головы людей улыбался солнцу. Московское солнце радовало его — чистое, свежее, с утра умытое. Незнакомые люди показывали друг другу на Игоря, кивали, приветливо улыбались.

Популярный журналист долго разговаривал с ним у остановки о перспективах развития спорта. Директор Театра Комедии, проходя мимо, приподнял шляпу. «Человек-Ракета… — все время слышал Игорь за спиной, — Человек-Ракета… Человек-Ракета…»

Он зашел в комиссионный магазин, приценился к зеркалу в бронзовой оправе и нескольким натюрмортам. У них с Валей будет уютная квартирка, хорошая мебель, картины на стенах. Впрочем, пусть Валя выбирает на свой вкус. Она говорила, что любит покупать вещи.

— Хорошо, я зайду в другой раз с женой, — сказал Игорь продавцу.

Тот с отменной вежливостью ответил:

— Может быть, прикажете оставить за вами? Ведь вы Человек-Ракета. Я сразу узнал вас.

Фармаколог жил неподалеку. Игорь открыл тяжелую дверь и, ничего не видя на прохладной сумрачной лестнице, стал привычно подниматься, не держась за перила. На третьем этаже он остановился и, ощупью найдя кнопку звонка, позвонил три раза.

* * *

Полчаса спустя Игорь снова шел по мостковским улицам и через головы людей смотрел на солнце. Но теперь солнце было почему-то тусклое, вялое — какой-то отвратительный багрово-красный шар, который висит над тесными улицами, раскаляя крыши, плавя асфальт, наполняя переулки зноем и известковой пылью.

— Курносая девчонка в синем жакете показала на Игоря пальцем. На нее бы показали — не понравилось бы, небось! Директор Театра Драмы, проходя мимо, приподнял шляпу. «Человек-Ракета… — шептали за спиной. — Человек-Ракета…»

Нет, Игорь не ракета — он человек, и прежде всего человек. Он студент, будущий врач и никакая не ракета.

И вот наконец кривой переулок на Самотеке, где трава прорастает сквозь мостовую. Проходной двор. Скрипучее крылечко. Шнурок от звонка… Наверху заливается колокольчик. Сейчас откроется дверь… И вот Валя на пороге.

Всегда она удивляла Игоря. Сколько бы он ни думал о ней, живая Валя оказывалась в тысячу раз лучше воображаемой. Его так радовали ее пушистые волосы, высокий чистый лоб, блеск глаз. Как можно жить без этого блеска!

Не глядя в глаза Вале, Игорь теребит полу пиджака:

— Валечка, ты хотела… Ты хотела знать… То есть у меня к тебе один вопрос: как бы ты относилась ко мне, если бы оказалось, что я не чемпион… И даже не спортсмен?

— То есть?.. — Валя не понимает. — О чем ты говоришь?

— Ну, если… — мнется Игорь, — если бы я обманывал всех?

— И меня? — спрашивает Валя.

— И тебя.

— Я ненавижу лгунов, — говорит Валя. — Я бы не могла смотреть на тебя. Я бы перестала разговаривать с тобой.

— Валя, — говорит Игорь очень тихо и очень ясно, — я обманул тебя и всех. — Какая-то гордость сквозит в его словах.

— Уйди, — шепчет Валя. — Уйди!

Ей кажется, что она летит вниз головой с высокой башни. Сверкают этажи. Каждое слово — этаж. Не чемпион. Не спортсмен. Обманщик. Все ниже и ниже падение. Сверкают слова — этажи. Сейчас будет земля… Удар!

Безмолвная, неподвижная, Валя лежит на земле. Ни слов, ни мыслей.

Что это был за удар? Ах да! Это хлопнула входная дверь. Он ушел!

Валя выбегает на площадку, на лестницу, на улицу:

— Игорь!

Нет Игоря. Незнакомые люди проходят мимо, толкают Валю, говорят о своих делах.

Нет Игоря. Ни человека, ни спортсмена.

15

Международный марафонский бег был в центре внимания прессы, радио, кино, рекламы всего мира. Лучшие из лучших бегунов съехались в Москву со всех концов света. Особый интерес бегу придавало участие в нем Человека-Ракеты. Вся столица устремилась в этот сверкающий солнцем день к огромному центральному стадиону.

Десятки тысяч машин доотказа забили стоянки. Поезда метро уже три часа ходили только в одном направлении. А людское море все прибывало. Оно заливало трибуны сотнями ручейков, пенилось на лестницах и в проходах. Мальчишки с боем прорвались на круглую трибуну, раскатились по полю горохом. Блестящие белые скамьи расцветали, яркими летними платьями.

Выскочив из метро, Валя поспешила на трибуну. Два чувства боролись в ней. Гордость ее негодовала и возмущалась. А любовь хотела все понять. Игорь был ей нужен. Игорь был нужен, чтобы выругать его, чтобы он мог все объяснить, оправдаться и можно было бы простить его и помириться. Валя чувствовала, что Игорь все сумеет объяснить. Ведь были же у него какие-нибудь причины, основания…

Она ждала, что Игорь придет. Но он не пришел больше. Все оставалось непонятным. По дороге на стадион Валя даже беспокоилась: уж не случилось ли чего?

Над стадионом висел неумолчный гул. Шестиметровая стрелка на огромных часах ползла к массивной двойке — времени начала бега. И чем ближе придвигалась стрелка к заветной цифре, тем сильнее на трибунах нарастало возбуждение, глуше и тяжелее становился гул. Рупор гулко кашлянул.

— Внимание! — загремел басистый голос. — Внимание! В центральном соревновании — Международном марафонском беге участвуют: от СССР — мировой рекордсмен в беге на все дистанции Надеждин и экс-чемпион Голубев.

— Человек-Ракета, Человек-Ракета!.. — оживленно и радостно зашумели трибуны.

Валя не могла больше оставаться на месте. Наступая на ноги соседям, она выбралась из ряда, спустилась с лестницы и побежала к павильону участников.

«Стану в стороне, — подумала она. — он должен меня увидеть».

Они шли мимо Вали, прославленные чемпионы, рекордсмены своих стран, герои кинохроник и газетных статей — самые выносливые, самые сильные, самые быстрые. Француз с трехцветной кокардой на груди, негр, чья кожа казалась синей на фоне белой майки, голландцы и яванцы, американцы и болгары, норвежцы и новозеландцы… Но Игоря не было среди них.

Несколько человек в белых брюках и белых туфлях пробежали по проходу. Коля Казаков в их числе. Заметив Валю, он бросился к ней, резко схватил за плечи:

— Где он?

Валя холодно высвободилась.

— Кто?

— Кто? — Казаков усмехнулся ее непониманию. — Конечно, Надеждин. Два часа ищем — ни дома, ни в институте, ни в общежитии. Непостижимо! Где он может быть, скажи?

Коля что-то взволнованно говорил о чести и свинстве, безобразии и дисциплине.

— Это позор! — кричал он. — Это позор! Своими руками отдать победу!

Валя не слушала. «Что бы это значило? С Игорем что-то случилось. Ни дома, ни в институте, ни в общежитии… Единственно, кто может знать что-нибудь, — это Ткаченко… А если и Ткаченко не знает?..»

— Поеду искать его! — решительно сказала Валя.

— Куда там! — Коля безНадежно махнул рукой. — До старта остались считанные минуты.

Но Валя уже мчалась к справочному бюро — узнавать адрес доцента Ткаченко Михаила Прокофьевича.

16

Вихрем ворвалась она в шаткую квартирку Ткаченко. Смешной усатый старик, на голову ниже Вали ростом, встретил ее на пороге, загораживая дверь в комнату.

Комната доцента не была приспособлена для жилья. Свежему человеку при входе казалось, что старик подрабатывает починкой примусов и дверных замков. Приборы, книги, провода, скобы, уголки, бутыли заполняли комнату, вытесняя владельца за дверь. На кровати стояли штативы с пробирками, под кроватью — бадья с водой. Вороха пакетов с сухим шиповником, саго, морской капустой пирамидой были навалены на столе. В углу гудела большая, похожая на комод электрическая печь, гирлянды проводов со всех сторон свисали к ней. На пианино громоздились цветные бутылки, журналы, книги; аптекарские пакеты лежали прямо на полу.

— Порядочек у меня! — говаривал обычно Михаил Прокофьевич посетителям. — Верите ли, каждые каникулы неделю трачу на уборку и никакого результата.

Соседка Ткаченко, с ужасом взиравшая на печь и разбросанные бумаги, на прошлой неделе привела даже пожарную инспекцию. Но старик запер дверь на крючок и свет погасил.

— Где Игорь? — задыхаясь, крикнула Валя.

— Игорь? Ах, это вы — невеста! — догадался старик. — Порядочек у меня! — добавил он сокрушенно. — Верите ли, каждые каникулы неделю трачу на уборку…

— Понимаете, — с трудом переводя дух, объясняла Валя, — ни в квартире, ни в общежитии, ни в институте… Бег начался без него.

— Как бег?.. Начался? — доцент проворно прыгнул в комнату, и в полуотворенную дверь Валя увидела Игоря, который ногами вперед вылезал из-под печи.

— Это что же? — закричал Ткаченко, подпрыгивая от ярости. — Бег начался!.. Негодяй! Мальчишка! Вы бессовестно лгали мне, что бег отменяется!

— Бег действительно отменяется — для меня, — мрачно ответил Игорь отряхиваясь. — Желающие побегут, а я — нет. Я свалял дурака в этой истории и сыт по горло.

— Голубчик! — старик мгновенно першел от ярости к отчаянию. — Но как же я обойдусь без этого бега? Ведь это должен быть решающий момент… Решающий! Это проверка всей системы!

— Не пойду! — упрямился Игорь. — Я оказался обманщиком в глазах любимой девушки. Я дал себе слово не обманывать ее больше.

Тогда Валя открыла дверь.

— Но любимая девушка просит тебя участвовать в беге, — сказала она.

Игорь как будто не удивился ее присутствию.

— Я выполнил все твои просьбы, Валя. Ты просила меня уйти — я ушел. Тебе еще что-нибудь нужно? — он явно хотел оскорбить ее.

Валя закусила губы.

— У меня последняя просьба к тебе: принять участие в марафоне.

— Да? Ты хочешь этого?

И вдруг Игорь преобразился, проворно схватил кепку. Кинулся к печи, открыл дверцу. Голубое пламя полыхнуло оттуда. Он выхватил из огня какую-то красную палочку, обжег руки, покидал ее с ладони на ладонь и сунул в карман.

— Куда? — крикнул доцент. — Подождите!

Но Игорь уже бежал вниз по лестнице.

Валя секунду постояла и так же стремительно бросилась к выходу. Ткаченко поймал ее за руку.

— Невеста! — крикнул он умоляюще. — Прошу вас: как только будут результаты — порадуйте старика! Центр три сорок шесть двадцать. Не забудьте: три сорок шесть двадцать!

Он еще кричал что-то, но Валя, вырвавшись, уже стучала каблучками где-то далеко внизу.

17

Давным-давно, сделав круг по стадиону, исчезла в далеком лесу цветная цепочка марафонцев. Дорожки заняли бегуны на короткие дистанции, прыгуны, метатели копий и дисков. Потом и они ушли, и начались приготовления к футбольному матчу. Кое-кто из публики спустился вниз, другие сидели на местах, стойко выдерживая лучи палящего солнца. И вдруг Колю Казакова, меланхолически стоявшего в проходе, кто-то схватил за руку. Он обернулся.

— Надеждин, ты? Это такая низость! Слов нехватает!

— Слов не нужно. Организуй старт.

Коля с печальной усмешкой кивнул на часы.

— Сорок восемь минут, — сказал он.

— Догоню! — упрямо сказал Игорь.

Коля пожал плечами и побежал разыскивать судей. Несколько минут спустя он не спеша вернулся.

— Не выходит! — еще издали крикнул он. — Не хотят считать опоздания. Говорят — пусть бежит, если хочет, как будто бы стартовал вместе со всеми.

Конечно, со спортивной точки зрения это было издевательство. Все понимали, что можно выиграть в таком соревновании пятнадцать, самое большее двадцать минут, во никак не целый час. Но Игорь сказал:

— Давайте старт!

Рупор откашлялся и сказал отчетливым басом на весь стадион:

— Внимание! — и еще раз, на октаву выше: — Внимание! Сейчас берет старт на марафонскую дистанцию мировой рекордсмен в беге на все дистанции Игорь Надеждин. Опоздание не засчитано.

Судьи даже не захотели выйти на старт. Коля выбежал один с флажком и секундомером, и Игорь, не останавливаясь, прошел белую черту старта.

Зрители встретили его жидкими хлопками. Не все заметили его выход, большинство было удивлено — что это за старт с опозданием на пятьдесят девять минут? И что значит «опоздание не засчитано»?

В полном одиночестве Игорь сделал круг по пустому стадиону и скрылся в воротах. «Сумасшествие! — сказал кто-то. — Чистое сумасшествие».

Игорь чувствовал себя отлично. Ноги сами собой мелькали, лихо выскакивая из-под туловища, и руки двигались, как поршни. Свежий ветер обдувал его. Скрылись последние дачи, и по обеим сторонам дороги замелькали кудрявые березы. Оглянувшись на холме, Игорь в последний раз увидел вдалеке под горой правильный овал стадиона и сотни тысяч муравьев на трибунах.

Широкая и длинная асфальтовая дорога вела его по полям и перелескам. Голубая лента ее взбиралась на пологие холмы, пропадала за гребнем, вновь появлялась на следующем и дальше блестела изломанной линеечкой. Игорь видел ее, может быть, на десять километров вперед. Дорога была пустынна. Редкие машины, гудя, обгоняли его.

Проходили минуты. Холм оменялся холмом, и Игоря начала тревожить пустота асфальтовой ленты. Почему он не видит никого? Почему не догоняет? Должен ли он уже догонять? Игорь попытался сосчитать.

Если он опоздал на час и лучшие бегуны прошли за это время семнадцать километров, а худшие, скажем, — четырнадцать, — с какой же скоростью он идет?

Но внимание Игоря было слишком занято, и он несумел решить эту арифметическую задачу на бегу. Тем не менее, кажется, цифры были таковы, что победа его была сомнительна, почти невозможна. Тогда Игорь остановился, вынул из кармана трусов деревянную коробочку, похожую на фонарь, и перевел указатель с семерки — на девятку.

«Потом посчитаемся, — сказал он себе. — буду жать до последнего».

18

По свисту ветра в ушах Игорь почувствовал, как прибавилась скорость. Придорожные кусты начали сливаться в зеленые мазки… Встречные люди появлялись и исчезали, мелькали, как телеграфные столбы в окне вагона. Даже машины не очень уверенно обгоняли Игоря, а тяжело груженную полутонку он сам обогнал у въезда в деревню.

За деревней контролер указал ему на проселок. Игорь знал дистанцию — он прошел двадцать километров. Но, пролетая мимо контролера, Игорь не успел спросить, давно ли прошли остальные. Впрочем, вскоре он увидел мелькающие в колосьях цветные майки. По проселку бежать было труднее — при скорости Игоря очень сложно было следить за кочками и поворотами, приноравливать бег к ухабам полевой дороги. Игорь спотыкался; не раз его, как разогнавшуюся машину, заносило в рожь.

Все ближе и ближе яркие майки. Вот проносится Игорь мимо коренастого плотного китайца, отставшего от долговязых стайеров… Какой-то европеец,… негр, потом кто-то из наших — Вася Коротков, кажется.

Густое облако пыли тянулось за Игорем. Соперники один за другим скрывашись в дымовой завесе, кашляя и глотая горькую пыль. А Игорь все шел и шел ровным, механическим шагом.

Маршрут вновь выводил его на шоссе. Тут-то он развернется во-всю, покажет все свои возможности, всю свою силу!.. И вдруг…

Холодный пот проступил на лбу Игоря. Он сбавил ход… Пробежал несколько шагов… Остановился… Ему казалось, словно он просыпается, словно все эти кусты, придорожные катмни, канавы, соперники, затянутые прежде розовой дымкой, вдруг проявились, только теперь приобрели настоящую форму и вес.

Игорь почувствовал себя разбитым, совершенно бессильным и беспомощным. У него дух захватило от ужаса — впереди двенадцать километров! Пробежать это расстояние и то казалось подвигом для Игоря в таком состоянии, но пробежать эти двенадцать километров, обгоняя чемпионов, было немыслимо. И он стоял, растерявшись, а бегуны тянулись мимо него один за другим.

«Попробовать разве?» спросил Игорь себя и пробежал несколько шагов… Быстрее… Еще быстрее… Так же внезапно, как ушла, сила вновь вернулась к нему. Вновь кусты, камни и соперники затянулись красноватым туманом, и ноги Игоря сами собой уверенно двинулись по шоссе.

Сколько времени потерял он с этим перебоем? Скорее нужно, скорее!

Снова за Игорем тянулась пыль и в клубах ее тонули кашляющие бегуны. Игорь шел в невиданном, небывалом темпе — девять движений, девять шагов в секунду. Контролер, стоявший на повороте, не поверил своим глазам, увидя бегуна, котоый шел марафонскую дистанцию быстрее, чем лучшие спринтеры проходят сто метров. И тем не менее, чтобы выиграть дистанцию, нужно было еще усилить темп.

Игорь остановил себя не сразу. И, вновь вынув из кармана деревянную коробку, перевел указатель на десятку.

Ему показалось, что скорость затметно увеличилась. Или дорога пошла под гору, или шаги стали крупнее, главная масса соперников осталась позади. Теперь Игорь обходил самых лучших, но и они не сумели оказать заметного сопротивления.

В семи километрах от финиша знакомый контролер крикнул Игорю:

— Впереди трое! Прибавьте шагу!

Но, как назло, маршрут шел извилистой лесной тропинкой, и Игорь должен был притормаживать сам себя, чтобы не разбиться о деревья. Он никого не сумел обогнать в лесу и, только выйдя на опушку, увидел довольно далеко впереди себя троих лидеров бега.

19

Теперь прямая и широкая дорога шла прямо к стадиону. Уже виднелся внизу зеленый эллипс, усаженный черными точками зрителей.

Трое были впереди Игоря. Ближе к нему — рослый негр, а дальше, почти на полпути к стадиону, очень близко друг к другу шли трехцветный француз и бывший чемпион Советского Союза Анатолий Голубев.

Игорь пустился вниз по дороге на полной скорости. Но и лидеры, щедро тратя силы на последних километрах, быстро приближались к стадиону. Теперь негр почти поровнялся с Голубевым. Голубев рванулся вперед, и оба они обошли француза.

Игорь прикинул наглаз расстояние до стадиона, сравнил с разрывом между собой и лидерами и, снова, в третий раз, вынув коробку, перевел рычажок на полделения… И, подумав, еще на полделения, так что стрелка стала против одиннадцати.

Он упорно смотрел под ноги, и дорога желтой лентой стремительно текла ему под колени. Ноги мелькали так быстро — трудно было понять, которая впереди. На второй минуте сбоку прошла цветная тень: Игорь обошел француза. Ему трудно было дышать, ветер набивался в глотку, и, закинув голову, Игорь жадно глотал воздух. Опять мелькнули сбоку яркие майки: негр и Голубев… Желтая лента… Зеленая полоса впереди… Канава… Прыжок! И с судорожно поджатой ногой Игорь летит кувырком, обдирая локти, колени, лицо.

Он разбился так, как только может разбиться человек, упавший на каменистую дорогу с поезда, идущего со скоростью сорока километров в час. На нем живого места не было. И только приближение Голубева заставило Игоря вскочить на ноги и, скрипя зубами от боли, прихрамывая продолжать бег. Он опять почувствовал себя больным и разбитым.

Дорога уже не стелилась под ноги полосатым ковриком, на ней появились отдельные камни и колеи.

Игорь снова сунул руку в карман, уколол обо что-то палец, нащупал деревянный футляр, потянул и вытащил щепки и металлические бляшки. Коробка была разбита вдребезги — на футляре висели только оборванные проволочки и осколки стекла.

Игорь отшвырнул ненужную коробку и крупными шагами бросился догонять плечистого Голубева.

Экс-чемпион все еще шел ровным, неторопливым шагом бегуна, идущего сорок второй километр. Игорь быстро обогнал его. Голубев узнал Человека-Ракету и не стал менять темп. Финишировать было слишком рано, а с Человеком-Ракетой соревноваться бесполезно.

Метров триста, которые отделяли Игоря от ворот стадиона, он пробежал с максимальной скоростью и оторвался от Голубева на полсотни метров. На большее нехватило сил. У Игоря захватило дыхание, кровь ударила в виски. Он сбился с темпа, пошел неровными, захлебывающимися рывками, и Голубев, перейдя на бурный финиш, стал его догонять. Теперь Игорь понял, что чувствовали все те чемпионы, которых он оставлял за собой. Обидное и злое бессилие росло по мере того, как уменьшалось расстояние между ним и Голубевым. Опытный бегун вкладывал все силы, скопленные для финиша, а у Игоря не было ни сил, ни дыхания — ничего, кроме тупой боли.

Прямая… Последний полукруг… Топот ног Голубева все слышнее. Слышно дыхание его. Оно обжигает плечо Игоря… Голубев пытается обойти его. Но Игорь делает рывок… Еще усилие… Еще!.. Последняя прямая. Опять Голубев выходит из-за спины, становится рядом, энергично работает руками… Прямая дорожка с белыми лентами ведет к финишу. Игорь видит ленточку, и судей, и огромные часы позади них. Десятки тысяч поднявшихся с места зрителей надвигаются на него. Но вперед выходит Голубев — его левый локоть и левое плечо заслоняют стадион… Уже не видно финиша! За широкой спиной экс-чемпиона, и только одна девушка, девушка в белом платье, плывет навстречу Игорю. Губы ее раскрыты, руки охватили голову. Она зовет его… Это Валя.

Игорь бросается к ней… И ленточка финиша падает к его ногам.

Голубев оказался на корпус позади.

20

Добравшись до скамьи раздевалки, Игорь опустился на нее почти без сознания. Приветственные крики за дверью то вздымались до оглушительного трезвона, то снижались до полушопота. Комната плавала в зеленых волнах. Игоря тошнило от качки, в горле стоял комок, и никак нельзя было его проглотить.

Коля Казаков принес ему воды, и Игорь медленно, еле шевеля руками, стал раздеваться. Ему самому стало страшно — под коленями, под локтями, подмышками были натерты красные пятна. Ступни с носками и стельками превратились в сплошной запекшийся сгусток крови.

Казаков приоткрыл дверь, чтобы послать за врачом, и яростные вопли хлынули в комнату.

— Человека-Ракету! — кричала толпа. — Человека-Ракету!

— Товарищ Надеждин болен! Прошу разойтись! — крикнул Коля, но его голос утонул в море приветствий.

Но вот в дверную щель протиснулась Валя. Вид у нее был необыкновенный — волосы растрепаны, один рукав оторван. Игорь через силу ульбнулся ей навстречу:

— Я выполнил твою последнюю просьбу, Валечка.

Валя не расслышала. Она вздернула оторванный рукав и сказала сердито:

— Беснуются! Поклонники твои! Я говорю — жена, а мне кричат: «Знаем мы этих жен!»

Игорю хотелось спросить, всерьез ли Валя назвала себя его женой или только чтобы пройти к нему, но девушка не расположена была разговаривать.

— Поехали! — сказала она. — Коля, помоги пройти.

Казаков снова попробовал открыть дверь. Впустив на секунду восторженный рев, он тотчас захлопнул ее, прищемив просунутый в щель букет.

— Придется через кладовую, — сказал он. Игорь нашел в себе откуда-то силы, чтобы встать ноги и итти. Спрашивать он уже не мог.

Коля повел их какими-то лестничками и чердаками, где плесневели и покрывались мохнатой пылью сломанные брусья, оборванные кони, клубки веревок от сеток, боксерские перчатки, которые когда-то нокаутировали чемпионов, и мячи, побывавшие в воротах сильнейших команд мира. Коля пренебрежительно отшвыривал ногами эти реликвии. За ним спешила Валя, гневно поддергивая оторванный рукав, а Игорь замыкал шествие, занятый непослушными ступнями и коленями.

Наконец Коля распахнул какую-то дверку, и, выйдя на свежий воздух, они услышали издалека крики восхищенных болельщиков, требовавших Человека-Ракету во что бы то ни стало, живого или мертвого.

Уже сидя в машине, Игорь спросил Валю:

— Куда ты меня везешь?

Валя помедлила с ответом.

— Я звонила Михаилу Прокофьевичу, чтобы сообщить о твоей победе, — наконец проговорила она. — Он просил привезти тебя. Ему нехорошо; и надо спеши потому что доктор говорит… доктор говорит… — Валя всхлипнула.

21

Проводив Валю, Ткаченко в задумчивости остановился на пороге своей взбудораженной комнаты и прислушался к монотонному гудению печи. Звук не понравился ему. Кряхтя, он опустился на колени и полез под печь.

— Плоскогубцы надо, — сказал он себе. — Где-то были плоскогубцы.

Он посмотрел под кровать, опрокинул штатив с пробирками, кинулся вытирать, уронил большой сверток, и аптекарские пакетики веером разлетелись по полу. Старик схватился за голову.

— Порядочек у меня! — воскликнул он. — Ну вот рама. К чему здесь рама? Ах да, это в прошлом году я принес…

Он кликнул соседку, и вдвоем они вытащили раму на лестницу. Потом соседка решила расколоть ее на дрова. А доцент стоял рядом и давал советы, как держатть топор. Минут двадцать они провозились на лестнице. Соседка первая заметила, что пахнет гарью.

— Это озон, — возражал старик, — от электричества…

Он неторопливо возвратился в квартиру, открыл дверь в свою комнату и отшатнулся в ужасе.

С яркий свет струился из-под печи; проворные синие огоньки бежали по листкам записей и журналов; ровным светом горел спирт из треснувшей бутыли, разливаясь тихим сиянием по пианино.

Вдруг с треском раскрылась печь, плеснув струей огня. Раскаленная докрасна дверца повалилась на диван. Зашипела загорающаяся кожа. Разом вспыхнули занавески. Пламя взметнулось и забушевало по всей комнате, выталкивая круги черного дыма в коридор.

— Записки, мои записки! — воскликнул старик и, оттолкнув соседку, бросился в огонь.

* * *

И вот он лежит на чересчур длинной больничной койке, маленький, сморщенный, со смешными желтыми кустиками опаленных усов. Темные несмываемые пятна на щеках. Кожу натянули острые скулы. Под ввалившимися глазами — глубокая тень; кажется, что она растет, заливает лицо, весь он погружается в черную тень — маленький старичок и великий ученый.

Игорю очень стыдно, но он плачет, не скрывая слез. Ему так жалко этого старика, утром еще веселого, энергичного, а сейчас такого беспомощного! Может быть, Игорю жалко самого себя. Михаил Прокофьевич был его единственным другом — другом и руководителем.

— Надеждин… — шепчет Ткаченко, шевеля сморщенными веками.

— Я здесь, Михаил Прокофьевич. Вам лучше? — Игорь нагибается над подушкой.

— Ну как?

Игорь не сразу понимает вопрос.

— Ах, бег? Все в порядке: я выиграл.

— Хорошо! — шепчет ученый и, медленно высвободив руку из-под одеяла, передает Игорю обожженную, покоробленную тетрадь: — Возьми! Тут все подробно…

— Но зачем мне! — протестует Игорь. — Вы скоро встанете. Я помогу вам восстановить всё.

— Возьми!.. — настаивает Ткаченко.

Спорить и доказывать ему трудно.

Игорь берет тетрадь, и на пол вылетают из покоробленной обложки обрывки обгорелой бумаги. Игорь поспешно захлопывает тетрадь, но легкие, как тень, кусочки пепла долго еще кружатся в воздухе, медленно оседая траурной пылью на подушку и желтое лицо.

Старик вздыхает глубоко. Кажется, никогда не кончится этот вздох. Валя с ужасом глядит на бессмысленные глаза Ткаченко и тянет Игоря за руку.

— Это был мой единственный друг, — говорит Игорь. — Теперь у меня никого нет…

— А я? — спрашивает Валя.

22

Однажды вечером. Несколько дней спустя, они сидели на скрипучем крылечке, во дворике, поросшем травой. Солнце заходило в дымке позади заводских труб, и небо было охвачено пожаром; обрывки облаков, вспыхивая, взметались малиновыми языками; ровно светились тяжелые, лиловые, раскаленные изнутри тучи, и окна горели сусальным золотом.

В первый раз за все эти дни — то печальные, то хлопотливые — они остались одни. Так хорошо было сидеть молча, любоваться закатом и быть беспредельно, бессовестно счастливыми, зная, что они рядом и любимы друг другом!

Валя вспомнила, как несчастна была она всего неделю назад, когда Игорь ушел с непонятными словами об обмане.

— Почему ты обманывал меня и скрывал все… И ушел, ничего не объяснив? Разве так делают?

Игорь тяжело вздохнул и сдвинул брови.

— Он хотел этого. Я дал ему слово ничего не говорить. Но теперь ты имеешь право знать. Я расскажу тебе все, с самого начала, с нашей первой встречи с ним… Помнишь, я звал тебя в театр на «Три сестры»? Но ты отказалась, и у меня остался лишний билет в кармане. Я так и хотел оставить пустое место рядом с собой, а потом думаю: «Нет, забыть ее надо!» — и у самого входа продал билет маленькому такому, усатому старику в каракулевой шапке.

Это и был Михаил Прокофьевич. И он ужасно раздражал меня: расселся на твоем месте, вертелся на нем, приставалл ко мне с разговорами о Чехове, о медицине, о науке вообще. И, только чтобы отвязаться от него, я сказал:

«Что ваша наука! Разве в ней счастье?»

«В наше время, — сказал он обиженно, — студенты уважали науку, верили в нее, жертвовали собой, производили над собой опыты».

«Ну что ж, — говорю, — ничего особенного! Если нужно, я всегда соглашусь на эксперимент. И не только я, а любой студент из нашего института».

Вот он и поймал меня на слове. Он предложил мне работать с ним и проверять его открытие. Я, конечно, согласился с большим интересом, и лыжный кросс, который я выиграл на другой день, был первым опытом…

Теперь о самой сути открытия… Тебе не надоест, Валя? Тут нужно говорить о физиологии.

Валя улыбнулась.

— Не эазнавайтесь, дорогой. Я такой же медик, как, и вы.

— Да, — вздохнул Игорь, — коллега! Михатил Прокофьевич всегда называл меня коллегой. Ну, слушайте, коллега… С чего начать? Начнем с самого начала.

23

— Как работает наше тело? Что происходит в нем, чтобы оно могло вставать, садиться, подымать руки и ноги? Скажем, хочу толкнуть тебя. Чтобы сделать это, мне нужно включить в работу целый ряд мышц головы, шеи, торса, руки. Я не думаю о том, какие именно мышцы должны работать, хотя и сдал анатомию на пятерку и знал перед экзаменом латинские названия всех четырехсот мышц и двухсот восемнадцати костей. Прежде чем я разберусь, ты убежишь от меня. Мое сознание приказывает кратко: «Толкни Валю», и двигательные центры головного мозга, знающие анатомию лучше меня, сами рассылают телеграммы в нужные мышцы: одним — сократиться, другим — расслабиться, чтобы я мог поднять руку и толкнуть тебя.

Валя ударила Игоря по протянутой руке:

— Ведите себя прилично, товарищ профессор! У нас лекция по физиологии. На лекциях не толкаются.

Игорь убрал руку и продолжал:

— Стало быть, двигательные центры голового мозга рассылают телеграммы. Они возбуждают окончание нерва, возбужденный нерв становится электроотрицательным, и по всей длине нерва прокатывается электрическая волна — нервный импульс. Это не электрический ток, потому что ток распространяется со скоростью трехсот тысяч километров в секунду, а нервный импульс человека делает не более ста двадцати метров в секунду. Это какое-то иное, электрическое и химическое явление. Но, как бы то не было, нервный импульс доходит до нужной мышцы, мышца тоже возбуждается, и по ней проходит электрическая волна, очень похожая на нервный импульс, только более медленная. Затем в возбужденной мышце начинается химическая реакция. Реакция эта и является источником энергии для мышцы, точно так же как горение угля — источник энергии для паровой машины. Какой же уголь горит в наших мышцах?

— Гликоген, — быстро подсказала Валя, — вещество из группы полисахаридов — сложных сахаров.

Игорь важно кивнул головой.

— Есть и другие вещества, но гликоген — из них основное. В возбужденной мышце он проходит через целую цепь реакций и окисляется в молочную кислоту, выделяи при этом энергию. Как и в паровой машине, большая часть энергии — от семидесяти пяти до ста процентов расходуется впустую, идет на нагревание мышцы, но остальная часть производит полезную работу — сокращает мышечные волокна. Каким образом энергия сокращает мышечные волокна, мы с тобой не знаем и не знал покойный Михаил Прокофьевич.

— Но есть три теории… — поспешила высказаться Валя.

— То же самое и я говорил Михаилу Прокофьевичу. Есть три теории: повышения осмотического давления, набухания мышечного волокна и поверхностного натяжения. «Все это поверхностно и с натяжкой, — оборвал он меня. — Тридцать три теории — и ни одного факта. Обычное явление в физиологии, где слово „доказано“ употребляется гораздо реже, чем „очевидно“, „возможно“, „допустимо“, „можно предполагать“. Гликоген распадается, выделяется тепло, и мышца сокращается — это действительный факт, и о нем стоит говорить»… Тебе не скучно? — прервал он себя, заметив, что Валя встала.

— Нет, нет, продолжай, пожалуйста! Просто я устала сидеть.

— Тогда я задам тебе один вопрос: а что такое эта самая усталость?

24

— Что такое усталость? Как это перевести на физиологический язык?

— Гликогена не хватает? — предположила Валя.

— Отчасти — да. В организме имеется около четырехсот граммов гликогена, причем больше половины в печени — основном топливном складе человека. Этого количества хватает часа на три усиленной работы — такой, например, как ходьба на лыжах. Потом уже, израсходовав гликоген, человек начинает работать за счет жиров. Но если бежать что есть силы; можно устать за одну минуту, и ты знаешь, конечно, что даже у людей, умерших от усталости, в мышцах все-таки находят гликоген. В чем тут дело?

Валя задумалась.

— Ах да! — вспомнила она. — Теория засорения. Один из продуктов распада гликогена — молочная кислота — накапливается в мышцах и засоряет их.

— Отчасти и это верно. Но молочная кислота, как известно, рассасывается. Часть ее — не больше одной четверти — окисляется кислородом и превращается в воду и углекислый газ. При этой реакции также выделяется тепло, за счет которого остальные три четверти молочной кислоты опять превращаются в гликоген, кислород поступает из крови, углекислый газ уходит в кровь. Подача и уборка этих веществ производятся, так сказать, автоматически. При усиленной работе выделяется много молочной кислоты, от этого в крови появляется большое количество углегислого газа. Углекислый газ, в свою очередь, раздражает нервные клетки, управляющие сердцем и дыханием, сердце начинает работать быстрее, чтобы подать больше кислорода в мышцы для окисления молочной кислоты. Число сокращений сердца, то есть пульс, может дойти иногда до двухсот семидесяти вместо нормальных шестидесяти — восьмидесяти ударов в минуту. Конечно, сердце не может выдержать долго такой работы… Но что, если я попрошу тебя поднять руку? Поднять и держать и считать до трехсот?

Валя послушно подняла руку и начала медленно считать. Когда она досчитала до ста, ей захотелось опустить руку. После двухсот плечи начало невыносимо ломить, но Валя мужественно выдержала испытание до конца и с большим облегчением опустила руку.

— Почему же ты теперь устала? — спросил Игорь. — Гликоген не расходовался, молочная кислота не накапливалась, сердце не усиливало работы, а ты все-таки устала. В чем дело?

И вот спрашивается: что же является причиной усталости, мышцы или нервы, сердце или легкие, гликоген или молочная кислота?

Оказывается, истина лежит посредине. Человеческий организм — очень сложное и хитросплетенное сооружение. Здесь нельзя отвечать механически: причиной болезни является микроб, причиной усталости — то-то. Действует все вместе взятое. В некоторых случаях, при очень интенсивной работе при беге до ста метров, например, — наибольшее влияние, очевидно, имеют торможение в центральной нервной системе, устающей от однообразной работы, и накопление молочной кислоты, при работе средней интенсивности раньше всего утомляется сердце не успевающее снабжать мышцы кислородом. При мало интенсивной работе — беге на десять километров, ходьбе на лыжах — молочная кислота выделяется медленнее, сердце бьется спокойнее, и работоспособность лимитируется запасами гликогена. При совсем спокойной работе нервная система устает раньше мышц…

И теперь в одной фразе, — сказал Игорь торжественным тоном, — все открытие Михаила Прокофьевича: он победил усталость.

Как до сих пор боролись с усталостью? Адреналином, кофеином, фенамином, кола-шоколадом, даже просто водкой. Все эти средства будоражат нервную систему, заставляют ее посвылать тревожные телеграмы, вынуждают мышцы расходовать припрятаные в них резервы гликогена — запасы, сберегаемые осторожными мышцами на случай опасности, те самые силы, которые «нивесть откуда берутся» при сильном испуге или гневе. Поэтому, когда проходит действие всех этих возбудителей, человек чувствует себя еще более усталым и разбитым. Усиленная работа совершалась за счет его здоровья.

Но Михаил Прокофьевич победил усталость не за счет нервов и не за счет гликогена.

25

— В тот вечер, — продолжал Игорь, — когда я впервые пришел к Михаилу Прокофьевичу, он угощал меня холостяцким обедом своего изготовления. Валя, это было ужасно! Соленый-соленый бульон, пережаренное мясо, похожее на пучок проволоки. На всю жизнь я зарекся быть старым холостяком. А к чаю были самодельные конфеты — какие-то красные, похожие на сургуч палочки. Я откусил кусочек. Конфета была приторная, как сахарин, скрипела на зубах, а когда я разгрыз ее. Она словно перец, обожгла мне рот. Неудобно было выплюнуть. И я проглотил. Спустя минут двадцать мне показалось, будто я пьян. Мир стал теплым, розоватым, звонким. Я почувствовал необычайную силу в мускулах, как, будто бы сам я вырос.

«Что это?» спросил я.

«Это и есть мое открытие, — ответил старик. — В честь моей родины я назвал это вещество „украинолом“».

— Эти палочки ты взял с собой, когда поехал на марафонский бег? — вспомнила Валя.

— Совершенно верно. Они пропекались в инфракрасных лучах в специальной электрической печи. Второпях я схватил еще не совсем готовую палочку, и во время бега у меня получился перебой. Украинол перестал поступатв в мышцы, и вдруг, не надолго, я стал обыкновенным человеком…

— Я не совсем понимаю, — прервала Валя, — как действует этот украинол.

— Он заменяет гликоген. Ты съедаешь палочку, — и через двадцать минут кровь доставляет украинол из тонких кишок в мускулы. Когда ты хочешь совершить движение и нервный импульс возбуждает мышцу, электрическая волна возбуждения ионизирует украинол, как бы взводит курок. Теперь украинол готов к распаду, а сигнал для распада, «выстрел», дает прибор, названный Михаилом Прокофьевичем «нейрорезонатором».

Он похож на деревянный портсигар с большим круглым фонарем. Фонарь мигает лиловатым светом, в этом свете есть ультрафиолетовые лучи, которые разрушают украинол. Украинол распадается, выделяя энергию, а энергия сокращает мускулы на основании тридцати трех теорий. Таким образом, электричество, затраченное на приготовление украинола, превращается в биологическую энергию — в работу мускулатуры.

Валя, помнишь ли мой второй лыжный кросс, когда я сломал лыжу на пеньке? Тогда нейрорезонатор я оставил в кармане пиджака, который отдал дяде Наде. Мои мышцы были полны украинола, я чувствовал огромную силу, мне казалось, что я могу деревья выворачивать с корнем, но без нейрорезонатора украинол не работал. И я шел на своих естественных, гликогеновых силах, именно так, как идет человек, второй раз в жизни вставший на лыжи.

Та же история случилась и на марафоне. За восемьсот метров до финиша я упал и разбил нейрорезонатор. Мне пришлось финишировать без помощи украинола, но хотя Голубев, конечно, лучший спортсмен, чем я, выиграть удалось мне, потому что он прошел сорок два километра и устал, а за меня шел украинол.

— Но я не понимаю, — сказала Валя, — какая разница? Почему, работая на гликогене, мышцы устают, а на украиноле — нет? И почему вообще нельзя вместо всей этой премудрости просто съесть двести граммов сахару, чтобы пополнить запасы гликогена?

Но Игорь хорошо помнил уроки Ткаченко и мог ответить не задумавшись:

— Видишь ли, Валечка, украинол имеет ряд преимуществ. Во-первых, при распаде украинола выделяется вчетверо больше тепла, чем при распаде гликогена. Во-вторых, продуктом распада гликогена является утомляющая молочная кислота, а продуктами распада украинола — фосфорная кислота и гликоген, поступающие в пользу мышц; это не случайная удача. Михаил Прокофьевич открыл украинол, взяв гликоген исходным продуктом. В результате, поскольку нет молочной кислоты, постольку не нужен кислород для ее окисления; нет углекислого газа в крови — следовательно, сердце работает нормально и не переутомляется. Таким образом, гликотен сохраняется, молочной кислоты нет, сердце работает спокойно, и никакой усталости быть не может.

26

— Нервная система? — напомнила Валя.

— А нервная система дублируется нейрорезонатором. И когда нервная система устает, нейрорезонатор подает механически пять сигналов в секунду. Это означает пять сокращений мышцы, пять движений, пять шагов в первую секунду и пять шагов в секунду через час. Это темп хорошего спринтера. Ты видала, как я шел на длинные дистанции? На старте, в середине и на финише одинаково. Пять шагов в секунду в темпе нейрорезонатора.

— Пять шагов! — воскликнула Валя. — Это чудовищно!

— На сто метров этого оказалось мало. Спринтеры бегают быстрее. Помнишь, как у меня не получалась стометровка? С темпом в пять шагов я проходил ее за одиннадцать и четыре десятых секунды. И пришлось перестроить нейрорезонатор на семь сигналов в секунду, чтобы я смог побить рекорд. После этого мы с Михаилом Прокофьевичем сделали передвижной рычажок для изменения темпа. Я начал марафонский бег на семи движениях в секунду, потом перевел на девять, потом рискнул на десять и наконец, на одиннадцать.

— А почему одиннадцать? — спросила Валя. — Почему не сто одиннадцать и не тысяча сто одиннадцать? Чтобы обгонять самолеты?

— Коллега, — строго ответил Игорь, — вы задаете немедицинские вопросы… Разве ты не поняла, в чем состоят возможности украинола? Он поставляет энергию для сокращения мышцы. А процессы сокращения и расслабления мышцы, нервные сигналы в мозг о том, что сокращение окончено, и приказ из мозга начинать следующее сокращение — все это организм выполняет сам, в своих собственных ритмах; если бы украинол работал в колбе, в лаборатории, конечно, можно было бы его взрывать тысячу раз в секунду. Но поскольку он связан с организмом, он должен действовать в лад с телом человека.

А у человеческого тела есть своеобразные пределы. Ты никогда не обращала внимания, почему все мировые рекордсмены показывают один и тот же результат в беге на сто метров — десять и три десятых. Десять и две десятых секунды? Почему десять человек в мире проходят эту дистанцию, которая слишком коротка, чтобы усталость играла в ней роль. За десять и три десятых секунды и никто за девять. Никто за восемь? Почему никто не может сделать больше пяти с половиной шагов в секунду, поставить на бумаге больше восьми — десяти точек. Взять на рояле больше такого же количества аккордов в секунду? Наука еще не дала окончательного ответа на этот вопрос. Не буду пересказывать тебе также подсчеты и теории Михаила Прокофьевича. Но факт остается фактом. Человек физиологически неспособен делать больше пяти — десяти однообразных движений в секунду: ноги, например, — пять, кисти рук — десять. И украинол должен работать в том же темпе, иначе его действие попадет в интервал невозбудимости мышц, координация движении будет нарушена, получится пропуск шага. Иначе говоря, судорога или падедие на полном ходу, что и случилось со мной, когда я, поставил рычажок на одиннадцать движений в секунду, — темп, который не могло принять мое тело.

Я могу только повторить: задача украинола не в том, чтобы придавать сверхчеловеческие силы, — он должен только уничтожать усталость, не давать телу снижать присущий ему максимальный темп в течение долгих часов.

Игорь помолчал.

— Вот и все в общих чертах, Валечка. Я представляю, что у тебя, наверное, множество вопросов. Ты спросишь, как отводился излишек теплоты, и почему нейрорезонатор не нарушал координацию, и о вредном влиянии ультрафиолетовых лучей, и о многом другом. Я знаю, что Михаил Прокофьевич учитывал все это. В палочку украинола были добавлены какие-то реактивы, а в нейрорезонаторе имелись автоматические регуляторы. Но я не знаю всех подробностей, и, боюсь, никто их не узнает.

27

— Нет, не об этом я хотела спросить, — возразила Валя. — Скажи мне, Игорь, имел ты право скрывать от всех, что пользуешься украинолом, и стать чемпионом?

Игорь нахмурился.

— Этот же самый вопрос, слово в слово, я задавал Михаилу Прокофьевичу и самому себе каждый день в течение этого лета. Первое слово, которое он сказал мне было «риск», второе — «молчание». Я нисколько не удивился. Мне показалось естественным, что старик не хочет сообщать о своих опытах, не зная еще, что из них выйдет. Ведь эксперимент только начинался. Но как-то в разговоре Михаил Прокофьевич объяснил мне, что главное даже не в этом. Он считает свое изобретение военным секретом. Работа над украинолом была начата во время войны, он готовил его для армии и считал необходимым держать свое открытие в тайне, как новый вид оружия. Тогда он опять заставил меня дать торжественную клятву ни под каким видом никому не упоминать об украиноле. «Считайте себя на секретной работе в номерной лаборатории», сказал он.

Выходя на первый кросс, я совершенно не думал о славе или о победах. Я шел на рискованный опыт, я думал об опасности. Так чувствуют себя новички перед первым прыжком с парашютом или летчики-испытатели, садясь в новую машину.

Если помнишь, за первым успехом последовала неудача. Нужно было ставить новые опыты. Началось лето, я занялся бегом… Я не очень хорошо знал спортивные обычаи и просто растерялся, когда после первого рекорда на меня свалились и банкет, и денежная премия, и приз — бронзовый кубок с пловцом на крышке — все сразу. Я отговаривался, как мог, плел все, что приходило в олову: что у меня нет спортивных заслуг, что я человек особого склада (и надо же выдумать такое!)… Все только аплодировали моей скромности. Деньги я просто не взял, но бронзового пловца мне принесли на квартиру.

Тут мое двойстйенное и ложное положение встало передо мной во весь рост. И я попросил у Михаила Прокофьевича разрешения сообщить в комитет физкультуры, не упоминая об украиноле, о том, что мои рекорды не являются спортивными достижениями и зависят от других причин.

Но он и слышать не хотел: «Как можно сообщать! Все потребуют объяснений, начнут интересоваться, следить за нами, помешают хранить секрет. Опыты только начинаются. Средство новое, непроверенное, может быть оно противопоказано в каких-нибудь обстоятельствах. Мы не знаем, как будут вести себя ваши мышцы и нервы после десятка или сотни соревнований. Мы должны твердо знать, можно ли давать украинол раз в жизни или всю жизнь, каждый день. Что вас смущает? Приз? Отошлите вашего пловца тому, кто пришел следом за вами».

Попробовала бы ты убедить старика! Он был влюблен в свои опыты и считал, что ради науки можно пойти на все что угодно.

«Хорошо, — сказал я ему. — я буду бегать, но только не на спортивных соревнованиях. Я буду бегать под вашим наблюдением, вы сами будете регистрировать результаты».

«Мы потеряем на этом год работы, — отвечал мне упрямый старик. — Мне придется проводить все опыты сначала. Снова в лабораторных условиях, доказывать безвредность украинола при длительном употреблении перед научными комиссиями. А сейчас, когда мы закончим нашу с вами работу, я сразу буду иметь официальные, неопровержимые, общеизвесгпые доказательства».

Против этого трудно было спорить. Украинол — открытие мирового значения. Очень хотелось сэкономить год. Можно было поступиться тем, что где-то, кому-то мое поведение покажется неправильным.

Но месяц тому назад зашла речь о регистрации моих рекордов международной спортивной федерацией. Этого уже нельзя было допустить. Советские спортсмены всегда боролись против каких бы то ни было возбудителей. Как же можно было вносить в мировые таблицы мои рекорды, добытые таким сверхвозбудителем, как украинол! Вновь начался у нас спор с Михаилом Прокофьевичем на старую тему.

«Михаил Прокофьевич, — сказал я ему, — в конце концов, надо думать и обо мне. Вы представляете, в каком положении я окажусь, если когда-нибудь открытие будет обнародовано! Я не хочу быть посмешищем на весь мир. Я больше не выступаю».

«Ну что ж, — ответил старик с горькой усмешкой. — 0бидно, конечно, — я разочаровался в вас. Оказалось, я все-таки прав: современные студенты не любят науки. Ради науки можно пожертвовать самолюбием. Но если самолюбие вам дороже — воля ваша. Принуждать вас немогу, не имею права. Я закончу опыты над самим собой. Прощайте».

Я ушел, но через два дня возвратился. Возмушение улеглось, и жизнь показалась пустой и ненужной. Каждый день все это лето я вставал с мыслями об украиноле. Каждый день давал какие-то новые впечатления, переживания, факты, и я нес их Михаилу Прокофьевичу, чтобы обсудить, рассказать все подробнссти, обдумать условия нового опыта, внести в дневник подробности. За эти месяцы я из подопытного кролика превратился в сотрудника. Дело Михатила Прокофьевиоча давно стало и моим делом. Я вел записи, я заведовал печью. Мой уход действительно задерживал работу. Наконец, мне просто скучно было без ворчливого старика, его тесной каморкии, гудящей печи, гирлянд проводов. Я представлял себе, как Михаил Прокофьевич подводит черту под моим дневником, пишет: «опыты не закончены», «не закончены», «не закончены», как с усилием разбирает мои записи о работе сердца (этот отдел я разрабатывал самостоятельно), надкусывает палочку украинола. А можно ли ему принимать украинол? Ведь он старик, у него больное сердце. Открытие может погибнуть с ним.

В современной войне генератлы не ходят в штыки, генералов берегут. Михаил Прокофьевич был генералом науки. Он не имел права ставить опыты над собой. Я вернулся к работе, чтобы довести ее до конца, но на душе у меня было тяжело, и тяжелее всего было скрывать свою тайну от тебя.

И вот, в тот памятный день, когда я пришел звать старика на нашу свадьбу, он сообщил, что седьмого числа, через десять дней, доклад в Академии наук об украиноле. И я должен быть содокладчиком. Я опять подумал о тебе, Валя. Вдруг мне пришло в голову… Извини меня, но когда любишь, опасаешься каждой мелочи… Я подумал, что ты ведь не любила меня, пока я не был чемпионом. Имею ли я право жениться на тебе, ничего не рассказывая! Но Михаил Прокофьевич опять категорически запретил мне. Посвящать тебя в тайну до доклада, и я пришел к тебе. Пришел, чтобы отложить свадьбу под любым предлогом… Сказать, что уезжаю за границу, что хочу дождаться приезда матери. Но когда я посмотрел в твои глаза, я не смог заниматься увертками. И я спросил: «Валя, как бы ты относилась ко мне, если бы оказалось, что я не чемпион?» Ты сказала: «Уйди».

Вот и все. Я рассказал тебе все, что знаю. Может быть, я виноват, суди сама. Но мне кажется, я делал нужное дело, помогал большому открытию, и самое страшное — то, что открытие погибло. Конечно, я расскажу на заседании академии то, что сказал тебе сейчас. Это нужно сделать в патмять Михаила Прокофьевича.

— Нужно не это, — сказала Валя твердо. — Нужно приготовить украинол.

Игорь развел руками:

— Я слишком мало знаю, Валечка. Это невероятноо сложное соединение. Его химическое название занимало три строчки. Я помню только «гексозо» — в начале. А в конце — «теобромин диаминфосфат». Структурная форма была нарисована на двух страницах той тетради, которую передал мне Михаил Прокофьевич. Но тетрадь сгорела… И печь сгорела… И нейрорезонатор сломан… И создатель их замолчал навеки. Что же я смогу сделать один!

Но Валя знала, что возразить.

— Почему один? — сказала она. — А я? Я буду с тобой.

Они сидели с грустными лицами и грустными мыслями, но на самом деле были беспредельно счастливы.

28

Прошло семь лет. Игорь никому не открывал своей тайны. Попрежнему к нему наезжали иностранные корреспонденты и, присочинив от себя втрое, помещали в газетах подвалы о непревзойденном, таинственном, нечеловеческом таланте этого русского самородка, гения беговой дорожки, который, как Демпси, как Морфи, сошел с арены, не изведав поражения.

Прошло семь лет. Семь лет Игорь и Валя складывали обгорелые обрывки, изучали уцелевшие журналы и этикетки, угадывали, пробовали, отчаивались, искали новых путей.

Семь лет прошло. Восстановлена печь, выпечена в инфракрасных лучах сургучеобразная пастила. Заново сконструирован нейрорезонатор. Валя сама опробовала средство, пройдя на лыжах сто двенадцать километров за семь часов, вопрос о промышленном производстве украинола будет разрешен в течение ближайшего года.

Повсеместное применение украинола в производстве совершенно изменит условия работы. Люди забудут, что такое усталость. Проработав положенное время на, заводе, рабочие будут. Чувствовать себя сильными, свежими, бодрыми. По всей вероятности, благодаря отсутствию усталости продолжительность жизни значительно увеличится.

Украинол нужен на всех производствах, где только сохранился однообразный ручной труд. Он нужен каменщикам, землекопам, плотникам, столярам. Он незаменим при работе конвейерной системой, возле автоматических и полуавтоматических станков и при других утомительных работах.

Безусловно, сегодняшние спортсмены не заинтересованы в украиноле, но сейчас трудно представить себе. Какую форму примет спорт после его широкого внедрения в быт. Может быть, будут существовать параллельно две формы спорта: украиноловая и неукраиноловая.

Работа по усовершенствованию украинола и нейрорезонаторов еще впереди. Надо найти решение, как применятъ украинол не только при однообразных, но и при сложных движениях.

Но пока что открытие покойного Михаила Прокофьевича Ткаченко удалось восстановить. Готовясь к широкому опубликованию своих работ, супруги Надеждины просили поместить в печати сообщение об истинной причине успехов Человека-Ракеты.

С их разрешения мы и написали его в форме повести.

ЦНИИХРОТ-214

I

Летом 195… года, окончив школу у себя в Улыбышевском районе, Алеша Иванов приехал в Москву. Ему хотелось стать художником. Приехал Алеша налегке. В кармане у него лежало направление от районного дома художественного воспитания детей, а в маленьком чемодане совсем не дорожного типа — смена белья, краски, кисти и пять килограммов вишни владимирки в подарок двоюродной тетке, работавшей в Москве, в учреждении с трудно произносимым названием ЦНИИХРОТ. Тетя должна была помочь Алеше на первых порах, а направление — устроить в художественный техникум.

Москва оглушила Алешу. Он впервые увидел трамвай. Автомобили, носильщики, продавцы с лотками, чемоданы, багажные тележки, пассажиры, встречающие и провожающие, пальто, плащи, шинели — все двигалось вокруг него в разных направлениях. Выйдя на площадь, Алеша на секунду растерялся, но во-время вспомнил, что ему, будущему художнику, непозволительно робеть, и с важным видом взрослого человека, которого ничто не удивляет, срывающимся басом спросил усатого носильщика:

— Где Третьяковская галлерея?

Он провел целый день в галлерее и лишь вечером в далеком окраинном переулке разыскал учреждение со странным названием. Тетя радушно приняла племянника. Она привела его и усадила на почетное место, под ящиком с ключами от кабинетов. Уставший за день, Алеша даже не сумел рассказать о всех событиях, случившихся в деревне за последние десять лет, и задремал, в то время как тетя ломала голову, придумывая, как объяснить Алеше дорогу в Салтыковку, где она жила со старшей дочерью.

— Милый, — произнесла наконец тетя, тронув Алешу за плечо, — Не сетуй. Сегодня я на дежурстве, домой поеду завтра вечером… Да, и не найдешь ты без меня — далеко это, за городом. Но я тебе такую ночевку устрою, такую ночевку! У самого директора в кабинете.

Сонный Алеша даже не понял, какую честь ему оказывают. С полузакрытыми глазами он последовал за тетей и, как сноп, свалился на указанный диван.

— Ну, спи, — скзала тетя. — Утром приду разбужу тебя.

Алеша с наслаждением вытянулся на спине и закрыл глаза, но, несмотря на усталость, а, может быть, именно из-за нее, он не сразу смог заснуть. Впечатления бурного московского дня теснились в его воображении. Перед закрытыми глазами кружились чемоданы, картины в золотых рамах, трамваи, переулки… И вдруг Алеша почувствовал себя таким несчастным, одиноким, заброшенным в этом чужом, шумном городе. Что он будет делать здесь? Ему даже жить негде — он спит украдкой в чужом кабинете, на чужом диване. Никто его не понимает, не видит в нем будущего художника, советского Рафаэля. А Алеше так хотелось, чтобы его понимали! Какая-нибудь отзывчивая, чуткая, нежная душа с серыми глазами. Чтобы она все понимала, верила в него и в минуты сомнений и неудач говорила, пожимая руку своей мягкой ручкой:

«Алеша, ты должен быть и будешь художником. Ты должен написать замечательные картины. Ради меня…»

Алеша давно уже мечтал написать хорошие полотна о радости. Ему хотелось изобразить лицо мальчишки, получившего первое «настоящее» ружье, и глаза влюбленной девушки, и Архимеда, бегущего по улице с криком: «Эврика!», и улыбку героя, когда он привинчивает к мундиру орден. Алеше нехватало только техники. Чтобы изучить ее, он и приехал в Москву.

Радостные образы будущих картин смешались с впечатлениями московского дня… Алеша заснул.

II

Яркий солнечный луч ударил в глаза. Алеша вздрогнул и проснулся.

Комната была залита потоками света. Лучи пронизывали ее наискось. В полосах света сгорали пылинки, и радужные зайчики прыгали по дверям. Сумрачный кабинет, казалось, улыбался солнцу. Даже квадратный стол выглядел приветливо.

Большие, витиеватой формы часы показывали половину восьмого. Алеша заторопился, присел на дпване и застыл, окаменев от восхищения.

Прямо перед ним висела огромная картина в лепной золотой раме. Это был великолепный пейзаж, весь выдержанный в бледноголубых утренних тонах: в бледноголубом стекловидном море чуть-чуть отсвечивало акварельное утреннее небо. Пять цепей гор на заднем плане стремились ввысь, и яркая синева первой цепи постепенно ослабевала, переходя в тающую голубизну далеких снежных вершин, освещенных бледнорозовым светом восходящего солнца. Слева тянулась гряда скал. Причудливые пятна и квадраты жирной зелени были разбросаны художником в странных сочетаниях. Звонкая и тревожная тишина наполняла картину.

Зачарованный Алеша подошел ближе, дивясь каждой детали. Жизненная правда картины восхищала его. Как были отделаны деревья! Песок… Его можно было просеивать между пальцами. И камни — каждый камень имел вес. Вот этот, на переднем плане, оброс водорослями, мокрые водоросли прилипли к ноздреватым бокам. Каждая ямочка отделана — даже ракушки в ямочках…

Перед камнем лежала змея. У нее была красивая, с желто-черным орнаментом кожа. Художник не поленился выдумать узор со сложными ромбовидными переплетениями, тщательно отделал каждую чешуйку. А глаза змеи! Кажется, ничего не было в них — мутные, стеклнные, одноцветные, — и все-таки неприятный холодок не оставлял Алешу, когда он встречался с этими глазами. Подавив неприятное чувство, Алеша приблизился к картине вплотную. Его заинтересовало, какими приемами художник достиг такого эффекта. Ведь Алеша приехал в Москву изучать технику старых мастеров. Но он ничего не смог понять; только при самом пристальном рассматривании видно было, что краски положены не мазками, а рядами микроскопических точек. Точки были повсюду, даже в стеклянных глазах змеи. Точки четырех цветов — фиолетовые, голубые, желтые, красные. Пожалуй, никаких других не было. Но это было еще удивительнее сколько же лет должен был потратить художник, чтобы сделать точками такое большое полотно!

Алеше непременно нужно было знать, как загрунтована картина. Он воровато оглянулся и вытащил из кармана бритвенный ножик. Несколько секунд он поколебался между уважением к произведению искусства и любопытством, но затем любопытство пересилило, и в левом углу Алеша царапнул картину. Вся она оказалась покрытой тончайшей стекловидной пленкой. Алеша поскреб пленку, но не сковырнул ни одной точечки.

Взгляд его снова обратился к змее. Все-таки удивительно она была написана! Глаза смотрели прямо в душу, щитки поблескивали на солнце, а острый раздвоенный язычок, казалось, вот-вот зашевелится. И вдруг…

Алеша отпрыгнул на два метра. Ему показалось, что змея на картине втянула язычок. Он огляделся вокруг. Все было обычным, будничным в этом строгом директорском кабинете. И вдруг — среди бела дня, в Москве, на картине — змея шевелит жалом! Алеша не поверил сам себе. Пересиливая ужас, он заставил себя приблизиться к картине.

Сомнений не было. Змея не только шевелила раздвоенным язычком, она подняла голову. Шея ее медленно покачивалась. Алеша часто-часто заморгал, отказываясь верить глазам. «Живая, настоящая!» пришло ему в голову. Но неужели опытным взглядом художника он не мог бы отличить подлинной, объемной змеи от написанной? А змея на картине была все-таки написана, написана цветными точками, и эта написанная змея шевелила жалом.

Мужество покинуло Алешу. Подхватив подмышку пальто, он собрался уже постыдно бежать, как вдруг змея на картине сползла с камня и зарылась в песок.

Алеша опасливо посмотрел на нижнюю часть стены, боясь, что змея каким-нибудь образом выскочит из-за картины, но стена была выкрашена обыкновенной клеевой краской с трафатретами в виде анютиных глазок, и волшебная змея, видимо, не могла пробить прозаическую штукатурку.

Алеша провел рукой по глазам. «Может быть, мне все почудилось?» подумал он и с опаской взглянул на полотно.

На том месте, где была змея, чуть поодаль, сидела девушка в белом плаще. «Неужели, — мелькнула у Алеши странная мысль, — змея превратилась в девушку?»

И хотя все это было загадочным и страшным, сама девушка нисколько не пугала, даже привлекала Алешу. Это была воплощенная красота, в его понимании. Все было неправильно в загорелом личике девушки: серые глаза расставлены чересчур широко, рот великоват, но сколько жизни было в этом неправильном лице! Яркие губы дышали, в широко расставленных глазах отражалось ликование южного утра. И Алеше страстно захотелось, чтобы именно эта девушка попросила его быть Рафаэлем ради нее.

И вдруг словно ветром повеяло на девушку. Краски поплыли, смещаясь, листья затрепетали, заструились песчинки, и девушка вскинула руки, удерживая развевающийся плащ, и улыбнулась такой обаятельной улыбкой, что сердце Алеши потянулось к ней. Он нисколько не испугался — наоборот, ему захотелось, чтобы она сошла с картины, заговорила с ним, рассказала бы о замечательном мастерстве художника, написавшего ее так, что она смогла ожить. Как счастлив был бы Алеша, если бы он умел писать оживающие картины!

И, словно угадав его мысли, девушка весело вскочила на ноги. Задумчивость мгновенно сошла с ее лица. Одним движением плеч она сбросила с себя плащ, задорно встряхнула головой и, смеясь, огляделась вокруг. Алеша понял ее. Она подумала, что вокруг море, солнце, что утро чудесное и свежее, горы красивы и она сама красива и свежа.

Набравшись храбрости, Алеша постучал по песку у ее ног, но девушка, не замечая его, неожиданно начала раздеваться. Алеша отвернулся, а когда он минуту спустя вновь взглянул на картину, девушка оказалась в купальном костюме, черном с белым поясом. «Интересно, — подумал Алеша, — неужели художник так и писал ее снизу — обнаженную натуру, по ней купальный костюм, на нем — платье, а сверху — белый плащ с капюшоном?» Девушка отстегнула маленькие часики (художник не забыл и часики) и вдруг, обернувшись к Алеше, помахала ему рукой.

Алеша улыбнулся ей, а девушка между тем уже спешила навстречу. Она прижала руки к груди и покачалв головой, полузакрыв глаза. «Я очень скучаю», понял ее Алеша. Девушка показала на него. «Без тебя», перевел Алеша этот жест. «Ты (жест в сторону Алеши) великий, — она показала много выше головы, — я очень люблю тебя». И тут она подарила Алеше такой взгляд лучистый и ласковый, — такой взгляд, о котором он мечтал всегда. Наконец-то его оценили как человека и как художника!

Но девушка рассмеялась ему в лицо и постучала себя по лбу. «Ты глупый, ничего не понял», сказало ее движение. Она оглянулась, схватила какую-то палочку и начала быстро чертить на песке справа налево.

Песок зашевелился. Мелькнул узор из черных квадратиков. Алеша с ужасом вспомнил о змее.

— Уходи! — крикнул он. — Укусит!

А девушка, не обращая внимания, все чертила на песке, оглядываясь через плечо на Алешу и лукаво улыбаясь ему.

Алеша в отчаянии забарабанил кулаками по гибкой спине в купальном костюме. Змея собралась в комок и угрожающе зашевелила жалом. Девушка снова оглянулась на Алешу и, сделав еще один шаг, коснулась змеи.

Блеснула пестрая лента, ужаленная девушка резко выпрямилась и отскочила. Ее подвижное лицо искривилось от испуга и отчаяния. Она посмотрела на Алешу растерянным, беспомощным взглядом. «Что делать? — сказал этот взгляд. — Помоги!» Алеша в бессильной злобе схватил квадратную чернильницу, но змея скользнула в сторону и вновь исчезла под золоченой рамой.

— Высоси ранку! — крикнул Алеша.

Девушка, ломая руки, металась по картине и, очевидно, ничего не слышала. Затем она бросилась бежать прочь. Вдоль по пляжу, потом в лес. Упала… Неужели умирает? Нет, снова вскочила. Мгновение — и уже нет ее.

Ошеломленный Алеша смотрел на стену. На ней висела картина. Обыкновенная картина. Берег, стеклянное бледноголубое море, горы вдали. Никакого движения. Только на песке, на переднем плане, свидетельствуя о несомненности виденного, остались начерченные в зеркальном изображении буквы: «Дорогой, я очен…» мягкого знака не было.

Растерянный Алеша с трудом собирал мысли. Было ли это на самом деле? Как понимать всю эту странную историю? Но обдумать ему не удалось. Дверь с треском растворилась, и в комнату влетела тетя.

— Скорей! — крикнула она. — Директор идет!

В одну секунду она сгребла Алешины пожитки и вытащила его за руку в коридор.

III

Как понимать всю эту странную историю? И было ли это на самом деле? Весь день Алешу мучили неразрешимые вопросы.

Он не мог хлопотать о приеме в техникум и не мог изучать мастеров в музее. Ни один мастер никогда не писал оживающих фигур. Алеша пробовал расспросить тетю, но ничего определенного она не знала. Картина?. Картину она видела, но девушек никаких там не было. И Алеша подумал, что так оно и должно быть. Девушка в белом плаще пришла при нем и ради него. Где же теперь эта девушка? Существует ли она? Куда убежала из золоченой рамы? Не умрет ли она от укуса змеи? Может ли умереть вообще? А может быть, — сердце Алеши тоскливо сжалось, — она уже умерла?

И Алеша решил всю ночь продежурить у картины, пока девушка не придет.

Утро прошло в беспокойном ожидании. Побродив часа два по городу, Алеша вернулся к тете и сел против ящика с ключами, тоскливо поглядывая на часы. Он думал о своих необыкновенных приключениях и невидящими глазами смотрел на стену. А на стене напротив него висел открытый ящик с ключами. И вдруг Алеша заметил, что ключ № 1 с биркой, на которой было написано «дир.», висел в ящике.

Неодолимый соблазн овладел Алешей. Очевидно, директор ушел. Что, если взять ключ и пойти сейчас в его кабинет? Не надолго. Минут на пять. За это время он может узнать что-нибудь, не откладывая до вечера. Ему нужно знать о судьбе таинственной девушки сейчас, сию же минуту!

И, улучив момент, когда тетя отвернулась, Алеша решительно схватил ключ и на цыпочках вышел на лестницу. Он без особого труда нашел кабинет — днем это оказалось не так сложно — и, открыв дверь, вошел в уже знакомую пустоватую комнату с массивным столом и кожаным диваном.

Картина была закрыта тяжелой шторой. Алеша долго не мог понять, каким образом она поднимается, и только было, придвинув кресло, полез наверх, как вдруг кто-то защелкал ключом, пытаясь открыть незапертую дверь.

«Войдут… увидят!» мелькнуло в голове у Алеши. Он оглянулся, быстро бросился к окну и закутался в складки занавески.

Дверь отворилась. В комнату вошли три пожилых человека, а за ними четвертый — высокий красивый старик, совсем седой.

— Прошу вас, — сказал совсем седой, — садитесь.

Пожилые сели, и один из них сказал:

— Прежде всего нам хотелось бы, чтобы вы познакомили нас с основными принципами вашей работы.

— Товар лицом, — сказал совсем седой, улыбнувшись, и, подойдя к стене, нажал кнопку. Штора поползла вверх. Алеша вновь увидел знакомый пейзаж. Только море на нем было темнозеленое, и граненые волны с кружевными воротничками бесшумно текли к подножию скал.

— Перед вами, — сказал седой старик, — модель ЦНИИХРОТ двести четырнадцать. Двести четырнадцагый вариант, разработанный Центральным научно-исследовательским институтом хроматической телемеханики. Это результат трехлетней работы нашего института и столетней работы ученых всего мира.

Телевидение, то есть передача изображения на расстоянии, гораздо старше радио. Первые попытки передавать изображения были сделаны немедленно после изобретения телеграфа Морзе. Рисунок делили на квадраты, обозначали каждый квадрат двумя буквами, а цифрами — силу света в квадратиках. Затем эти обозначения передавали по телеграфу. Таким способом можно было получить приблизительные очертания предметов.

«Значит, это телевизор, — подумал Алеша. — как это я не догадался! Но те телевизоры, о которых я слыхал до сих пор, были с крошечными экранами, со спичечную коробку величиной. А здесь — огромная цветная картина! И при чем здесь змея? И откуда девушка? И почему она писала мне на песке? Может быть, это фильм такой?»

— Но передача изображения, — продолжал седой старик (очевидно, это и был директор), — оказалась намного сложнее передачи звука просто потому, что глаз сложнее уха. Все звуки ухо воспринимает в качестве одного составного, сложного звукоколебания, тогда как в глазу — миллионы чувствительных клеток. И каждая из них в отдельности принимает свет или цвет и передает впечатление в мозг по трем отдельным нервам. Все, что видит глаз, состоит из светлых или цветных точек, и число этих точек в поле зрения глаза — около пятисот тысяч. Следовательно, чтобы передать первоклассное ггзображение, нужно сообщить пятьсот тысяч различных сигналов, а чтобы передать движение — нужно, чтобы таких изображений было около двадцати в секунду, всего десять миллиоиов сигналов в секунду.

Передача не десяти миллионов, правда, а семидесяти тысяч сигналов была решена практически уже в тысяча девятьсот тридцать первом году.

В современных системах изображение направляется на экран, покрытый капельками светочувствительного металла цезия. Всего на экране три миллиона капелек. Электронный луч последовательно обходит капельки, и они разряжаются. Сила этого разряда зависит от яркости изображения. Разряды передаются на радиостанцию, трансформируются в радиоволны, а в приемнике происходит обратный процесс. Размеры экранов в советских приемниках были четырнадцать на восемнадцать сантиметров. Война прервала телевизионные передачи, но в тысяча девятьсот сорок шестом году Сессия Верховного Совета включила в пятилетний план огромные работы по развитию телевидения, созданию новых центров в Москве, Ленинграде, Киеве, Свердловске…

В это время наш институт уже работал над усовершенствованием телевизора. И вот, — директор обернулся к картине, где все еще плыли безмолвные волны, — как видите, мы кое-что сделали за три года.

Пожилые люди в креслах и Алеша за занавеской внимательно слушали директора. «Не может быть, чтоб это был кинофильм! — думал Алеша. — Я стоял перед картиной минут двадцать, прежде чем девушка появилась на ней. Или она случайно попала в студию? Но ведь она разговаривала со мной! Как она могла видеть меня? А змея? Почему в студии оказалась змея? Непонятно».

— Трудность телевизионных передач, — продолжал директор, — в том, что четкость изображения зависит от количества передаваемых элементов, и чем их больше, тем короче должны быть передающие волны. А ультракороткие волны распространяются по прямой линии, в отличие от радиоволн, которые огибают шарообразную землю. Потому ультракороткие волны нельзя принимать за пределами видимости передающих станций.

Мы работали три года, чтобы добиться цвета, качества и дальности изображения. Цезиевые капли, чувствительные только к свету, мы заменили каплями четырех различных веществ, чувствительных к разным цветам.

«Молодец! — сказал себе Алеша. — Я так и насчитал: четыре цвета».

— Экран с тремя миллионами точек удовлетворил нас. Передачу мы ведем при помощи сантиметровых воли, что не удалось американцам. Мы ведем ее в верхних слоях атмосферы. Наши радиостанции, стоящие на земле, передают сигналы на привязные аэростаты. Стальные тросы их служат привязью, антенной и шлангом для пополнения газом в случае утечки. Эти аэростаты мы располагаем на расстоянии четырехсот километров друг от друга. Они снабжены усилителями и передают изображение один другому. Вот здесь, над горами, вы можете разглядеть поблескивание оболочки воздушного шара.

«Но если этот шар можно видеть в небе, — рассуждал Алеша, — значит это не студия, а настоящий берег. Где-то далеко-за четыреста километров отсюда или дальше. И девушка — не артистка. А даже если артистка, все равно она существует, и я смогу разыскать ее.

А змея — тоже настсящая».

— Этот берег, который вы видите на экране, — показал директор, — находится на Кавказе. Местность, как видите, замечательная. Мы демонстрируем одно из возможных применений телевизора. Это — опытный экран без обычной звуковой передачи, немая телевизионная картина. В квартирах будущего мы установим такие экраны, на которые будут передаваться лучшие в мире ландшафты.

Вообще культурная жизнь будет в корне преобразована широким внедрением нашей конструкции. Лучшие кинофильмы и спектакли каждый сможет смотреть дома. В глухой деревне увидят постановки столичных театров. Большую часть общедоступных лекций можно будет перенести в дом; это позволит дать высшее образование каждому желающему. Можно будет совершать экскурсии, осматривать музеи, картинные галлереи, замечательные здания, летать на самолетах и подыматься в горы, любоваться южным небом, полярным сиянием или восходом солнца над океаном, сидя дома.

Теперь мы ставим перед вами, производственниками, вопрос о заводском выпуске телевизоров «ЦНИИХРОТ двести четырнадцать», — закончил директор.

Несколько минут пожилые люди, как завороженные молча смотрели на дивную картину на экране.

— Мы немедленно займемся этим, — наконец сказали они. — Покажите, пожалуйста, схемы вашего телевизора.

Директор жестом попросил перейти к стене, на которой были развешаны многочисленные чертежи.

— А что это? — спросил один из членов комиссии, проходя возле экрана. — Что это за палка с бумажкой?

Седой директор почему-то покраснел.

— Видите ли… — замялся он, — это место находится на моей даче в Адлере. Там живет моя дочь. И у нас с ней условлено, что два раза в день она приходит сюда, чтобы я ее видел. Иногда она оставляет записку или пишет на песке…

Алеша пошатнулся за занавеской. Значит, это его дочь? И она улыбалась не Алеше, а отцу. И ему, отцу, написала: «Дорогой, я тебя очен…» без мягкого знака.

Но самое главное, что она действительно существовала. И змея тоже. И змея укусила ее. И сейчас девушка, может быть, уже умерла!

— Я не могу разобрать, что она написала, — сказал директор.

Тогда член комиссии нагнулся к экрану и прочел: — «Дорогой папочка, я повредила ногу и не могу ходить. Не беспокойся, я чувствую себя хорошо. Ребята будут носить тебе записки».

— Что с ней случилось, с моей попрыгуньей? — пробормотал директор. — Может быть, она упала и сломала себе ногу. А может быть, еще хуже…

Тут Алеша не смог усидеть.

— Вашу дочку укусила змея! — громогласно объявил он, спрыгивая с подоконника.

Директор вытаращил глаза:

— Какая змея? О чем вы говорите?

— Змея, — повторил Алеша, — большая, пестрая! Вот здесь, внизу, на экране. Я сам видел сегодня утром.

Директор бросился к телефону.

— Дайте телеграф! — крикнул он.

Члены комиссии окружили его:

— Берите отпуск! Поезжайте к ней! Мы без вас просмотрим материалы и дадим заключение.

— Кто этот молодой человек? — спросил один членов комиссии. — Почему он здесь? Директор спохватился:

— В самом деле, кто вы?

Но Алеши уже и след простыл…

IV

Алеша хотел уехать в Адлер в тот же вечер. Но, подумав, остался. И только написал письмо на имя директора («для дочери»), в котором просил неизвестную девушку приходить на берег, чтобы он мог написать ее в картине о радости.

Живя у тети, ночуя в пустующем кабинете, Алеша всякими правдами и неправдами старался как можно больше часов проводить около экрана. Он читал записки, которые больная девушка посылала отцу, а потом видел ее, как она гуляла по берегу под руку с приехавшим отцом. Она была почти здорова, только немножко прихрамывала.

Но однажды, пробравшись в кабинет, Алеша увидел на песке большие буквы.

«Неизвестный художник, — писала ему девушка, — спасибо за ваше предложение. Я буду приходить на берег каждый день на полчаса и постараюсь, как вы просите, быть всегда в хорошем настроении и радостно улыбаться. Папа дал телеграмму, чтобы вам разрешили приходить в кабинет с мольбертом».

Алеша был в восторге. Он был уверен, что эта девушка составит его счастье. В качестве модели для картины или в качестве души, способной понять художника, это еще не было решено.

Черный лед

В ясные дни из окна видны были горы. Подножие их скрывала толща плотного равнинного воздуха, и морщинистые вершины, оторвавшись от земли, плыли по небу с развернутыми парусами ледников. В предрассветной мгле льды были нежно-розовыми, как лепестки, как румянец ребенка, но когда солнце подымалось на небо, они блекли, голубели и в конце концов таяли в синеве, как сахар в теплой воде.

Эти далекие горы были так прозрачны, так непрочны, что не верилось в их существование. Они казались складками на кисейном пологе неба. И вдвойне было странно, когда их очертания проступали на небесной эмали в разгаре среднеазиатского дня, наполненного зноем, известковой пылью, ревом ишаков и автомобилей, скрежетом трамваев и арб, криком, звоном, бранью, песнями и гудками…

На рассвете, сидя в кресле у окна, министр смотрел на горы. Он был очень болен, смертельно болен, и знал это. Комната его пропахла лекарствами, мебель была по-больничному белой, даже жена приходила сюда в косынке и белом халате. Ночи министра водного хозяйства республики были ужасны: душные южные ночи с парным воздухом, которым противно дышать, потными простынями, саднящей болью в боку. Всю ночь он ворочался и думал, а когда начинали светлеть щели в соломенных занавесках, садился в кресло у окна и продолжал думать…

О воде.

Всю жизнь он думал о воде. Этой весной уровень в реке ниже многолетнего. В низовьях необходимы насосы, вода опять не достанет до рисовых полей. А в верховья надо послать контролера: люди наливают слишком много воды и портят почву. В Намангане строится завод дождевальных машин, плотина водохранилища требует ремонта, в Голодной степи засолили почву, просят воды для промывки.

Воды!.. Воды!.. Воды!.. — вечный припев Средней Азии.

"Где кончается вода, там кончается земля!" — гласит восточная пословица. Там, где есть вода — зеленые рисовые поля, белая пена хлопчатника, бахчи с полосатыми арбузами, бархатистые персики, виноградники, рощи, сады. Где нет воды — сухая потрескавшаяся равнина, бурые пучки обгоревшей травы, саксаул, горькая полынь, песчаные волны барханов.

Египет называют даром Нила. Средняя Азия — дар лопаты. Сотни поколений, рабов и крестьян перелопачивали жирную землю, давая путь воде. Жизнь приходила с водой. Рождались деревни, города, государства.

История Средней Азии — это история борьбы за воду. В периоды расцвета строили много новых каналов, в периоды упадка — забрасывали старые. Приходили знаменитые завоеватели, разрушали города, уничтожали плотины, но едва только оседала пыль, поднятая копытами их коней, вновь трудолюбивый крестьянин брался за лопату, чтобы наполнить водой арыки — артерии страны.

Но сколько бы он ни копался, вода была чужая. Она принадлежала персидскому шаху, согдийскому афшину, арабскому калифу, монгольскому хану, хану бухарскому, хивинскому, кокандскому, русскому царю, своим собственным баям. Земля была рядом, земли было сколько угодно, но без воды она не стоила ничего.

Сколько лет было министру (тогда еще не министру, а просто безземельному батраку Митрофану Рудакову), когда он взял в руки винтовку, чтобы драться за землю и воду?

И после он отдал ей всю свою жизнь. Он дрался за воду с басмачами, баями, кулаками, с вредителями, маловерами, бюрократами, консерваторами, лодырями, болтунами. Он дрался в окопах и на съездах, в кабинетах, лабораториях и проектных мастерских, но больше всего на стройках, где звенят кетменями смуглые землекопы с цветными платками на поясе, а экскаваторы вытягивают шеи и лязгают жадными железными челюстями.

Вся его жизнь — борьба за воду… но жизнь подходила к концу, таяла, как дымка далеких гор в знойной синеве полуденного неба.

В 10 часов, начиная рабочий день, в дверь стучит секретарь Исламбеков, плотный коренастый мужчина с черными усами. Голос у него густой, солидный, уверенный. Исламбеков деловит, безукоризненно точен, исполнителен. Рудаков очень ценит его, но немножко недолюбливает и за его усы, и за его голос, и даже за деловитость. Вероятно, дома у себя Исламбеков рассказывает своей жене, что он заправляет всем министерством; возможно, он надеется со временем стать министром.

Рудаков подписывает бумаги, потом принимает посетителей. Большей частью это председатели колхозов и гидротехники. Колхозники просят воды, инженеры достают ее. И Рудаков слушает, спорит, запрашивает, распоряжается, разносит, обещает, приказывает, пишет, диктует, возмущается, волнуется…

Из-за воды, о воде.

Дел по горло, а сил в обрез. Уже к полудню на щеках у него красные пятна, под глазами мешки, пухнут пальцы, колет в боку. И, чувствуя, что силы иссякают, он торопливо обрывает посетителей, сердится на терпеливого секретаря.

Затем приходит жена — чернобровая, с усиками на верхней губе, такая пышная, что, кажется, платье вот-вот лопнет на ней. Жена ставит на стол тарелочку с манкой кашей и сердито кричит на секретаря:

— Довольно! Уберите бумажки! Митрофан Ильич устал…

— Но позвольте, уважаемая Раиса Романовна… — возражает секретарь.

Они громко спорят у изголовья больного — оба здоровые, цветущие, полные сил — и вежливо вырывают друг у друга папку с делами. Министр следит за ними усталыми глазами и переводит дыхание. Наконец, секретарь уступает. Он пятится к двери, прижимая к груди обеими руками дело, и говорит тоном человека, умывающего руки:

— Профессор Богоявленский вернулся из Москвы. Ждет внизу. Передать, чтобы приехал завтра?

— Ну, конечно, завтра, — решает жена.

Но больной уже набрался сил, чтобы приподняться на локте.

— Зовите профессора, товарищ Исламбеков. Я приму его сейчас…

Профессор Богоявленский руководил научной работой в министерстве. В юности он был плечистым богатырем, а сейчас стал сутуловатым сухим стариком с выпуклым лбом и загорелой лысиной. Годами профессор был старше министра, даже преподавал ему гидравлику лет двадцать назад и до сих пор в разговоре с бывшим учеником то и дело сбивался на лекцию.

Сегодня профессор привез хорошие известия. Москва утвердила проект Аму-Дарьинского канала. Из водных запасов великой реки республика сможет брать пять кубических километров в год. Богоявленский настаивал, чтобы дали по крайней мере девять кубических километров, но в Москве урезали проект. "Впрочем, — утешал себя профессор, — для начала нам хватит".

Он разложил карту на зеленом мохнатом одеяле больного. Вот здесь, недалеко от афганской границы, будет водозаборная плотина. Отсюда речная вода пойдет налево в Туркмению и направо в Узбекистан. Трасса пройдет здесь и здесь: тут пересечет пустыню, здесь обойдет предгорья. Старик Зеравшан, выпитый до последней капли полями и садами, получит помощь от Аму-Дарьи. Посевные площади вокруг Бухары и Самарканда будут увеличены вдвое. Если стройка начнется в будущем году, вероятно, лет за шесть можно будет закончить и плотину и канал.

Кивая головой, Рудаков смотрел поверх карты в окно. Сегодня опять среди белого дня проступили очертания гор. Подножие их было скрыто толщей равнинного воздуха, и морщинистые вершины, оторвавшись от земли, плыли по небосводу с развернутыми парусами ледников.

— А что делают в наших институтах? — спросил он.

Профессор с неудовольствием сложил карту. Ему хотелось без конца говорить о проекте, смаковать все подробности. Двадцать пять лет твердил он на всех перекрестках, что Зеравшану нужна вода из Аму-Дарьи. И вот, наконец, строительство разрешили…

— Что в институтах? — сказал он, пожимая плечами, — Алиев занят дождевальными установками, обещает экономить восемь процентов воды на каждом гектаре, Кравчук бурит колодцы, Львов опресняет солоноватые воды, Нигматулин ищет овощи с длинным корнем. Уважаемый Митрофан Ильич, через шесть лет, когда мы получим аму-дарьинскую воду, все наши проблемы будут решены разом.

Министр не ответил. Он все еще смотрел в окно. В ликующей синеве далекие горы таяли, как сахар в теплой воде.

— Отсюда видны горы, — сказал он неожиданно.

Глаза профессора раскрылись от недоумения, и на его лице появилась виноватая улыбка.

"Неловкий я человек, — подумал он, — говорю о том, что будет через шесть лет, а Митрофан Ильич и шести месяцев не протянет. Конечно, ему неприятно слушать".

Но Богоявленский недооценивал Рудакова и поэтому не угадал его мыслей.

"Профессор большой специалист, — думал министр, — в этом его сила и в этом его слабость. Он гидротехник и верит в каналы, а в дождевальные машины, в опреснение, в новые виды растений он не верит. Он слишком любит свой проект и не умеет признавать чужие. На его месте нужен человек с более широким кругозором. Но кто? Таких Богоявленских можно по пальцам пересчитать. В конце концов можно работать и с ним, только нужно держать его за руку и говорить: "Обрати внимание!" Иначе он пройдет мимо и не заметит, как сам Рудаков не замечал гор, пока не заболел".

— Вот, например, горы, — сказал он вслух, — у нас тридцать семь градусов в тени, а там льды. Вы, гидротехники, занимаетесь ледниками?

Профессор улыбнулся. Вопрос показался ему наивным.

— Само собой разумеется, — ответил он. — В Академии наук есть специальная ледниковая секция. Мы измеряем ледники, изучаем их движение и таяние, у нас есть каталоги. В Средней Азии более тысячи крупных ледников, среди них такие гиганты, как ледник Федченко или Иныльчек. В одном только Зеравшанском леднике 8 кубических километров льда, он дает Зеравшану 200 миллионов кубометров воды ежегодно. Один только этот ледник орошает 20 тысяч гектаров земли. Ледники необходимое звено в круговороте воды. Солнце испаряет морскую воду, ветер гонит водяные пары, в горах они оседают в виде снега, который лежит годами и превращается в лед, лед сползает вниз по склонам гор и тает, образуя ручьи и реки, несущие свои воды в моря. Без ледников вообще не было бы Средней Азии. Нарын, Чу, Аму-Дарья, Зеравшан — все наши реки рождаются в ледниках. Но мы знаем, что большинство ледников у нас убывает, они укорачиваются, тают, используя старые запасы льда, накопленные в прошлых веках.

Рудаков терпеливо выслушал. У него была привычка всегда выслушивать до конца.

— Об этом я и говорю, — сказал он. — Этот прошлогодний снег — золотые запасы воды. Вы не думали, как привести эту воду в колхозы?

Профессор оторопело посмотрел на него.

— Что же вы хотите — пилить ледники и возить лед на поля?

Министр усмехнулся.

— Стыдитесь, профессор! Такое решение недостойно ученого. Это я, простой батрак, мог бы предложить пилить и возить (Рудаков кончил два факультета, всю жизнь учился, но все еще любил бравировать своей мнимой необразованностью). У науки должны быть более удобные способы. Вы бы еще предложили мне сплавлять лед по реке — возить воду по воде.

Самолюбивый профессор вспыхнул и закусил губу.

— В сущности, — сказал он немного погодя, — вопрос транспорта отпадает. Природа сама возит воду. Нужно, чтобы снега растаяли, и тогда ручьи сами потекут в реки и существующие каналы. Вопрос в том, как растопить. Не знаю… когда-нибудь, возможно, применят для этого атомные бомбы. Если заложить их в толщу льда…

— Атомные бомбы отпадают, — резко заметил министр. — Если поливать огороды шампанским, это обойдется дешевле вашей атомной воды. Нет, я серьезно вас спрашиваю.

Профессор задумчиво ерошил брови.

— Н-ну… н-не знаю, — тянул он, — сразу не скажешь. Может быть, ставить зеркала, направлять солнечные лучи… Но, конечно, это тоже фантастика. Надо подумать… А, вот что! Можно посыпать снег солью. Смесь снега с солью тает при температуре ниже нуля. Таким образом, это же самое солнце растопит гораздо больше снега. Вас удовлетворяет такое решение?

— А сколько понадобится соли? — деловито спросил Рудаков.

— Это нужно подсчитать. Вообще говоря, чем больше, тем лучше. Морская вода, например, содержащая около четырех процентов солей, замерзает при двух градусах холода, а двадцатипроцентный раствор соли — при тринадцати градусах.

— Отставить, — сказал Рудаков. — Вода нужна для орошения. Хлопок и рис не поливают морской водой.

— Ну, тогда не знаю. — Богоявленский махнул рукой; и голос его зазвучал веселее, как будто ему стало легче после того, как он признался в своем бессилии.

Митрофан Ильич заложил руки за голову и потянулся, глядя на потолок.

— А, помнится, в детстве, — сказал он, — мы на Клязьме посыпали лед золой, чтобы протаять проруби. Какие, собственно, соли в золе?

— Правильно, — отозвался Богоявленский, — я забыл. Есть такой способ. Но дело здесь не в солях, а в цвете. Черная зола впитывает все солнечные лучи, а белый снег отражает их, как зеркало. Именно поэтому в белой одежде прохладно, а в черной жарко. И если бы снег был черным, он таял бы в три раза быстрее.

Рудаков cтремительно выпрямился.

— Как? — воскликнул он, — это значит, что в наших реках будет в три раза больше воды только оттого, что мы снег посыплем золой?

— Ну, не в три раза, скажем для осторожности — в полтора. Но, безусловно, цвет имеет большое значение. Ледники тают заметно быстрее, если они покрыты пылью. А когда на льду лежат темные камешки, под ними образуются ямки с водой, так называемые ледяные стаканы.

— И теперь я вспоминаю, — продолжал профессор, — что в 1948 году мы рассматривали проект некоего Файзлутдинова. Он был альпинистом и два года спустя провалился в трещину на хребте Академии Наук. Так этот Файзлутдинов предлагал посыпать вечные снега сажей. Он даже представил расчеты. У него получалось на гектар снега кубометр сажи. И с каждого зачерненного гектара льда он орошал гектар полей.

— Ну и почему же вы отказались?

— Ну, что вы, — профессор усмехнулся, — это просто идея, нечто в общем и целом. И тогда это было совершенно не нужно. В наших реках имелись еще огромные запасы воды. Сначала надо было отрегулировать их, чтобы не пропадали зря воды паводка, построить для половодья водохранилища.

— Хорошо. А сейчас, когда водохранилища давно построены и использованы?

— Но ведь это титанический труд! Нужно целые горы посыпать золой.

И тогда министр неожиданно закричал громко и сердито. Казалось, он долго сдерживался, чтобы разом огорошить профессора.

— Как? — кричал он, — трудно горы посыпать золой? А строить канал легче? 500 километров по пустыне, 500 миллионов кубических метров земли, 11 миллионов кубометров бетона, плотина поперек Аму-Дарьи! И все-таки мы беремся строить. Потому что нам нужна вода. Почему вы уткнулись в свой проект и ничего не хотите замечать вокруг? Вам предлагают за тонну сажи получить гектар хлопка. Даже, если за пять тонн… Почему вы не проверяете, не исследуете, не ищете?

Он остановился, чтобы перевести дух, и продолжительно позвонил. В дверях показалась румяная и усатая физиономия секретаря.

— Товарищ Исламбеков, — сказал Рудаков совершенно спокойно, как будто все его раздражение израсходовалось на звонок, — будьте добры, достаньте в шкафчике лед для компрессов. И сходите на кухню, принесите нам золы… Да, да, печной золы и побольше. Не надо поручать поварихе, принесите сами. И не бойтесь испачкать руки, потом вымоете.

— А вы, — продолжал он, когда возмущенный секретарь скрылся, — пишите: профессору Богоявленскому в недельный срок составить план научно-исследовательских работ. Общие соображения поручите написать, например, Батурину… Проектное задание — оросить в долине Зеравшана 40 тысяч гектаров новых земель. Пожалуй, больше 40 тысяч гектаров мы не освоим за год. Затем свяжитесь с…

Четверть часа спустя Раиса Романовна — жена Рудакова заглянула в комнату и остановилась на пороге пораженная: в углу на корточках с сосредоточенным видом сидели два старика, один в белом полотняном костюме, другой — в полосатой пижаме; профессор держал на коленях тазик со льдом, а министр сыпал на лед золу и равнял ее чайной ложечкой.

Гор не было видно. Ночь затягивала небо черным бархатом. На нем, словно бриллианты, лучились звезды. Рудаков, вконец измученный бессонницей, сидел у окна и думал…

О воде.

Болезнь его прогрессировала, и он знал это. Знал это потому, что гости были подчеркнуто терпеливы и уступчивы, потому, что жена все дольше шушукалась с врачами за дверью, а Исламбеков все небрежнее подавал бумаги на подпись. И Рахимов — председатель Совета министров республики вежливо намекнул о годичном отпуске по болезни.

Жизнь уходила, богатая жизнь, насыщенная трудом, надеждами и победами, жизнь, посвященная борьбе за воду. За последние двадцать лет не было ни одной крупной гидростройки в Средней Азии, где бы не участвовал инженер и министр Рудаков. Он строил Большой Ферганский, Большой Чуйский и Южный Голодностепский каналы, Кзыл-Ординскую плотину в низовьях Сыр-Дарьи и Фархадскую в среднем течении, он строил водохранилища для сбора паводка — Катта-Курганское на Зеравшане, Орто-Токойское на Чу…

Но это было в прошлом. А министр думал о будущих стройках — о тех, которые начинались при нем и должны были кончиться без него: о Красноводском и Аму-Дарьинском каналах и еще более отдаленной стройке — соединении сибирских рек с Аральским морем, но больше всего о том насущном и близком, чему он сам положил начало — окраске ледников в черный цвет.

Почти ежедневно к нему поступали рапорты о ходе работ. Краску для льда искали в Химико-технологическом институте. Из всех красок черные — самые дешевые. Как правило, их получают из сажи — печной, ламповой, газовой, ацетиленовой. Но, как часто бывает в технике, трудности возникли из-за масштаба. Если нужно вырыть яму в саду, ты берешь лопату — и яма готова через час, но рытье котлована для фундамента плотины (то есть такой же ямы) — это сложная техническая задача, требующая расчетов и проектирования. Горсть сажи для опыта можно было наскрести в собственном дымоходе, но едва ли можно было наскрести сажи хотя бы на один ледник из всех печей Средней Азии. Когда понадобилось заготовить 50 тысяч тонн сажи, истратив на это 1 миллион кубометров древесины, инженеры стали в тупик. Вопрос о сырье едва не сорвал все дело — пришлось резко сокращать планы. Министр с трудом добился разрешения на постройку завода черной пыли из молотого каменного угля в Кизыл-Кия. Завод уже заложили, но вдруг оказалось, что он не нужен. Нурмухамедов, простой землекоп на стройке, внес предложение вместо молотого угля взять отходы производства обогатительной фабрики. Когда на этой фабрике обрабатывали руду, оставались ненужные отходы в виде черного порошка. За несколько лет работы позади корпусов выросли громадные черные холмы. Химики проверили отходы — они были несколько светлее сажи, но для ледников годились.

Пока химики искали краску, инженеры конструировали "кисточку". Но этот вопрос не вызвал затруднений. "Маляры" должны были летать на самолетах и обрызгивать лед сверху. И можно было применить для этого обычную самолетную установку для борьбы с малярийными личинками или садовыми вредителями, слегка видоизменив ее.

Где красить? В верховья Зеравшана была направлена специальная экспедиция для уточнения устаревших карт и определения снеговой линии (ниже снеговой линии снег стаивает за лето, и незачем помогать ему черной краской).

Неожиданную оппозицию идея окраски льда встретила в ученых кругах. Глава среднеазиатских климатологов профессор Гусев, мировой авторитет по ледниковедению, выступил в печати со статьей, доказывая, что уничтожение вечных снегов ухудшит климат Средней Азии. Профессор Богоявленский, все еще скептически относившийся к окраске льда, поддержал Гусева; Батурин — его собственный помощник — выступил против. Он говорил, что почти вся вода, идущая на орошение, впоследствии испаряется, и водяные пары возвращаются назад в горы. В Академии развернулась жаркая дискуссия о том, что было бы, если бы в Средней Азии совсем не было ледников. Пришел даже запрос из Москвы, и Рудаков сам написал лаконичное письмо:

"Мы взяли для опыта один процент ледников. Они растают лет за сорок, не раньше. Опыт покажет…"

А сколько хлопот было с санитарной инспекцией, утверждавшей, что черная краска отравит питьевую воду. Тот же Батурин специально пил две недели мутную воду под наблюдением врачей. Краска оказалась безвредной, но министр дал специальное указание построить в каждой деревне отстойники и фильтры.

А новые оросительные каналы! А постройка домов для колхозников! Вербовка переселенцев! А школы, дороги, больницы… Освоить 40 тысяч гектаров не шутка — для этого нужно 40 тысяч человек.

Однажды (уже летом) на прием к министру пришел необычный посетитель. Это был рослый парень, широколицый и курносый, из-под форменной фуражки его падал на лоб залихватский клок русых кудрей. На пороге гость козырнул и отрапортовал:

— Сорокин. Командир эскадрильи сельхозавиации.

И сразу он наполнил унылую комнату скрипом сапог, сиянием пуговиц, раскатами молодого голоса.

— Ш-ш, — зашипела на него Раиса Романовна, убиравшая с тумбочки ненавистную Митрофану Ильичу манную кашу, — тише, он себя плохо чувствует.

Смутившись, летчик на цыпочках проследовал к стулу, но сапоги его заскрипели еще сильнее.

— Митя, ты не задерживай товарища, тебе отдохнуть нужно. И вы, товарищ, покороче! — сказала жена и выплыла из комнаты, такая полная и цветущая.

Рудаков неодобрительно посмотрел на нее. Они не очень хорошо прожили жизнь. Жена была гораздо моложе его и никогда не интересовалась его делами, а он не мог простить ей этого. "Теперь она ухаживает за мной с увлечением, как будто чувствует свою значительность, и тешится ролью сиделки, белым халатом, косынкой", — думал он.

Но тут Митрофан Ильич упрекнул себя за несправедливость: "Брюзжишь, старик; жена у тебя чудесная, а если не интересуется твоими делами, сам виноват — не умеешь рассказать".

Летчик встал. Ему казалось неприличным сидя разговаривать с начальством.

— Разрешите доложить, товарищ министр. Завтра в 5.00 сводная эскадрилья под моим командованием вылетает на Зеравшанский ледник. Цель полета: провести окраску в квадратах…

Глаза Рудакова заблестели.

— А ну рассказывайте, рассказывайте!

Летчик вытащил планшетку. Горячась, видимо сам увлеченный небывалой задачей, он говорил все громче, так громко, что ложечка звенела в стакане, и тут же спохватившись, краснел и шепотом переводил свою мысль на официальный язык.

"Хороший парень! — думал Митрофан Ильич, глядя на него. — Молодой, горячий, честный. И краснеть еще не разучился. Я тоже таким был. Нет, пожалуй, не был…"

Память нарисовала молодого Рудакова — долговязого, худого, с острыми скулами и большими ладонями, несгибающимися от мозолей.

"Нет, наша молодость труднее была, — подумал он, — для них старались. А что ему? Летает, песни поет, вихор отрастил, девушек смущает. Был бы я сейчас молодым, тоже пошел бы в летчики. Интересно, хочется ли ему быть министром? Вероятно, нет. А Исламбекову хочется. Так пускай бы он и лежал в моей постели, а я полетел бы на ледник".

И он сказал неожиданно:

— Товарищ Сорокин, в вашей эскадрильи есть вертолеты связи?

— А как же! — воскликнул Сорокин и тут же поправился. — Так точно, есть.

— Так слушайте. Прикажите пилоту связи сегодня в три часа ночи посадить вертолет в моем саду.

На открытом лице летчика можно было прочесть недоумение.

— Но ведь вы нездоровы. Без разрешения врача…

— Я имею право приказывать, — напомнил министр и, немного подумав, добавил: — Вы хорошо помните Фауста?

И замялся. Он хотел сослаться на пример старика Фауста, который поставил творчество выше жизни, но как-то неловко было говорить о сокровенных чувствах перед этим юнцом. Поймет ли он, что величайшее счастье для человека — увидеть результаты своего труда, что довести дело до конца важнее, чем прожить лишнюю неделю.

— Понимаю, — произнес летчик задумчиво и, сразу загоревшись, воскликнул: Разрешите мне лично вести вертолет, вам удобнее будет передавать через меня указания.

— Хорошо! — Рудаков был очень доволен, что летчик понял его с полуслова. Парень оказался гораздо глубже, чем показалось сначала. — Хорошо! На обратном пути осмотрите сад. Там есть поляна в абрикосах. Машину сажайте тихо, чтобы… чтобы жена не проснулась. Потом подойдете к окошку, окликнете меня или свистнете… или нет, свист не годится… Мяукать вы еще не разучились? Ну вот, значит, подойдете к окошку и будете мяукать.

Ему стало весело от своего собственного мальчишества. А летчик вскочил в восторге.

— Есть, мяукать, товарищ министр.

Мяуканье раздалось ровно в 3.00.

Голова немного кружилась не то от свежего воздуха, не то от волнения. Колени сгибались неуверенно: Рудаков отвык ходить. И он с трудом поспевал за летчиком, который увлекал его в тень.

Ночь была прохладная. На черном небе сияла полная луна, ослепительно сверкающий, начищенный до блеска медный таз. На луну было больно смотреть сегодня — она гасила звезды и заливала весь сад жемчужно-серым светом. Дорожки были полосатыми, поперек них тянулись прямые угольно-черные тени тополей, а ветвистые абрикосы оттеняли оборины кружевным узором.

На крокетной площадке стоял новенький вертолет. Министр впервые видел такие. Аппарат со своим щупленьким фюзеляжем, широко расставленными колесами, огромным четырехлопастным винтом показался ему каким-то разухабистым, несерьезным, и он с некоторой опаской взобрался на сиденье, чувствуя, что сам он совершает что-то несерьезное.

— Товарищ министр, наденьте, пожалуйста. Разрешите, я застегну. Вот шарф, я принес его для вас: наверху холодно, — хлопотал летчик.

Потом над головой застрекотал винт подъема, и, когда лопасти его слились в мерцающий круг, Рудаков увидел вровень с собой макушки деревьев. Вертолет поднимался плавно, еле ощутимо и совершенно отвесно. Земля бесшумно проваливалась вниз. Вот поравнялись с кабиной монументальные тополя, мелькнула крыша дома и освещенное окно в его спальне, затем все растворилось во тьме. Остались небо, звезды, тьма и думы…

О воде, конечно, как всегда, о воде.

Отсюда сверху земля казалась огромной гидрографической картой. Суша тонула во мраке, видна была только вода — поблескивали, как стеклянные осколки, затопленные поля, сверкали тонкие проволочки арыков, а широкие реки с плавными очертаниями были сплошь залиты лунным серебром, на их сияющем фоне виднелись даже купы деревьев и строения.

…Здесь он работал десятником, здесь — инженером, здесь — секретарем райкома. Тут он вел воду по акведуку, тут взорвал на выброс 20 тысяч кубометров земли…

Под ними была страна, которую называли когда-то Мирзачуль — Голодная степь. Рудаков помнил ее. Это была потрескавшаяся равнина, так трескаются губы у человека, погибающего от жажды. О Голодной степи рассказывали легенду. Говорили, будто некогда красавица Ширин-Кыз обещала свою руку тому, кто оросит Мирзачуль. Богатырь Фархад взялся за работу… Но изнеженный царевич Хосрой перехитрил его. Он выстелил степь циновками, и при лунном свете солома заблестела как вода. Ширин вышла замуж за Хосроя. А когда взошло солнце и обман открылся, она покончила с собой. Убил себя и Фархад, а степь на долгие века осталась мертвой.

Но сейчас она вся сверкала в лучах луны, и это были не циновки, а настоящая вода. У скал Фархада большевики создали плотину. Три канала тянулись от нее, унося воду Сыр-Дарьи. Голодная степь кормила досыта полмиллиона человек.

Вероятно, не было здесь арыка, план которого не обсуждал бы министр. Потом руками трудящихся план был воплощен на местности. Сегодня он видел свои проекты в натуре и, может быть, в последний раз-Позади была долгая жизнь, до предела заполненная трудом, а впереди…

Горы!

Это летчик прислал ему записку. На ней было одно слово: "Горы!"

Разве это горы? По светлеющему небу плыли алые вихри. Да, действительно горы, те самые вечные льды, которые будут штурмоваться сегодня…

Небо светлело с каждой минутой — из темно-лилового стало темно-синим, сиреневым, серым. Золотой ободок обвел контуры хребта, и вдруг из-за перевала выкатился гигантский малиновый шар.

Солнце!

Теперь горы были близко, они придвинулись, нависли над головой. Что можно представить себе больше неба? Горы заслонили полнеба. Вертолет, как мотылек, порхал вдоль крутых склонов, огибая скалы, посыпанные снежной мукой.

Но вот снега, залитые багрянцем и золотом, остались внизу. Впереди поднялся новый хребет, еще более высокий, хмурый, заснеженный, с еще более острыми вершинами, А внизу между хребтами в глубокой расщелине змеился Зеравшан, и ущелье казалось таким тесным, таким крутым, что непонятно было, как могут здесь жить люди и где здесь нашлось место для целого района.

Вертолет повернул на восток, вверх по реке. Самой реки еще не было видно: ущелье тонуло в матово-синей тени, туман, как ватное одеяло, прикрывал русло, и глубокий сумрак сонной долины как бы подчеркивал сверкающее великолепие горных вершин.

Рудаков чувствовал себя прекрасно. Суровый и мощный пейзаж бодрил его. Это было так не похоже на город, в котором он жил, где природа была загнана в скверики, за решетку, как редкий зверь; так не похоже на очерченные арыками орошенные поля, где земля кротко зеленела с разрешения человека. Здесь, в горах, природа была хозяином, а человек — гостем. Скалы громоздились где попало и как попало, а тропинки, протоптанные людьми, вежливо обходили их. На крошечных площадках над пропастями робко лепились серые домики, тесные поля, крохотные садики… Здесь было полным-полно работы. И глядя в лицо спесивым горам, старик смеялся, потирая руки…

— Ну что же, поборемся… поборемся!

Вскоре туман рассеялся, и каменистая долина верхнего Зеравшана выглянула на свет во всей своей неприглядности. Выше кишлака Духаус появилась первая морена (гряда камней, принесенных ледником). Когда-то давным-давно Зеравшанский ледник был много длиннее и доходил почти до кишлака. Впрочем, ученые все еще спорят об этой гряде: некоторые из них считают, что на самом деле это не морена, а просто остатки древней плотины. Науке нелегко быть точной, когда речь идет о прошлом.

Бурная извилистая река блуждает по долине. Всюду камни, камни, камни… Островерхие хребты с крутыми склонами сходятся все ближе, вот-вот сомкнутся. Впереди поперек долины — желто-серая плотина.

Это и был ледник. Когда вертолет подлетел ближе, Рудаков увидел толщу грязного полосатого льда и темную пасть грота, откуда вытекала река, зародившаяся на леднике. Зеравшан вырывался на дневной свет многоводным мутным потоком, почти черным от глины и, клокоча, с ревом нес камни, осколки льда и главное — воду, драгоценную влагу на поля.

Летчик опять прислал записку. "А где же лед?" — спрашивал он.

Под ними текла каменистая река, заполнявшая долину от края до края бесконечное множество острых и окатанных глыб. Камни покрывали ледник толстым слоем, лед даже не просвечивал сквозь них.

Обычно на ледниках середина чистая: осколки камней, скатившихся с горных склонов, движутся по бортам, образуя так называемую боковую морену. Справа и слева ледник принимает множество ледников-притоков, каждый из них выносит в общее русло свои боковые морены, и все они, перепутавшись и сбившись в кучу, сплошь устилают нижнюю треть ледника каменным ковром. Когда в 1881 году здесь проходил Мушкетов — знаменитый геолог и исследователь Средней Азии, первый человек, поднявшийся по Зеравшанскому леднику до перевала, — он не мог найти воды на леднике для своей экспедиции, страдавшей от жажды.

Вертолет миновал несколько ледников-притоков. Правые текли в глубоких темных ущельях, левые спускались по склонам, образуя ледопады и ледяные пороги. Поверхность главного ледника постепенно очищалась от морен, и вскоре полосы ослепительно сверкающего зернистого снега заняли всю долину.

Не долетая перевала Матча, на высоте около четырех тысяч метров, вертолет совершил посадку. Кругом расстилалось блестящее море снега, и в нем, как обломанные зубы, торчали черные остроконечные скалы. Справа вздымалась гора Игла, и острая тень ее ложилась на снежный цирк. Зеравшанский ледник могучим белым потоком уходил на запад, а на восток круто падал другой ледник изломанный, разбитый, беспокойный. За ним виднелась горная страна, где чудовищные скалы со странными очертаниями громоздились одна на другую, а дальше в голубой дымке тонула Фергана — жемчужина Средней Азии, древняя страна семидесяти городов.

Ни звука, ни ветерка. Торжественное безмолвие подавляло, Можно было подумать, что путники забрели на поле битвы, где яростно сражались между собой целые хребты, и, изрубив друг друга в куски, горы навеки остались здесь, их каменные тела занесло белым снегом.

Рудаков пробил каблуком заледеневшую корочку и набрал в горсть сыроватый слипающийся снег.

— Вот, — сказал он, — урожай 2000 года. Мы с вами стоим на чистом хлопке. Каждый комок снега — это хлопковая коробочка. Но мы возьмем его сейчас. Через полгода мы превратим его в пряжу, а через год — в сарафаны и костюмы.

Летчик шумно рассмеялся. Ему, молодому, общительному, было не по себе в этом торжественном безмолвии.

— А где мы возьмем сарафаны для 2000 года? — спросил он.

Министр взглянул на него одобрительно. Этот парень нравился ему все больше и больше.

— Вы задали хороший вопрос, — сказал он. — Конечно, одним черным льдом мы не обойдемся. Нельзя все болезни лечить одним лекарством или в вашем деле, например, все грузы возить на самолетах. Самолеты сами по себе, барки сами по себе. Так и у нас. Мы навалимся на пустыню разными способами, разной водой — и черным льдом, и каналами, и опреснением. И в конце концов мы добьем пустыню.

Раскатистый пушечный выстрел раздался за спиной. Что это? Неужели сказочные великаны все еще сражаются? Нет, это просто снежная лавина.

И вдруг солнце померкло, все вокруг потемнело. Рудаков протер глаза, пальцы были черные. И рукава, и пальто, и шлем, и лопасти винта вертолета, и снег под ногами — все матово-черное. А Сорокин, превратившийся в негра, махал руками и кричал восторженно:

— Это же наши, Митрофан Ильич! Наши летят! Белки его сверкали на чумазом лице, с волос сыпалась смолистая пыль.

Вслед за первым самолетом показался второй, третий, четвертый. Они проносились на бреющем полете над ледником, волоча дымчатые хвосты распыленной краски, и на ослепительно сверкающий снег ложились черные полосы, похожие на расщелины. Появились другие звенья над соседним склоном. На белой ленте ледника они чертили иероглифы. Казалось, самолеты хотят записать на вечном льде рассказ о новой победе человека над природой.

— Товарищ министр, садитесь, мы поднимемся в воздух.

— Не надо (Рудаков задыхался от волнения). — Включите микрофон. Передайте им: "Прекратить беспорядок. Пусть кладут на ледниках поперечные полосы от края до края. Красить надо только южные склоны, незачем тратить краску на северные. Пусть действуют с умом: они же пилоты, а не маляры".

— Пилоты, а не маляры, — кричал Сорокин в микрофон. Минут через десять, исчерпав запасы краски, самолеты ушли на северо-запад. Сорокин выбрался из кабины. Его щеки, лоб, льняные волосы были заляпаны черной грязью, но на лице сияла счастливая улыбка. И снова они вдвоем, первобытная тишина окружала их. Только вместо ослепительно сияющего снега теперь лежала вокруг мрачная черная равнина.

— И небо стало темным, — заметил летчик.

— Да, да, — отозвался Рудаков, — так и должно быть. Это замечено в Арктике давным-давно. Над ледяными полями небо светлее, чем над открытой водой.

Он замолк. Не хотелось тревожить тишину словами. Неожиданно явственный звук нарушил молчание. у Клик-кляк! Это было похоже, как будто капля упала на камень. Под ногами что-то шелохнулось. Митрофан Ильич отступил в сторону — в следах было мокро.

Черный снег был тепловатым на ощупь, становился ноздреватым, набухал водой. И вот, звеня льдинками, запел первый ручеек.

Ледник начал таять.

Теперь очередь была за солнцем, и оно делало свое дело: солнце превращало фирновый снег в мокрую кашу, солнце гнало бесчисленные ручейки, и все они, звеня, стуча камешками, крутясь в рытвинах, бежали вниз, то смывая краску, то окрашивая белый снег. Ручьи падали в трещины, бурлили, вытачивая ледяные колодцы и спиральные лестницы, пробивали ходы в толще ледника, просачивались к подошве, выбивались сбоку; они несли тепло, а тепло рождало новые ручьи.

Солнце принялось за дело. Там и сям на поверхности ледника сверкали озерца, наполненные чернильной водой. Солнце вытачивало ледниковые столы под большими плоскими камнями и, полюбовавшись на свое искусство, обрушивало их тонкие ножки. Солнце разрушало ледник, лепило ледяные фигурки и ломало их, как ребенок, забавляющийся с кусочком пластилина. Но что бы оно ни творило, все превращалось в воду, и нарастающий черный поток с ревом вырывался из грота в самом низу ледника.

Окраска продолжалась больше месяца. Тонким слоем черной пыли была покрыта свободная от морены верхняя часть Зеравшанского ледника, его притоки — ледники Скачкова, Толстого, Ахун и другие, ледник Рама, полоса вечных снегов от горы Обрыв до перевала Матапан и снежные поля в долине Ягноб-Дарьи.

Река прибывала. Уже на девятый день после окраски гидрологи на станции в кишлаке Духаус отметили небывалый подъем воды. На двенадцатый день по верхнему течению реки начали возводить плотины на случай наводнения. Толпы людей собирались на лугах и с волнением глядели, как бурлили холодные волны, клокотали в фарватере, переворачивали валуны и набегали на берег, оставляя черную грязь.

Начальник Катта-Курганского водохранилища (так называемого Узбекского моря) сообщил в Министерство, что котловина не может вместить непредвиденных четырехсот миллионов кубометров воды (он так и сказал: "У меня море не резиновое!"). Поэтому обком принял меры, чтобы досрочно закончить оросительную сеть в новом районе.

Новый район принимал воду 10 августа в 12.00.

Небо было по-южному густо-синим, и в горячей синеве стояли горы, такие прозрачные, такие непрочные, что не верилось в их существование. Они казались морщинами на небесной эмали. Но белые паруса ледников были спущены сегодня, и там, где они находились прежде, в темно-синих пятнах можно было угадать полосы крашеного льда.

К полудню жара стала нестерпимой, и тени совсем съежились, залезли под подошвы. Но люди ждали; ждали узбеки — владельцы этой земли, их ближайшие соседи — туркмены и таджики, и казахи, и русские, и украинцы, и татары, и дунгане — как всегда, на новых землях селились все национальности.

Но вот прогремел пушечный выстрел, сверкнули на солнце ножницы, упала, извиваясь, белая ленточка и дрогнули тяжелые ворота шлюза. Черная и сердитая, вся в белой пене, вода заклокотала на бетонном дне канала, а там пошла и пошла, набирая скорость, наполняя русло, прямым ходом в пустыню.

И тотчас же на обоих берегах вскипели клубы пыли. Обгоняя воду, мчались всадники с радостной вестью. Мчались, сверкая клинками, соскакивая и взлетая на коня на ходу, крича неустанно:

Вода-а-а-а!

Впрочем, скакали они по традиции, главным образом для собственного удовольствия. Кони сделали только первый скачок, а о воде уже знали, воду увидели и в новых колхозах, и в далеких кишлаках, и в Самарканде, и в Ташкенте… на мерцающих экранах телевизоров.

И в новеньком домике, который вырос на скале над лаково-черным ледником, тоже клокотала и ревела черная вода… и за окном и на экране.

— Признаю… — сказал профессор Богоявленский. — Вынужден признаться. Мы, специалисты, упустили. Ничего не скажешь, вы оказались кругом правы, Митрофан Ильич!

Худой, с ввалившимися глазами, Рудаков сидел рядом в кресле, сидел… не лежал в постели.

— Жалко, что мы не с народом, — вздохнул он. — Но не рискую, знаете ли. После того полета в горы я прямо ожил. А потом опять жара, духота, нечем дышать. Вижу, одно спасение для меня — горный воздух. Поживу здесь, а годика через полтора попробую спуститься. Конечно, телефон, телевизор, вертолет, работать можно и тут. Но главное сражение — там, внизу. Все-таки добьем мы пустыню. Как полагаете, добьем?

Профессор начал охотно пересчитывать ресурсы: "Ледник Федченко мы покрасим в будущем году, он пополнит Вахш. Язгулемские и прочие ледники Памира пойдут прямо в Аму-Дарью, возьмем их для Кара-Кумского канала. А группу Хан-Тенгри трогать не будем: она для дружественного Китая. Из Пекина уже приезжали мелиораторы, просят помочь им оросить долины Яркенд-Дарьи…"

— А я вот что думаю, — прервал министр. — Ведь и у нас в России полезно подумать о черном снеге. Белый снег отражает до 80 процентов падающих лучей. Если подкрасить его, то он растает на месяц раньше. Весна придет не в апреле, а в марте. На месяц раньше трава… и всходы…

— Но эта титани… — начал было Богоявленский и осекся. — Я подсчитаю, я подсчитаю и доложу вам, Митрофан Ильич. Теперь я ничего не отвергаю без расчетов.

"Этот человек загадывает на десятки лет, — подумал он про себя, — как будто у него две жизни".

И словно отвечая на мысли профессора, Митрофан Ильич сказал:

— Мы, советские люди, живем дольше всех, потому что часть души у нас в Будущем. Больше волнений, больше хлопот, зато и радости больше. А Будущее приходит, когда его зовешь. Приходит и становится Настоящим.

Гиппина

Деточка, все мы немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь.

В. Маяковский

1. ЛОШАДИ

Невероятная история эта произошла года три назад в областном городе С… Головой за достоверность ее ручаться не могу, хотя Галя клялась, что все было именно так, в точности. Алла, ее школьная подруга, сама была участницей событий.

Самого же Забродина, к великому сожалению, я не сумел отыскать. Адресное бюро выдало справку: "Выехал в неизвестном направлении". Единственная надежда осталась: может, Забродину попадутся на глаза эти строки, и он подтвердит истинность всей истории. Пока же ручаться нельзя. Поэтому я и не называю место действия. Областной город С… Можете выбрать по своему усмотрению.

Итак, о Забродине. О нем отзывались, как о хорошем человеке, вежливом, молчаливом и застенчивом, очень застенчивом, болезненно застенчивом. Оттого-то у Забродина не было друзей, даже приятелей не было, ибо по принципу противоположности таких бессловесных выбирают в наперсники любители разглагольствовать. Забродин же был человеком дельным, многословия не любил. И семьи он не завел, жил одиноко в свои тридцать лет.

— Тихий мужчина, — сказала о нем домохозяйка, румяная чернобровая вдовушка. — Сидит и сидит, уткнувшись в книжку, как красная девица над пяльцами. Много ли книг набрал, спрашиваете? Целый сундучок. Оставил, когда уехал. Сказал, что адрес пришлет… Но не прислал, — заключила она со вздохом.

Хозяйка принесла мне и групповую фотографию, забытую, а может, и припрятанную на память, и указала с нежной почтительностью: "Вот они, Петенька". Не заметить Забродина было нельзя. Он стоял в последнем ряду, но голова его все равно торчала. "Петенька" вымахал на добрых 190 сантиметров, может, и на все двести.

— Тихий мужчина, — повторила хозяйка сокрушенно. — Непьющий, такой деликатный, а у нас разобидели его, ох и разобидели!

Тихий и непьющий мужчина прибыл в С… по распределению. И поскольку квартиру Институт Вакцины предоставить ему не мог, приезжего откомандировали в районный филиал, километров за сорок от города, в пункт сбора вакцины.

В пункте содержались лошади. Конюшню, собственно говоря, поручили молодому фармакологу, дав в подчинение фельдшера и двух конюхов. А когда они запивали, что случалось, молодому специалисту приходилось подменять их, то есть конюшню подметать самолично, что называлось иносказательно "играть в бильярд".

Сначала, как и полагается горожанину, Забродин различал только цвета: лошади белые, черные, рыжие, коричневые. Потом разобрался в мастях, стал говорить: вороные, гнедые, каурые, караковые, саврасые, пегие, буланые, чубарые, в яблоках, с чулками и без чулок. Потом стал узнавать их по силуэту и морде. И поскольку с каждой приходилось иметь дело, постепенно знакомился с лошадиными характерами. Среди коней оказались покорные и строптивые, работящие и ленивые, ласковые и угрюмые, тупые и понятливые… Невыразительных, пожалуй, не было. Даже глуповатый Осел и тот был выразителен со своей длинной шеей и долгими ногами — этакий акселерат, смущенный своими размерами и неуклюжестью, — лошадиная пародия на самого Забродина.

У каждого коня были свои особенности. Добродушный Поток, например, был выпивохой. Другие кони пили в меру — ведро, два ведра от силы в самый жаркий день. Поток выхлебывал восемь ведер. Можно представить себе, как работали у него почки, сколько сил требовала уборка.

Кобылка Нецветущая была стройна, мила и нежна. К Забродину она ласкалась, умильно закрывая глаза, кладя головку на плечо. Под седлом ходила охотно и резво… но один недостаток был у нее: лошадка никому не разрешала обскакать себя, а это было невежливо, когда приходилось сопровождать начальство, директора например.

Бывали среди коней характеры и посложнее. Рыжий, горбоносый и толстопузый Краб, явный потомок коней Чингис-хана, был откровенным лодырем, но не тупым ленивцем, который еле плетется, делая вид, что у него подгибаются ноги. Нет, Краб был убежденным и воинствующим лодырем. Из конюшни он выходил, не упираясь, но завидя упряжь, превращался в тигра, безделье свое отстаивал бескомпромиссно. Кидался на конюха, встав на дыбы, того и гляди, забьет копытами на смерть. В результате Краба и не беспокоили. Но полный сил тунеядец заскучал. У него появилась "прикуска" болезнь бездельничающих лошадей. Кроме того, Краб покусывал соседей, да и людей проходящих тоже. Стоило к нему повернуться спиной — "цап", и морду в кормушку. "Я — не я, меня тут и не было совсем."

Читателей, проявляющих нетерпение, прошу извинить, но этот лошадиный парад имеет прямое отношение к событиям.

Все они — действующие лица нашей невероятной истории, и каждый сыграл свою роль. Но главная досталась Колдуну. Это был особенный конь, действительно выдающаяся личность с твердыми взглядами на мир и жизнь, конь-законник, ревнитель конского долга и конских прав. Колдун работал безотказно, полный рабочий день возил телегу с сеном, соломой и навозом, раз в неделю ходил и в город — за продуктами и библиотечными книгами для Забродина, готовившего трактат "Лошадь как личность". И прививки Колдун позволял делать легко, разрешал брать кровь для вакцины, видимо, понимал, что такая у него служба, а жизненное назначение каждый уважающий себя конь должен выполнять неукоснительно и без принуждения. Но за это его должны уважать и вообще избавить от ненужных унижений. Колдун категорически не разрешал себя привязывать ни в конюшне, ни на дворе. Всех других лошадей поутру выводили наружу на коновязь. Колдун отправлялся на место самостоятельно в свою персональную загородку. Там у него были свои запасы сена и воды, он ел и пил, когда хотелось, не дожидаясь нерадивых двуногих слуг с ведром. По ночам все другие лошади стояли, как дураки, к дверям задом, уткнувшись мордой в кормушку, а Колдун становился к кормушке хвостом, как бы презирая пищу материальную и алча духовной, выставлял в проход длинную умную морду. И Забродин, если случалось ночное дежурство, задерживался, чтобы поговорить с Колдуном.

С него-то и началось невероятное.

2. АМПУЛЫ

В одно прекрасное мартовское утро, придя в конюшню перед выводкой, Забродин увидел хвост Колдуна. Морда была обращена к кормушке, как у рядовых лошадей, хотя корма там не было никакого.

— Э, да ты, браток, болен, — сказал Забродин и, взявши Колдуна за гриву, вывел его наружу.

Основания для болезни были. Позавчера Колдуну привили штамм ОВ-1234 культуру малоизвестной инфекции антилоп и верблюдов. С…ский институт должен был приготовить вакцину, чтобы спасти стада наших африканских заказчиков.

— Иди, Колдун, шагай на свое место, запрягать не будем, — сказал Забродин коню. Но тот, словно забыл дорогу в свою загородку, стоял на пороге конюшни, помаргивал глазами. Колдун отказался от своих привилегий! Забродин воспринял это как чрезвычайное событие.

Накануне прививки были сделаны еще двум лошадям: Потоку и Нецветущей. Оказалось, что и те ведут себя непривычно. У Потока иссякла жажда, он вообще не пил. Ласковая же Нецветущая встретила Забродина оскаленными зубами, фыркала, примеривалась лягнуть.

Ну и что тут особенного? Животные больны, животные не в духе, аппетит потеряли, злятся. Всякий на месте Забродина пожал бы плечами, подумал бы: "Отойдут завтра". Но автор незаконченного трактата "Лошадь как личность" усмотрел не только болезненное отклонение, но и изменение характера на противоположный. "Переполюсовку", как он писал в дальнейшем.

— Нет, в этом штамме из сахеля что-то особенное. Неужели он действительно меняет характер? Проверить надо бы. Но как? А плюс вместо минуса не получится?

И Забродин назначил на прививку коней с отрицательными характерами: безвольного вялого Осла и ироничного Краба. Штамм сработал безотказно.

Покорный пришибленный Осел разыгрался, как жеребенок. У него, бедняги, это получалось смешновато: неуклюже и нескладно, не привык он радоваться жизни, взбрыкнуть не умел по-настоящему, но все же пытался, пробовал. А рыжий Краб, ехидный лодырь Краб, послушно дал себя запрячь, сам просунул голову в хомут, безропотно разрешил затянуть супонь и приладить чересседельник, а после всего этого весело пустился в путь, словно обрадовался возможности размяться.

— Великолепная находка! — сказал бы любой специалист на месте Забродина. — Новый способ исправлять норовистых лошадей. Автор же трактата "Лошадь как личность", неоднократно повторявший, что лошади совсем как мы, решил, что важнее всего исправлять с помощью чудодейственного штамма людей.

Он, конечно, перегнул палку. — Хотя с другой стороны, лечим же мы полиомиелит кровью переболевших лошадей. Стало быть, есть что-то общее в крови.

Само собой разумеется, Забродин понимал, что ума и знаний не привьешь с лошадиной кровью. Но мало ли недостатков связано с темпераментом. Бывают люди вялые, раздражительные, злые, нервные, развратные, ленивые, задиристые… По этому перечню видно, что Забродин исходил прежде всего из недостатков своих знакомых лошадей. И как хорошо будет, если после одного-двух уколов вялый станет активным, раздражительный — деликатным и так далее.

Пока это были мечты, розовые облака на заре. Но Забродин, хотя и мечтатель, но мечтатель с образованием, понимал, что прежде всего надо основательно проверить наблюдения, не на одной ферме, и не на одном десятке лошадей.

И целую неделю после этого он писал и переписывал набело докладную на имя директора. Объясняться лично Забродин не захотел, да и не сумел бы. Он сознавал свои недостатки: застенчив, уступчив, медлителен, косноязычен. Понимал, что, пока он мямлил бы, подбирая слова, директор перебил бы его, смутил, что-то забылось бы, что-то потерялось недосказанное. Бумага же не возражает, не торопит, можно взвесить каждое слово. Но в результате докладная получилась очень уж объемистая: целых три раздела — факты, выводы и предложения.

ФАКТЫ. Описание всех лошадей: возраст, вес, хабитус, анамнез, физиологический и зоопсихологический, даты прививок, дозы, история болезни: инкубационный период, начальные проявления, стойкие изменения…

ВЫВОДЫ. Эта глава начиналась с теоретических рассуждении, очень спорных. Теория на совести Забродина, я ее не поддерживаю, но вынужден изложить. Так вот, Забродин считал, что черты характера (но не ума, повторяю) зависят от соотношения гормонов в крови, известных науке, а также и неизвестных. Штамм 1234, по-видимому, поражает клетки, производящие гормоны, но поражает избирательно. Он приспосабливается к более сильным, более многочисленным клеткам. В результате нарушается привычный баланс: сильные клетки подавлены, слабые берут верх, доминирующие гормоны оттеснены, рецессивные командуют, минус становится плюсом, плюс-минусом, характер меняется на противоположный.

ПРЕДЛОЖЕНИЯ. Широкие опыты на лошадях и других животных с разнообразными дозами для уточнения силы и длительности воздействия штамма, а также опасных для здоровья последствий. Постепенный переход в клинику для лечения нервно-психических заболеваний, а в дальнейшем и для переполюсовки характера здоровых людей с недостатками.

Как раз Забродин и занят был уточнением предложений, когда его вызвали в контору к телефону.

— Так что это означает, товарищ Забродин? — голос директора был еле слышен, но по тональности напоминал отдаленные раскаты грома. Да и самое начало не предвещало ничего хорошего. Не "Здравствуйте, Петр Гаврилович, как вы поживаете?", а "Что это означает, товарищ Забродин?"

— Календарь у вас есть, товарищ Забродин? Поглядите, пожалуйста. Сегодня двадцатое число, конец квартала, а вы не начинали еще сдачу крови.

Хотя Забродин всю неделю писал свою докладную, произнося мысленно пламенные и убедительные тирады, к разговору он не подготовился. Да и легко ли было втиснуть в три фразы всю докладную: и факты, и выводы, и предложения.

— Тут… э-э-э… некоторые обстоятельства, непредвиденные, — выдавил он.

— Что вы там экаете и мекаете, — пророкотал директор. — Говорите точнее.

— Обстоятельства, товарищ директор, непредвиденные.

— Какие еще там обстоятельства? План есть план. Мы неустойку платим в валюте.

— Товарищ директор, штамм, видите ли, дает некоторые побочные эффекты… Я пытаюсь разобраться. Я э-э…

Директор же не медлил. Директор был решителен:

— Больных коней — в карантин! Дефектный штамм актируйте, спишите и уничтожьте. Комиссия выедет к вам завтра. Не забывайте, что сегодня двадцатое число. Немедленно прививайте следующую серию. Это приказ. Действуйте.

— Но, товарищ директор…

— У меня все.

И частые гудки в трубке.

Приказ надо было выполнить, следующую серию привить. Только часа через три Забродин выехал в город. Краб милостиво разрешил засунуть железо себе в рот, не надувал живот, когда на нем затягивали подпругу, и, выйдя из конюшни, послушно затрусил по дороге.

Погода была мерзкая, другими словами не скажешь: низкие облака, ветер в лицо, то с ледяным дождем, то с мокрым снегом. Переполюсованный Краб терпеливо шлепал копытами по желтым от глины лужам. Продрогший Забродин ежился, все старался собраться в комок, прижимал к туловищу свои длиннющие руки и ноги, чтобы не растрачивать остатки тепла. Но как сжиматься, одновременно "облегчаясь". "Облегчаться" на языке конников означает привставать на стременах. А не привставать, мешком сидеть в седле нельзя, лошади спину намнешь. Забродин ежился, "облегчался" и деревянными губами твердил вступительные слова:

"Игорь Филиппович, я прошу вас меня выслушать до конца…"

Думал Забродин и о том, что опыты он будет продолжать все равно, даже если директор не поддержит его. Лошади-то в его распоряжении. Штамм, правда, кончился, едва ли другой будет таким же. Однако в Африке болезнь заражала стада антилоп и верблюдов. Стало быть, каждый зараженный конь бациллоноситель. И рыжий Краб — этот бывший лодырь и кусака — тоже живая ампула. Забродин даже погладил коня по холке скрюченной рукой. Не все пропало!

Дорога предстояла длинная — пять километров от конторы до дома, чтобы взять бумаги (ветер дул в спину), потом мимо конторы в город — километров сорок (ветер дул в лицо). Забродин ежился, прятал нос в воротник и не сразу заметил, что Краб завернул к конюшне. Потянул за уздечку. Краб шагал прямо. Потянул сильнее, потянул, что есть силы. Краб упорно шагал вперед с вывернутой на бок головой.

— Назад, назад, назад! — Краб замотал головой отрицательно. И так как Забродин держался за уздечку, он тут же потерял равновесие. Подумал: "Падаю". Нет, оказался а седле. "Лечу на землю". Нет, в седле. "Сейчас полечу". Нет, сижу.

— Стой же, стой, стой, скотина!

И тут Забродин почувствовал, что он все-таки лежит в луже. Под боком ледяная вода, а на ноге теплое и мягкое. Не сумев сбросить капризного пассажира. Краб улегся вместе с ним наземь.

— Выздоровел! Значит, нет живой ампулы) Ни единой! Опытам конец!

И все о лошадях в нашей повести. Дальше только о людях.

3. БУМАГИ

Забродин был мягок по натуре, податлив, легко гнулся, но не ломался, распрямлялся, как стальная пружина. Впрочем, следующий ход ему подсказали в своем же институте: через улицу и за угол, в дом с колоннами — в патентный отдел другого института, не Ветеринарного, более крупного, с широким профилем, уж там — такие доки!

Тем не менее понадобилось около года, чтобы перейти дорогу и завернуть за угол. Не понадеялся Забродин на свою речистость, решил не рисковать. Лучше он напишет неторопливо и обстоятельно.

Забродин переработал свою докладную, пополнив ее многочисленными живописными подробностями, отвез в город машинистке, через воскресенье получил три экземпляра, начал проверять, переправлять, снова отвез машинистке, снова получил три экземпляра, на этот раз аккуратно внес исправления и снес на почту. И в положенный срок, до истечения двух месяцев, получил ответ.

Ему объясняли, что согласно 44 Положения об открытиях, изобретениях и рационализаторских предложениях, утвержденного постановлением Совета Министров от 21 августа 1973 г. за N_584 с изменениями и дополнениями N 562 и 578, заявка на выдачу авторского свидетельства или патента должна включать следующие документы:

заявление о выдаче авторского свидетельства или патента; описание изобретения с формулой изобретения; чертежи, схемы, акт испытаний и другие материалы, иллюстрирующие предполагаемое изобретение, если они необходимы; справку о творческом участии каждого из соавторов в создании изобретения; аннотацию, содержащую краткое изложение того, что раскрыто в описании изобретения, в формуле изобретения и а других материалах заявки, с указанием области применения и возможности использования изобретения. И так далее.

К письму была приложена брошюра с Положением, и, положив ее перед собой, Забродин, начал переводить свое сочинение на точный язык патентного права. "В заявлении должно содержаться название изобретения…" Как же назвать? Вакцина Забродина? К чему неумеренная самореклама? И вакцина ли это вообще? Слово "вакцина" происходит от латинского "вакка", что означает "корова", так назвали материал для прививки, поскольку самая первая в мире вакцина — противооспенная — была получена от коров. Но в данном случае решающую роль сыграли лошади, нет основания игнорировать их. Так пусть же новый препарат называется "гиппиной" от греческого "гиппос" — "лошадь", Цель изобретения — изменение поведения людей и животных: устранение влияния отрицательных черт характера на действия. Письмо, превращенное в заявку, он перебелил от руки, отвез в город машинистке, получил, проверил, исправил ошибки и описки в трех экземплярах, сдал на почту… В положенный срок пришел ответ.

"Уважаемый тов. Забродин! Мы должны, с сожалением, констатировать, что Ваши усилия были направлены на цель, которую по меньшей мере надо назвать неудачной. В Положении об открытиях, изобретениях и рационализаторских предложениях указано (см. 21, раздел III): "Не признаются изобретениями решения, противоречащие общественным интересам, принципам гуманности и социалистической морали, а также явно бесполезные".

Ваше предложение о воздействии химико-биологическим путем на характер и поведение человека является недопустимым вмешательством в психику личности, нарушением ее неприкосновенности и очень напоминает бесчеловечные опыты американских апологетов психохирургии типа Дельгадо, Скиннера, Марка или Эрвина…"

В письме было семь страниц, но нет необходимости приводить их полностью.

Забродин не без труда достал книги об опытах Дельгадо и прочих, но без труда убедился, что его работа не имеет к ним никакого отношения. И на семь страниц рецензента он написал семнадцать, главным образом заимствованных из учебников психологии и педагогики, где говорилось о важности воспитания вообще, воспитания детей в частности, о необходимости перевоспитания преступников, о лечении нервнобольных и о том, что никто не считает успокоительное или возбуждающее лекарство антигуманным методом воздействия на личность, если оно применяется по назначению врача. Написал, переписал, отвез машинистке, проверил три экземпляра, сдал на почту, стал ожидать… И до истечения положенных двух месяцев получил очередной ответ.

Новый патентовед уверял Забродина, что заявку его нельзя считать достаточно обоснованной, поскольку в ней чувствуется наивный антропоморфизм. Некорректно переносить на человека данные, полученные на животных. Между людьми и лошадьми непроходимая пропасть, только бихевиористы не понимают всей ее глубины. У людей имеется сознание, выработанное в процессе общественного развития, у лошадей же нет общественных отношений, и их поведением управляют исключительно рефлексы, условные и безусловные. И вообще утверждения автора о применимости его открытия для психомедицинских целей голословны. Необходимо, чтобы в заявке были не рассуждения, а протоколы опытов, засвидетельствованных надлежащим образом в соответствии с 5 существующего Положения о…

Походив в волнении ночку-другую по конюшне и посоветовавшись с Колдуном (впрочем, говорил исключительно Забродин, а Колдун только кивал согласно мордой), наш герой начал было писать трактат о животной природе человека, о том, что биохимия жизни едина, что у человека и животных бывают одинаковые болезни (на том и основано лечение вакцинами), даже болезни мозга нередко одинаковые, например менингит или бешенство, что алкоголь опьяняет и людей и медведей… Но, написавши убедительные возражения, Забродин сам себя остановил. Он подумал, что эксперт, конечно, и сам знает прописные эти истины, а вот опытов на людях у него, Забродина, все-таки нет. И, может быть, не стоит поэтому упоминать в заявке о людях. Однако в Положении сказано (Положение он уже знал наизусть): "Изобретениями признаются также новые штаммы микроорганизмов". Стало быть, он имеет возможность подать заявку на новый штамм.

Именно новый штамм и был в бракованной партии вакцины.

Вычеркнул, переписал, снес, получил, проверил, сдал на почту. Ответ пришел молниеносно, через каких-нибудь три недели.

"Уважаемый тов. Забродин!

Согласно 25 существующего Положения об открытиях, изобретениях и рационализаторских предложениях авторское свидетельство выдается, если объектом изобретения является лечебное вещество, способ профилактики, диагностики или лечения заболеваний людей или животных, апробированные в соответствии с действующим законодательством. Поскольку предлагаемое Вами вещество не апробировано в соответствии с действующим законодательством…"

К тому печать и подпись: зав. отделением Е.Корсакова.

Еще одну ночь в пустынной конюшне изливал Забродин свои печали перед Колдуном, единственным вежливым слушателем, поскольку все остальные стояли к нему хвостом.

— Не понимают, не принимают, не слышат, не хотят услышать! — жаловался Забродин. — Поскольку авторское свидетельство согласно 25 выдается, если объектом является…

И тут сознание зацепилось за слова "авторское свидетельство". Для чего ему свидетельство? Да, оно дает права, льготы и вознаграждение, зависящее от экономии, не менее 20 рублей и не более 20 тысяч. Но как исчислишь процент экономии от того, что кусачая лошадь перестала кусаться? И разве в рублях суть? Лаборатория нужна Забродину, а не права и льготы. Как же это не поняли в патентном отделе, как он сам не сумел объяснить? Нет уж, друг Петр, придется тебе самому съездить, словами вслух объяснить.

Решился и вздохнул тяжко. Ох, тяжело круто менять характер: из застенчивого составителя просьб вдруг превращаться в адвоката, речистого, настойчивого, убежденного и убедительного.

4. ЛЮДИ ИЛИ НЕ ЛЮДИ!

Итак, трижды тяжко вздохнув и четырежды пройдя мимо двери, Забродин все же переступил порог старинного помещичьего особняка с облупленными, приземистыми и непомерно толстыми, вероятно деревянными внутри колоннами, где помещался ныне дворец изобретательского вдохновения. Конечно, особняк со своей анфиладой комнат никак не годился для современного учреждения. Бывшие покои и парадные гостиные были расчленены на тесные комнатушки и темные узкие коридорчики с верхним светом. Поскольку перегородки все были фанерные, всякий вступавший а коридор сразу оглушался многоголосым говором и стуком пишущих машинок из разных комнат.

— Где мне найти товарища Корсакову? — робко спросил Забродин у вахтера — решительной женщины, подпоясанной широким солдатским ремнем, сидевшей под надписью: "Предъявите пропуск".

— Номер девятый, — кинула она лаконично. Пропуск, впрочем, не спросила.

В небольшой комнатке впритык стояли пять столов. Но на месте сейчас не сидел никто. Все сотрудники, пять женщин, сгрудились у подоконника. Одна из них — пожилая толстушка, расстелив белую свежевыглаженную салфетку, резала большими ломтями пышный пирог. Другая — средних лет, с сердитым лицом и жидкими косицами, хлопотала с кофейником у электроплитки. Две молодые — бледненькая блондинка и румяная брюнетка, снимали папки со стола на пол. Пятая женщина — коренастая, плотная, с насупленными бровями и поджатыми губами, стояла в сторонке у телефона.

— Извините, пожалуйста, — спросил Забродин, — где мне найти товарища Корсакову?

Женщина у телефона отмахнулась ладонью: дескать, не мешайте, у меня серьезный разговор.

— Обеденный перерыв же, — с раздражением сказала румяная брюнетка. Вовремя приходить надо, с людьми считаться.

Забродин послушно удалился в коридорчик. Но так как перегородка была фанерная, волей-неволей Забродин оказался непрошеным слушателем интимных бесед. Вскоре он узнал, что плотная женщина у телефона и есть сама Корсакова. Почему-то у нее оказалось два голоса: резкий для комнаты номер девять, а для телефонной трубки — умильный. Умильным голосом она расспрашивала, когда и как можно застать какого-то Николая Севастьяновича и нужны ли ему по-прежнему комплекты учебников для дочери. А после, так и не выяснив насчет учебников, резким голосом бросила: "Я пошла, товарищи. Если задержусь, скажете: "Вышла из комнаты".

— Устраивает своего балбеса в институт, — сказала одна из оставшихся. Такой лоботряс!

— Девушки, пока Катьки нет, я сбегаю в универмаг, — сказала звонкоголосая брюнетка. И тоже прошмыгнула мимо Забродина, аж ветром обдала. Теперь телефоном завладел молодой и унылый голос ("Бледная блондинка", — догадался Забродин). Девушка долго дозванивалась какому-то Володе, а дозвонившись, просительным голосом напоминала ему, что он обещал куда-то прийти.

Наконец, положив трубку, она обратилась к подругам:

— Если меня спрашивать будут, я в библиотеке.

Конец перерыва был обозначен хлопаньем дверей и шарканьем ног. В комнату номер девять, однако, никто не вернулся. Время от времени звонил телефон, тогда оставшиеся коротко отвечали: "Корсакова вышла". Или: "Вышла на десять минут", Или: "Позвоните попозже". А Забродин все ждал, вынужденный выслушивать волнующие подробности из жизни обитательниц девятой комнаты. Он узнал, что Марья Федосьевна (старшая из женщин, добродушная толстушка) любит готовить и любит угощать, потому что, в общем-то, одиноко одинокой женщине на возрасте. И самые томительные дни для нее суббота и воскресенье, тычешься из угла в угол, не знаешь, куда себя деть.

Собеседница ее, та, что с сердитым лицом и жидкими косицами (Лизой называли ее, стало быть, считали, что молода еще для отчества), охотно соглашалась, что воскресенье и суббота — самые скверные дни недели. Чад, треск, постирушки, кухня, детей купать надо: младшую утешать, старшую уговаривать.

А Забродин все ждал, томился и страдал, ощущая свою никчемность. Только за полтора часа до конца работы он набрался все-таки храбрости, осмелился заглянуть в девятую комнату.

— Простите, товарищ Корсакова придет все-таки сегодня? Я уже три часа жду. Специально за сорок километров приехал из района.

— Придет обязательно, — заверила Лиза. — Посидите в коридоре. Или лучше зайдите завтра с утра.

На счастье, именно в эту минуту подал голос телефон.

— Нет, из института не звонили, Катерина Григорьевна. Кто еще спрашивал? Вот мужчина ждет. Как ваша фамилия, товарищ? Забродин его фамилия. Говорит, что специально приехал из района. Вы, конечно, изобретатель, товарищ? Где Ниночка? Ниночка в библиотеке.

В конце концов женщины вызвали из библиотеки Нину. Та пришла недовольная, хмуря бледный лобик, перечитала свое же письмо и с оскорблением в голосе сказала Забродину:

— Что же вы хотите, собственно говоря, товарищ? Здесь внятно написано русским языком: "Авторское свидетельство выдается на вещество, апробированное в соответствии с действующим законодательством". Обратитесь в свой институт…

— Но наш институт не занимается опытами, — попробовал возразить Забродин.

— Тогда — в НИИЛЕП. Записывайте адрес: Научно-исследовательский институт по испытанию лекарственных препаратов. Московская область, поселок Научный… Когда они подтвердят, вам тут же выдадут свидетельство.

Забродин записал адрес. Он даже уехал бы довольный, если бы не задержался на минутку в коридорчике, чтобы выпить стакан воды. И тут он услышал:

— Ловко сработала наша Ниночка. Вот что значит образование. В НИИЛЕПе очередь на испытания на всю пятилетку. Теперь мы надолго избавлены от этого типа.

— Другие найдутся, — мрачно отозвалась Лиза.

Марья Федосьевна ошиблась. Не избавилась комната номер 9 от Забродина. Он появился там снова через три дня.

Говорилось уже, что Забродин был податлив, но упрям. Его гнули, а он гнул свое. Уехал-то он грустный, думал, что в НИИЛЕП надо написать, но что он, собственно, предложит испытывать? Гиппина уничтожена, есть только личные наблюдения.

Так что до своего дома Забродин добрался и грустный и продрогший. Зубами постукивал, пока сердобольная хозяйка не напоила его горячим чаем с малиновым вареньем. Он подсел к своему узенькому столику, вынул из ящика все докладные записки: вариант первый, второй, третий… И внезапно в глубине ящика, в самом уголке нащупал завалившиеся ампулы. Целых две штуки! Богатство!

Но не испортились ли? Больше полугода прошло как-никак.

Проверить бы надо, испытать. Но двух ампул маловато. Лошади нужна лошадиная доза. И не сразу пришло в голову (тугодум был Забродин), не сразу пришло в голову самое авантюрное и самое простое: принять дозу самому. Тут уж проверка надежная. Если гиппина живая, человек заболеет наверняка. А когда заболеет, сам станет резервуаром препарата.

Забродин решился и проспал ночь, день и еще ночь. А на третий день проснулся совсем другим человеком, не только здоровым, не только бодрым, но и полным энергии, какой-то непривычной для себя неудержимой жажды деятельности.

И не взвешивая, не рассчитывая, не раздумывая, Забродин запряг коня (какого именно, установить не удалось, но едва ли Краба) и помчался в область. Зачем? Да просто так, чтобы сказать в лицо обитательницам комнаты номер девять, что он о них думает.

— Приятного аппетита вам всем! — загремел Забродин, ворвавшись в разгар обеда. — Приятного аппетита, но уши у вас не заняты, извольте выслушать меня и в обеденное время, поскольку в рабочее вам некогда, в рабочее время у вас тут клуб интересных встреч для одиноких женщин. Вы, — он бесцеремонно тыкал пальцем, — выстаиваете колготки, а вы зубрите кандидатский минимум, а вы, Катерина Григорьевна, пристраиваете к кормушке своего балбеса, такого же бездельника, как все ваши подчиненные.

Растерянная Нина уронила свою порцию кремового торта на юбку, перепуганная Марья Федосьевна спряталась за шкаф, другие, однако, не растерялись.

— Нет, вы дослушайте, — кричал Забродин все громче. — Вы для чего здесь сидите? Вы сидите, чтобы помогать изобретателям. Помогать, а не отпихивать, творчеству помогать. Развели, понимаешь, канцелярию, учет и отчетность, протоколы и формулы, соответствует, не соответствует. Вам новое выискивать надо, новое извлекать, поддерживать, использовать, а потом уже сочинять патентную писанину. Так вот послушайте, я вам объясню…

Но объяснить Забродину не удалось. На сцене появилось еще одно действующее лицо — милиционер, совсем молоденький, румяный от мороза.

— Вот гражданин пьяный и скандалит, — объявила Лиза. Она сразу кинулась за милицией — набралась опыта в столкновениях с мужем и его собутыльниками.

— Пройдемте, гражданин, — сказал милиционер и взял нарушителя за рукав.

— Я еще приду. Мы продолжим этот разговор, — кричал он из коридора. Люди вы или не люди?

Но продолжение не последовало. Из милиции Забродина не отпустили. За антиобщественное поведение в общественном месте он получил пятнадцать суток и на следующий день в компании известных всему городу алкоголиков и дебоширов разгребал снег под окнами своего же института.

Старая пословица гласит: "Стыд не дым, глаза не выест". Но Забродину стыд ел глаза. Отбыв свои пятнадцать суток, он тайком, ни с кем не разговаривая (и зря ни с кем не говорил, узнал бы кое-что), ночью приехал в свою деревню, наскоро собрал вещи и рано утром выбыл в неизвестном направлении.

И здесь, в середине истории, литературным канонам вопреки, мы вынуждены расстаться с главным героем. Более ничего я не сумел узнать о нем. "Обещал, что адрес пришлет… но не прислал", — сказала хозяйка со вздохом.

А между тем невероятное только еще начиналось.

5. ЛЮДИ

В понедельник утром, вешая свои номерки в проходной, сотрудники патентного отдела услышали частую пулеметную дробь из комнаты девять.

"Срочный отчет подкинули бедолаге какой-нибудь", — подумали сердобольные. "Левую работенку подхватила, усердствует шабашница", подумали черство-расчетливые.

Усердствовала Аллочка. Пальцы ее носились по клавишам машинки, словно отрабатывали музыкальные пассажи. Пулеметная дробь раскатывалась горошком, и — "бамм!" — вылетала каретка.

Так часа два с половиной. В двенадцатом часу, сложив последние листы в папку, Алла откинулась на спинку стула.

— Фу-хх, перемолола целую гору. Ну-с, у кого еще есть работа?

— Срочного ничего, — сказала Корсакова.

— Отдохни, трудяга, — посоветовала Марья Федосьевна.

— В овощной бананы завезли, — припомнила Лиза. — Сходи, Аллочка, возьми на всех. Все равно обед скоро. Катерина Григорьевна разрешит.

Но Алла вдруг взорвалась.

— А я вам не курьерша, — заявила она. — Я машинистка первого класса, у меня диплом, похвальная грамота, второе место по области. Где у вас работа? Поищите, пошарьте.

— Нет ничего пока, — сказала Нина, подвигав ящиками.

— Тогда я пойду к технарям, — заявила Алла. — У них всегда работы невпроворот.

— Я запрещаю, — сказала Корсакова. — У них своя машинистка. Хотите, чтобы нам сократили штатную единицу?

Алла промолчала, но не изменила своей вызывающей позы. С минуту думала, вынашивая другую идею.

— Нинка, ты говорила, что у тебя первая глава готова. Давай напечатаю. Да не жмись, я за так отстукаю. Ты же видишь, что меня в простое держат. Название большими печатать? Что там у тебя? "Зарождение патентного дела в дореволюционной России в период становления капитализма". Хм! Два года пишешь… Разве и так не ясно: появились капиталисты, им понадобились патенты. Ну ладно, тебе виднее, ты у нас ученая.

А на следующий день взбунтовалась Лиза. Причем у Аллочки-то воинственность была независимо-веселая, а у Лизы — сварливо-желчная. С утра, как обычно, она пришла молча, повесила пальто. Марья Федосьевна ей заулыбалась навстречу, первая завела беседу, намолчалась за вечер в своем одиноком доме, теперь торопилась поделиться, поведать, что принесла на сегодня пирожки с черносливом и свеклой — для желудка полезно. И тут вдруг Лиза взъелась:

— Маша, пожилой ты человек, пенсия маячит, молодым должна показывать пример, а у тебя на уме в рабочее время: помазки да сковородки. В самом деле, что у нас тут: отдел изобретателей или женский клуб, кружок кулинарии? Работы у тебя нет, что ли? Давай тогда готовить отчет, все равно в двадцатых числах начнется горячка… ночами будем сидеть.

Покладистая Маша не возражала. Она была компанейским человеком, жила под девизом "Как люди, так и я". Главным для нее было — заслужить одобрение окружающих.

И папки, папки, папки, горы папок перекочевали из шкафов на столы. Лиза оказалась дельным организатором, напрактиковалась, распоряжаясь в многолюдном своем семействе. И Марья Федосьевна, и Аллочка охотно признали ее авторитет.

— Как запишем? — спрашивала она. — В какую графу занести?

В прежние времена Лиза решала быстро. Та графа или эта графа, какая разница? Если понадобится, в дальнейшем можно будет перетасовать. Но на этот раз она медлила.

— А почему мы ему отказали? — вопрошала она. — Предложение-то дельное. Нина, почему этот Борисов отвалился?

— Девочки, но разве я помню?

— А ты посмотри, посмотри. Подпись-то твоя.

— Ну, у него заявка не по форме. Ясно же, — говорила Нина обиженным тоном.

— А почему ты ему не подсказала? Между прочим, это наша прямая обязанность — помогать в оформлении заявок.

— Делать мне нечего, что ли?

— Видимо, нечего делать, — напирала неумолимая Лиза. — Видимо, не-че-го де-лать, если ты в служебное время пишешь свое "Становление…", без тебя оно не установилось. Погоди, Ниночка, посмотри еще. Вот этот недавнишний хулиган, Забродин, тоже интересное предлагал. Его почему отфутболила?

— Девочки, да не терзайте вы меня, — взмолилась Нина. — У меня послезавтра зачет. В тот понедельник я сяду вплотную.

Однако на следующий день в комнату девять явилась совсем другая Нина не унылая, как обычно, а скромно оживленная, даже нежно-румяная.

— Катерина Григорьевна, — начала Нина прерывающимся голосом, — Вот пишу диссертацию… Но кому это нужно — еще раз подтверждать документально, что патентное дело зародилось со становлением капитализма? Это же само собой разумеется. А у нас тут под руками богатейший материал — оформленные и неоформленные заявки. Право же, стоит провести анализ — почему изобретатели не доводят дело до конца? Это живое, это всем нужное. Причины неудач в изобретательском деле.

— Девочка, не делай глупости, — прервала ее Корсакова. — У тебя три четверти работы позади. Нелепо менять руководителя и все начинать сначала. К тому же тема должна быть бесспорной. Зарождение в эпоху становления сомнения не вызовет. А причины неудач? Тут у каждого оппонента свое мнение.

— Но, Катерина Григорьевна… — возражала Нина. — Такое исследование и для нас полезно. Причины неудач? Если мы разберемся…

— Нина, делайте свое дело, — отрезала Корсакова. — Когда вас поставят на мое место, тогда и меняйте планы. — И сменив государственный голос на просительный, заговорила по телефону.

Часов в 11, когда Корсакова поднялась, кинув небрежно: "Девочки, если кто будет спрашивать, я вышла из комнаты на полчаса", Нина остановила ее:

— Катерина Григорьевна, вы все же посмотрите дело этого Забродина. Кажется, не такая уж глупость.

— Я помню его заявку, — пожала плечами Корсакова. — У меня хорошая память. Лошади у него заражались усердием необыкновенным. Вы тоже хотите работать, как лошади. Посмотрим, надолго ли вас хватит? Вы что, заразились, что ли?

Полчаса спустя Нина сказала задумчиво:

— Может, и правда заразились. Этого безумца кто выталкивал за дверь? Первая — Аллочка, ты, Лиза, вторая. А я в сторонке была, я уже от вас подхватила.

— Но Катьку ничем не прошибешь, — проворчала Лиза. — Катька у нас невосприимчивая.

Однако еще через день поветрие затронуло и Корсакову.

Сначала никто не заметил необычного. Пришла она, как и в предыдущие дни, в три минуты десятого, поздоровалась суховато-служебным голосом, села за стол, очки надела, начала перелистывать записную книжку… и тут зазвонил телефон.

— Нет, сыночек, — сказала она. И тон был не телефонный, не мягкий, а служебный, начальственный. — Нет, дорогой мой, не звонила и не собираюсь. Пора самому за ум браться. Да-да, давно это думаю и другого не придумаю. Вечером поговорим, а сейчас я на службе. — Стукнула трубкой и уткнулась в записную книжку. Остальные многозначительно переглянулись.

Корсакова между тем набирала номер.

— Техотдел? Сергея Аркадьевича мне. Сережа, это Корсакова беспокоит. Слушай, как у тебя в техническом с квартальным планом? 102? У меня тоже 102 с десятыми. Не в этом суть. Ты анализировал, какую прибыль мы приносим с нашими процентами? Скажем, на 100 наших заявок сколько дает больше миллиона? Редкие? Вот и у меня редкие. Так не стоит ли нам активно и целеустремленно выискивать эти самые миллионные идеи? Искать и поддерживать? Да, я знаю, тебе план обеспечивает твой любимчик Фофанов, каждые две недели авторское свидетельство: облегченная станина для токарного станка, облегченная станина для фрезерного станка, для сверлильного, револьверного, пушечного, пулеметного и так далее по всему каталогу. Но это же ловкость рук!

Договорилась, простилась, положила трубку.

— Вы слышали, девочки? Значит, задача такая: составляя отчет, выискиваете перспективные предложения. Перспективных будем вести за ручку с самого начала и до победы.

С того дня болезнь Забродина, как назвала ее Корсакова, широко распространилась в городе. Инфекция оказалась заразительной и даже очень заразительной. Вслед за сотрудницами комнаты номер девять заболели почти все их родственники. Пресловутый сын самой Корсаковой, уверявший, что он не может удержаться ни на какой работе, потому что его организм настоятельно требует глубокого сна до 11 утра ежедневно, неожиданно объявил, что ему — взрослому человеку — стыдно есть материнский хлеб, и срочно поступил грузчиком на товарную станцию. Муж Лизы, страстный любитель телевизионного спорта, затеял ремонт в квартире, побелил потолки, оклеил стены обоями и даже перестелил паркет. На паркет не каждый муж решается. У Аллы родственников не было, но именно она установила, что инфекция передается поцелуями, и, вопреки всем правилам гигиены, принялась распространять заразу таким способом. Поцелованная уборщица по своей инициативе вымыла полы во всем отделении, поцелованная продавщица в гастрономе ни единому человеку не сказала: "Станьте на мое место" или "Вас много, а я одна".

Алла первая заболела и первая начала выздоравливать.

"Проснулась поутру, как бы трезвая, — рассказывала она. — Все так ясно, четко… и скучно. И вставать скучно, и на работу идти скучно… Лежу и думаю, как бы отпроситься. Вспомнила, что тетя больная в деревне, седьмой год уже больная, давно полагалось бы навестить. Отрепетировала встревоженную интонацию:

— Катерина Григорьевна, такое несчастье у меня…

— Придумай что-нибудь новое, — сказала Корсакова жестко. — Твоя тетя умирает ежемесячно и каждый раз в четверг к вечеру.

Алла посидела за столом с возмущенным видом, затем со скорбным видом, наконец, с безразличием на лице… и вдруг повеселела:

— Девочки, вы о чем там шепчетесь? Я в простое.

По-видимому, у лошадей болезнь Забродина проходила бесследно, а у людей — не совсем, какие-то остаточные явления сохранялись. Ведь люди — не лошади.

Вот такое невероятное происшествие произошло в областном городе С… Нарочно называю только первую букву, потому что я лично свидетелем не был и доказательств у меня нет. Я эту историю знаю со слов Гали. К нам в редакцию она пришла со стихами о любви. Галя — поэтесса по натуре и поэтому пишет стихи (чаще бывает наоборот: пишет стихи, значит поэтесса). В общем, Галя задела мое сердце, и я решил выразить все поцелуем.

— Не трогайте меня, — закричала она истерически. — Не смейте! Отойдите подальше!

Я был подавлен, пристыжен, смущен… и возмущен.

— Но вы же явный гиппинист, — сказала Галя. — Вы восемь часов сидите в своей редакции, как приклеенный к стулу. А потом еще на дом берете работу. Я не хочу заразиться.

Тогда и всплыла вся история с гиппиной Забродина.

Я проявил журналистскую добросовестность, съездил в город С…, поговорил с Аллой, с хозяйкой дома, с конюхами. Попробовал разыскать следы Забродина по областным газетам. Что-то похожее на вспышки гиппинизма отмечалось в Николаеве, Ереване, Мурманске, Новосибирске и Душанбе. Я побывал во всех этих городах, можете проверить в бухгалтерии, однако безрезультатно. Буду еще искать… и если разыщу Забродина, думаю, мы поможем ему через нашу редакцию, пусть налаживает производство своей вакцины. Что особенного? Есть же у нас обязательная прививка против оспы и против полиомиелита… будет прививка и против полинедостатков.

Одно меня смущает: в ушах стоит панический крик Гали:

— Отойдите! Не смейте! Я не хочу заразиться!

Игра в "Ничего не выйдет"

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ПОСТАНОВЩИКА:

Действие происходит в будущем, желательно, не слишком отдаленном.

На сцене комната будущего, вероятно, в летающем доме. Мебель будущая и одежды будущие, и у стены отопления сушатся крылья хозяйки, и кибер-домовые, напоминающие ящериц, слизывают и всасывают пыль. На сцене люди в одеждах будущего, но лицом похожие на нас. И ведут они себя похоже: сидят, пьют чай, вертят в руках ложечки и спорят самозабвенно, как какие-нибудь студенты двадцатого века.

Их пятеро. Пять молодых профилактиков, врачей по-нашему.

ЛАДА — хозяйка дома, молодая мать, красивая и знающая, что ее считают красивой, способная и знающая, что ее считают способной.

НИНА — ее подруга. Любит бурно восхищаться.

ТОМ — муж Нины, африканец, говорит по-русски неуверенно. Он человек уравновешенный, в кругу друзей олицетворяет расчет, порядок и справедливость.

КИМ — рослый, грузноватый, сильный и добрый. Привык взваливать на свои плечи самый большой груз.

СЕВА — человек общительный и думающий, что люди в его обществе должны беспрерывно смеяться. Другие не всегда оценивают его усилия.

Шестой участник — на гостевом экране:

ПРОФЕССОР ЗАРЕК — когда-то их учитель и руководитель, а ныне руководитель всей научной работы на Земле.

ЖАЛОБА ПЕРВАЯ:

НЕ ХОЧУ БЫТЬ НЕКРАСИВЫМ

3АРЕК: Вы спрашиваете насчет Красноглазки, друзья? О, тут мы довольны. Необратимые изменения появились только после тридцать второго омоложения. И мы не думаем, что человек менее вынослив, чем морская свинка.

ТОМ: Тридцать два на тридцать. Около тысячи получается.

3АРЕК: Да, мы так и полагаем — люди будут жить около тысячи лет.

НИНА: Ой, как хорошо!

ЗАРЕК: Хорошо, Ниночка?

ЛАДА: А разве вы сомневаетесь?

3АРЕК: А мне нельзя забывать о сомнении. Раньше проще было. Я, засучив рукава, шел в лабораторию. Не думал, где остановиться, где поворачивать. Играл на выигрыш, а сейчас в "ничего не выйдет". Не слыхали про такую игру! А может, поиграем вместе — будет полезно. Сейчас я вас научу. У каждого будет своя роль. Скажем, Сева — истец. Он недоволен жизнью, он жалуется. Кто у нас главный конструктор — Том? Том вносит практическое предложение, как исправить беду, недовольного сделать довольным. Ким будет мечтателем, энтузиастом подойдет такая роль Киму? Ким расскажет нам, как все хорошо получится, если послушать Тома. А ты. Ладушка, твоя рель главная — ты будешь скептиком. Твоя задача разбить Тома, доказать, что ничего у него не выйдет, и разбить Кима, доказать, что его мечта ничего не даст. Кто остался без работы? Нина? Ты будешь зрительным залом, греческим хором, общественным мнением и радиокомментатором. А я попробую быть судьей. Впрочем, чтобы задать тон, по совместительству стану первым жалобщиком. Начинаем?

Я — Зарек Антон, профессор профилактики и член Совета Планеты, приношу жалобу на неподвижность человеческой внешности. Я приношу жалобу, как пострадавший, потому что я всю жизнь прожил смешным коротышкой, и женщины не хотели идти за меня замуж, они боялись, что их дети будут похожи на меня. И любимые ученики, хотя и слушали меня внимательно, но за глаза называли Гномом и еще похуже.

Я приношу жалобу также от имени всех калек, изуродованных болезнью или несчастным случаем, от имени всех некрасивых от рождения, в том числе девушек-дурнушек, слишком толстых или костлявых, длинноносых, плосколицых, зубастых или лупоглазых, от имени хороших девушек, милых, добросердечных, умненьких, которыми пренебрегают поверхностные любители внешности. Внешность, мешающую счастью, прошу заменить.

Том, консультант-конструктор, объясни суду, как можно выполнить мою просьбу.

ТОМ: Профессор, в вашей жалобе много жалоб, их мы разложим по полочкам. Нас учили так: тело имеет разные системы регуляции. Много есть нянек у тела. Я помню всех нянек. Первая — наследственное управление: хромосомы, белки, сами себя регулирующие. Белки растят ткань. Над ними вторая нянька — химическое управление: кровь матери, потом гормоны желез. Над ними — вегетативная нервная система, над ней — мозг с эмоциями и рассудком, над ними — внешняя среда.

Кто виноват: среда, нервы, железы, хромосомы! Где причина! Грубое нарушение — хирургическое — легче лечить.

СЕВА: Например, руку оторвали, ногу или голову.

ТОМ: Руку — да, ногу — да, голову — нет. Если руки нет, изготовляем ее из выращенных искусственно тканей, приставляем — прирастает. Форма лица — тонкое нарушение. Берем ядро клетки, изучаем, меняем программы, одни клетки заставляем расти, другие — нет. Самое сложное — общий план организма. Все надо исправлять. Говорим пациенту: "потерпи". Эта первая твоя жизнь — черновая жизнь. Дойдешь до старости, будем тебя исправлять. Исправим возраст, исправим хромосомы, исправим внешность. Начнешь с самого начала, младенцем будешь. Все. Так я говорил, профессор Зарек?

3АРЕК: Я судья, мое слово последнее. Конструктор-консультант высказался. Ким, адвокат-мечтатель, что ты скажешь? Что даст замена внешности людям?

КИМ: Я представляю себе, это будет выглядеть так: где-нибудь в Москве, скажем, у площади Пушкина, где сейчас Институт красоты, расположился целый городок. Квартал красоты. Том прав: там есть разные институты, делающие различные операции. Есть хирурги, которые чинят всякие переломы, приставляют недостающие руки-ноги…

СЕВА: Холодные сапожники медицины.

КИМ: Есть художники, которые меняют внешность, делают эскизы нового лица.

СЕВА: Перелицовка, кройка, шитье. Медицинские портнихи.

КИМ: Но меня интересует главное здание: Институт новой жизни. Я старик, мне за восемьдесят, меня предупредили, что я неизлечимо болен. В те времена не скрывают от больного его судьбу. Что мне горевать, я же знаю, что жизнь не кончена, кончена только старость: время подведения итогов. Пенсионный мой отпуск от трудов приходит к концу, и пока есть силы, пока голова ясна, надо обдумать с конструктором план моей будущей жизни и будущего тела. "Каким же вы хотите быть! — спрашивает он. — Вот почитайте каталог: списки темпераментов, эскиз лиц. Выбирайте". И он вынимает книгу, чтобы заполнить мой заказ на внешность.

НИНА: Надо же!

СЕВА: Ателье, типичное ателье. И через неделю первая примерка: новое тело сметано на живую нитку.

КИМ (хладнокровно): Я говорю конструктору: "В этой жизни я был крупным, грузным, неповоротливым, не в меру спокойным человеком. Теперь я хочу быть тощим, подвижным, порывистым, смуглым испанцем с черными усиками и гитарой. Я хочу бешеных танцев и стремительных темпов. Хочу любить страстно и страстно возмущаться. Запишите мне внешность и огненный темперамент южанина.

ЛАДА: Вот когда наружу выходят тайные мечты.

КИМ: Вторая жизнь у меня темпераментная и бурная. Девушкам от меня нет покоя. Мне интересно, что они чувствуют сами, и на третий раз я становлюсь женщиной. Просто так, чтобы узнать таинственную женскую натуру. Таится там что-нибудь или нет?

СЕВА: Ким, не подавай такой мысли. Ведь все женщины хотят стать мужчинами и станут. И не в кого будет влюбляться. И род человеческий прекратится.

ЛАДА: Не воображайте, мальчики. Я никогда не хотела стать мужчиной. Ваша жизнь вдвое бедней нашей.

КИМ: Дадут мне говорить, в конце концов! Профессор, где ваш колокольчик! Разговоры у вас на суде! Итак, я прожил одну жизнь женщиной. Испытал их радости и отверг. Снова прихожу к конструктору в Дом Красоты Человеческой. Говорю: "Когда я был пятимесячным зародышем, у меня были жаберные щели. Жабры не развились, были подавлены гормонами. Давайте переделаем. Пусть на этот раз они вырастут. Следующую жизнь я проживу человеком-амфибией… Пусть будут люди разной конституции: русалки в воде, крылатые сильфы в воздухе, саламандры в огне вулканов, под землей, в ядрах планет…

НИНА: Ой, Ким, тебя понесло!

СЕВА (шепотом): Хорошо, что он не упоминал гномов.

ЗАРЕК: Ты кончил, Ким? Ладушка, твоя очередь. Можешь ты доказать, что хлопотать не стоит и нечего из хлопот не выйдет!

ЛАДА: Проще простого. Знаете, учитель Зарек, я как-то настраивалась для серьезного спора, никак не ожидала, что эти юнцы понесутся вскачь, не разбирая дороги, забыв о простейшей логике. Действительно, не стоит хлопотать, Ким, и ничего не выйдет у тебя, Том. То есть выйдет то, что нужно на самом деле, выйдет помощь калекам, выйдет исправление внешности, приведение ненормального к норме. Но это делается и сейчас: приживление органов, пластические операции на лице. А полное изменение внешности не выйдет. Ведь план организма надо менять в зародышевой клетке. А из этой клетки вырастет младенец-несмысленыш. С миром он будет знакомиться заново. И он будет не ты — другой человек, ничего о тебе не знающий, совсем на тебя непохожий, меньше похожий, чем твой сын. А ты кончишься, ты прекратишься. Получится прекращение жизни, а не продление.

ТОМ: Я могу написать все, что помню, своему продолжению. Оно прочтет и заучит.

ЛАДА: Ты можешь написать своему сыну, любому человеку, и любой человек, прочтя твои мемуары, не станет Томом. Ладно, ты не успел подумать, потом придумаешь что-нибудь получше. Но даже если Том-конструктор предложит осуществимое, пользы не будет, стараться не стоит, Ким. Твоя жена будет плакать: "Верните мне Кима! Моего Кима — громадного, доброго, неуклюжего, неторопливого, того, которого я люблю". А ей приведут тощего испанца с усиками и страстями или, еще хуже того — незнакомую девушку с воспоминаниями Кима в голове. Какой же это Ким? Женщина плачет. Мужа-то ей не вернули.

СЕВА: Смотри-ка, нашла, что ответить.

НИНА: Мальчики, вы разбиты, сдавайтесь.

ТОМ: Не совсем…

КИМ: Подожди, ты не совсем ответила…

ЛАДА: Профессор скажет, ответила я или нет. Ваше решение, судья?

ЗАРЕК: Итоги подведем потом, друзья. Пока я доволен, дискуссия пошла правильно. Но ведь, наверное, есть еще жалобы. Не только внешностью вы недовольны. Сова-истец, нет жалоб больше? Ну, все равно, жалуйтесь, кто хочет.

ЖАЛОБА ВТОРАЯ:

НЕ ХОЧУ ЗАБЫВАТЬ

НИНА: Профессор Зарек, можно, я пожалуюсь?

СЕВА: Тихо! Жалуется общественное мнение и радиокомментатор.

НИНА: Отстань, Сева. Учитель, я жалуюсь на память. Вот вы знаете, как я все забывала, когда училась. Но это неважно…

СЕВА: Для врача довольно важно.

НИНА: Я хочу сказать, что я забываю очень важные и приятные вещи. Даже любимых людей забываю…

СЕВА: Тома забыла? Бери свои слова назад.

ЗАРЕК: Сева, ты, и правда, не мешал бы. Пусть доскажет…

НИНА: Я говорила не про Тома, я имела в виду свою бабушку. Она играла со мной, и возилась, и гуляла… Я очень любила ее… а сейчас не могу вспомнить ее лица. У меня есть кинопортрет, но там бабушка молодая и не такая добрая, не домашняя. И про Тома отчасти верно: тоже забываю. У нас был счастливый день, самый счастливый. Мне бы хотелось помнить этот день со всеми подробностями и переживать снова — от утра и до ночи. А я уже не помню все. Вот и с книгами так: волновали душу, а потом забылись. И учебники тоже надо бы знать наизусть с первого чтения, не перечитывать и выучивать.

ЗАРЕК: Не надо прибедняться, память у тебя нормальная. Всем людям свойственно забывать. Давайте, товарищи, так сформулируем жалобу Нины: "Я теперь буду жить до тысячи лет и не хочу забывать все свои первые молодости. Даже сейчас — об одной молодости — я помню меньше, чем хотелось бы". Том, есть у тебя предложения?

ТОМ: Я буду думать вслух, при всех. Мы знаем: в автоматах тоже есть память и забывание. Мы выключаем у них все записанное, чтобы освободить место для новой задачи. И люди тоже помнят главное — самое нужное. То, что требуется редко, выключаем. Освобождаем мозг для новой задачи. У мозга громадная память, но не бесконечная. Между лбом и затылком не так уж много места.

ЗАРЕК: Есть и другие мнения. Том. Иные считают, что у мозга громадные неиспользованные резервы. Предполагают также, что мы на самом деле не забываем ничего, только не можем припомнить сразу. Но прошлое может всплыть неожиданно и с мельчайшими подробностями.

ТОМ: Я продолжу, профессор Зарек. У меня пока одно предложение, и я думаю, единственно доступное. В машинах, когда нужно увеличить производительность, есть два пути: новая конструкция или больший объем. Я не уверен, что мы сумеем придумать новую конструкцию мозга. Значит — объем. Но на тридцать жизней нужна память в тридцать раз больше. Лада и Нина закричат: не хотим такого мужа. Голова, как котел.

НИНА: Ужас какой! Во сне приснится, умрешь от разрыва сердца.

ТОМ: Лучше будет: вторая голова отдельно.

СЕВА: То есть как: насаживать и отвинчи-вать? Вешать в передней на вешалку?

ТОМ: Я имею в виду — искусственная голова. Такая автосекретарша, поменьше, чем собачка на ремешке. Ты гуляешь, она бежит рядом, слушает, запоминает.

СЕВА: Обнюхивает ноги…

ТОМ: Вечером включил, голова показывает. Ненужное стер. Когда голова заполнилась, снял, положил в шкаф. Одна голова — для книг, другая — для путешествий.

НИНА: Ой, ребята, я обязательно растеряю все свои головы.

СЕВА: Старые, ненужные головы валяются в канавах. В газетах объявления: "Потеряла голову".

ТОМ: Ким, выручай, меня засмеяли со всех сторон.

КИМ: Нет, я поддерживаю искренне, с чистым сердцем. Это очень хорошо придумано. В особенности нужно будет к старости — ко временной старости, к периоду подведе-ния итогов между очередной и следующей молодостью. Только я не хотел бы этих секретарш-собачек на привязи. Пусть будет второй мозг, как-то связанный с естественным, подключенный, что ли. Я запоминаю — в нем отражается. Я забываю — в нем остается. В старости, когда сидишь в кресле, перебираешь воспоминания. Подключил голову с путешествиями — вот странствия молодого Кима: полет в Антарктиду, на Луну. Вот голова с книгами рассказывает тебе Пушкина и Шекспира наизусть. Сел за работу — вот голова-справочник, все факты и цифры в ней. Для души хорошо и для дела хорошо. По-моему, Ладе нечего возразить.

ЛАДА: Ладе действительно нечего возразить, потому что не на что возражать. Лада слышит новые вычурные названия для старых, давным-давно известных вещей. Голова-справочник в обычной жизни называется энциклопедией. Взял нужный том, полистал, нашел. И незачем простое слово "читать" заменять хитро придуманным "подключать голову". Голова с путешествиями — видовая фильмотека. Возьми там любой маршрут, зачем повторять свой собственный. Голова с книгами — это библиотека. Всегда она будет полнее твоей собственной головы. Что остается? Личные переживания? Но недаром, Ким, ты предназначал их для бездеятельной старости. Ты сделал это невольно и не случайно. Потому что старые переживания особенно дороги тому, у кого будущих нет. Но профессор Зарек обещает мне тысячу лет, тридцать две юности. Я иду в будущее, думаю о нем. Главное из прошлого я помню, главное — унесу, сброшу только ненужный груз. Природа недаром придумала забывание, это было великим и не первым ее изобретением. Амеба не забывает ничего и червяк тоже… Все знают от рождения, все умеют, что им полагается, ничего не забывают и ничего не приобретают. Человек узнает при жизни больше всех, ему и забывать надо больше всех, отсеивать лишнее. Мне подарили кучу лет жизни, я увижу страшно много и почти все забуду. Но главное-то я отберу, возьму с собой. У меня будет одна голова, но заполненная главным. А траченные молью воспоминания мне не нужны, у меня будущее есть. У вас его нет почему-то.

ТОМ: Вы все еще воздерживаетесь, профессор? Я имею возразить много. Лада спорит неверно. Но я хочу испытать Ладу. У меня есть жалоба, которую женщина должна поддержать. Можно?

3АРЕК: Давай!

ЖАЛОБА ТРЕТЬЯ:

ПУСТЬ ОНИ РАСТУТ БЫСТРЕЕ

ТОМ: Я — Нгакуру Том, ординарный врач и отец двух детей — девочки и мальчика — приношу жалобу на природу. Я недоволен, что дети растут и учатся так медленно. Только через год они научились ходить, только через год извините за неприличие — научились не делать в штаны. Три года им нужно, чтобы научиться творить на одном языке, еще три года они будут учиться читать и писать. Они будут учиться около двадцати пяти лет. Это целая моя жизнь. Мои дети никогда не будут мне товарищами. Вот моя личная жалоба. И есть еще жалоба всего человечества. Половину трудов человечество тратит на кормление, воспитание, учение и приспособление к жизни медленно растущего человека. Шаг вперед и шаг на месте. Учителя, воспитатели, медики и три четверти женщин поглощены этим неполноценным человечком.

НИНА: Ом говорит, что нами дети — неполноценные! Том, я с тобой развожусь!

ТОМ: Что ж, биолог не будет спорить: расти можно быстрее. Китенок через год после рождения весит пять тонн. Человек ест два-три килограмма в день, прибавляет два-три килограмма в год. Это медленность необязательная. Физика и химия не запрещают расти быстрее. Физиология не запрещает учить быстрее. Человек запоминает сразу, долго закрепляет. Надо придумать быстрое закрепление. Все, я сказал.

КИМ: Том высказал существо дела. Моя задача — живописать. Итак, родился сын — еще один у Нины или у Лады. Назовем его Гвидоном, потому что "растет ребенок там, не по дням, а по часам", как в "Сказке о царе Салтане". Нет у матери бессонных ночей, возня с пеленками кратковременная. Уже на третий день врач-наблюдатель говорит: "ребенок подрос, ножки окрепли, учите его ходить". Программа управления ходьбой передается на мозг и на нервы биотоками, диктуется вся целиком. Вот радость-то: от врача ребенок бежит своими ножками к маме. Неделя отдыха, закрепление пройденного, ребенка учат говорить, потом читать. Вся математика — от сложения до синтетического исчисления вкладывается в шесть приемов. Необыкновенно интересно для специалистов разрабатывать эти обязательные программы, так сказать, исходные платформы мышления. Через месяц Гвидон — взрослый человек, самостоятельный, он уже начинает выбирать дело своей жизни. И мама не нарадуется на сына, могучего умного, ученого.

СЕВА: Лада, отказывайся от слова. Ты же сама мечтаешь о взрослом умном сыне.

ЛАДА: Я не понимаю, мальчики, вы меня разыгрываете, или вы действительно такие бездарные сухари? Чтобы я поддержала Кима? Да никогда в жизни! У меня женщины — а два раза больше радостей, чем у вас! Ведь когда человек растет, все в нем радует. Научился говорить "мама" — радость, ложку держит сам ликование. В рот сует, щеки кашей измазал — великолепно. Знакомится с миром, соображает, рассуждает по-своему — наслаждение. У меня племяшка есть, я с ней гуляла как-то весной. Показываю лунный серп, спрашиваю, что это такое? Говорит: "Теп", — хлеб на ее детском языке. Луна похожа на ломоть, а что хлеб на небе висеть не может, этого она не знает еще. Другой раз спросила, что такое бог. Интересно, как ответит. Подумала и лепечет: "сыр вороне". Стих запомнила: "Вороне где-то бог послал кусочек сыру. Выходит у нее: бог это некто, сыр посылающий воронам. Ваши штампованные детки сумеют так замечательно ошибаться, знакомясь с миром? Все они будут правильными и одинаковыми до тошноты.

Нет, друзья, растить человека хлопотно, но это радостные хлопоты. Без этой радости у меня полжизни убавится, лучшая половина исчезнет. И дело тут не только в эгоизме. Живой человек — это индивидуум, неповторимая личность. А ваши штампованные станут отсталыми со своими с детства заполненными мозгами. И по всему свету придется разыскивать неповторимых, которых вырастили самоотверженные и неповторимые мамы.

СЕВА: Дайте мне скорей слово, профессор. Я вошел в азарт, мне интересно: может ли кто-нибудь угодить Ладе? Лада, сжалься, я обращаюсь не к твоему уму сокрушительному, а к нежному женскому сердцу. Есть жалостливая, прежалобнейшая жалоба, попробуй устоять.

ЖАЛОБА ЧЕТВЕРТАЯ:

ПУСТЬ НЕ БУДЕТ НЕСЧАСТНЫХ В ЛЮБВИ

СЕВА: Я, Шумский Всеволод, сын собственных родителей, умоляю высочайший суд рассмотреть мою просьбу. Я ходатайствую за несчастных влюбленных. Не за себя, сына собственных родителей. Я был несчастлив в любви тысячу раз, но уже привык, закалился и нахожу утешение со скоростью спринтера на стадионе. Есть у меня, однако, безутешный друг, толковый и справедливый человек, но в чувствах медлительный, как улитка (Он покосился на Кима). Будучи младенцем, он влюбился в одну девочку (все знали, что речь идет о Ладе). Ничего себе, смазливенькая девочка, хотя очень острая на язык. Я бы в одном городе боялся с ней жить, не то, что в одной квартире. Но друг мой вздыхал десять лет. Я простудился от этого сквозняка, схватил воспаление среднего уха. Наконец, он собрался сделать предложение, получил мгновенный отказ… и еще десять лет собирается, вздыхая, забыть ту девушку. Человек иссох, исчах, не пьет, не ест, только вздыхает. В общем, шутки-шутками, но нельзя же терпеть, чтобы по нашей счастливой планете бродили угрюмые тени с вытянутыми носами. Я прошу навести порядок. Переделайте сердца так, чтобы на любовь отвечали любовью. На сильную сильной, на жиденькую — жиденькой. Изобретите приворотный корень. Или если нельзя приворот, если приворот это насилие над личностью, изобретите отворот хотя бы. Токи, облучения, порошки три раза в день перед едой, и жестокосердая забыта, человек обрел спокойствие. Так можно?

ТОМ: Я затрудняюсь. Мы проходили законы памяти, законы роста, законы развития. Но в учебниках ничего нет о законах любви, верно, профессор?

3АРЕК: Да, в учебниках о любви мало. Любовь мы стесняемся исследовать, считаем неделикатным. На самотек пустили любовь. Вообще-то законы есть, конечно. Самый примитивный: "противоположности сходятся". Маленьким нравятся крупные, толстякам — худенькие, мягкотелым — напористые, говорливым — тихие, светлым — черные, и наоборот.

НИНА: Ой, Том, у нас по закону природы!

3АРЕК: Есть и другие законы — посложнее. Там наслаивается биологическое, психологическое, социально-историческое. Я пробовал разобраться, потом отвлекся.

ЛАДА: Хорошо, что отвлеклись.

СЕВА: Осторожно, профессор: она кинется и на вас. Том, молчи, не надо конструктивных предложений. Лада придерется к технике. Не вдавайся в мелочи. Лада, отвечай прямо: тебе обязательно нужны несчастные влюбленные?

ЛАДА: Сева, милый, не изображай меня каким-то монстром, но я не одобряю твоей жалобы. Честное слово, будет хуже. Любовь в ответ на любовь! Полюбит меня какой-то дурачок, я обязана отвечать? Еще хорошо, если полюбит сильно, а вдруг — "жиденько". А я обязана ответить, и будет в моей жизни единственная жиденькая любовь. А если меня полюбят двое сразу, им обоим отвечать? С законами любви еще хуже. Ученые выяснят законы, какие-то будут группы любви наподобие групп крови. И где-то будет Институт Брака, вроде нашего Института Профилактики, и там карточки с дырочками, перфорированные по типам и группам. И машина-сваха, просматривающая десять миллиардов карточек в час. Переберет она всех потенциальных женихов, и получу я извещение: "Лада Грицевич, твой оптимальный суженый-ряженый живет на Огненной Земле". И я полечу туда, как дура… и самое грустное: он мне понравится, я буду с ним отвратительно, скучно, пошло счастлива. И буду чувствовать себя заведенной машинкой. Я не хочу так, профессор. Не хочу прожить жизнь, словно прочесть книгу с заранее известным оглавлением. Хочу лететь на огонь и обжигаться, и пробовать на язык, и отплевываться, и не знать все наперед. Беспомощным помогайте, а мне разрешите прожить жизнь самостоятельно. Несчастливчикам давайте пилюльки для забвения. Но все равно, если они несчастливчики и беспомощные, кто их полюбит и за что?

СЕВА: Вот оно — нежное сердце женщины!

ЗАРЕК: Товарищи, наша дискуссия свернула в сторону. Я бы не ставил сейчас вопрос об изменении эмоций. Чувства у человека древнее рассудка, и природа успела их отработать лучше. Это основа, и очень разумная основа, не хотелось бы ее разрушать. Любовь человека только кажется безрассудной, на самом деле она последовательно ведет к улучшению рода человеческого. И с другими чувствами также. Мы всегда жалуемся на ненасытность, на жадные глаза человеческие. Но эта ненасытность великолепна, если она направлена на труд, на знания. Не будь мы ненасытными, мы бы успокоились на вчерашнем, остановились бы, заснули бы. Так что я попрошу не трогать чувства. В человеческой натуре это главный костяк, главнее скелета.

СЕВА: Профессор Зарек, Лада уже поддавалась, я чуть не победил, но вы поддержали ее в последний момент. Однако я не отступаю. Мне полагается три попытки, как на стадионе, чтобы взять барьер. Я использовал только одну. Позвольте вторую?

ЖАЛОБА ПЯТАЯ:

ХОЧУ БЫТЬ УМНЕЕ

СЕВА: Я, вышеуказанный, приношу еще одну жалобу. Как сказал профессор Зарек, человек авторитетный даже для Лады, природа превосходно отработала чувства, но не успела, всего миллиончик лет был в ее распоряжении, довести до совершенства верхние отделы головного мозга. В результате на свет появляются люди неумные ("дураки" — в просторечии), не слишком умные, недостаточно умные и не самые умные, которые могли бы быть умнее. Я принадлежу к числу последних, я могу и захотел бы быть умнее. Я хочу быть умнее, чем Том, конструктор-консультант по мозгу, умнее, чем мудрый профессор Зарек и хотя бы вполовину таким умным, как Лада. Короче, я хочу быть гением. Причем я не ревнив. Пусть другие тоже будут гениями. Каждый гражданин планеты Земля имеет право на гениальность — такой параграф предлагаю внести в основной свод законов третьего тысячелетия.

ТОМ: Голосую "за" обеими руками. Это самое толковое из предложений.

СЕВА: Видите, гениальность уже выглядывает из меня.

ТОМ: Я думаю, что работу можно начинать хоть сегодня: составить списки самых одаренных людей, сделать атом-записи их мозга. Скоро мы будем знать мозг гениального художника, гениального музыканта, другие… Пусть человек первый раз живет по природе — это черновая жизнь. Он осматривает мир, выбирает свое место в мире. Когда начинает жить второй раз, меняет старость на молодость, тогда и мозг меняет — обычный на совершенный. Так он меняет жизнь: он не испанец и не женщина, он — гений…

ЗАРЕК: Между прочим. Ладушка, твоему мужу очень нравилась эта идея. Гхор тоже мечтал растить гениев.

СЕВА: Ну все, я выиграл. Профессор Зарек — за, Гхор — за. Лада — тоже за. В древнейших судах было правило — жена не имеет права свидетельствовать против мужа.

ЛАДА: Но у нас не старый суд, кажется?

СЕВА: Кидается! Лада, смилуйся, я так жажду быть гениальным!

ЛАДА: Я хочу напомнить вам об одной старой-старой книжке. Она была написана в предыстории, еще до Октябрьской революции. Называлась "Первые люди на Луне". Автор Уэллс — англичанин. Он писал раньше, чем космонавты открыли Луну, тогда еще фантазировали всякое, писали, что на Луне есть жители селениты. И по Уэллсу все селениты — гении, с детства их так выращивают. У гениального художника — один вытаращенный глаз и одна гибкая рука, у гениального скорохода — гениальные ноги, у гениального математика — мозг, но развитый односторонне. И всеми управляет один сверхгениальный мозг бесформенный, желеобразный, противный, уродливый, беспомощный, как муравьиная матка. Человек отличается от машины кругозором, многообразием, универсальностью. Машины бегают лучше и считают лучше. Но нет машины, которая могла бы и бегать, и считать, и рисовать, и запоминать, и делать еще тысячу дел, как я. Не нужна человеку ваша узколобая гениальность.

СЕВА: Товарищи, я отказываюсь от третьей попытки. Знаете, с Ладой спорить…

ЖАЛОБА ШЕСТАЯ:

НЕ ХОЧУ БЫТЬ ОГРАНИЧЕННЫМ

КИМ: Тогда у меня есть жалоба, если разрешите. В предыдущем случае я был согласен с Ладой. Мне тоже не нравится ограниченность. Я бы хотел прожить жизнь на тысячу ладов, понять каждого человека на Земле, побывать в каждой шкуре. Я хотел бы делится с людьми своими переживаниями и их переживания ощущать. Я так это понимаю (сейчас я выступлю как жалобщик и конструктор и мечтатель сразу): люди соединяют свои мозги, как мускулы, — биотоками. Помните, как на лекции по хирургии профессор своими биотоками водил наши руки! Конечно, тут много будет любителей лезть в знаменитые головы. Для них можно сделать копии. Бывает, что путешественник посетил далекую планету, а мы годами ждем, пока он опишет впечатле-ния, пока там выйдет книга и фильмы. Да и все равно — снова и снимки только бледные копии впечатлений. Пусть он дает свою голову на радиостанцию, и мы, включившись, видим все, что он запомнил. Не все сразу, но кое-что в меня перейдет. Когда люди совещаются, они соединяют головы, думают сообща, зная все мысли друзей. Потом, может быть, сделают большую искусственную голову, итог мышления всего человечества. И мы будем приходить к ней, приобщиться к мудрости истории. И отойдем просветленные.

СЕВА: Ну это уж мистика какая-то, вроде слияния с Буддой после смерти.

ЛАДА: А я не вижу никакой мистики. Опять хитроумные названия давно известных вещей. Слияние мозгов — это разговор, передача мыслей — язык, чтение, всемирная голова — библиотека, а соединением голов мы заняты сейчас: спорим, вырабатываем общее мнение. Перекладывание мозгов — отрывок из "Путешествий Гулливера". Свифт пятьсот нет назад высмеял прожектеров такого сорта, как Ким.

КИМ: Но ты пойми: есть же все-таки разница между словом и мыслью, между речью в сто или тысячу слов и всем содержанием головы. Я пример приводил: хочу не слышать слова, а чувствовать вместе с любимой. Хочу не только смотреть картину, но и чувствовать, как художник, как автор.

ЛАДА: Между прочим, это не твое дело лезть в чужую голову. Это не нужно даже. Главное автор говорит в своей книге. А за пределами книги — сплетни. Важно, что он написал. Какое тебе дело, для чего и почему он писал так, был искренним или привирал, был в хорошем настроении или держался за больной зуб?

НИНА: Ладка, ты циник!

СЕВА: Лада, ты была великолепна сегодня. Я бит, но восторгаюсь, как ценитель великого мастерства спора ради спора.

КИМ: (мрачно): А я не восторгаюсь. Я не люблю пустых словопрений. Лада возражала сегодня против всего на свете. Против улучшения памяти, роста, внешности, чувств и ума. Мы предлагали специализацию и предлагали универсальность. Это противоположности, исключающие друг друга. Где логика? Или это и есть женская логика?

ЛАДА: Я могу объяснить тебе, где логика, гордый мужчина. Все, что вы предлагали, направлено против человека. А человек — лучшее из созданий природы и не так-то просто его усовершенствовать.

КИМ: Я читал, что женщины в истории всегда были оплотом старины. На них опирались цари и священники. Я не думал, что это свойство сохранится до нашего века.

СЕВА: Ким, это уже выпад. Проси прощения сейчас же!

3АРЕК: Ким, сядь! Не возмущайся! Лада вполне логична. Она не консерватор. Она женщина, страж очага и хранитель рода. Мужчина выдумывает, пробует и рискует, его призвание — рисковать. А женщина героически защищает сохранность рода, рода человеческого в данном случае.

ТОМ: Вы согласны с ней, профессор? Это ваш приговор, как судьи?

3АРЕК: Не так просто вынести приговор, друзья, и, конечно, он будет вынесен не сегодня. Согласен ли я с Ладой? Да и нет. Она права и неправа. Права, что ничего не выйдет у вас, и неправа, что ничего не выйдет вообще. Должно выйти. Нужно, чтобы вышло. Ааст Ллун — архитектор неба, автор реконструкции Солнечной системы, говорит, что нелегко быть богом. Нелегко. Но нужно. Необходимо.

Дело в том, что у нее — у природы — есть закон этакого подвижного равновесия. Нельзя шагу ступить, чтобы не нарушить. Один шажок нарушает немножечко, а миллион шагов могут все перевернуть вверх дном.

Все-таки, все мы — люди, мы нравимся себе, любуемся себе подобными, больших отступлений от этого образца не хотим. Немножко — пожалуйста. И Лада не возражала бы, если бы у ее сына лоб был на сантиметр пошире, грудь на тысячу кубиков вместительнее. Но такие изменения были бы достаточны, если бы мы продлили жизнь на десять-пятнадцать лет. А у нас скачок — тысячелетняя жизнь, тридцать две молодости. Это нечто принципиальное, это решительное нарушение равновесия. Пригодны ли мы для тысячелетней жизни с нашим телом, рассчитанным на семьдесят лет? Надеяться на биологию — все само собой приспособится? Но биология ра-ботает медленно, тратит миллион лет на создание вида. Вот и приходится нам самим засучив рукава подменять природу, играть в эту самую игру "ничего не выйдет". И мы будем играть, пока не поймем, чего же нам хочется и как этого добиться.

Открытие секунды

Книгу я написал за одну ночь.

Вчера, к концу рабочего дня, в моем кабинете раздался звонок.

Люблю звонки. В них обещание неожиданности. Вдруг вспомнил тебя друг детства, приехавший с Марса, вдруг тебя самого посылают на Марс. Путешествие, приключение, споры, нарушающие размеренный ритм жизни у письменного стола. И хотя обычно мне звонят родные или редакторы, я всякий, раз с волнением тянусь к экрану.

Редактор был и на этот раз. Голос его звучал жалобно.

— Голубчик, выручай! Получил рукопись, ни в какие ворота не лезет. То есть все основательно, добротно, выверено, но читать… Невыносимо! Формула на формуле, ссылка за ссылкой. Специалист писал для специалистов, стеснялся понятные слова употреблять. А мы же популярные, общедоступные. Дружок, сделай милость, напиши для нас. Материал ты знаешь, темпорология — твоя стихия!

Я ответил, что сейчас у меня нет времени. Докончу работу, потом поеду в отпуск на Новую Землю или в Новую Зеландию, еще не решил — куда. Осенью сяду за эту книгу, к будущему лету сдам…

— К лету? О лете не может быть и речи! Рукопись нужна мне завтра в девять утра.

— В девять утра? Ты хочешь, чтобы я…

— Да, я хочу, чтобы ты написал книгу в Т-граде. И не спорь, пожалуйста, друзей надо выручать. Запрос я уже сделал, место обеспечено. Город принимает тебя в 22 часа 48 минут, отправление в 22.28. Не подводи, дорогой. Сам понимаешь, идет серия. "Делается открытие", и читатель ждет третий выпуск после второго. Ты наш постоянный и надежный автор, мы в тебе уверены…

И я согласился. Главным образом потому, что хотелось побывать в Т-граде.

Взглянул на часы. 16 часов 03 минуты по московскому времени. Запомнил и три минуты. Отныне счет жизни пошел на минуты. До срока. семнадцать часов без трех минут.

Вечер на сборы. Ну, для литератора срочная командировка — дело привычное. Тем более, еду в благоустроенный город, нет заботы о пище, одежде, крове. И отбываю всего на одну ночь, нет истерических предотъездных забот: дозвониться, извиниться, посетить, уладить, доделать… Улажу и доделаю завтра. На сегодня одно-единственное: ничего не забыть. Картотека, выпивки, расчеты, микробиблиотечка… Какие еще материалы нужны для размышлений? Ведь из Т-града запрос не пошлешь. Пока прибудет ответ, пройдет вся ночь… Ну вот и все вроде. Такси заказываю на 21.10. Еще записка жене: "Уезжаю на ночь…" Писать, что уезжаю в Т-град? Не стоит, пожалуй, она у меня впечатлительная, разволнуется, ночь не будет спать. Лучше неопределенное: "Срочная командировка километров за двести. К утру вернусь…"

В 21.07 на экране возникает робот-диспетчер:

— Ваш дом восемь? Вы заказывали такси? Поднимайтесь на крышу, машина ждет.

Действительно, аэротакси на крыше. Подрагивают крылья, шипят газовые струи, уходя в небо; отдачей машине плотно прижата к мягкой кровле. Привычно забираюсь в кресло, пристегиваюсь, пристраиваю чемодан с микробиблиотечкой. Ну и где тут адресный код? Веду глазами по алфавиту: Р… С… Та… Те… Те… Вот он — Темпоград. 21-19-46. Набираю цифры на диске. Все. Лети машина.

21 час 23 минуты.

Честно говоря, не люблю я эти автоматы. Сидишь в одиночестве, словно наказанный, словом перемолвиться не с кем. Сорок минут взаперти… когда счет идет на минуты. Ладно, подумаем о книге.

Итак, серия "Делается открытие". Тема волнует меня с молодых лет. Как это получается: бродит человек по комнате, давит сигареты в пепельнице, волосы ерошит… или в саду лежит под яблоней, травинки покусывает, смотрит сквозь ветки на облака. И яблоко упало… Бах! Открытие!

Вот Гурьянов — великий открыватель. Я и хотел написать его биографию. Глядь: у него предшественники, у тех тоже предшественники, а там еще предшественники. Эстафета! Длиннющая цепь больших, средних и микроскопических находок и ошибок. Гора усилий, на вершине — открытие.

Начинали эстафету, как водится, мечтатели, наивные люди, счастливые неудачники. Счастливые, потому что жили в будущем, а неудачники — потому что родились раньше времени. Это естественно, и в темпорологии тоже был свой мечтатель. Человек великого кругозора и нулевой практичности, автор вдохновенных писем, перечеркнутых резолюциями: "В архив!"

Потом пришел математик, этот формулами подкрепил идею. Формулы можно было проверить, все плюсы и минусы стояли там на месте. Но больно уж странный был вывод. Специалисты не поверили. Сказали: "Все правильно, но физического смысла тут нет".

Эстафету принял библиограф, собиратель фактов, любитель листать страницы. У него была картотека: двадцать тысяч фактов о природе. Факты сводились в графики и таблицы, на глаз видно было, к чему дело идет. Легко напрашивался вывод, но так и неведомо, сделал ли вывод тот библиограф. Может, и сделал, да не захотел выбираться из-за спокойного стола на арену дискуссий.

На арену вышел четвертый: отважный, талантливый полемист, человек ясного и быстрого ума. Не пробил идею. Доказательств требовали у него. Для новинок всегда требуют неопровержимые доказательства.

Не пробил, но идея застряла в умах. Стало известно, что есть такая дерзкая мысль, надо подтвердить ее опытом.

И опытом подтвердили ее искусные экспериментаторы, люди с воображением конструктора, тонкими пальцами ювелира и терпением вола.

Методика была создана, за нее ухватились другие экспериментаторы, и открытия посыпались, как из рога изобилия. Их надо было осмыслить. Явилась школа теоретиков. Глава школы — мудрый, вдумчивый, прозорливый, чуткий к чужому таланту… и молодые, дерзкие, нетерпеливые и самонадеянные таланты. Последний из них был самым талантливым, он и завершил, разобрался во всех тонкостях, в которых прежде никто не мог разобраться.

Тогда-то Дмитрий Гурьянов и произнес свое знаменитое: "Будет и город…"

Кажется, вот он — город.

В ночной темноте под колесами ослепительно-желтое "Т".

Дмитрий Гурьянов…

Пришло время, и в магазинах Америки появилась книга "Храм Кроноса облицован". Она свидетельствовала: да, темпорология выстроена и отделана окончательно. И в эти самые дни на другом конце света, в другом полушарии, в Академгородке, что возле Новосибирска, в кабинет директора одного из институтов вошел стройный и подтянутый мужчина среднего, возраста с остроконечной черной бородкой.

— Ну, поздравляю, поздравляю, — сказал директор, вертя в руках нарядный диплом доктора наук. — Читал твой реферат, читал. И защиту слушал по теме. Значит, к нам опять? На прежнее место — на сверхпроводники?

— Естественно, — кивнул чернобородый.

— А у меня другое предложение. — Директор все еще вертел диплом, явно смущенный. — Мы создаем лабораторию темпорологии. Дело новое, неизученное. Есть возможность наткнуться на что-либо невероятное. Ты не взялся бы?

— То есть ты не хочешь смещать моего заместителя? — догадался чернобородый.

— И это есть, — признался директор. — Но главное: интересы дела. Твой зам — добротный продолжатель. А ты хорош как зачинатель. Темпорология — пустое место в науке, терра инкогнита.

— Ну, не такая уж инкогнита, — пожал плечами доктор. — Теория отработана, опыты поставлены. Перепроверять? А это очень нужно?

— Никому не нужно, — тут же согласился директор. — Вот и предложи новое направление. Подожди, не говори "нет" из упрямства. Сейчас я еду в Гималаи, подышать качественным воздухом, через месяц вернусь и выслушаю соображения. Даже если откажешься от темпорологии, соображения представь.

Впоследствии Гурьянов говорил, что судьбу его решил гималайский отпуск директора. Если бы на раздумье дали три дня, Гурьянов ответил бы категорическим отказом, поискал бы другую работу по сверхпроводникам. Но месяц пришлось думать о темпорологии, и соображения появились. Сложился план работ, и неудержимо захотелось этот план выполнить.

Дмитрий Алексеевич Гурьянов умер не так давно. Еще живы многие из его соратников. Одного из них я спросил:

— Что было главным в характере Гурьянова?

— Главным? — Мой собеседник задумался. Главным было уменье видеть главное. Представьте себе: идет обсуждение. Десяток выступающих, десятки соображений, советов, протестов и просто словес. Ведь каждый смотрит со своей колокольни, о своем отделе печется, Иной раз о важном говорят между прочим, о пустом — многословно. И так тянет вступить в спор по пустякам. Гурьянов никогда не разменивался на мелочи. В самый центр бил… То же на работе. Приемные часы, каждый со своей заботой: у кого идея, новый принцип, а кто отпрашивается на день, тещу на дачу перевезти. У Дмитрия Алексеевича была идеальная точность: это решает секретарша, это — завхоз, а это — я сам. Насчет машины — к завхозу, с принципом — ко мне. Завтра с утра посидим, подумаем на свежую голову. С утра думать любил. На утро сам вызывал. А приемные часы — под вечер, чтобы не посетители расписание дня диктовали.

— Что было главным? — переспросила племянница Гурьянова. — Вкус к жизни, вот что главное. С увлечением жил, все делал с увлечением. Ел с аппетитом, кости грыз с хрустом, спал, как убитый, спорт выбирал головоломный: водные лыжи, горные лыжи. И танцевал так, что дух захватывало. Женщин любил, племянница зарделась. — Вообще любил людей. Самый интересный разговор для него был о людях: чем себя проявил? И сразу решал: "Этого я пристрою к делу".

Иные упрекали: "У вас, Дмитрий Алексеевич, утилитарное отношение к человеку. Люди для вас винтики".

Он только отмахивался:

— Винтики! Сказали тоже. Сказали бы еще, что актеры — винтики сцены. Да настоящий актер только на сцене и живет полновесно, только там горит, талант проявляя. Наш институт и есть сцена для научных талантов. Иной, конечно, не блещет, чадит, не сумел найти себя. Вот я и помогаю найти себя. И представьте…

Будущее куется в научных институтах, и поскольку будущее интересует всех, ученым частенько приходится принимать журналистов, объяснять им азы своего дела, чертить для профанов схемы. Но все журналисты отмечали, что Гурьянов никогда схем не чертил и аппаратурой не хвалился. Гостей он обычно выводил на хоры, начинал рассказывать про людей, благо они толпились тут же, покуривая в коридоре.

— Вот на того обратите внимание, — говорил он, — на того, костлявого и седого, в мешковатом костюме. Мой зам по науке. Светлая голова, отвага в мыслях необыкновенная. Но к горю его — отвага эта кончается на краю письменного стола. Глубоко не верит в свои силы, потому что никого не может убедить. Вот и приходится опекать его, идеи его подбирать и проталкивать… А собеседник его, в очках, лысый и упитанный, — из тех, кто умеет проталкивать. Знает, что сделать, как сделать, как расставить, с кем договориться. Поручить можно, что угодно: организуй мастерскую, организуй завод. Но давать задание надо порционно, поэтапно. О заводе не заикайся, испугается: "Нет-нет, что вы, что вы, сорвусь, оскандалюсь". Инициативен в каждой части, нет инициативы в целом. На себя приходится брать членение на этапы… А тот — горбоносый и узколицый — ничего не вытягивает и не вытянет. Зато у него кругозор. Мгновенно охватывает картину, видит все недочеты… и ни шагу вперед. Остроумие, дерзость, быстрота мысли — и скептицизм. Разрушительный ум, не конструктивный. Но в коллективе и скептики полезны. Пусть развенчивает радужные надежды, пусть выпячивает слабости. Наше дело: найти контрмеры… Как видите, всякие у нас находят место — вдумчивые и деловитые, активные и неактивные, скептики и мечтатели… Звонок? Да, перерыв кончился. Почему не расходятся? А у нас разрешено болтать. Но — смотря о чем! Есть три запретных темы: хоккей, моды и любовь. Рот раскрывается только для полезной информации. "Я узнал, вычитал, высчитал, пробовал, получилось…" О том, что не получилось, можно говорить тоже. И от неудачника польза. Он спотыкается на первом бугорке, предупреждает, что впереди не идеальная гладь. Взывает о помощи, всех заставляет думать. Дурак, задающий вопросы, полезнее умника, воображающего, что ему все понятно.

— А ваша заслуга — в создании коллективной науки? — обычно спрашивали журналисты.

— Ну, что вы, наука всегда была коллективной. Кто создал космогонию? Коллектив. Это общий труд Коперника — Бруно — Кеплера — Галилея — Ньютона и других. Кто создал атомную энергетику? Это коллективный труд Беккереля — Кюри — Резерфорда — Бора — Гана — Ферми — Жолио — Иоффе. Курчатова и многих других. Да, они работали в разных странах, в разное время, а мы — в соседних комнатах. Но работали все равно — коллективно.

— Но ваша роль все-таки? — настаивали журналисты.

Гурьянов запинался. Не от излишней скромности, он был не так уж скромен. Мало думал о себе. Не видел полезной информации в самоанализе. Ведь эту единицу не надо было обхаживать, вовлекая в работу.

— Я? Я — диспетчер, наверное, — говорив он. Направляю, кому на каком пути стоять, кому и когда трогать…

Итак, продумавши месяц, Гурьянов принес своему шефу, поздоровевшему от гималайского кислорода, диспетчерскую схему новой темпорологии.

Куда предлагал он двигаться? К индустрии. От пробирок к котлам, от лабораторий к заводам. Он говорил, что наука уже создана. Теоретики доказали на бумаге, что временем можно управлять, можно не только замедлять, но и ускорять его. Экспериментаторы доказали ускорение. Пора переходить от "пылинок" к предметам: переводить в ускоренное время аппараты, приборы, машины… а затем и человека.

Гурьянов наметил четыре пути. К успеху привел четвертый — ускорение времени в поле положительных зарядов…

И вот настал год, когда Гурьянов сказал:

— Товарищи, подходит очередь человека. Продумайте требования и тренируйте кандидатов.

Испытание было назначено на 12 апреля — в память о полете Юрия Гагарина.

В ночь на 12 апреля, в 2 часа 55 минут, Александр Куницын вошел в темпоскаф.

Громоздкий сутуловатый от могутности, он казался неуклюжим, был медлителен в движениях. Но это в космос сначала отбирали только лётчиков: нужны были люди быстрые, подвижные, находчивые, с мгновенной реакцией. А для темпонавтики важнее была выносливость, привычка к ненормальным условиям. В группу кандидатов брали металлургов, кочегаров, шахтеров, подводников, водолазов. Куницын и был водолазом, хотя море увидел только взрослым. А вырос он в тайге… И была у него хозяйственность бережливого лесничего и самостоятельность бывалого таежника, привычка рассчитывать только на собственные силы. Гурьянов все это учел, сам отбирал первого кандидата.

— Хорошо в тайге. Только там и дышится, как следует, — говорил Куницын.

— А что же ты, Саша, пошел в водолазы? — спросил Гурьянов. — Разнообразия искал, что ли?

— Какое же разнообразие под водой? Верно, на мелководье сады вроде, а в глубине — тьма и скука. Водолазное дело — тяжелое. Но у нас в тайге так говорят: если ты мужик, вали на свой горб. Знал, что под водой тяжко, на то и шел.

— Но ведь это так безрадостно: всю жизнь делать тяжелое и скучное? допытывался Гурьянов.

— Не дело скучное, а темнота скучная, — уточнил водолаз. — Свои тонкости есть, свои хитрости. Если спустя рукава, тогда и скрепя сердце можно. Но когда стараешься, как скучать? Под водой халтурщиков нет. Не выживают. Я так понимаю: и темпоскаф — не санаторий…

Итак, в 2 часа 55 минут Куницын вошел в темпоскаф. В широкий, обвитый золотой проволокой бак, три метра в высоту, три метра в диаметре, — в странный бак с золотым бочонком на боку.

На пороге Куницын помахал рукой, закрыл дверь… и остался у всех на виду. Можно было, видеть его на экранах, можно было и заглядывать в темпокамеру сверху. Ведь ее ограждало поле, в потолке она не нуждалась. Только стеклом была прикрыта — от дождя.

Всем было видно, как Куницын уселся в свое кресло-кровать, положил руки на стол, развернул журнал, заполнил первую строку. "2 ч. 58 мин. К старту готов".

Прожекторы заливали темпоскаф голубым светом, отгоняя ночь за ограду площадки. Десятки объективов нацелились на золотой бак. Волнуясь в первый раз за эти тринадцать лет, Гурьянов нажал кнопку.

— Поехали, — сказал Куницын, повторяя знаменитое гагаринское. Но с места, конечно, не сдвинулся.

Космический старт был куда красочнее. Гигантская башня окутывалась клубами цветного дыма и, как бы опираясь на эти клубы, привставала, подтягивалась к небу, взвивалась, сверлила высоту, серебристой стрелой пронизывала облака.

Старт в быстрое время — никакое не зрелище. Все остается на своем месте: бак и бочонок, кресло и темпонавт в кресле.

— Как самочувствие? — спросил Гурьянов по радио.

— Нормальное.

И через три, и через шесть, и через пятнадцать минут:

— Порядок. Настроение бодрое.

В конце концов Гурьянов рассердился:

— Вот что, парень, ты мне тут бодрячка не разыгрывай. Меня не успокаивать надо, а информировать. У меня датчики перед глазами, вижу я, какая норма. Давай докладывай по-честному, описывай.

— По-честному, как в бане, — признался Куницын. Печет снаружи и изнутри. Будто каменка рядом.

— Ослабить? Выключить? Сделать паузу?

— Нет-нет, я не к тому. Терпеть можно. Но печет. Ужасно хочется холодного пива.

— Воздержись. Сок пей. Еще лучше не пей, полощи рот. И не геройствуй. Почувствуешь себя плохо, сам отключайся, пульт перед тобой.

— Ничего, терпеть можно. Но лучше дайте задание. А то сидишь, сам к себе прислушиваешься.

— Задание в журнале, — напомнил Гурьянов.

— По заданию спать ложиться в 3.30. Сейчас 3.24.

— А у нас — 3.22. Уже разошлись на две минуты.

Вот так началось движение поперек времени: из обычного в быстротекущее.

Но смотреть и снимать тут было нечего, Корреспонденты начали расходиться. Всем хотелось соснуть. И темпонавту полагалось спать. до семи утра, до той поры, пока не завершится процесс уменьшения-ускорения.

И в семь утра, когда все собрались снова, на площадке стоял тот же золотой бак с бочонком-почкой. Но теперь они поменялись местами. Почка была слева, очутилась справа. И освещена была странным вишневым светом, казалось, там догорает пламя. Можно было разобрать, что в этом вишневом сиропе мирно спит на миниатюрной кроватке миниатюрный человечек: уменьшенная в десять раз копия Саши Куницына.

Осунувшийся после бессонной ночи Гурьянов приблизил микрофон к губам:

— Вставай, Саша, пора!

И начались чудеса.

Человечек подпрыгнул и заметался туда-сюда по своему бочонку. Раз-раз-раз, зарядка: приседание, нагибание, выжимание. Ручки-ножки так и мелькали, так и дергались, словно на пружинках. Вверх-вниз, вверх-вниз, глаз не успевал уследить. Затем человечек метнулся к умывальнику, плеснул воды, схватил и кинул полотенце, вдруг очутился у кровати; пять секунд — кровать застелена. Что-то поколдовал у ящика, что-то бросил в рот. Все вместе заняло три с половиной минуты.

— Приятного аппетита, Саша. Как самочувствие?

Тоненьким тенорком экран зачирикал что-то невнятное. Куницын говорил в десять раз быстрее, и звук получался в десять раз выше — разница в три октавы с лишним.

— Дайте же запись в нормальном темпе, потребовал Гурьянов.

Подключили магнитофон. Теперь можно было услышать басистое и членораздельное:

— Добрый день, товарищи. С трудом догадался, о чем спрашиваете. Тянете каждое слово: саааа-амммочу-уууу… на добрых полминуты. Чувствую себя превосходно, даже легкость особенная. Никакого воспоминания о вчерашней бане. Сейчас включаю запись, чтобы слушать вас.

Но и с записью беседа не получилась. Темпонавту все время приходилось ждать. Сказал несколько фраз, потратил свою минуту. Теперь ждет десять минут, чтобы магнитофон изложил его фразы внешнему миру. Ждет еще десять минут, чтобы внешний мир высказался. Все ожидание да ожидание. И Гурьянов коротко распорядился:

— Действуй по программе, Саша.

По программе проводились наблюдения внешнего мира. Куницын смотрел в окно, наговаривал магнитофону:

— Вижу вас всех на экране и через потолок. Есть разница. На экране естественные цвета, а через стекло цвет на три октавы ниже, инфракрасное освещение, как и предполагали. Все светится: земля, деревья, люди. Лица ярче одежды, а на лицах ярче всего глаза, губы… и уши, представьте себе. Негатив своего рода. Движения у всех странные. Не говорите, зеваете. Не ходите-плывете. Руки, как в балете. Здороваетесь словно нехотя, словно сомневаетесь: пожимать руку или не стоит? Позы неустойчивые. Падаете все время, так и хочется поддержать. Потом глядишь: успели поставить ногу. Впрочем, картина знакомая: замедленная съемка в кино. И масштабы — как в кино: лицо во весь экран. Неэстетичное зрелище: бугры какие-то, норки, борозды, щетина. Гулливеровы великаны, вот вы кто!

Куницыну демонстрировали экспонаты по списку: минералы, насекомых, цветы, перья птиц. Все это выглядело живописно и непривычно, но для науки пользы пока не было. Масштаб 1:10 не так уж разителен. Куницын как бы смотрел в лупу. Научные открытия можно было ожидать позже, когда наблюдатели углубятся в микромир и время на три-четыре порядка, уменьшатся не в десять, а в десять тысяч раз.

Кое-что Куницын наблюдал и не выглядывая из темпокамеры. Ведь время в ней ускорилось, а тяготение не изменилось. Тела падали в десять раз медленнее: от потолка до пола — добрых восемь секунд. Вода вытекала из крана как бы нехотя, словно раздумывала, стоит ли падать в стакан. Стакан скатился со стола, Куницын спокойно подобрал его на лету. Для пробы сам залез под потолок, позволил себе свалиться. Падая, успел сосчитать до пятнадцати, успел перевернуться и приземлился на четыре точки, как кошка. И спружинить успел, не ушибся ничуть.

— Успевает, успевает! — вот что поражало больше всего.

За десять минут осмотрел полсотни экспонатов. Описывая их, наговорил диктофону пятьдесят страниц.

Решал уравнения, — проверялась умственная деятельность в особенных условиях. За четыре минуты решил четыре достаточно сложных. Норма урока.

Рисовал, — проверялась координация тонких движений. За четыре минуты скопировал голову Аполлона. Норма урока.

Приготовил себе обед за три минуты. За полторы — пообедал.

Шесть минут отдыхал после обеда. Не спел, но прочел за это время сорок страниц.

В общей сложности час провел в быстром времени: десять часов темпокамеры. Целый том отчета об этом часе.

В 8.00 по земному времени была подана команда на возвращение.

Обратный путь выглядел несколько иначе. Заметно, прямо на глазах, начал расти бочоночек, высасывая материал из большого бака.

Теперь темпонавт не жаловался на духоту. Наоборот: мерз. Атомы его тела жадно поглощали теплоту, заимствуя ее у клеток.

— Льдинки повсюду, — жаловался Куницын. — В желудке лед, в жилах иголочки, мозг стынет.

Он пил горячий чай, растирал руки и ноги, прыгал, приседал, так и мелькали ручки-ножки. Впрочем, зарядка не помогала, отнимала тепло у своего же тела. Он кипятил воду, вдыхал пар. В кабине было плюс шестьдесят, а ему казалось морозно.

Гурьянов снизил темп увеличения вдвое. Несколько раз вообще приостанавливал изменение времени, давал возможность адаптироваться. Так и водолазов поднимают с глубины — поэтапно, дают возможность крови приспособиться к меньшему давлению.

Здесь надо было приспосабливаться к новым размерам.

Последний этап был самым томительным. Вот уже и темпоскаф полноразмерный, и темпонавт превратился в прежнего богатыря, говорит природным своим басом, жестикулирует нормально, не дергается, словно на ниточках. На вид все в порядке, но продолжается точная подгонка. Как и приземление у космонавтов, выход из темпоскафа. самый опасный момент. Ошибка в миллиардную долю, и если не добрал — мгновенное обледенение, перебрал — вспышка. В нормальном земном поле атомы отдают лишнюю массу, и миллиардная доля. это угольная топка, воспламенение, стомиллионная доля — взрыв гремучего газа.

На пробу из темпоскафа выпускали газ. Автоматы измеряли температуру, сличая спектры.

— Разрешаю выход, — сдавленным голосом сказал Гурьянов.

И Саша Куницын вышел из темпоскафа, слегка пошатываясь, бледный, истомленный, с серыми губами.

Друзья-темпонавты кинулись к нему, подхватили под локти.

— Ну, как там, Сашок? — поспешно спросил дублер.

— Можно вернуться и живым, — ответил Куницын сурово, — если уж очень постараешься.

— А все же, как там, в быстром времени?

Тысячи и тысячи раз приходилось Куницыну отвечать на этот вопрос. Бывший таежник, бывший водолаз, первый темпонавт стал еще и лектором. Терпеливо и добросовестно он выискивал в памяти добавочные детали, выискивал все новые слова для многократно изложенных событий.

— Вы герой, — говорили ему. — Такие рождаются раз в столетие.

— Ну, зачем же преувеличивать? — отмахивался Куницын. — Все наши ребята были подготовлены не хуже. Гурьянов долго колебался, сам приехал отбирать. Ну, решил нас погонять на лыжах, как слаломистов. И врезался я в пень, сломал лыжу на этом самом слаломе. И такое зло меня взяло. Понимаю: главный отбирать приехал, а мой номер последний. Доковылял до базы, раздобыл другие лыжи, догнал ребят уже к ночи. Ну вот, Гурьянову и понравилось, что я характер проявил. А у других просто не было такой возможности…

Может быть, Куницын и прав отчасти. Но чтобы проявить характер — надо его иметь прежде всего.

И еще спрашивали его стандартно:

— Какие у вас планы на будущее?

— Повторить охота, — говорил Куницын. — Дальше и дольше! Не день, а неделя, месяц, не лупа, а микроскоп. Чем глубже, тем интереснее. И труднее, не без того. Но на то и мужик, чтобы на плечи валить тяжелое.

— И дольше, и дальше, и шире, — поправлял его Гурьянов. — Темподом уже есть. Будет и город…

Кажется, вот он — город.

В ночной темноте под колесами ослепительно-желтое "Т". Крыша Т-града. "Т" растет, расползается, падает на меня. Или я падаю? Пружинистый толчок. Струи перестают гудеть, переходят на шипенье. Прибыл.

22 часа 03 минуты. Двести километров за сорок минут. От автомата больше не потребуешь.

Под крышей типичный вокзал. Много журчащих лифтов, журчащих эскалаторов и гибких лент для багажа. Много коридоров, отделанных холодной плиткой, желтой и черной. По коридорам спешат озабоченные и распаренные люди в неуместных шубах, слишком тепло одетые, перегруженные. По лентам, подрагивая на роликах, плывут обыкновенные ящики, чемоданы и микробиблиотечки, как у меня, а также какие-то модели, кубы с кристаллами, приборы, коробки с семенами, испуганный олененок в клетке и бойкие лисенята нелисьей расцветки: откровенно голубые, сиреневые, лимонно-желтые, полосатые и клетчатые. Всем нужен Т-град — и писателям, и конструкторам, и генетикам.

Желто-черный коридор приводит в зал ожидания, где люди с распаренными лицами сидят на скамейках, уставившись на часы. Зал как зал, вокзал как вокзал. Таких тысячи на авиатрассах планеты. Но у этого одна особенность. За прозрачной стеной зала не просторное бетонно-травянистое поле, где ветер надувает полосатые мешки, а город, однако не настоящий, какой-то игрушечный город, модель города в масштабе 1:360. Дома в нем не больше записной книжки, этажи — как строчка в тетради, окошечки. словно буквы. Есть там и улицы, и пандусы, и заводы с цилиндрами, кубами, шарами, обвитыми трубами, есть парки с деревцами, клумбы, скамеечки. Тысячи и тысячи деталек, и все крошечное, кукольное. Только куколок не видать. Что-то вроде бы и мелькает, вроде бы лишь сейчас сидело на скамеечке — и тут же исчезло. А над всем этим нагромождением, над всем хозяйством невидимых куколок — старинные настольные часы, позолоченные и со стрелочным циферблатом. И перед ними целая галерея позолоченных фигур. Двенадцать насчитал я. Ну да, так и должно быть. двенадцать.

Стрелки на часах кукольного города показывают 22 часа 16 минут.

22 часа 16 минут и на часах в зале ожидания.

— Каков наш Т-град? — с гордостью спрашивает дежурный в огненной фуражке.

Затем он смотрите список и, приблизив микрофон к губам, объявляет:

— Синьора Торрес из Лимы. Пройдите в красную дверь, пожалуйста.

Хорошенькая, но чересчур уж намазанная женщина суетится, собирая свои сумочки. Торопливо целуется с провожатыми, оставляя краску на их щеках. Волнуется, но не забывает придерживать боа на шее. Видимо, певица боится горло застудить. И что ей нужно в Темпограде? Роль разучивает? Или просто гастроли?

— Приготовиться товарищу Мантыкову из Улан-Удэ.

Коренастый бурят катит клетки с лисенятами. Надо полагать, новую породу выводит.

Так каждые две минуты: одному пройти, другому приготовиться. Пройти, приготовиться…

— Приготовиться товарищу… из Москвы.

22 часа 28 минут.

— Пройдите в зеленую дверь, пожалуйста.

Шествую вдоль скамеек, замечаю взгляды ожидающих: у завсегдатаев снисходительные, у новичков — соболезнующе испуганные. Может быть, и я так смотрел на синьору из Лимы.

Тесноватая кабинка, как раздевалка в Душевой. Полка, вешалка, лежанка, рупор. Опять, как в такси, я наедине с автоматом. Преувеличенно вежливый и от старательности равнодушный голос распоряжается: "Разденьтесь, положите одежду в ящик, ложитесь на койку, закройте глаза. Не открывайте глаза, пожалуйста. Если готовы, говорите вслух, внятно: "Готов". Повторите трижды, пожалуйста. Вдохните, выдохните и не дышите…"

Фух-х!.. Словно через костер прошел. Все горит, все жжет, каждой клеточке досталось. Но это рассказывается долго. На самом деле — единый опаляющий миг. Даже "фух-х" говоришь, когда все позади.

Тот же безликий натужно-вежливый голос:

— Поздравляю вас с прибытием в Темпоград. Если чувствуете себя хорошо, спустите ноги. Садитесь. Встаньте. Примите душ, пожалуйста. Простыня в левом шкафчике.

И тут же добавляет настораживающе:

— Если плохо себя чувствуете, не напрягайтесь, не заставляйте себя вставать через силу. Под правой рукой у вас кнопка с красным крестом. Нажмите ее. Врач явится немедленно. Не волнуйтесь, не торопитесь. Теперь у вас сколько угодно времени.

Сколько угодно? А я мчался сломя голову, минуты считал.

Вот эта неторопливость прежде всего поражает в Т-граде.

Выхожу из кабины в зал ожидания. Зал как зал, вокзал как вокзал, тоже коридоры в шашечку, жёлтые с черным. Но очень просторно, совсем пусто, ни провожающих, ни встречающих. Сидит за окошком одинокая девушка в огненной фуражке. Завидя меня, неторопливо откладывает учебник.

— Ах, вы уже прибыли, — говорит она без волнения. — А я ждала вас после обеда.

И заключает, повторяя слова автомата:

— Не торопитесь. Теперь у вас сколько угодно времени.

— Как так не торопиться? Мне надо книгу написать до утра. Каждая минута на счету.

— Земная минута — это шесть часов в Темпограде, — напоминает она наставительно.

Она дает мне ключ от номера, объясняет, как пройти:

— Через парк к Часам, оттуда направо, корпус "Д"…

Я взвешиваю багаж в руках, спрашиваю такси.

— Такси у нас нет. Расстояния близкие. Все ходят пешком для моциона. А багаж вам доставят… — Она смотрит на часы. 22 часа 48 минут! — Багаж доставят через двадцать секунд. Привыкайте к нашим секундам. В каждой шесть рабочих минут.

Иду пешком для моциона. Иду через парк, чрезмерно ухоженный, с дорожками, посыпанными толченым кирпичом, с ненатурально яркой зеленью. Иду к Часам. Они возвышаются над деревьями. Не настольные, а целый дворец с золоченым фасадом и гигантскими, словно копья, стрелками. Те самые Часы, на которые я глядел… Когда это было? Полчаса назад, два часа назад, вчера? Счет сбивается, когда переходишь из земного времени в темпоградское.

22 часа и 48 минут на Часах.

Стоят они, что ли? Я же пешком шел через парк, добрых полтора километра отшагал! Ах да, все забываю: время здесь такое. На полтора километра довольно трех секунд. Весомые секунды. Можно не торопиться.

Подхожу ближе. Дивлюсь величине дворца, обилию лепнины, всяческих украшений. К главному входу, что под Часами, ведет полукруглый пандус, вдоль него расставлены статуи. Это все герои моей будущей книги. Вот мечтатель, вот математик, вот собиратель фактов, вот, сбычившись, смотрит сердитый полемист, вот приборостроители, экспериментаторы, теоретики, последний из них протягивает книги — шесть томов темпорологии, кладет их на стол Гурьянову, тому, кто сказал: будет и город.

И вот я в этом городе — в Темпограде. И буду писать о том, как он зарождался.

Все еще 22 часа 48 минут. Весомые минуты.

А дальше — литературные будни. До завтрака. письменный стол, после завтрака — стол и после обеда — он же. Справа папки, слева папки, на стульях папки, на полу папки. Основа-то в голове, общая идея ясна была еще до Темпограда. Главная трудность — в обилии материала: два века темпорологии, дюжина биографий, тома красочных деталей. Что включить, что отбросить? Как не заслонить деталями основу?

Пишу и вычеркиваю, вставляю и отбрасываю.

Потом общелитературные мучения с фразами. Какими словами выразить мысль? Существительные так многозначны; подразумеваешь одно, понимают иначе. Вот и подкрепляешь подлежащее определениями, вводишь дополнения, строишь сложносочиненные и сложноподчиненные предложения. Построил, прочел. А где мысль? Утонула в прилагательных. Стала неясной от пояснений… Зачеркнул. Начинаешь заново.

До обеда у стола и после обеда у стола. После ужина тоже. Темпоград задуман и приспособлен для работы, не для отдыха. Город комнатный, и воздух в нем комнатный — затхловатый, стерильный. Ветра не бывает, дождя не бывает. Солнца электрические, в условно-ночное время убавляют накал. Для отдыха гуляют здесь в парке, том самом, у Часов. Ну, теннис, волейбол. Театр самодеятельный, любительский. Фильмы все старые, новые же не появятся на Земле за одну ночь. Вообще нет новостей. Ощущение такое, как будто весь мир дремлет. Телевидение превращается в фотовыставку. Ведь каждая секунда — для Темпограда шесть минут, а много ли изменяется на экране за секунду? В Миланской опере примадонна тянет верхнее "ля". Смотри ей в открытый рот целый вечер. В Монреале наши играют с канадцами. Передача шайбы. Все замерли в нелепых позах. Падают, никак не упадут. Шайба лениво ползет в ворота, защитник тянется, видно, что не достанет. Нам видно. Так хочется взять ее пальцами, подать на клюшку.

Ну вот посмотришь на все это, усмехнешься — и назад, к столу. Написал страничку-другую, вышел проветриться. Глядишь, какие-то события произошли: защитник успел упасть, нападающий промахнулся, шайба отбита, ползет через все поле к другим воротам…

Чаще ходил я к Часам — вдохновляться. Глядел на своих героев, сам как бы взбирался с ними по лестнице открытия. К полуночи написал о мечтателе, к часу ночи о математике и фактоискателе, часам к трем добрался до Гурьянова. Потом начал все переписывать. Можно ли все сказать выразительнее? Можно, конечно. Но как?

Но вот наступила минута, когда я дошел до своего потолка. Чувствую: не улучшаю, начинаю портить. Мусолю, разъясняю, теряю свежесть. Вообще, притерпелся, не различаю, что хуже, что лучше. И надоело. Самому скучно, и скука сползает на страницы.

Значит, надо кончать.

Отработал сотню смен, сто раз спал, сто раз обедал.

На Часах 5 часов 37 минут…

О возвращении нет смысла рассказывать так же подробно. Все повторяется. В 5.52 вхожу в кабину Т-транспорта, слушаю советы автомата, ложусь, встаю. Все еще 5.52. Но теперь минуты бегут рысцой. Душ, одевание. В 6.09 выхожу в знакомый зал ожидания. Снисходительно гляжу на испуганные лица новичков и кидаю прощальный взгляд на кукольный город за стеклом со всеми его домишками, деревцами, скамеечками, как бы сделанными из спичек, с золочеными фигурками возле старинных настольных часов. Неужели я прибыл вот из этого игрушечного мира? Суетливым мурашом бегал по тем дорожкам? Неправдоподобно! Странновато и… грустновато.

Грустновато, потому что все наши дома мы покидаем с частичкой грусти. Оставляем прошлое. И себя оставляем в прошлом.

Выхожу на крышу, где дремлют аэротакси.

6 часов 22 минуты.

В 7.08 я дома. Заспанная жена с сомнением смотрит на мой потертый костюм.

— Где это ты изгваздался так? На голой земле ночевал, что ли? А рубашка-то! Наказание мое, неси скорей в мусоропровод. И борода? Откуда у тебя борода? За одну-то ночь?

Ну да, для нее только одна ночь прошла.

Но все объяснения — после. В мире обычного времени надо спешить.

Еще раз такси. Крыша редакции. Лифт. "Здрасте-здрасте" в коридоре.

В 9.00 кладу на стол редактора рукопись.

Обещанную. Эту.

Погонщики туч

НЕОБЫЧАЙНОЕ ЯВЛЕНИЕ

В ночь с 5 на 6 июня 19… года необычайное явление наблюдалось в проливе Зунда, прямо напротив Копенгагена.

Сначала где-то в море послышались мелодичные звуки, как будто бы там играл духовой оркестр… Затем пораженные наблюдатели увидели, как по небу, прямо на берег неслось необычайное чудовище. У страшилища были огненные звездные глаза, неясная промоина вместо пасти, откуда вылетали рокочущие звуки, на боках его светились безжизненным светом зеленоватые огни. Внезапно чудовище резко повернуло от берега, вспыхнуло багровое зарево, и все затихло.

Однако через некоторое время чудовище появилось вторично. Четырнадцать раз в течение ночи оно проследовало над проливом, всякий раз с севера на юг, и было отмечено всеми пароходами, прибрежными маяками и ночными гуляками и на датском и на шведском берегах. Люди с воображением видели огненных змеев, драконов, изрыгающих пламя, окровавленные головы и мечи, а бездушные скептики — только круглой формы облака, слегка освещенные фосфорическим светом.

Весь день 6 июня Копенгаген был занят удивительным явлением — кто называл его "огненными перстами", кто — "небесными китами". Достопочтенный Хендриксен произнес в городском соборе проповедь на тему "Скоро ли будет конец мира". Шведское королевское общество после бурного заседания пришло к выводу, что "небесный кит" является оптическим обманом, зависящим от преломления лунного света над влажной атмосферой пролива. Датское же, более близкое к месту событий, не могло успокоить себя ссылкой на оптический обман.

Целый день копенгагенские ученые опрашивали команды пароходов, прибывавших в порт. Нанеся полученные координаты на карту, общество пришло к выводу, что "кит", или "киты" двигались по одному и тому же маршруту: выйдя из Зунда, они огибали южную оконечность Швеции, проходили севернее или южнее острова Борнгольм и на рассвете исчезали в восточной части Балтийского моря.

Датские ученые с нетерпеньем ожидали следующей ночи. Олаф Кронборг, наследник известного владельца консервных заводов и любитель острых ощущений, прилетел из Норвегии на собственном самолете, специально чтобы поохотиться на "небесных китов" над проливом. Но "киты", словно испугавшись храброго летчика, ни в эту, ни в следующую ночь не появлялись. Зато на другом конце Европы — километров за сто от Трапезунда — их засекли турецкие радиолокаторные станции.

Наконец, около 3 часов утра 10 июня огромный "небесный кит" был замечен в Эльсиноре — на родине Гамлета. Тотчас же была передана телефонограмма в Копенгаген, но пока нашли летчика, пока он протрезвел, пока понял, что от него требуют, доехал до аэродрома и запустил свой самолет, "кит", следуя по своему излюбленному маршруту, уже миновал город. Однако великолепный спортивный самолет, развив скорость свыше 500 километров, стал быстро догонять чудовище.

Ученые с нетерпеньем ожидали летчика, который где-то там в темноте приближался к бледнозеленой рыбоподобной тени. Внезапно "кит" сверкнул ослепительно ярким светом, озарив на мгновение далекое море, и в ту же секунду потух. В наступившей тьме, особенно черной по контрасту, видно было только, как трепетал крошечный малиновый огонек — очевидно, это догорал на волнах столкнувшийся с "китом" самолет. Затем донесся отдаленный грохот взрыва, и все стихло.

Королевское общество горько оплакивало гибель смелого летчика, но рано поутру погибший позвонил по телефону из Мальме, куда привез его сторожевой шведский катер. Всю ночь Кронборг плавал, держась за обломок самолета, и теперь говорил простуженным, хриплым голосом.

Вот что он рассказал о своем приключении:

— … Значит, я взлетел. Отлично я видел этого "кита" — Он был весь зеленый. Догоняю. Вижу, просто полоса тумана, чуть светится только, как гнилушки. Идет приличным ходом — километров сто восемьдесят в час. Издалека — действительно вроде кита. Достаю хвост — чистейшей воды облако… Иду дальше в густом тумане — очевидно, в самом брюхе "кита"… И вдруг треск, удар молнии, мотор в пламени, и я лечу в море…

Таким образом, личные показания очевидца ничего не выяснили в природе странного явления. Одни видели в нем живых существ — летающих электрических скатов. Другие отстаивали теорию атмосферных вихрей над проливами и при этом ссылались на Турцию, где тоже, дескать, есть проливы. Третьи видели в "китах" новые страшные снаряды, уверяли, что перед "китами" идут самолеты, и требовали беспощадно их расстреливать из береговых батарей.

Неизвестно, чем кончилась бы эта шумиха, если бы вечером 10 июня не было передано по радио сообщение. Но не лучше ли рассказать все с самого начала.

ЗА две недели до описываемых событий на окраине Саратова, недалеко от Соколовой горы, летчик Вадим Зорин и его бортмеханик Василий Бочкарев разыскали дом N 8 — небольшой, утопающий в зелени и цветах деревянный особнячок. На обитой войлоком и клеенкой двери виднелась потемневшая медная дощечка с вычурной прописью:

Профессор

доктор сельскохозяйственных наук

Александр Петрович ХИТРОВО — Этот самый, — сказал бортмеханик, заглянув через плечо Зорина в документы, — Хитрово и на конце "о". Держись, лейтенант, попали мы с тобой на сельское хозяйство, будем с сусликами воевать.

— Петрович, а у нас написано Хитрово А. Л., - усомнился Зорин.

— Большая разница — П. или Л.! Перепутали на телеграфе. Разрешите звонить, товарищ лейтенант?

Дверь открыла румяная старушка в кружевном переднике.

— Вы к Шурочке? — спросила она, любезно улыбнувшись.

— Нам нужен товарищ Хитрово А. Л., - объяснил лейтенант.

— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетилась старушка. — Профессор сейчас освободится. Пройдите сюда — вот в эту дверь.

В передней лейтенант внимательно осмотрел себя в высокое трюмо. Из зеркала на него глядел невысокий, аккуратный офицер с солнечными пуговицами и снежным воротничком. По каждому крючку можно было угадать офицера, только месяц тому назад выпущенного из училища.

— Возьмите бархотку, старшина, стряхните пыль с сапог. И ремешок потуже!

Услышав официальное обращение, Василий поспешно нагнулся. Не такой человек был лейтенант, чтобы спорить с ним по делам службы.

В соседней комнате было сумрачно и прохладно. Косые лучи солнца били из стеклянной двери. Оттуда доносились голоса: мужской — немного хриплый и женский — высокий, взволнованный, срывающийся.

— А я говорю, — утверждал хриплый голос, — что ученый должен доводить дело до конца. И если надо ставить опыт семь лет, я буду его ставить семь лет, а если сто лет, я найду учеников, которые завершат работу.

— А какая у тебя гарантия, что ты прав? С какой стати ты мешаешь людям идти своим путем? — волновался женский голос.

Подойдя к стеклянной двери, летчик увидел террасу, обвитую диким виноградом, столик с медным самоваром, а за столиком — полного старика в чесучевом костюме, со смятой панамой на затылке и спину тоненькой девушки в пестром сарафане.

Румяная старушка стояла тут же и дергала старика за рукав, пытаясь что-то сказать ему.

— Нужно исчерпать метод до конца, — твердил старик, стуча чайной ложкой по столу. — У нас уже есть теория. Я считаю, непорядочно… да, да, да, непорядочно поднимать шум из-за двух опытов.

— Не двух, а двухлетних… — возвысила голос девушка.

"Вот то да! — заметил про себя Василий. — Ничего себе свисточек". Привыкнув к полутьме, он разглядел развешанные на стенах странные предметы. Это были как будто бы обыкновенные оркестровые и джазовые инструменты, только увеличенные до фантастических размеров: медные литавры величиной с турецкий барабан, чудовищный барабан в полтора человеческих роста, гигантские органные трубы, похожие на орудия, флейты, упирающиеся в потолок, подковообразные камертоны и сирены, наконец, даже милицейские свистки, только такого размера, что милиционер мог бы войти в свисток, как в будку. Со страстью механика, встретившего незнакомую машину, Василий выстукивал инструменты, старался даже заглянуть внутрь, и пальцы его невольно теребили отвертку в кармане.

— Ну и профессор, — ворчал он, — сусликов свистком пугает! Интересно, как же в него дуют?

— Оставь, Ваня, ты же в чужом доме…

Но не услышав официального обращения "товарищ старшина", Василий пропустил замечание мимо ушей.

— Четыре поколения Хитрово, — видимо, сдерживая себя, говорил старик, имели ученые степени. Научная порядочность — наш принцип.

— Дело не в порядочности, а в косности, — возражала девушка, теребя виноградный лист. — Это срочная работа. Нужно вовлечь в нее всевозможные институты. А там Хитрово или не Хитрово — это дело десятое.

Профессор вытер лоб панамой, скомкал ее в руке и удивленно посмотрел на нее.

— Ну, как же объяснить тебе, что белое — это белое, а черное — черное? — начал он и вдруг, потеряв терпенье, закричал: — Ведь ты же девчонка! Ты под стол пешком ходила, когда я уже лекции читал!

— А, вот оно! — произнес Василий.

Он разобрался, наконец, в конструкции свистка. Свисток работал при помощи небольшого электрического меха, и нужно было только нажать кнопку…

Душераздирающий рев ворвался в комнату. Свисток засвистел, как целая дивизия милиционеров. Василий отскочил, зажимая уши. Зудящий неприятный звук бился в гигантском свистке, мебель отвечала ему частой дробью, с потолка сыпалась мучная пыль побелки, тонко дребезжали стекла в двери.

Василий хотел выключить свисток, но не сумел. Свист вызывал ноющую боль в ушах и зубах, он все нарастал, воздух в комнате стал густым от известковой пыли, стекло лопнуло, осколки разлетелись по полу.

Девушка и старик прибежали с террасы. Закрывая лицо передником, словно она приближалась к разгоревшемуся костру, девушка боком подобралась к свистку и, вытянув руку, на ощупь выключила его. Несколько мгновений все стояли оглушенные, тяжело дыша. Старик укоризненно смотрел на гостей. Долговязый механик старался спрятаться за невысокого летчика.

Зорин нашелся первый. Он отпечатал шаг навстречу старику и вскинул руку с тем особенным шикарным вывертом запястья, который так долго не давался ему в училище.

— Лейтенант Зорин, — представился он. — Прибыл в ваше распоряжение.

Старик поспешно отдернул протянутую для рукопожатия руку и неловко козырнул. Видимо, он полагал, что военный его не поймет, если не говорить с ним на особом, военном языке.

— В высшей степени странно, — пробормотал он, — какое-то недоразумение. Я не вызывал никаких лейтенантов.

Летчик и бортмеханик переглянулись. "Хорошо бы, недоразумение, мелькнуло у них в голове. — Погуляли бы в городе и назад — в часть".

— Но, может быть, есть другой Хитрово? — на всякий случай выспрашивал Зорин. — В нашей командировке точно указано: Саратовский сельскохозяйственный институт, А. Л. Хитрово.

Старик поднес бумажку к глазам.

— Не знаю… Хитрово? Не знаю, — говорил он, шаря по карманам в поисках очков. И вдруг, словно вспомнив что-то, уставился испытующим взглядом на летчика. — Шурочка! Александра Леонтьевна, — произнес он ядовитым тоном, — к вам… — И, поворачиваясь к двери, добавил: — Вот вам, молодые люди, ваше начальство. Но не завидую вам, натерпитесь от этого начальства. Характерец, я вам скажу!

— Однако, — буркнул Василий, — хорошенькая командировочка досталась нам!

Девушка перехватила насмешливый взгляд, которым обменялись летчик и бортмеханик. Краска залила и щеки ее, и курносый веснущатый нос, и маленькие ушки, и даже шею за ушами. Видя смущение девушки, Василий даже пожалел ее и спросил добродушно:

— Так на чем мы будем катать вас, девушка?

Шура Хитрово резко выпрямилась:

— Во-первых, я для вас не девушка, а Александра Леонтьевна. Во-вторых, у нас не катанье, а научная экспедиция. Мы вылетаем послезавтра в шесть утра. Рекомендую вам немедленно отправиться на аэродром для приемки самолета.

ПОСЛЕЗАВТРА В ШЕСТЬ УТРА

В 6.00 послезавтра самолет, готовый к вылету, стоял возле причала на городской протоке Это была устаревшая боевая машина времен Отечественной войны, поставленная на поплавки и снабженная специальным оборудованием. На место снятого вооружения был приспособлен небольшой ветряной двигатель, в кабине поставлено какое-то громадное сооружение в кожухе из пластмассы. От него тянулись бесчисленные цветные шланги к ящикам и стальным баллонам.

Несмотря на ранний час, на дощатом плоту собралось немало провожающих. Пришла целая группа девушек в ярких платьях, с ними юноша в роговых очках и другой — постарше, широкоплечий, с коротенькой трубкой в зубах. Сама Шура приехала с дядей и теткой в автомашине. Профессор насупленно молчал — видимо, сердился за то, что его уговорили провожать. Тетка суетилась, виновато косясь то на племянницу, то на строгого мужа.

К шести часам на причале собралось человек пятнадцать, и каждый приходящий отводил Шуру в сторону и очень долго в чем-то убеждал ее.

— Ну, конечно, — отвечала девушка. — Ни за что не забуду… я же сама знаю…

Когда очередь дошла до молодого человека с трубкой, он протянул Шуре сложенный в шестнадцать раз v сшитый в тетрадь лист синьки, мелко исписанный на обороте, и сказал, выделяя каждое слово:

— Здесь все. Смотри почаще и записывай каждый пустяк. Главное система. У тебя всегда: "неважно, запомню, завтра". Так чтобы этого не было. Имей в виду: не для себя летишь. Вернешься без дневника — будешь сидеть в Саратове.

— Эх, Шурка, — перебил его юноша в очках, — куда тебе! Отдай мне парашют и букет, я за тебя полечу…

Девушка, видимо, не любившая шуток, сразу обиделась:

— В конце концов, это даже нетактично, Глебов. Все согласились, чтобы я летела первая. Мне кажется, я имею право на это.

Неожиданно у Василия оказались провожающие. Накануне он отпросился у лейтенанта съездить в родную деревню — километрах в тридцати от Саратова, за Волгой. Четыре года уже не бывал дома. И вот вместе с ним приехала мать специально поглядеть, как сын подымается в небо.

Василий был известен в полку как песенник и задира, любитель поболтать, покричать, повозиться. И лейтенанту смешно было смотреть, как вдруг в присутствии маленькой старушки в черном платке Василий ходит в струнку, смущенно рокочет непривычным к шопоту баском:

— Оставьте, кушайте сами яблоко, мама. Оставьте, я без вас застегну, мама. Ну, что люди подумают!

— Ведь на руках его носила, — удивлялась сама себе мать Василия, — на этих самых руках.

Девушки заплакали от смеха, даже недовольный профессор улыбнулся, представив себе саженную фигуру Василия на руках у миниатюрной старушки.

Все было готово. Вылет задерживали синоптики, запросившие погоду из Астрахани. Моторы уже ревели, разгоняя рябь на плотной глади протоки, все прощальные слова были сказаны, провожающие девушки, исчерпав запас смеха, томились, поеживаясь от холода, терли глаза. Юноша в очках бросал камешки рикошетом. За Волгой, где-то за Энгельсом, вставало из речного тумана бледно-золотистое солнце, окрашивая латунным светом прозрачное утреннее небо.

— Чудесная погода будет, — сказала одна из девушек, понимающая толк в авиации, — самая летная погода.

— После обеда купаться можно будет, — добавила другая.

Мать Василия тотчас же ввязалась в разговор:

— Вам, озорникам, только и есть на уме что купанье, нет, чтобы о хлебе подумать. Хлеб-то горит от вашей погоды. Какие зеленя были у нас в Красном Яру, а нынче колоски-то сохнут. Хоть бы какой завалящий дождик пошел. В нашем колхозе весь урожай — от дождя. Ручеек — слава одна, скотину поить нечем. Богатая земля, а сухая. В старое время, бывало, хоть к попу пойдешь: у нас поп Афанасий — пьяница, царство ему небесное, но насчет дождя большой мастак был покойник. Только выйдет с иконой за околицу — глядь, уж накрапывает… Ты скажи мне, ученый человек, — обернулась она к профессору, который с интересом прислушивался. — Я не говорю против науки. Тракторы, комбайны, удобрения — это сила. А дождем, выходит, не вы заведуете. От бога дожди…

Профессор смущенно и вместе с тем довольно улыбнулся.

— Ученые работают над этой проблемой, — сказал он, — со временем они разрешат ее.

— "Со временем, со временем", — возразила старушка. — А урожай не ждет — ему подавай воду и баста. Не будет дождя — сгорит опять, как в сорок шестом году.

И тогда Шура Хитрово, стоявшая неподалеку, вдруг проговорила страстно и торопливо:

— Бабушка, скажите там всем у вас в Красном Яру, что дождь будет. Я не обещаю сегодня или завтра, но на этой неделе будет обязательно.

Старушка не одобрительно покосилась на нее.

— Этак и я тебе пообещаю, егоза! Не в этом году, так в следующем… Осенью полно их — дождей. Кому они нужны тогда!

— Настоящий ученый никогда… — начал профессор с упреком.

— Оставь, дядя, это старый разговор, — Шура отошла в сторону.

Но в эту минуту наверху на обрыве показался синоптик с метеосводкой в руках. Вдруг все заторопились, заговорили разом… Молодой человек в очках вручил Шуре букет и звонко поцеловал ее в обе щеки, так звонко, как целуют только посторонние.

— Надеемся на тебя, — крикнул он, — переходи скорее на пыль. Больше всего я верю в пыль.

— Журнал веди! — строго произнес его товарищ с трубкой.

Тетка Шуры толкнула в бок своего мужа.

— Скажи что-нибудь девочке… улетает… Родная ведь.

Пересиливая гордость, профессор нагнулся к племяннице:

— Ну, Шура, счастливого пути. Помни, что ты Хитрово. Не падай духом при неудачах. В другой раз добьешься. Неудачные опыты тоже нужны для науки.

Василий влез в кабину последний, надвинул крышку. Самолет грозно взревел, волны побежали от поплавка, раскачивая причал. Провожавшие замахали платками, мать Василия, скрестив руки под платком, победно оглянулась вокруг.

"Вот он какой у меня! — думала она. — На руках носила!"

СТАРТ

СТЫДНО сознаться, но начальник воздушной экспедиции товарищ Хитрово А. Л. в первый раз в жизни поднималась в воздух, если не считать перелета в Москву на пассажирском "Дугласе", совершенного еще в детстве.

Тогда, восьмилетняя девочка, она всю дорогу просидела на коленях у мамы. Маме было нехорошо, и соседке, полной даме с цветами на шляпе, тоже было нехорошо, и котенку, который летел с дамой в авоське, тоже было нехорошо — он все время жалобно мяукал. Кроме этого, Шура ничего не запомнила, и поэтому она с таким интересом оглядывалась сейчас, стараясь видеть все, что происходит внутри и снаружи.

С торжествующим ревом гидроплан пронесся по протоке, взрывая поплавками сонную воду. Шура очень хотела уловить момент отрыва от воды, но так и не смогла. Только она засмотрелась на берег — и вот уже на поплавках не оказалось струй. Серый плотик причала показался еще раз, теперь уже далеко внизу. Не похожие на себя, кургузые людишки махали руками. Один из них отряхивал рукав. Шура поняла. "Больше всего я верю в пыль" вспомнила она наставление юноши в очках.

Затем, непонятно каким образом, под крылом оказался аэродром — широкое зеленое поле — и на нем начерченные по линейке и циркулем сопряжения неестественно желтых дорожек.

Под Шурой прошли бесконечные ряды самолетов, и солнце поочередно вспыхивало на их алюминиевой обшивке. Под крыльями транспортных самолетов — чудовищных белых рыб — дремали маленькие воздушные "мотоциклы". За ними стояли геликоптеры с наклоненными на бок, словно разомлевшими ото сна винтами; еще дальше — скоростные реактивные, с короткими треугольными крылышками; за ними — сверхзвуковые, веретенообразные, с шилом на носу, что-то вроде меч-рыбы на колесах.

Аэродром оборвался тенистым оврагом, и Шура увидела родной город. Он оказался не таким большим, как она представляла его себе. Он был виден весь сразу — синевато-зеленые склоны Кумысной поляны, железная дорога с красными спичечными коробками товарных вагонов, дома, похожие на кирпичи, поставленные на ребро, косое сплетение улиц, сбегающих к Волге, и белая блестящая полоса протоки с неподвижными, но усердно пыхтящими буксирами, и даже Зеленый остров. Театр умилил Шуру гигантское здание с массивными колоннами казалось гипсовым музейным макетом, какие ставят под стекло.

Потом все повернуло. Самолет пошел над белесой гладью Волги. Поперек реки тянулся мост, рядом с ним лежала его тень. По тени моста шла тень поезда, над ней расплывалась тень пара.

За Волгой пейзаж стал унылым и одноцветным. Самолет набрал высоту слились с землей деревенские домики, рассыпанные по балкам. Геометрические площади пашни, черные, бурые или зеленоватые, становились все реже. Исчезли и деревья — крошечные клочки зелени на тоненькой грибной ножке, — и внизу потянулись однообразные серо-желтые холмы, измятые оврагами. Через четверть часа Шура перестала узнавать села, устала восклицать про себя: "Ах, какой малюсенький!" — и отвела глаза от ландшафта.

Лейтенант Зорин сидел за штурвалом, и на лице его выражалось сосредоточенное внимание, как будто он перемножал в уме трехзначные цифры.

С трех сторон он был окружен циферблатами, кранами, ручками, кнопками, вентилями, рычажками, зеркалами. На черных циферблатах шевелились белые стрелки. По цифрам Шура угадала, что одна из них показывает высоту, другая — скорость, третья — наклон самолета, четвертая — количество горючего. Кроме того, здесь были манометры, счетчики оборотов винта, компас, часы, указатели кислородных приборов, угломеры и т. д. Глаза лейтенанта казались неподвижными, но руки почти все время перемещались между кранами и рычагами.

— Как вы успеваете следить за всем сразу? — с восхищением спросила Шура, но, не дождавшись ответа, отвернулась.

Со вчерашнего дня между ними установились отношения недружелюбного недоверия. Шура была самолюбива, Зорин тоже самолюбив, а одинаковые люди, как одноименные заряды, отталкивают друг друга.

Трения начались с самых первых слов — с высокомерного шуриного "Рекомендую вам немедленно отправиться.." Ни один генерал не разговаривал с летчиком таким пренебрежительным тоном, но Зорин не подумал, что генералы умеют командовать и знают, как говорить с людьми, а Шура впервые в жизни распоряжается незнакомыми и больше всего боится, как бы ее не подняли на смех.

Зорин выбрал себе почетную специальность летчика. Он привык, чтобы его уважали, чтобы его встречали, как "того самого Зорина".

Еще в школе он стал "тем самым", которого вызывали к доске при посторонних. Затем он выдержал конкурсный экзамен в авиационное училище, где на одно место было 12 заявлений, и в училище снова был "тем самым", который брал призы на стрельбищах и в математических олимпиадах, "тем самым", которого назначали старшиной курсантской роты за отличную учебу, единственным курсантом, выпущенным со званием лейтенанта, а не младшим лейтенантом, как всех остальных.

Из училища Зорин попал в воинскую часть, сразу же получил звено, старался заслужить авторитет и здесь стать примерным офицером, "тем самым" образцовым… Каково же было Зорину, когда на Саратовском аэродроме его встретили с усмешкой:

— А-а, это вы тот самый, который поведет "летающую елку".

Самолет Сельскохозяйственного института действительно напоминал вчера разукрашенную елку. К плоскостям его были прикреплены многочисленные воздушные шары, выкрашенные в яркие цвета. Гроздья их покачивались в воздухе, образуя целый фонтан красок, искрились на солнце, отражения их колыхались на воде. И кто-то из местных шутников привязал к пестрому тросу куклу с закрывающимися глазами. Кукла полулежала на плоскости, растопырив короткие целлулоидные пальцы, и, полузакрыв веки, насмешливо щурилась на летчика. Кукла была чем-то очень похожа на Шуру — не то курносым носиком, не то насмешливыми глазами. Зорин оторвал ее и со злостью забросил в воду.

И вот он летел с этой самой Шурой куда-то на Каспийское море, где она должна была произвести какие-то исследования в атмосфере. Какие именно, Зорин не знал. Шура начала было объяснять, но так как язык у нее не поспевал за мыслями и в каждой фразе она успевала произнести первые три слова, летчик мало что понял в потоке специальных терминов и холодно прервал ее:

— Меня не интересуют подробности. Я вообще не уважаю синоптики.

И сейчас, прокладывая курс на Астрахань, он думал про себя: "Ладно, один полет как-нибудь, а там подаю рапорт, чтобы вернули в дивизию. Я все-таки боевой летчик, а не шофер для взбалмошных девчонок".

ВАСИЛИЙ между тем изнывал от вынужденного бездействия, любопытства и невозможности поговорить. Охая, он размещал свои длинные ноги между ящиками и, пользуясь тем, что Шура была увлечена ландшафтом, старался заглянуть под кожух громоздкой машины.

— Что же это такое? — бормотал он. — Как будто электрофор, а может быть, и нет… Рубильники, вольтметр… Что это она заряжать собирается?

Встретив незнакомую машину, Василий всегда ощущал томительное желание немедленно разобрать ее. Василию хотелось скорее остаться наедине с механизмом, просмаковать все детали, полюбоваться, как ловко и умно они подходят друг к другу. И чем сложнее была машина, чем труднее было понять ее действие, тем приятнее была она сердцу механика.

— Баллоны… К чему здесь стальные баллоны? — разговаривал он сам с собой. — Ага, штамп! Черновский комбинат. Понятно — жидкий гелий. Это для воздушных шаров. А для чего же самые шары?

Василий написал записку лейтенанту: "По-моему, она будет измерять скорость ветра шарами. Только почему их так много?"

Летчик пожал плечами — он не ждал ничего дельного от девушки.

"Скоро Каспийское море", написал он в ответ.

Василий смирился, прислонился спиной к непонятной машине, положил руки в карманы и стал ждать моря. В одном из карманов вертелась отвертка, все время она просовывалась между пальцами и жгла ладонь.

Между тем чересполосица желтых бугров и голубых протоков волжской дельты сменилась плоской серо-желтой равниной. И только когда на этой равнине появился целый город буксиров и барж, Василий узнал 12-футовый рейд, где в открытом море каспийские пароходы перегружаются на волжские мелководные баржи, и понял, что серая равнина — это и есть Каспийское море.

НАД КАСПИЙСКИМ МОРЕМ

НО и над Каспийским морем невозможно было понять, чего ищет Шура.

Самолет по ее указаниям выписывал на карте хитрые зигзаги и петли.

— Возьмите на юг! — приказывала она. — Нет, вот на то облачко… Нет (когда они подлетали ближе), совсем не то, держите на запад…

А через 5-10 минут опять:

— Пожалуйста, вот на то облачко!

И снова:

— Нет, нет, совсем не то, вернитесь на прежний курс.

Они пересекли наискось северную часть Каспия, от дельты Волги почти до острова Кулалы, резко повернули на запад, гоняясь за очередными облачками, еще раз вышли к восточному берегу возле Кара-Богаза, затем углубились километров на сто в море и там описали круг. Лейтенант безропотно выполнял все приказания Шуры, раз навсегда решив не вмешиваться в ее "забавы", но когда горючее было израсходовано больше чем наполовину, не спрашивая Шуру, повел самолет на посадку в ближайший город — Красноводск.

От Красноводска у всех троих осталось поверхностное впечатление, как у транзитного пассажира, выглянувшего на минуту из вокзала на площадь. Василий не отходил от самолета. Лейтенант видел только порт да бензохранилище, где он выписывал и получал горючее. Шура провела два часа на набережной, изнывая от жары и пыли. Пыль еще усиливалась от того, что на каждой улице копали арык. Красноводск готовился принимать воды Аму-Дарьи, которую строители Туркменистана вновь после почти четырехсотлетнего перерыва возвращали по высохшему руслу в Каспийское море. Волнуясь, шагала Шура по чахлому скверику с серой травой и пила тепловатую опресненную воду с металлическим привкусом. Мальчик в лохматой папахе, угощавший ее из чайника, сообщил, понижая голос:

— Приходи завтра! Пароход ждем. Свежий вода будет, бакинский вода.

Но Шура решила не дожидаться воды — ни бакинской, ни аму-дарьинской. Заметив, что Василий кончил заправку и мешкает у входа в буфет, Шура собрала свою команду и заставила ее немедленно подняться в воздух.

— Или вы устали? — спросила она. — Хотите отдохнуть?

Конечно, Зорин устал и хотел отдохнуть, но ни за что он не мог бы сознаться в этом Шуре.

Из Красноводска они направились на юго-запад — к Ленкорани. Оранжевая полоса туркменского берега ушла назад, и вновь самолет повис над вогнутой чашей Каспия. Из-за однообразия моря движения самолета не было заметно — казалось, что он увяз в густом воздухе и, рыча, буксует в центре огромного шара с голубой верхней половиной и сизо-зеленой нижней. Около получаса продолжалась эта кажущаяся неподвижность, но затем, разглядев что-то на горизонте, Шура с восторгом воскликнула:

— Вот!

На юге, там, куда она показывала, плыли в воздухе бледноголубые прозрачные облака.

Но это были не облака, а горы — снежные вершины Иранского хребта Эльбурс. Подножие его было скрыто еще толщей непрозрачного воздуха, но гребень просвечивал сквозь редкую горную атмосферу. Казалось, он оторвался от земли и величаво парил над морем.

По мере приближения бесплотные вершины становились материальными, как бы обрастали телом. Отдельные пики — голубые на восточных склонах и розоватые на западных — слились в цепь; снизу, на некотором расстоянии от нее, наметилась узенькая яркосиняя полоса берега; затем берег и хребет соединились плотными темно-голубыми склонами. По ним клубились, скатываясь через перевалы, лохмотья облаков.

Внезапно лейтенант сделал крутой вираж, и берег переместился под левое крыло.

Шура вскочила с негодующим жестом.

— Чу-жа-я тер-ри-то-ри-я! — прокричал ей в ответ Зорин. — И-р-а-н!

Разочарованная девушка опустилась на сиденье. Она с вожделением смотрела на облака, такие близкие и недоступные, и даже облизывала губы, словно ей хотелось пить. Но вдруг глаза ее загорелись.

— Глядите, — воскликнула она, бросаясь к приборам, — кумулус! Какой великолепный экземпляр! Пробивайте его насквозь!

Действительно, слева, наперерез самолету, шло к берегу огромное кучевое облако (кумулус — по метеорологической классификации). Тугие пухлые края его, закрученные, как на плетеном хлебе, громоздились ввысь и где-то на высоте 5–6 километров расплывались плоской наковальней.

Василий вытянул шею и приготовился наблюдать. "Ну вот, сейчас начнется", подумал он.

Шура проворно открыла краны гелиевых баллонов и стала выбрасывать в люк пачки разноцветных камер, соединенных тонким шлангом. Они падали, как связки бананов, и на лету, наполняясь газом, раздувались в цепочки бус. Затем Шура включила рубильник громоздкой машины. Диски под кожухом провернулись раз, другой, все быстрее, быстрее, заныли, загудели тоненьким голоском, и тотчас же непонятная сила развела гроздья шаров. Теперь самолет волочил за собой как бы каркас гигантского зонта.

Больше Василий не успел ничего увидеть. Самолет окунулся в туман. Молочная пелена скрыла берег, море и небо. Через влажные крылья стали перекатываться растрепанные полупрозрачные клочья.

Прошло несколько томительных минут, затем пелена стала редеть, брызнуло солнце. Кумулус во всем своем великолепии появился за хвостом самолета, из его бока начали выходить умытые влагой шары.

Василий был разочарован. Он ждал чего-то необыкновенного, а они прошли через облако, как иголка сквозь воду, — без всякого следа. Кажется, и девушка была недовольна. Во всяком случае, она, нахмурив свои белесые, выгоревшие брови, приказала Зорину повторить маневр.

Когда они вышли из облака в четвертый раз, волоча за собой клочки тумана, похожие на седые волосы, лейтенант решительно повернул от берега.

— Территориальные воды, — безапелляционно объяснил он. Рев моторов заставлял его быть лаконичным.

Шура, смирившись, печально проводила глазами кумулус. Громадное облако, так и не обратившее внимания на людишек, возившихся в его утробе, спесиво развернув пышную грудь, плыло по своим делам в Иран.

Теперь и Василий, входя во вкус этой странной охоты, то и дело восклицал: "Смотрите, кумулус! Гляньте — аппетитный какой! Ловите скорей!" К сожалению, "аппетитные" кумулусы толпились на чужом берегу.

— Ну вот, объясните мне, — преувеличенно возмущался он, — что они делают там на берегу? Ведь все они из морских испарений.

Шура улыбнулась. Ей казалось смешным, что взрослый человек не знает таких простых для нее истин.

— Для образования облаков, — объяснила девушка, — нужно, чтобы испарения попали в более холодную среду. На границе же суши и моря в атмосфере часто бывают вертикальные потоки, перемешивающие слои воздуха с разной температурой. Кроме того, для образования облаков необходима пыль, над сушей ее больше… Какой ближайший город отсюда? Баку? Вы были там? — с непонятной логикой закончила она.

Василий всегда готов был рассказывать случаи из жизни.

— Я приехал в Баку кочегаром на "Шаумяне", но пароход стал в ремонт, и я пошел на промысла на Артем. Мы бурили там скважину в море на глубине восемнадцати метров. Мне наш геолог Николай Петрович говорил, что под Каспийским морем нефть везде от Баку до Эмбы…

— А пыли много в Баку? — неизвестно к чему, спросила Шура.

— Ого! Больше, чем надо. Когда подымается ветер, из каждого дворика, из каждого мусорного ящика тряпки и бумажки, и зола, и пыль, целые мешки песку — все это летит вам в голову. Только успевайте глаза протирать!

— Чудесно! — почему-то обрадовалась странная девушка. — Товарищ лейтенант, мне нужно в Баку.

Раз навсегда решив ничему не удивляться, Зорин взял ручку направо, и вскоре иранские горы, прикрывшись дымчатой толщей воздуха, вновь превратились в клочки тающих облаков.

БАКУ

ЛЕЙТЕНАНТ Зорин вывел самолет к Баку за 55 минут. Город еще не был виден, а над морем уже показался дымчатый купол пропыленного городского воздуха. Он резко выделялся на фоне прозрачного морского неба.

— Может быть, вы уберете ваши детские шарики? — крикнул Шуре летчик. Неудобно все-таки — подлетаем к городу, а у нас не самолет, а какая-то… летающая елка.

Шура вспыхнула:

— Прошу вас не давать мне советов! Эти самые детские шарики, как вы говорите, понадобятся в городе. Мне нужно провезти их через самые пыльные места, через дым фабричных труб, если вы рискнете спуститься так низко.

Видимо, девушка нащупала слабую струну летчика. В Красноводске было "если вы не устали…", в Баку — "если вы рискнете…"

Зорин закусил губы. Если он рискнет! Подумаешь, большое дело — летать вокруг фабричных труб!..

Самолет приближался с юга, и весь город был выстроен перед ним, как на смотре. Надвигаясь на летчика, росли здания, многочисленные причалы, низко сидящие черно-красные пароходы и грузные баржи. Слева, на Биби-Эйбате и на холмах за городом, виднелись батальоны нефтяных вышек, обложивших столицу Азербайджана. Справа, над Черным городом, колыхалось нетающее облако коричневого дыма, и каждая фабричная, каждая пароходная труба вливала свой дымный ручеек в это гигантское озеро сажи и копоти.

Шура перехватила быстрый взгляд летчика — и вдруг все смешалось. Игрушечные пароходики, стоявшие у причала, превратились в гигантские железные остовы, кубики домов стали близкими, с воем замелькали обрывки чего-то белого, голубого и пестрого. Страшная тяжесть сдавила грудь Шуре, на секунду показались пустое поле, оплетенное трубами нефтепроводов, и геометрическая ярко-белая черта шоссе на нем. Шоссе расширилось, захватило весь горизонт, мелькнула лакированная крыша неподвижного автомобиля — и Шурл поняла, что сейчас они врежутся в землю.

"Все!" подумала девушка и зажмурила глаза.

* * *

В РАЗНЫХ концах города прохожие застыли, подняв к небу голову. Странный самолет с какими-то черными точками на буксире задумал выделывать фигуры высшего пилотажа над Черным городом. Вот он ринулся прямо на пароход, стоящий под парами, пронесся над палубой, взмыл кверху, и все шары, которые он волочил за собой, грохоча и выбивая друг из друга искры, пронеслись над трубой.

Что случилось с трубой? Дым — как срезало: он весь потянулся за шарами. Может быть, неладно с топкой? Нет, вот опять пароход усиленно пыхтит, словно торопится догнать соседние трубы, дотянуть струю до общего дымного облака.

Теперь самолет купается в этом облаке. Мертвая петля. Вторая… третья… четвертая… Ого, сколько дыма за самолетом! Не загорелся ли он? Пикирует! Куда же он прямо на фабричную трубу? Мимо! Скрылся за домами. Неужели катастрофа?

Из пожарного гаража, позванивая, выехала лакированная красная машина. Девушки, пылившие под звуки музыки на танцплощадке, с визгом бросились в кусты, десятки людей сразу вызвали скорую помощь…

Последнее пике Зорина видели только две девочки на загородном Мардакянском шоссе. Они плели венок, сидя на обочине, и отложили цветы в сторону, чтобы поглядеть на забавные штуки блестящего самолета с дымным хвостом.

— Совсем, как огненный змей в сказке, — сказала одна.

— Как медуза на картинке, — возразила другая. Мимо проехал автомобиль, и девочки отвернулись от пыли. И вдруг ревущий самолет, дым, песок, искры обрушились на шоссе. Девочки кубарем скатились в канаву. Когда же они решились выглянуть, на пустом шоссе не было ничего — только кружились на асфальте крошечные вихри пыли, словно кто-то невидимый усердно подметал шоссе игрушечным веником.

— Он съел автомобиль и улетел, — сказала первая девочка.

— Хорошо, что мы спрятались, — подтвердила другая. Они взялись за руки и побежали домой.

СУХАЯ ГРОЗА

ЗДОРОВО! — воскликнул Василий. — Этак можно очищать воздух в городах. Когда я работал на химическом заводе, врач говорил нам…

Шура решилась открыть глаза.

— Очень здорово! — Василий фамильярно хлопнул ее по плечу. — Ваша сеть черпает дым, как ложка. Почему он не проходит между шарами? Не можете ли вы носить воду в решете?

Девушка бросилась к стеклу. Позади самолета неслась пыльно-дымная туча. В ядре ее крутились какие-то потоки, вся она содрогалась и корчилась, как будто самолет тащил за собой оторванный хвост сказочного чудовища, бьющийся в предсмертных судорогах.

— Прошу вас, лейтенант, ведите к морю… на самой малой скорости.

Лейтенант кивнул улыбнувшись. Лицо его чуть-чуть порозовело. Он был очень доволен неожиданной возможностью щегольнуть высшим пилотажем и тем, что гордый начальник экспедиции потерял голову на первой же мертвой петле.

Несколько минут самолет скользил над водой, едва не срезая поплавками гребни волн. По мере того как шло время, Шура начинала хмуриться.

— Знаете что, лейтенант, — проговорила она, — попробуйте подняться на тысячу метров.

Затем она потребовала набрать высоту 3000 метров, еще раз спуститься вниз, пройти бреющим полетом на самой малой скорости, сесть на воду и через некоторое время снова взлететь и развить предельную скорость. Очевидно, она не знала, как действовать, и пробовала то одно, то другое. Пыльный хвост, следовавший за самолетом, аккуратно выполнял все манипуляции — увеличивал и уменьшал скорость, подымался ввысь и стелился по воде. Только незначительная часть пыли рассеивалась, и на виражах видно было, как тянется за cамолетом желтоватая дымка. Так видны с паровоза вагоны длинного товарного поезда.

Ближайшие к самолету шары, усеянные острыми иглами, все время искрились — вероятно, они были сильно наэлектризованы. Зорин то и дело видел небольшие фиолетовые искры в зеркале обзора задней полусферы — в том зеркале, где летчик следит за подкрадывающимся к нему противником.

Внезапно не только зеркало, но и вся кабина осветилась пронзительно ярким белым светом. Прошла томительно долгая секунда, и, догоняя несущийся самолет, раскатился на самых низких басовых нотах удар грома.

"Что это? — мелькнуло в голове у Зорина. — Грозовой фронт?"

Несколько мгновений он недоуменно оглядывал прозрачное бледноголубое небо, пламенеющее солнце на западе, спокойное море. Гром при ясном небе без единого облачка!..

Однако недоумение быстро разрешилось. Новая молния осветила ослепительным блеском волны. Она исходила из самой гущи кипящего пыльного облака.

Шура выхватила из ящика под машиной проволочную рубашку, свитую из мелких медных колец, и, путаясь в рукавах, теряя равновесие, стала поспешно натягивать ее. Рубашка горбилась на затылке, парашют мешал надеть ее.

— Снижайте скорость, — крикнула она, — трение слишком велико.

Лейтенант потянулся было к регулятору скорости, но тут же отдернул руку. Ему пришло в голову, что наэлектризованная туча может догнать их и молния тогда ударит прямо в самолет, и он поспешно взял ручку от себя, чтобы поднять машину выше пыли.

Новая вспышка почти совпала со страшным ударом. Один из шаров лопнул, и целая линия их безвольно повисла на оборванном тросе. Самые нижние шары то полоскались в воде, то прыгали по гребням волн, рассыпая целые снопы искр. Из-под кожуха машины, стоявшей в самолете, тоже вылетела искра. Запахло озоном и жженой резиной.

Крепко держась за ручку управления, Зорин крикнул бортмеханику:

— Васька, выключай к чорту все рубильники!

— Не надо… не смейте! — Шура схватила Василия за руку. — Я поправлю: Снижайте же, лейтенант!

А Зорин между тем, опасаясь удара молнии, подымался все выше.

— Ровнее держите! — крикнула Шура и, откинув крышку люка, поставила ногу на покатую плоскость.

— Васька, держи ее, она с ума сошла! — закричал Зорин.

Стараясь держать самолет как можно ровнее, летчик повел его на посадку. Теперь девушка лежала на плоскости и, отворачиваясь от бездны, перебирала цветные шланги. Василий, с лицом озлобленным и удивленным, держал ее за кушак. Наконец Шура нашла нужный провод. Привстав на крыле, она крикнула Василию:

— Держите провод! Накиньте его на лебедку. Крутите скорее ту… черную ручку!

Василий отпустил Шуру на минуту и повернулся к лебедке. Удар! Оглушительный гром, нестерпимый блеск заставили его присесть на корточки, прикрывая глаза рукой. Через мгновение, овладев собой, он выпрямился и протянул руку за Шуриным кушаком…

На крыле не было никого.

САНИТАРНАЯ ПОДГОТОВКА

ШЛЯПА! — крикнул Зорин. — Прыгай теперь за ней!

Опытный летчик, привыкший следить разом за полусотней приборов, знать все, что происходит спереди, сзади, справа, слева, снизу и сверху, уловил, как упала Шура. В тот момент, когда девушка привстала, чтобы передать шланг Василию, гром грянул за ее спиной. Шура вздрогнула и, не удержав равновесия, соскользнула с крыла. К счастью, автоматический парашют вовремя раскрылся, и теперь лейтенант видел, как далеко позади самолета покачивается в воздухе прозрачный белый гриб.

— Прыгай теперь за ней! — крикнул он Василию, разворачиваясь для посадки.

Лейтенант Зорин принадлежал к числу тех людей, которые в ответственную минуту всегда говорят: "Пусти, я сам сделаю", но Василию нельзя было передать управление на посадке.

Обычно мешковатый, механик уже стоял на плоскости, выбирая подходящий момент для прыжка. Под ним на небольшой глубине кружил горб голого песчаного островка, который продолжался под водой, ярко освещенной солнцем, песчаной мелью. Парашют Шуры плавно спускался на эту мель. Сама девушка висела на стропах безжизненным грузом, склонив голову на плечо — очевидно, она была оглушена ударом.

Прыгнув, Василий сразу же раскрыл парашют — высота была слишком мала, чтобы догонять Шуру затяжным прыжком. Он видел сверху, как распласталась на спокойной воде волнующаяся ткань Шуриного парашюта. Девушки не было видно — может быть, она запуталась в складках. Василий перебирал стропы, стараясь направить падение ближе к белому пятну, с тревогой смотрел вниз. Самолет, обгоняя его, снижался широкими кругами…

Туча брызг… Удар… Песчаная муть в зеленой воде…

Василий толкнулся ногами в дно, выплыл и, поспешно освободившись от строп, приподнял голову над водой. Теперь кругозор у него был совсем иной. Он сразу потерял из виду Шурин парашют и, ныряя в воде, не мог найти его. Ближайшее темное пятно оказалось камнем. Василий коснулся рукой скользких водорослей и поплыл под водой в другую сторону.

Глубина была невелика — два-три метра. Дно, освещенное солнцем, искрилось золотистым светом. Маленькие проворные рыбки метнулись в сторону от Василия, за ними скользнули по дну их тени. Краб боком пополз под камень, остановился, поглядел на механика, покачивая клешней.

Взволнованный механик не сразу сообразил, что его собственный парашют загораживает ему треть горизонта. И действительно, обогнув надувшиеся пузыри мокрой материи, Василий увидел метрах в ста такие же пузыри Шуриного парашюта.

Когда лейтенант посадил самолет на воду, бортмеханик, разгребая широкой грудью воду, выбирался на берег. Увидев лейтенанта, Василий издали поднял на руках девушку. Зорин вылез из кабины и по колено в воде побрел навстречу Василию.

Они сошлись на берегу. Механик опустился на колени, бережно положил Шуру на песок. Ее лицо было очень бледно, зубы стиснуты.

Василий дотронулся рукой до ее холодной щеки и с ужасом отдернул руку.

— Все!.. — прошептал он.

Зорин нагнулся над девушкой, приоткрыл ей веко. Он слыхал, что по зрачкам как-то определяют — жив или мертв человек. Но у Шуры зрачки почти закатились, глаза взглянули на летчика пустыми, страшными белками.

— Какая девушка была, боевая! — вздохнул Василий.

— Надо делать искусственное дыхание, — решил лейтенант. — Ты умеешь?

Вдвоем, вспоминая когда-то много лет назад пройденное санитарное дело, летчик и бортмеханик неумело стащили металлическую сетку, перевернули безжизненное тело девушки, и лейтенант, как более решительный, разжал ей зубы карандашом.

Вытянув шею, Василий с волнением следил за ним.

— Осторожно, зубы обломаешь, — говорил он почему-то топотом. Из раскрытого рта вылилось немного воды.

— Теперь язык вытащить, — сказал лейтенант.

— Еще иголкой его пришивают, — добавил Василий и снял шлем, где, по солдатскому обычаю, была заколота иголка с суровой ниткой.

— Берись за руки, — решительно произнес лейтенант и тут же замялся. Если только ребра целы. Может, просто за язык дергать? Кажется, есть такой способ.

— А может, коньяк… у меня есть, — предложил Василий. — Подержи рот, я волью.

Он наклонился с фляжкой в одной руке и с иголкой в другой.

И кто знает, сколько бы еще издевательств претерпела Шура, если бы она не догадалась в эту минуту открыть глаза.

— Ура-а-а! — завопил Василий и схватил на руки своего начальника. Лейтенант, ты гений! Бросай самолет, иди в доктора! Дай я тебя расцелую!

У КОСТРА

ШУРА взяла билет, и вдруг оказалось, что экзамен принимает ее собственный дядя. Дядя нахмурил брови и постучал чайной ложечкой по столу.

— Ну-ну, Шурочка, смелее! Рассказывай, как настоящий Хитрово.

"Дяде нужно ответить на редкость хорошо, — подумала она, — ему неудобно будет ставить мне двойку". Волнуясь, она прочла билет и с ужасом почувствовала, что не понимает ни слова. Прочла еще раз, даже выучила наизусть нелепые словосочетания. "Как стыдно, — подумала она, — я даже не понимаю, что он меня спрашивает".

Очень приятно было проснуться после такого сна. В темноте Шура протянула руку, чтобы зажечь настольную лампу, и запуталась пальцами в мехе. Почему-то она была укрыта не одеялом, а какими-то куртками, и от них несло приятным, чуть сладковатым запахом бензина.

— Пусти, лейтенант, — сказал кто-то рядом. — Дай место старому поджигателю. Когда я жег камыши под Астраханью, мы складывали костер так…

Тогда Шура вспомнила: вспышки молнии… шары плещутся в воде… удар грома… желто-зеленый кpyг моря над головой… лица летчиков на берегу…

Она с трудом выбралась из-под курток. Воздух был — как парное молоко. На необычайно черном небе сверкали неправдоподобно яркие звезды — их было гораздо больше, чем в Саратове. Только часть небосвода была затуманена дымкой. Шары, плавая в воздухе, все еще удерживали возле себя бакинскую пыль, наделавшую столько бед.

— А, утопленница! — добродушно, приветствовали Шуру летчик и механик. Ну, как здоровье?

Оба они чувствовали особую симпатию к девушке за то, что они спасли ее. Они вложили свой труд в ее жизнь. Шура стала делом их рук, их дочерью немножко.

— Вам не холодно? Не жарко? — наперебой спрашивали они.

Василий предложил свою фляжку, летчик протянул банку с консервами.

"Какие они симпатичные оба, — подумала Шура. — И отчего я ссорилась с ними?" Но вслух она сказала только:

— Спасибо. Мне совсем хорошо. Слабость немного. И зубы болят почему-то.

Зорин виновато кашлянул, вспомнив карандаш, и поспешил переменить разговор.

— Хотели везти вас в Баку, в больницу, потом видим — вы заснули… А тут сумерки. Радиоприборы у нас из-за разрядов испортились. Я не рискнул лететь, решил ночевать.

Шура не ответила. Василий плеснул на костер бензину, и жизнерадостное пламя, гудя, взобралось по доскам от разбитого ящика, кинуло навстречу звездам пригоршни искр.

Все трое придвинулись к костру, внимательно глядя, как пламя шелушило сухие доски. Путники смотрели на извивы огня так, как слушают музыку, каждый думал о своем, самом нужном и наболевшем, самом чистом и кpacивoм.

Василий, не умеющий молчать, первый нарушил торжественную тишину: начал рассказывать отрывок из своей лоскутной жизни:

— Я две весны работал поджигателем. Веселое дело! Сразу, как ушел из колхоза. Лет пятнадцать мне было, мальчишка еще… Потом послали меня в Зоотехникум. Но я не высидел там долго: колючеперые, чешуекрылые, кости и черепа — мертвое дело! Пошел на завод работать, в цех автоматов. Машины у нас там были — просто умные машины! Вставишь в нее чертеж, наладил, пустил в ход — слева входит болванка, справа вынимаешь готовый поршень. Я любил разбирать их. Двенадцать тысяч деталей! У каждой свой смысл и назначение. Талантливая вещь машина — ничего лишнего. Человек хуже — в человеке много лишнего. К чему болезни, или лень, или сон, например, — восемь часов каждый день простой? Нет, машина умнее.

— А умную машину кто делает? — лаконично заметил Зорин.

Летчик был уверен в своих силах, сомнения Василия казались ему детскими.

— Хорошо бы такую машину выдумать, чтобы она людей исправляла! Вот, скажем, я — Василий Бочкарев. Я свои недостатки знаю. Я, — Василий понизил голос, оглянувшись на Шуру, — перекати-поле. Сколько раз менял профессию. Берусь горячо, с интересом. Проходит полгода, и вижу — не то… и руки опускаются. Вот поставить бы меня перед такой машиной, включить рубильник, там какие-нибудь лампы, лучи — и пожалуйста: выходит новый человек. Как, по-твоему, будет это когда-нибудь?

— Все дело в человеке, — твердо сказал Зорин. — Человек может все. Раньше были сказки — например, о ковре-самолете, а сегодня мы с тобой летаем на нем. Теперь писатели пишут о путешествии на Марс, об отеплении Арктики. Нашим предкам это не приходило в голову, но это будет. И то, что нам не приходит в голову, будет тоже. Можно добиться всего, только нужно захотеть, так захотеть, чтобы жизни не было жалко. И переделать себя можно без всяких машин. Самому захотеть нужно.

— Ты счастливый, ты знаешь, чего ты хочешь, — вздохнул Василий.

— Я учусь пока, — сказал Зорин с неожиданной задушевностью. — Училище и дивизия — все это учеба. Я готовлюсь. Уже много лет я обдумываю один полет. Он будет нужен всем, вся страна будет ждать моего возвращения…

Шура, которая невнимательно слушала обрывки их разговора и сосредоточенно ворошила щепочкой угольки, словно искала в пепле ответ на свои вопросы, подхватив последние слова, вскинула голову.

— Хорошую идею нельзя держать про себя. Дядя говорит, — она перешла на свои дела, — мы Хитрово, мы проверяем себя десять лет, мы не говорим на ветер. А по-моему, не важно — Хитрово или не Хитрово, наш институт или другой. Чем больше институтов включится, тем быстрее будет результат. Пусть мы ошибались, наши ошибки — мостик к конечному успеху. Я первая стояла за то, чтобы не откладывать на осень, немедленно писать в Кремль и просить самолет для опытов. Видите — нам поверили.

— В Кремль? — оба летчика с уважением посмотрели на Шуру.

— Ну да, в Кремль. И теперь обязательно нужно, чтобы был успех. Только я не понимаю… Или нет, вы же еще не знаете ничего.

И здесь же, у костра, сбиваясь, перескакивая с одного на другое и проглатывая слова, Шура рассказала вею свою историю этим двум людям, которые пришли только вчера и были с ней в самый важный момент ее жизни.

ДИНАСТИЯ ХИТРОВО

ШУРА происходила из старинной профессорской фамилии, которая в течение трех поколений бессменно владычествовала на кафедрах в различных волжских университетах. Родоначальник династии, Хитрово Иван Архипович, бывший крепостной, сумел проложить себе дорогу к образованию, и в конце жизни этот сильный, энергичный человек преподавал естествознание в Казанском университете.

Уже незадолго перед смертью он был лишен кафедры за преподавание новейших, безбожных истин.

Начало научной деятельности сына его, Петра Ивановича, совпало со знаменитым неурожаем 1891 года. Всю жизнь он проектировал оросительные системы, и все эти проекты покоились в архивах различных ведомств. Только при советской власти, когда обсуждался план Большой Волги, проекты эти были извлечены из архивов, и некоторые мысли Петра Ивановича нашли свое осуществление уже после его смерти.

Дядя Шуры, Александр Петрович, был старшим сыном Петра Ивановича. Он также всю жизнь работал над проблемой борьбы с засухой. Он жил в Саратове, а засуха была насущным вопросом для каждой деревни в окрестностях. По ту сторону Волги тянулись плодородные поля, они давали огромный урожай в дождливые годы, но если дождь не выпадал вовремя, пустые, обожженные суховеем колосья не возвращали даже семян. Позади заволжских степей лежали возвышенности Сырта, за Сыртом — огромная казахская равнина, за ней — пески и оазисы Средней Азии — миллионы квадратных километров, которые были бы сплошным цветущим садом, если бы человек напоил их. Сотни и тысячи советских ученых сражались с безводьем на юго-востоке: одни, как академик Цицин, искали засухоустойчивые растения; другие, подобно Петру Ивановичу, проектировали мощные гидростанции, которые перекачивали бы волжскую воду на засушливые поля; третьи, и Александр Петрович в том числе, мечтали о том, чтобы переделывать самый климат, создавать по заказу погоду и в первую очередь — так называемую "плохую погоду" — дождь.

Сначала он пошел по пути своих предшественников. Искусственные дожди пробовали вызывать, как известно, пальбой из пушек, рассеиванием наэлектризованного песка над тучами или хлористого кальция во влажной атмосфере. Профессор Хитрово повторил эти опыты, но они не удовлетворяли его. Чтобы вызывать дождь, разбрасывая песок, нужны были тучи, а их-то и не бывало в Заволжье во время засухи.

"Как же доставить сюда тучи? — спрашивал себя профессор. — Ведь в то самое время, когда поля здесь изнывают от жажды, сотни тысяч облаков родятся из испарений над океаном. Почему они не попадают в Саратов? Только потому, что нет ветра? А нельзя ли создать искусственный ветер? Что такое ветер вообще? Это движение воздуха, движение, которое происходит из-за того, что в одной местности плотность воздуха больше, в другой — меньше. Во время засухи, например, в Заволжье давление воздуха больше, чем над океаном. Ветер дует навстречу влаге…"

Профессор Хитрово не собирался, конечно, изменять плотность воздуха над целыми областями. Для перемещения отдельной тучи нужно было спроектировать что-то вроде летающего компрессора, который, отсасывая воздух перед тучей и выпуская его за ней, гнал бы ее в нужном направлении.

Но инженеры, к которым он обращался, отказались. Техника не создала еще таких гигантских компрессоров, да и вообще вся установка получилась бы такой громоздкой, что гораздо проще было бы привезти воду на поле в автоцистерне.

Несколько лет спустя Александр Петрович пришел к мысли об использовании звука. Ведь звук — то же колебание воздуха: попеременное сгущение и разрежение его. Профессор стал мечтать о том, чтобы создать такую звуковую волну, которая могла бы между своими гребнями гнать облака.

В Сельскохозяйственном институте появились чудовищные музыкальные инструменты. В поисках мощного источника звука профессор создавал гигантские свистки, так поразившие Василия; сирены, от звука которых лопались окна в доме; громадные иерихонские трубы и другие, издававшие беззвучные звуки, находящиеся за пределами восприятия человеческого уха, — инфрабасы, которые ощущались как похлопывание воздуха по лицу, и ультрафлейты, обжигавшие кожу и убивавшие морских свинок. Из института странный оркестр проник в домашнюю лабораторию профессора и постепенно заполонил все комнаты тихого домика Хитрово.

Как только профессор приходил домой, тотчас же начиналась нестерпимая какофония. Шурина тетя, на беду обладавшая музыкальным слухом, ложилась в постель с мокрым полотенцем на голове и просила Шуру завешивать двери периной.

Однако и со звуком ничего не вышло. Удавалось только вызывать дождь из готовых дождевых туч. Это вполне естественно — ведь звуки оркестра Хитрово, подобно пушечным выстрелам, представляли собою воздушную волну.

Эти работы совпали с развитием авиации, подходившей в те годы к звуковым скоростям. Профессор Хитрово сильно надеялся, что вскоре авиация создаст техническую базу для осуществления его идеи.

Сын его — четвертый Хитрово, Петр Александрович — специально изучал авиастроение, надеясь создать особый тип самолета для перевозки туч звуком. Война прервала эту работу. В 1941 году над Ельней сын профессора пошел на таран и сгорел вместе с фашистским самолетом.

Во время войны погибли в Ленинграде и родители Шуры. Отец ее, Леонтий Петрович, также работал в области борьбы с засухой, только занимался он лесозащитными полосами и снегозадержанием. Шура, прибывшая в Саратов, стала любимой и единственной наследницей сельскохозяйственной династии.

Но, вопреки уговорам дяди, Шура изменила его делу. Она стала физиком. Может быть, на ее решение повлияла их общая с тетушкой нелюбовь к дядиной "музыке". Но, конечно, живя в доме, Шура была в курсе всех перипетий борьбы профессора с неподатливым звуком.

И вот однажды — было это на лекции по электротехнике, — когда Шура аккуратно заносила в конспект чертеж лейденской банки, разукрашенной плюсами и минусами зарядов, ей пришла в голову мысль: "А что, если применить эту самую лейденскую банку для движения дядиных облаков?"

Дело в том, что в каждом облаке — не только в грозовом — имеются электрические заряды. Для образования капель кристаллов снега или льда, в облаках необходимы центры сгущения, и такими центрами являются мельчайшие заряженные пылинки, носящиеся в воздухе, крупицы соли или просто ионы (электрически заряженные атомы) газов воздуха. Без зарядов облака не образуются.

Таким образом, каждое облако заряжено — стало быть, можно отталкивать его одноименным зарядом или притягивать и вести за собой противоположным.

Шура сделала простейший расчет — ей показалось, что новейшие сегнетические конденсаторы достаточно сильны, чтобы двигать небольшие облака. И однажды, заранее предвкушая радость старого профессора, девушка с замиранием сердца поделилась с ним своими соображениями.

Однако дядя совершенно обескуражил ее. Он сразу нашел радикальные ошибки: Шура не учла явления поляризации, благодаря которой капельки, притянутые к конденсатору, образовали "забор" для других капелек. В тот же вечер девушка со слезами на глазах сожгла свои расчеты.

С месяц она ничего не думала об облаках, но потом ей стало казаться, что дядя не совсем прав…

В физической лаборатории университета Шура проделала те опыты с электризацией насыщенного водяного пара, которые она сумела там произвести одна. И вновь она пришла к своему дяде, и снова старик несколькими словами обрушил ее постройку. В первый раз в жизни они не поняли друг друга. Шура удивилась, почему дядя, вместо того чтобы посоветовать, как обойти затруднения, преувеличивает их и убеждает ее отказаться от работы. Дядя же, в свою очередь, не мог понять, как это девочка, которая живет здесь в доме и больше всего на свете любит "Пиковую даму" и шоколадный пломбир, приходит к нему с советами — к нему. десяток лет положившему на разрешение этой проблемы. И старик, стараясь быть терпеливым, подробно объяснил Шуре, что она еще школьница, а научная работа — серьезное дело.

"ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ БУНТАРИ"

ВОЗРАЖЕНИЯ дяди останавливали Шуру, но не надолго. Идея прочно владела ею — она думала о ней днем и ночью, читала книги, считала и через некоторое время находила как будто бы убедительные опровержения. Дядя с неохотой спорил с ней, и Шура в конце концов стала обращаться к помощникам старика Хитрово — к его собственным сотрудникам: ведь каждый из них бывал у них в доме и знал Шуру уже много лет.

Кое-кто из них заинтересовался. Решено было повторить Шурины опыты в Сельскохозяйственном институте. В самом институте образовалась целая группа, как их называли там, "электрических бунтарей", и после нескольких чрезвычайно бурных заседаний Ученого Совета профессор Хитрово скрепя сердце должен был согласиться, чтобы рядом с его оркестром обосновались конденсаторы и разрядники электриков.

Лучший ученик Александра Петровича — аспирант Нерубин — надежда старика, как он называл его — "сын но работе", изменил профессору и возглавил работу группы. Многие научные сотрудники — среди них такие, как Карпов, — которые не один год возились с музыкой Хитрово, перешли к "бунтарям". Кроме того, были приглашены со стороны инженеры-электротехники Глебов и Кирюшин.

Сама Шура работала в группе нерегулярно. Она была занята своими лекциями и экзаменами и могла приходить в Сельскохозяйственный институт только но вечерам или во время каникул. И хотя идея электростатического передвижения облаков по-прежнему называлась в группе "методом Шуры Хитрово", девушка видела, как в процессе работы от ее первоначальных предложений остались лишь пунктирные очертания. Менялись не только технические подробности, но даже принципиальные основы. Шура, например, предполагала ловить конденсатором естественные облака, в лаборатории же гораздо лучше удавался предложенный Нерубиным метод искусственной заготовки облаков, при котором водяной пар из воздуха осаждался на заранее заготовленную наэлектризованную пыль или кристаллы хлористого кальция. Недаром столько раз повторял Шуре Глебов при прощании:

— Больше всего я верю в пыль!

Шура очень любила приходить в институт после долгого перерыва (это бывало во время экзаменов). Сначала казалось, что ничего не изменилось — точно так же Кирюшин, попыхивая трубкой, водит движком логарифмической линейки, Глебов носится по лаборатории, кричит на чертежниц. Нерубин горбится в углу над справочниками, зажав уши ладонями, но потом оказывалось, что у каждого припасен какой-то сюрприз для Шуры: Глебов привез опытную модель с завода, Кирюшин закончил макет, Нерубин проделал новые опыты, и можно прочесть их подробные описания в журнале.

У самой Шуры не было строго определенных обязанностей. Обычно она помогала тому, у кого было больше всего работы, — проводила эксперименты, вела протоколы, конструировала, считала и не гнушалась даже копировать бесконечные рабочие чертежи Глебова.

Когда она пришла в институт, у нее не было еще опыта научной работы. Ей казалось: если идея решена правильно, через неделю-две все будет готово. На правильном пути возникало столько неожиданных практических мелочей, и все эти мелочи каждую минуту ставили под сомнение самую идею.

Нерубин учил Шуру стойкости, широте мышления, умению охватывать множество смежных вопросов, Кирюшин — терпению. "Главное — система", говаривал он, выколачивая трубку. "Электробунтари" так и звали его: "Система".

Почти год работала группа над созданием специальных шарообразных конденсаторов. Несколько сот их пришлось объединить в электростатический невод, тот самый, который буксировал самолет Зорина. Глебов и еще два человека из группы работали исключительно над системой управления невода. Одновременно Кирюшин начал разрабатывать электромагнитный облакопровод — нечто вроде газопровода, по которому тучи шли бы беспрерывным потоком от морских берегов в засушливые области.

И еще год прошел, прежде чем был испытан наконец электростатический невод на лугу за институтом. Удалось провести клочки тумана на буксире у автомашины и затем вызвать дождь при помощи наэлектризованного песка. В то же время была создана и модель облакопровода.

Таким образом, первые успехи были достигнуты. Мною было еще неясного, хотелось и нужно было поработать еще, однако природа не ждала. Уже с конца апреля над Волгой установились яркие голубые дни и безоблачное небо — погода, такая приятная для загорающих и такая опасная для всходов! Стране угрожала новая засуха, и в этих условиях работа "электробунтарей" становилась все более актуальной. В конце концов, проведя ночь за спорами, группа составила телеграмму в Кремль в 224 слова и в этих 224 словах, изложив все свои успехи и надежды, просила, в частности, предоставить в ее распоряжение самолет, чтобы произвести опыт доставки промышленного дождя с Каспийского моря в Саратов.

Страшнее всего было на почте. Очень уж дикими глазами смотрела телеграфистка.

Ответа из Кремля ожидали недели через две, но уже на третий день прибыл вызов: представителя группы требовали в Москву для доклада. Естественно, поехал Нерубин — самый способный, самый солидный. Его проводили 9 мая, и, гораздо раньше чем пришли oт него какие-либо известия, Саратовский аэропорт проедал институту самолет, а еще через два дня в дверь Шуры постучались летчик Зорин и бортмеханик Бочкарев.

О том, что первый полет совершит именно Шура, было решено заранее, как только выяснилось, что от института может полететь только один человек (больше самолет не вмещал).

Хотел лететь Глебов — проверять работу невода, хотел лететь Кирюшин, чтобы проследить за движением облака в электрическом поле. Нерубин прислал телеграмму, чтобы подождали его — старику Карпову необходимо было изучать явления конденсации, и в конце концов все сошлись на кандидатуре Шуры. Она помогала каждому, никто не знал работу группы так всесторонне. Кроме того, это было ее почетное право — быть первой. Она не была вождем "электрического бунта", но, во всяком случае, главным зачинщиком.

Что было дальше, Зорин и Василий видели сами. Найдя наконец у самой иранской границы подходящее дождевое облако, Шура развернула свою электростатическую сеть, зарядила ее и хотела захватить часть облака.

Произошла неудача, возможно зависевшая?.. Шура сама не знала точно, от чего зависела эта неудача — может быть, она не успела зарядить невод до необходимого потенциала. Но других облаков поблизости не было, и тогда она решила применить другой метод, безотказно получавшийся в лаборатории, — "пылевой". По этому методу в воздух, насыщенный водяными парами, вводилась наэлектризованная пыль, и на ней оседала влага. Шура решила лететь в Баку за дымом, а затем над морем (где наверняка достаточно водяного пара), чтобы собрать испарения на частицах дыма. Но и этот метод почему-то отказал, и теперь Шура не знала, что делать. Она гнала сомнения и с тревогой спрашивала себя, не зря ли она гак настаивала, чтобы ей доверили первый полет, не подвела ли она себя и группу неудачей, не поспешили ли все они с письмом в Кремль.

Василий долго молчал, мечтательно глядя на Большую Медведицу.

— Да, — вымолвил он наконец, — теперь я понимаю, что вы моей мамаше обещали. Эх, хорошо бы в колхоз с дождиком явиться! Самое время сейчас.

Еще дольше молчал Зорин. Летчик гордился тем, что он всегда говорит в глаза резкую правду, и теперь он медлил, подыскивая в уме самые правильные слова.

— Честно говоря, Александра Леонтьевна, — сказал он, — мы с Василием не очень обрадовались командировке в ваш институт. И мы думали: слетаем, отделаемся как можно скорее — и в часть. Вы сами виноваты в этом отчасти — нужно было сразу ввести нас в курс дела. Но это не важно. Важно вот что: первый полет, хотя бы и неудачный, совершен. Вы сами говорили: неудача — это мостик к конечному успеху. Самое главное сейчас — провести как можно больше полетов. Если хотите, мы будем летать с вами все лето, попросим командование продлить нам командировку. Удача придет когда-нибудь. Нужно только очень хотеть… А теперь пошли спать! — закончил он и раскидал догорающие угли.

ЦЕННЫЙ ГРУЗ

ЛЕТЧИК и бортмеханик встали затемно. Накануне решено было лететь во влажный район Ленкорани и прибыть туда к рассвету, когда над остывшей за ночь эемлей создаются самые благоприятные условия для конденсации, проще говоря — когда роса выпадает. Шура очень надеялась на утро, ведь большая часть опытов в Саратове проводилась с ночным туманом.

Пока самолет готовили к отлету, восток начал сереть. Парная вечерняя погода сменилась утренней свежестью.

С моря потянул ветерок, и Зорин, опасаясь, чтобы не развело сильную волну, решил стартовать немедленно.

Почему-то самолет очень долго не мог оторваться от воды. Зорин приписал это сопротивлению волг. И сразу же после взлета он стал замечать, что происходит что-то неладное. Машина набирала скорость и высоту так, как будто она была тяжело нагружена. Горючее подавалось нормально — все приборы отмечали это, а скорость между тем с трудом дотянулась до 170 километров в час — цифры ничтожной.

Моторы сдают? Летчик прислушался. Нет, моторы работали ровно. Может быть, бензинопровод засорился? Приборы не показывали этого.

Еще при первом развороте Зорин обратил внимание на то, что машина туго маневрирует. Он попробовал сделать еще один разворот. Самолет послушно повернулся, но затем скорость его внезапно упала. Зорин с трудом предупредил проваливание.

Он поспешно разбудил прикорнувшего рядом с ним Василия.

— Вася, что-то неладно с рулем поворота. Погляди, может быть, провода запутались. Я что-то ничего не вижу — туман сзади, темно.

Василий еще во сне, шестым солдатским чутьем, услышал приказание и открыл люк, не успев как следует проснуться и дотереть глаза.

Он долго не мог разобрать ничего в предрассветной мгле. Зорин сделал новый вираж, и снова стрелка указателя скорости катастрофически поползла к нулю. И тогда Василий вскричал неожиданно:

— Товарищ, лейтенант, оно на хвосте у нас!.. Облако на хвосте… Мы его волочим!

Теперь и лейтенант на фоне светлеющего неба увидел сбоку за самолетом, там, где должен был быть электростатический невод, небольшое облачко. Клочья его, поспешно меняя место, стремились повернуть за самолетом.

Бортмеханик разбудил Шуру. Девушка выглянула и люк, всплеснула руками и застыла с открытым ртом и восторженно умиленным выражением. Она смотрела на кипящий туман, как мать глядит на оловянного цвета глазки своего новорожденного первенца.

— Это оно, — шептала она, — получилось!

И вдруг, перебивая себя, заговорила захлебываясь:

— Товарищи, вы понимаете — получилось! Какая же я дура, гоняла вчера самолет и удивлялась, почему ничего не выходит. А нужно было только время и холодок: Вы понимаете, за ночь осели пары, и вот оно — облако, любуйтесь на него!

Сразу стало понятно, почему с таким трудом набирал скорость самолет: ведь он должен был разогнать тяжелую массу водяного пара, очень плохо обтекаемого. А при повороте эта масса шла по инерции вперед и тянула за собой самолет. Она не могла повернуть — у нее не было руля.

— Ну, теперь, — сказала Шура, когда каждый досыта налюбовался новорожденным облаком, — теперь домой, в Саратов! Всем покажем…

Зорин сделал осторожный, очень пологий поворот и взял курс на север. Справа от него из-за базальтовой стены Мангышлака через каждое ущелье прорывались солнечные лучи. Небо было такое же бледное и прозрачное, как вчера. Одно единственное облачко скользило по нему — их собственное.

В самолете царила радостная атмосфера. Они трое были в невиданной экспедиции и спешили с вестью oб открытии на родину.

Из прозрачных небесных глубин они везли с собой облако — вот оно на буксире у самолета, крепко привязано электростатическими силами.

И летчик, занятый приборами, про себя, а остальные вслух мечтали, как они истратят добытое сокровище.

— Обязательно в деревню к моей мамаше! — кричал Василий. — Помните, вы обещали? Такую поливку устроим — всему району на зависть! Пусть радуются на свою капусту.

— Нет, сначала в Саратов. Интересно, что дядя скажет. Десять лет отдала бы, чтобы стоять рядом с ним. Скорее бы, товарищ лейтенант!

— А может, сразу в Москву? — предлагал Василий. — Развернемся над Садовым кольцом и польем его хорошенько. Хотя никого там в Москве дождем не удивишь.

Как обычно, возвращение казалось необычайно долгим, тем более сейчас, когда скорость самолета была так невелика. Вчера, пересекая море, Шура удивлялась. какое оно маленькое: только отошли от берега — глядь, уже противоположный. А сегодня конца-краю не было зеленовато-серой глади, и вчерашнее ощущение неподвижности самолета над морем, происходившее из-за однообразия впечатлений, сегодня еще более усиливалось нетерпением.

Наконец, около 8 часов утра, желтоватое мелкое море сменилось чересполосицей песчаных островов. На горизонте ослепительно засверкали солончаки. Каспийское море кончилось. До Саратова оставалось каких-нибудь 500–600 километров.

— Представьте себе, — говорила Шура Василию, — эти самые берега через несколько лет. Вот они лежат у самого моря — казалось бы, здесь должен быть приморский климат. Но нет, облака, зародившиеся над Каспийским морем, попадают неведомо куда, но только не туда, куда надо. Здесь бесконечно много солнца, ничуть не меньше, чем в Крыму. Мы добавим сюда воды, совсем немного — три своевременных дождя, двадцать сантиметров осадков, и на этой самой пустыне будут великолепные хлопковые поля. Все будет зелено вокруг. Сейчас солнце испаряет на Каспийском море толщу воды на один метр в течение года. Значит, на каждом гектаре моря можно собрать воды достаточно, чтобы превратить в цветущие поля пять гектаров побережья. И совсем не нужны для этого самолеты, — продолжала мечтать Шура. — Будет в каждом колхозе свой катерок — та же самая моторная "тюленка" или, скажем, машинно-дождевая станция на берегу. С вечера выйдет катер в море с пылью, закинет в небо электростатический невод, и поутру — пожалуйста: поливка хлопка в колхозе.

Под ними тянулась однообразная плоская равнина. Солнце поднялось уже сравнительно высоко. Четкая тень самолета бежала по холмам, переламываясь на скатах, а за нею, в отдалении, спешила каплеобразная тень облака, обкатанная сопротивлением воздуха.

Всякий раз, замолкнув, Шура вспоминала, что до Саратова еще несколько часов, и просила Зорина:

— Товарищ лейтенант, нельзя ли скорее? Где мы летим сейчас? Ну, пожалуйста, постарайтесь хоть капельку скорее.

Зорин и сам торопился доставить облако к месту назначения. Строго придерживаясь прямой, не тратя скорость на поворотах, он сумел разогнать облако до 180–200, затем до 210 километров в час. Сначала он был очень доволен, но скорость все росла, и неприятное подозрение зародилось у него в голове. Некоторое время он внимательно изучал облако в зеркале и вдруг обернулся к девушке:

— Посмотрите, Шура, по-моему, облако тает. Конденсаторы просвечивают, раньше их не было видно.

Шура, весело рассказывавшая что-то Василию, осеклась на полуслове.

— Да, действительно… тает, — упавшим голосом произнесла она, вглядевшись в облако. Василий попытался ее утешить:

— По-моему, совсем незаметно. Как вы думаете — дотянем, товарищ лейтенант? Дотянем же?

Зорин долго думал, прежде чем ответить.

— Скорость возросла в полтора раза — значит, сопротивление упало в полтора в квадрате — в два с четвертью раза. От облака осталось не больше половины, остальное растаяло за последние сорок минут, а до Саратова еще часа два, не меньше. Значит, не довезем. В чем дело, как вы полагаете, Шура?

— Солнце. Воздух сухой над пустыней, — пролепетала она, печально глядя на облако, которое захотело ее покинуть.

Глаза ее смотрели укоризненно. Радостное волнение сменилось угрюмой тревогой. "Что же делать, что же делать? — думал каждый. — Неужели не довезем?"

— Может, поднять выше? — предложил Зорин. — Там воздух холоднее. Шура отрицательно покачала головой:

— Холоднее, но зато еще суше. Дорогой лейтенант, летите скорей к Волге. Над Волгой воздух влажный. Может быть, там туча не будет больше таять.

Зорин с непривычной легкостью совершил поворот, и эта легкость подтвердила всеобщее опасение. Очевидно, в сухом воздухе над пустыней влага, осевшая на бакинской пыли, снова начала испаряться.

Со все возрастающей тревогой смотрела Шура на облако, где с каждой минутой все яснее вырисовывались бусины конденсаторов, прежде окутанные непроницаемым туманом.

— Скорее, товарищ лейтенант, пожалуйста скорее! Зорин гнал что есть силы. Скорость все увеличивалась, и именно это увеличение скорости больше всего тревожило его — оно означало, что облако продолжает таять.

— Второй ряд шаров виден… третий виден… — горестно шептала Шура.

Много раз за эти два года Шуре снилось, что она несла на поля тяжелую влажную тучу, крепко прижимая ее к груди. Колоски у дороги протягивали к ней усики. "Пить… пить!..", жалобно просили они. Но только Шура останавливалась, чтобы выжать из тучи дождь, дневной свет пробивался между сжатыми ресницами, туча ползла между пальцами, таяла, и Шура просыпалась ни с чем. Теперь этот сон повторялся наяву.

— Только, пожалуйста, скорее, товарищ лейтенант.

Края облака стали уже совсем прозрачными, сквозь него были видны самые дальние конденсаторы, даже линии шлангов наметились чуть заметным пунктиром.

— Неужели нельзя чуть скорее?

Разве Зорин не спешил? Он выжал из самолета все, что возможно. Волга была еще далеко, но он невольно вглядывался в горизонт и в каждом солончаке видел блестящую ленту реки. Степь была однообразно серая и ровная. Одна единственная гора, одинокий массив, обрубленный с севера, возвышалась на гладкой плоскости.

— Это Большой Богдо! — воскликнул Василий, узнав характерные очертания горы, похожей на верблюжий горб. — Я хорошо знаю — здесь рядом Баскунчак. Поглядите, вот и озеро! — и Василий указал на белоснежную блестящую поверхность соленого озера. — Я работал здесь, когда еще не был поджигателем. Ох, и работа!

Но никто не хотел слушать его рассказов, и сам Василий смолк — не до воспоминаний было.

Шура неотрывно глядела только назад — на исчезающее облако, все более превращающееся в серую дымку обезвоженной пыли. Оно было почти прозрачно, лишь в центре сохранилось желтовато-серое ядро.

— Не успеем. Не успеем… — твердила девушка. — Придется опять возвращаться на море. И опять все равно не довезем.

Идя на небольшой высоте, самолет поравнялся с измятой верхушкой горы, клочки облака зацепились за ее крутые склоны. Затем самолет понесся над четкой, словно рейсфедером проведенной, линией баскунчакской дороги, построенной когда-то специально для вывоза на Волгу соли из этого знаменитого озера, которое тысячи лет может снабжать солью весь Советский Союз.

Волга была почти рядом. На горизонте голубой лентой блестела Ахтуба ее левый проток. Набирая скорость, лейтенант повел самолет на снижение, развернулся над деревянной пристанью, у которой в ряд стояли тяжелые баржи с солью, и бреющим полетом пошел над водой. Едва ли десятая часть облака, привезенного с моря, серела сзади на буксире.

Теперь самолет следовал по прихотливым извивам реки, слева мелькали бесчисленные острова с жирной зеленью и пестрыми камышами. Лейтенант не отрывал глаз от показателя скорости. А Шура все смотрела на облако и грустно покачивала головой.

"Поздно уже. Все напрасно", думала она.

Как всегда, прибор оказался точнее глаза. Девушка не могла уловить никакого изменения; ей казалось, что облачко все еще продолжает таять, а прибор уже отметил новое понижение скорости, что означало увеличение веса облака.

Через полчаса стало ясно, что понижение скорости не случайное. Действительно, таяние облака прекратилось, даже больше того — оно вновь начало обрастать водой за счет испарения Волги.

Когда над зелеными, изрезанными бесчисленными арыками островами встала амфитеатром голубоватая гряда высокого берега и белый силуэт сталинградских зданий на нем, скорость самолета спустилась до 240 километров в час. И стало на глаз заметно, что облако вновь становится плотной, непрозрачной массой.

Зорин вывел свой самолет выше Сталинграда — там, где огромный город-гигант, протянувшийся на полсотни километров по берегу Волги, заканчивается Металлогородом. Широкая блестящая полоса реки уводила их к горизонту, как асфальтовая дорога. Слева, почти возле самого самолета, вздымались крутые, изрезанные оврагами обрывы; справа расстилалась плоская равнина, дымчато-голубая у горизонта.

220… 210… 200… - указатель скорости показывал неуклонное падение. 190… 180… - в матовом тумане снова скрылись бусы конденсаторов. Повеселевшая Шура снова стала строить заманчивые планы полета над Саратовом. Когда на правом берегу показались в зелени садов дома Камышина, облако на буксире у самолета было уже гораздо больше, чем над Каспийским морем.

— Когда же наконец будет Саратов? Скорее бы! — волновалась Шура.

За стеклами самолета мелькали такие знакомые места. Вот в кустах белеют палатки. Здесь Шура была в пионерлагере. Отвесная стена возвышается над рекой — это знаменитый бугор Стеньки Разина. "Сколько же до Саратова километров сто семьдесят? Целых сто семьдесят километров еще!", с ужасом думала она.

И еще один человек думал о предстоящих 170 километрах если не с ужасом, то с сомнением. Это был Зорин. Скорость самолета продолжала снижаться. Приближалась противоположная крайность. Вес облака скоро должен был пересилить тягу самолета, и Зорин тогда вынужден будет совершить посадку.

150… 140…. Зорин физически ощущал громадную тяжесть облака. На каждом повороте самолет катастрофически терял скорость — вот-вот начнет проваливаться. В пределах длины канатов Зорин свободно маневрировал, но, как только они натягивались, инертная масса водяного пара, продолжая движение в прежнем направлении, увлекала самолет за собой.

Неподалеку от большого села летчик окликнул Шуру:

— Выбирайте огород, Шура, будем поливать.

— Что случилось? — заволновалась девушка. — Ведь это же Золотое, каких-нибудь сто километров. Постарайтесь уж!

Но тянуть было невозможно. Быстро растущее облако прижимало самолет к воде. Выбрав низменный берег, летчик сделал пологий разворот и вывел тучу на правую сторону. Скорость самолета была чуть-чуть выше посадочной.

— Ну, держитесь! — крикнул Зорин. — Пойду над сушей, чтобы облако не росло больше. Шура, прошу вас, станьте у рубильника. В крайнем случае, придется сбросить часть тучи. Парашютов не надевайте, все равно слишком низко. Ну, рискуем, товарищи! Иди сюда, Вася, ищи свою деревню. Ты узнаешь ее сверху?

КОНЦЕРТ НАД КРАСНЫМ ЯРОМ

РАНО утром, когда Василий еще дремал в самолете, в Саратов приехал для проверки опытов представитель Сельскохозяйственной академии — профессор Феофилактов. Это был очень подвижной и сухой старик, такой загорелый, что он казался насквозь прокопченным и не мог уже больше стареть. Он оказался университетским товарищем профессора Хитрово. И хотя в университете они знали друг друга по фамилиям, сейчас старики встретились, как закадычные друзья, и полдня провели в кабинете Хитрово, перебирая студенческие воспоминания.

— А помните "Царя Федора", когда Станиславский был еще молодым? говорил Хитрово.

— А помните Татьянин день, как мы с гитарами… — вторил Феофилактов. И эту черноокую… пела еще… как ее… я встретил ее в прошлом году на Петровке. Глубокая старуха.

— А Тимирязева, Клементия Аркадьевича? Я ему четыре раза ходил сдавать. Он мне сказал еще: "Вы выдающийся студент. За сорок лет никто не отвечал мне так безобразно".

— Приятно вспомнить! Приятно вспомнить! Несколько раз, спохватившись, гость начинал расспрашивать об опытах группы Нерубина, но Хитрово переводил разговор. Он чувствовал себя в щекотливом положении — не мог одобрительно отозваться о работе, в которую не верил, и не считал удобным осуждать своих прогивников за глаза.

— Вернется племянница, введет вас в курс, — говорил он и опять старался свести разговор на приятные воспоминания.

— Так это ваша племянница? — удивился приезжий. — Подумайте, какое время подошло! Яйца курицу учат. Когда же это мы успели постареть? Вчера еще боролись с авторитетами, а нынче — сами авторитеты, проваливаем чужие проекты.

Хитрово кисло улыбался, слушая шутки Феофилактова.

"Шутки., шутками, — думал он, — а может, и правда, я старею. Мне кажется — осторожность, а молодежь видит косность. По-моему — опыт, а по их мнению — предрассудки. Трудно судить о себе, со стороны виднее. Неужели же они правы? Нет, не может быть". И старый профессор, волнуясь, барабанил пальцами по стеклу.

Из окна института открывался великолепный вид на зеленые улицы города, сверкающую, словно расплавленным металлом залитую Волгу и на далекие, подернутые лиловатой дымкой окрестности. Необъятный купол неба, водянисто-голубого у горизонта и яркосинего в зените, дышал сухим зноем.

— Устойчивый антициклон, — заметил Феофилактов, — А это что? Дождь, кажется. — Дальнозоркий старик заметил на горизонте серую тучку и отлогую полоску тумана за ней.

— Откуда дождь? Не может быть!

Некоторое время оба профессора внимательно вглядывались в быстро растушую тучу. Затем из коридора донеслись взволнованные голоса, топот бегущих вперегонку каблучков. Дверь стремительно распахнулась, какая-то быстроглазая девушка скороговоркой кинула:

— Александр Петрович, скорее… Шура!

Из окна видно было, как по двору, перегоняя друг друга, бегут к Волге работники института: впереди всех — шустрые лаборантки, за ними вперевалку научные сотрудники, позади всех — швейцар Архипыч. Позументы не позволяли ему терять солидность даже при чрезвычайных обстоятельствах.

Феофилактов, не спрашивая хозяина, с неожиданным проворством устремился вниз по лестнице. И сам профессор Хитрово, постояв в нерешительности, махнул рукой и выбежал из кабинета.

С берега сотрудники увидели пухлую сизую тучку, которая с невиданной быстротой неслась над рекой. Шланги конденсаторов свисали куда-то вниз, самолет же был загорожен мысом. Спустя несколько минут показался и он. Самолет не летел, он шел по воде, как глиссер, оставляя бурун за собой. Белый пароход, облепленный мурашками людей, горделиво проплыл навстречу. Гидроплан качнулся на волне, конденсаторы пронеслись над пароходом, и белый пар от его сирены смешался с тучей.

Подходя к Соколовой горе, самолет выключил мотор. Конденсаторы образовали замкнутый шар вокруг облака Туча пронеслась над самолетом по инерции и, медленно теряя скорость повернула его за xвост.

— Что же они делают? — послышались голоса — Зачем же дождь над рекой?

— Молодцы! — кричали другие. — Ура! Победа!

— Стареем! Яйца курицу учат! — восторгался Феофилактов и искал глазами Хитрово.

А тот, стоя позади всех, запыхавшись от быстрого бега, прижимал руку к сердцу, приподымался на цыпочки.

— Что происходит? Я ничего не вижу, — жаловался он.

Девушки-лаборантки подхватили его под руки:

— Александр Петрович, с нами! Ребята уже лодку спустили. Пойдемте вниз, Александр Петрович, встречать Шурочку.

И вот уже лодка покачивается рядом с причалом, и Шура, смущенная, протягивает руки всем сразу, отмахивается от приветствий, уклоняется от поцелуев, хочет что-то сказать, но голоса ее не слышно.

Старый профессор почувствовал себя безгранично счастливым. Он сразу забыл мелкие столкновения с электробунтарями. Дело победило. Увенчались успехом труды династии Хитрово, десятков институтов, тысяч ученых. Его ученики, воспитанники, его родная племянница одержали последнюю победу. И радость эта была гораздо светлее, чище, чем если бы он сам был триумфатором. С трудом пробился старик сквозь кольцо сотрудников.

— Ну, племянница, обнимемся, что ли!

И вдруг, горестно махнув рукой, Шура сказала со слезой в голосе:

— Что же вы меня поздравляете все? Ведь не вышло же ничего. Все впустую.

Приветствия смолкли. У всех вытянутые лица, серьезные глаза.

— Все впустую — дождя нет. Выключаем невод — облако расплывается; включаем, сыплем песок — дождь не идет. Бились, бились — и все бестолку. Обидно! С самого Каспийского моря везли.

Серьезно выслушав Шуру, старик упрямо тряхнул головой:

— Все равно, обнимемся, племянница. — И тон у него был успокоительный, как, бывало, в детстве, когда он говорил: "В чем дело, Шурочка? Не сходится с ответом? Сейчас я покажу тебе, как решать". И в ту же секунду исчез добродушный дядя. Начальник института возвысил голос: Товарищи, немедленно в мою лабораторию за оркестром N 171. Девушки, инфрабасы сюда! Живее! Бегом! Шурочка, зови свой самолет.

Зорин, подруливший самолет к причалу, был встречен энергичным натиском старика:

— Товарищ, освободите как можно больше места. Снимите все лишнее. Сейчас начинаем погрузку.

Летчик, недоумевая, взглянул на Шуру. Девушка, начавшая понимать, кивнула головой.

А между тем с горы уже бежали лаборантки, несли с собой двухметровые свистки, флейты, похожие на бревна, витиевато загнутые трубы с огромными раструбами; впереди всех забывший про позументы Архипыч бежал вдогонку за катящимся под гору необычайным барабаном.

Василия, несмотря на его протесты, отнесли к "лишним" и оставили на берегу. Даже Шура, и та вынуждена была уступить место дяде и его необыкновенному оркестру.

Вновь, и который раз уже, Зорин повел на буксире облако. Опять пронеслась бело-голубая лента реки, вспаханная пароходными винтами; за ней заволжская сторона — сначала зеленые луга и черные квадраты пашен, потом бурая сухая степь.

И вот Красный Яр — родное село Василия, километра на три растянувшееся вдоль степной дороги: красные крыши домиков, пепельная зелень подсыхающих садов, амбары, свинарники, скотные дворы, похожие с самолета на заглавные буквы квадратного шрифта — Г, Т, С или П, у въезда в село — монументальные башни силосов, ряды громоздких стогов, в центре — клуб и треугольная вышка ветродвигателя, на холмах — пестрая россыпь стада, черные жуки — тракторы.

Выбрав поле, Зорин начал медленно кружить над ним. По единственной улице села горохом катились ребятишки. Вся деревня бежала навстречу невиданному самолету с тучей дыма на хвосте, очевидно загоревшемуся в воздухе.

Профессор открыл люк и выставил свои аппараты.

Сначала Зорин услышал резкий свист. Однообразный, металлический, неприятный звук бился в уши, проходя от самых высоких, пискливых нот, становясь все громче, превращаясь в надрывно воющую сирену. За ним включилось несколько приборов — это было похоже, как будто духовой оркестр бесконечно тянул "до" сразу во всех октавах. Затем свистки выключились, некоторое время гудели хриплыми басами самые большие трубы, потом и они замолкли; остались два звука — тонкий, пронзительный комариный писк и глухое придыхание, словно кто-то хрипел и никак не мог откашляться, чтобы сказать первое слово.

Зорин кружил самолет, стараясь, чтобы облако все время находилось над одним и тем же полем, и когда захрипели последние ноты, он увидел, как облако, кипевшее, разбивающееся на гряды хлопьев, как бы отмечавших движение невидимой звуковой волны, вдруг разразилось проливным дождем.

Люди, стоявшие внизу, закрывшись рукавами, бросились к избам; светло-каштановая земля мгновенно стала мокрой и черной.

Довольный профессор с раскрасневшимся лицом крикнул в самое ухо Зорину:

— Вот и мы, старики, пригодились! А ну-ка, возьмите вправо, дружок, польем еще тот клин за деревней.

ЧЕТЫРЕ НЕДЕЛИ СРОКА

ПОСЛЕ Нерубина слово предоставили Шуре.

Разложив перед собой тезисы, девушка встала, набрала полную грудь воздуха и обвела взглядом всю аудиторию. Во главе стола сидел министр коренастый, немного сутуловатый, с большой лысиной. Не глядя на Шуру, он чертил что-то в блокноте, улыбаясь каким-то своим мыслям. За ним во всю длину стола, покрытого темно-красным сукном, сидели маститые ученые, все со степенями и заслугами. Все они внимательно и испытующе глядели на Шуру, словно собирались ее экзаменовать, а у некоторых девушка, как ей показалось, уловила ехидно-насмешливое выражение — эти заранее готовили ей двойку. Нерубин, такой знающий и смелый в Саратове, сидел вытянувшись, с напряженным лицом мальчика, попавшего за один стол со взрослыми. Даже у дяди был вид смущенный.

Шура открыла рот, судорожно глотнула и ничего не сказала. Ей показалось, что она забыла все, что нужно было говорить. Она беспомощно оглянулась и остановилась на благожелательной улыбке какого-то незнакомого старика с окладистой бородой. Как будто поняв ее состояние, старик тихонько показывал пальцем на лист бумаги.

Шура вспомнила про тезисы и прочла вслух первую строчку:

— "По поручению группы Саратовского сельскохозяйственного института имени профессора Хитрово (Шура не оглянулась на дядю), я вылетела 18 мая в 6.00 утра по маршруту. ."

Как только первая фраза была сказана, сразу пошло легче. Слова приходили сами собой. Шура ужасно торопилась — ей так много нужно было сказать, и она все время в упор смотрела на старика с окладистой бородой, а старик все так же терпеливо и успокоительно улыбался.

Когда Шура кончила, оказалось, что она не использовала своего времени оставалось целых две минуты. Но говорить уже больше было нечего. Шура села на свое место, дядя пожал ей руку под столом.

Потом выступал Феофилактов, потом еще кто-то, но Шура от волнения не понимала их. После всех поднялся министр, и когда он встал, оказалось, что это человек плечистый, огромного роста. Министр постучал карандашом.

— Я записал несколько цифр, — сказал он, — в дальнейшем мы их уточним. Профессор Феофилактов считает, что в текущем году вследствие засухи шестьдесят пять центов посевной площади Советского Союза требуют искусственного орошения. За последние годы мы провели ряд мер организовали снегозадержание, посадку лесозащитных полос, зяблевую вспашку, двадцать два миллиона га охвачено оросительной сетью, восемь миллионов га мы снабдили дождевальными комбайнами. Но, несмотря на все, остается еще около двенадцати миллионов гектаров, ничем пока еще не обеспеченных. Эта площадь при условии орошения ее могла бы дать лишний миллиард пудов зерна для нашего хозяйства, которого мы тоже не получили.

Старик с окладистой бородой написал в своем блокноте "1 000 000 000" и обвел цифру красным карандашом.

— Ну, а если мы применим предложение товарища Хитрово? — спросил министр, пристально глядя на Феофилактова.

— Метод Хитрово, как и всякий технический метод, — ответил тот, — даст результаты только при массовом масштабе. Перевозка самолетами — это кустарщина. Нужно создать производственные комбинаты по заготовке дождя. Товарищ Нерубин говорил нам о тучепроводах. В принципе это возможно, даже вполне реально, но требует времени на строительство и освоение не меньше года.

Министр сел.

— Мост через Днепр, — сказал он, минуту подумав, — строится два года. Когда мы форсировали реку в тысяча девятьсот сорок третьем году, саперы навели временный мост за четыре дня. Сейчас для нас нет вопроса важнее урожая. Это главный фронт. С какой стати бросаться миллиардом пудов? Я считаю, нужно создать временные комбинаты в течение четырех недель. Мы дадим на это дело сколько угодно авиационных дивизий, саперных батальонов; половину людей из находящихся под угрозой засухи районов колхозы сами выделят. Что еще нужно вам? Передадим в ваше распоряжение на этот месяц четыре электрозавода и сколько угодно электростанций. Короче, требуйте все, что необходимо, но чтобы через четыре недели, к первому июля, на Волгу и на Северный Кавказ шли товарные облака.

ГЛАВА ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ

ВЕЧЕРОМ 10 ноября советское радио передало сообщение о том, что "небесные киты", взволновавшие мировую общественность, являются на самом деле искусственными тучами, которые перевозились, по методу Хитрово, с помощью конденсатора. Электростатическое свечение, давно известное всем физикам под названием "тихого разряда", очевидно, и было принято за глаза, фонари или кулаки мнимых чудовищ.

Далее в сообщении говорилось, что Советское правительство намерено увеличить производство туч над Балтийским морем, но никакой опасности или ущерба для подданных Прибалтийских государств произойти не может. Следует только избегать прямого столкновения с электростатическими сетями.

Проход караванов туч через датские проливы будет иметь место и в будущем, если погода в Балтийском море будет неблагоприятной и заготовку туч придется временно перенести в Атлантический океан.

На следующий день посол Западной державы посетил в Москве Министерство иностранных дел и вручил от имени своего правительства следующую ноту:

"Его Превосходительству Господину Министру Иностранных Дел Союза Советских Социалистических Республик.

Господин Министр!

Правительство Его Величества, Короля Западной Державы поручило мне довести до Вашего сведения, что сообщение о появлении значительных масс советских самолетов над западными морями под предлогом промышленной заготовки туч вызывает беспокойство и недоумение у народов Западной Державы.

Правительство Его Величества категорически протестует против нарушения суверенных прав Его Величества. Витающие над морем пыль и дым, которые, согласно признанию советского радио от 10 июня с. г., необходимы для конденсации облаков, являются частицами западной земли и западного угля, унесенными ветром, и поэтому суть неотъемлемая собственность Его Величества.

Правительство Его Величества настаивает, чтобы, вплоть до согласования тарифов и пошлин на вывоз пыли и дыма из Западной Державы, советские самолеты немедленно прекратили незаконный захват туч в западных морях и чтобы все захваченное имущество Его Величества, как-то: дым, пыль, частицы угля и зола, было немедленно возвращено, с возмещением всех убытков, причиненных незаконными действиями советских авиаторов.

Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении. Подпись".

В ответ на ноту Западной Державы Советский Союз отправил ноту в таком смысле:

"Господину Министру Иностранных Дел Его Величества, Короля Западной Державы.

Сэр!

Советское Правительство чрезвычайно удивлено Вашей нотой от 11 июня с. г. и поручило мне напомнить Вам, что по Международному Праву за пределами определенной прибрежной полосы море не считается чьей-либо собственностью, и гражданам любого подданства разрешается свободное передвижение и использование всех морских богатств, естественно также и испарений. С незапамятных времен ветры, тучи, реки, семена растений, звери, птицы, рыбные мальки и т. д. беспрепятственно переходят государственные границы. Эфиопия, например, не берет таможенных пошлин за плодородный ил, который выносится Голубым Нилом через ее границы и жизненно необходим для Египта и Англо-Египетского Судана.

Ввиду вышесказанного Советское Правительство не считает себя обязанным вступать в тарифно-договорные отношения по поводу вывоза пара из атмосферы Атлантического океана, который не принадлежит Западной Державе.

Если же Правительство Его Величества считает себя владельцем всякого природного явления, зародившегося над территорией Западной Державы, и несет за него полную ответственность, Советское Правительство предъявит иск на возмещение убытков, причиненных урожаю Прибалтийских Республик несвоевременными западными дождями в прошлом году, западным циклоном, повредившим советское судно "Мурманск" 24 января с. г., а также саранчой, которая гнездится на территории Западной колонии, и эпидемией холеры, проникшей через западно-советскую границу в апреле с. г.

Советское Правительство поручило мне отклонить Ваш беспрецедентный, неосновательный и даже странный протест.

Примите уверение в моем совершеннейшем к Вам почтении.

Подпись".

ПЕРВОЕ ИЮЛЯ

В 14.00 28 июня командир полка собрал в Штабе офицерский состав и сообщил, что дивизия получила специальное задание, меняет расположение и первый эшелон — такие-то и такие-то эскадрильи вылетают завтра на рассвете.

В кадровой армии очень любят переезды. Всем в дивизии порядком надоели голая степь, снежные заносы и расчистка аэродромов зимой, пыль и жара летом. И радостное волнение не покидало летчиков до самого вылета — они с удовольствием срывали со стен заботливо прибитые когда-то открытки, выбрасывали лишние книги и старое обмундирование, жгли бумаги… Все было кончено со степью, с мелочами привычного быта, начиналась новая жизнь.

Где именно — не знал никто. Москвичи говорили — в Москве, ленинградцы в Ленинграде, одесситы — в Одессе, любители солнца — на Кавказе, любители дальних полетов — в Якутии.

Первый эшелон, в котором шел и самолет Зорина, ночевал в Харькове, а оттуда направился на западную границу через Бахмач — Гомель — Минск и во второй половине дня 30 июня находился уже над Литовской республикой.

Земля под самолетами была разительно не похожа на ту желто-коричневую плоскость, над которой летал Зорин и в училище, и в дивизии, и даже во время путешествия с Шурой. Здешняя земля была составлена из мозаики кудрявых небольших рощиц, мелких полосок вспаханных полей, озерков, крошечных, как осколки зеркала. Казалось, кто-то давным-давно нес над этой страной огромное озеро и, споткнувшись, расплескал его на десятки тысяч лужиц.

Километров за двести до границы навстречу дивизии вышел самолет с яркокрасными крыльями. Не дойдя до флагманской машины, он развернулся, встал в голове полка и радировал: "Следуйте за мной!"

Вскоре Зорин увидел, для чего была принята эта предосторожность. Со всех сторон, словно стаи гусей, плыли по огромному небу эскадрильи тяжелых бомбардировщиков, проворных штурмовиков с приподнятыми хвостами, остроносых реактивных истребителей. На десятки километров небосвод был напоен гулом — казалось, где-то за горизонтом стоит огромный магнит, который тянет к себе все эти бесконечные машины, и волей-неволей, ворча и упираясь, они ползут с востока на запад. Неожиданно открылось море — оно было шелково-синее и окаймлено пенным кружевом прибоя, совсем не такое, как серо-зеленый мрачный Каспий. Развернувшись над морем, дивизия пошла вдоль полосы прибрежных дюн.

Василий, сидевший рядом с Зориным, схватил его за плечо:

— Глянь-ка, лейтенант, что это там стоит? Это не Шурины сети?

Летчик вгляделся. В самом деле, в стороне от их пути, километрах в трех от берега — там, где хлопотали катера, вспарывая синее платье моря пенными следами, колыхались, поблескивая цветными бусами, электростатические невода. Они стояли в воздухе бесконечными рядами, занимая над морем огромные площади, по нескольку километров в длину и в ширину. По углам этих площадей возвышались плавучие маяки, вокруг них суетились катера, волоча по проходам пустые сети с темной дымкой заряженной пыли. Один самолет только что спустился на воду, и к нему спешили какие-то суденышки. Возле следующего поля стоял грузовой пароход.

За пять минут Василий насчитал двенадцать полей по сто сорок четыре сети в каждом. Затем он заметил, что дальше от берега установлен второй ряд, за ним, на самом горизонте, — третий, махнул рукой и перестал считать.

— Да здесь целый завод налажен, — сказал он. — Может, и нас направили сюда облака заготовлять? Как ты думаешь, лейтенант?

Но Зорину некогда было думать. Красный самолет впереди, махнув крыльями, пошел на посадку на песчаном перешейке между морем и заливом. Флагманский самолет стал разворачиваться за ним…

Рано поутру, на другой день, всех прибывших летчиков перевезли через залив на катерах и построили на широком лугу на окраине небольшого городка.

Рядом, как на параде, стояли другие летчики, моряки, пехотинцы, саперы, а за ними толпы строителей окружали странное сооружение — две гигантские ажурные мачты, метров по семьдесят каждая, и ряд металлических будок на земле между ними. На самом верху виднелись пропеллеры ветродвигателей.

Рядом с первыми мачтами стояла вторая пара, только несколько меньше, затем еще и еще. Пары становились все ниже и теснее и все дальше отстояли друг от друга. Бесконечный ряд их огибал город, подымался на холм и исчезал за горизонтом. Казалось, чудовищный змей разлегся по полям и выставил рога навстречу морю.

У подножья одной из мачт на небольшой трибуне сменялись люди, но слова их речей ветер сносил далеко в сторону. Лишь в конце митинга внезапно над самым ухом летчика басом заговорил громкоговоритель:

— Поздравляю вас, товарищи строители и работники первого Облаководческого комбината Советского Союза. За полтора месяца работа по созданию искусственного климата вышла из стен лаборатории и стала реальным делом. Какой-нибудь месяц тому назад советский ученый Александра Хитрово впервые привезла облако с Каспийского моря. Среди вас присутствует экипаж ее самолета, первые погонщики туч Советского Союза — лейтенант Вадим Зорин и старшина Василий Бочкарев…

"Есть о чем говорить…" подумал Зорин и услышал, как восторгается сзади Василий:

— Так и сказали "Василий Бочкарев"… Вы хорошо разобрали — "старшина Бочкарев". Это ведь о нас с вами!

— Внимание! — прервал его рупор. — Сейчас мы включаем первый электромагнитный тучепровод Клайпеда — Саратов.

Где-то далеко на берегу загремел салют, оркестр заиграл гимн, и в ту же минуту показался самолет с хорошо знакомым Зорину искусственным облаком. Нырнув между мачтами, самолет, как понял Зорин, разрядил невод, и облако, вырвавшись из него, растеклось в воздухе. За первым самолетом показался еще один; он также нырнул и вновь взвился, увлекая за собой опустошенный невод, третий, четвертый, пятый… Очередь самолетов с пухлыми тучками тянулась до самого горизонта. Они медленно, с тяжело работающими моторами, подходили к берегу и, сбросив облака, легко взмывали вверх. Затем подошел небольшой пароход, над ним торчали сотни канатов, и десятки туч накрывали его пышным облачным зонтом. Пароход также прошел мимо берега, а тучи, важно расплывшись, закрыли "рога". Сырым, затхлым туманом потянуло на широкое поле.

Тогда над толпой пронеслось громкое шипенье. Все стоявшие на поле увидели, как ожила линия мачт, замелькали лампочки, указывая включение очередного электромагнита, облака стали всасываться в промежуток между мачтами, словно змей старался проглотить морской туман. Продолжая вытягиваться, клочья туч проскользнули между второй парой мачт, подошли к третьей, и вскоре все туловище змея превратилось в сплошной белый жгут. Облака шли такой плотной массой, так аккуратно входили в промежуток между мачтами, что казалось, их увязали в один толстый канат, перекрученный проволокой, и уложили этот канат на литовскую землю.

Это и был электромагнитный тучепровод, изящные модели которого столько раз переделывал Кирюшин в лаборатории электробунтарей. Тучепровод работал на том же принципе, собственно говоря, что и всякая динамомашина. В динамо вращение магнитного поля заставляет электроны двигаться по проводнику. На мачтах тучепровода и между ними в будках размещались электромагниты. Попеременное включение их создавало вращающееся магнитное поле, и наэлектризованные капельки мчались от одной пары мачт к другой, как будто на берегу моря лежал огромный анод (положительный полюс), а в засушливых степях Заволжья — катод (отрицательный полюс).

Затаив дыхание, люди смотрели, как, свистя, летят тучи — бурная облачная река — в глубь страны. Начало ее давно уже скрылось за горизонтом, а первые мачты вес продолжали заглатывать новые облака и из тумана, закрывшего море, все еще выскакивали самолеты, доставлявшие облака по одиночке, выплывали пароходы, свозившие их сотнями.

КЛАЙПЕДА-САРАТОВ

ЛИНИИ электромагнитных тучепроводов, начинаясь на берегах морей, шли во все районы страны, где безжалостное солнце жгло хлеб. Каспийские облака поили Сталинградскую область и Сальские степи, азовские облака Кубань, черноморские — Украину и Северный Крым. Но основной линией должна была служить широтная магистраль Клайпеда — Саратов с пропускной способностью сто тысяч кубических метров водяного пара в секунду.

Главная магистраль начала работать в 10 часов утра. Десятки тысяч строителей — саратовские, куйбышевские, ростовские и башкирские колхозники вместе с помогавшими им литовцами и белоруссами — не уходили с линии, ожидая первого пара. К вечеру пар достиг Минска. Город был погружен в полутьму — минская электростанция была временно переключена для снабжения линии, так как из-за безветрия не работали ветряные двигатели, стоявшие на мачтах. Но уже к 7 июля строители Вилейского каскада обещали досрочно закончить одну из станций, пустить ток в тучепровод и вернуть Минску свет.

Для упрощения строительства путь облаков был проведен над реками, над железными дорогами, над автострадами, и вот теперь облака свистящего пара неслись над рельсами, увлекая за собой дым отстающих паровозов.

Многочисленные рабочие — все, кто на линии и вдалеке от нее работал для урожая — выходили встречать живительную влагу. Здесь были и доменщики, и монтажники, и землекопы, и инженеры…

К полуночи, миновав белорусские леса, пар вышел в степь. Отсюда начинались районы, подверженные засухе. Почти на каждой станции отходила районная веточка, которая должна была получать облака, а от железнодорожных узлов — областные линии на Киев, Полтаву, Курск.

Хотя тучепровод снабжала здесь током только что пущенная мощная Кременчугская гидростанция, наполнение главной магистрали задержалось. Лишь к 8 часам утра первый пар достиг Харькова, откуда отходили тучепроводы в Днепропетровскую область и на Дон. И еще весь день до самого вечера двигались тучи от Харькова к Саратову.

* * *

ВМЕСТЕ со своим дядей и Нерубиным Шура ожидала пар в Саратове. По ту сторону Волги, за мостом, на широком зеленом лугу, высились такие же мачты и помост, как в Клайпеде, только значительно меньших размеров. Пологий берег был заполнен сегодня бесчисленными тракторами и автомашинами. Хладнокровный, неторопливый Нерубин в десятый раз объяснял трактористам, как прицеплять электростатический невод и как подъезжать к мачтам. На автомашинах, скучая, сидели бригады "оркестрантов", обняв свои громоздкие свистки и барабаны. Изредка кто-нибудь от скуки включал инструмент, и тогда, пугая коров на выгоне, по широкому полю разносился пронзительный свист или яростный львиный рык.

— Довольно объяснять уже, — говорил тракторист с перевязанной щекой Стоим здесь с самого утра. Давайте дождь! Легко ли его везти ночью? Дороги, сами знаете, какие.

Сердитая старушка в черном платке, размахивая барабанной палкой, похожей на булаву, громко говорила окружающим:

— В старое время проще было — попы дождем заведовали. У нас поп Афанасий — большой мастак насчет дождя. Бывало, пойдем крестным ходом, только вынесем икону за околицу — глядь, и накрапывает. А нынче заявку эту подавай в сельсовет, трактор гони в город, жди здесь… У меня сын летчик, я ему сказала в прошлом месяце — он мне запросто привез и опять привезет.

Шура, волнуясь, металась между полем и конторой тучепровода.

— Позвоните, пожалуйста, — просила она дежурную телефонистку каждые пять минут — Ну, где они там застряли?

Телефонистка, снисходительно улыбаясь, крутила ручку телефона.

— Татищево прошли, — докладывала она — Алло! Алло! Курдюм, у вас есть облака? Есть? Великолепно! Алло! Алло! Разбойщина! Разбойщина, вы меня слышите?

— Еще полчаса, еще целых полчаса!.. — томилась Шура. И опять она выбегала на улицу, где Нерубин твердил тому же самому трактористу:

— Зеленый канат цепляешь за правое верхнее кольцо, красный — за левое верхнее кольцо. Лесом будешь ехать — берегись деревьев. Ветра опасайся — лучше пережди, если будет ветер.

Тракторист переступал с ноги на ногу, морщился не то от скуки, не то от зубной боли.

— Давайте уж. Как стихи, помню. Давайте скорее!

Шура опять бежала в контору:

— Голубушка, позвоните, пожалуйста, в Разбойщину. Что они там тучи держат? Успеют еще попользоваться!

Плотный пар был еще километрах в пятнадцати от Саратова, а Нерубин уже заметил легкий туман, курившийся между мачтами, и вдруг, прервав наставления, закричал страшным голосом:

— Что стоишь! Заводи!

Оказалось не так легко справиться с неводом. Четыре раза Нерубин с трактористом меняли положение, прежде чем удалось им установить сеть между мачтами. Через несколько минут в неводе уже стлался белесоватый туман.

— Видишь, — говорила Шура трактористу, — видишь, как хорошо ложится! Видишь, какое чудесное отталкивание!

А тракторист ничуть не разделял ее восторгов, смотрел недоумевающим взглядом. "И это твоя туча? Только-то!" выражал его взгляд.

Первый электростатический невод наполнялся двадцать две минуты, но едва успели завести второй, раздался гул, и на мосту показались клубящиеся пары, вскипающие по всей электромагнитной трассе. Казалось, где-то, под водой, шел со страшной скоростью поезд… Свистящие клубы пара в несколько секунд наполнили невод, трактор с трудом вывез его, и пока подъехал следующий, весь воздух над лугом был пронизан сыростью и запахом моря.

Профессор Хитрово также выскочил, чтобы дать последние советы уезжающим "оркестрантам". Наверху, за бугром, плыло где-то первое балтийское облако. Специально для перевозки туч в районы были выбраны дороги, близ которых не было ни деревьев, ни телеграфных проводов.

Очередь зашевелилась. Трактористы подъезжали сразу в промежутки между несколькими парами мачт и тут же выезжали с наполненным неводом. Вскоре можно было следить, как расползались облака по всему району. Там и сям плыли они в сумерках за далекими холмами, тракторов под ними не было видно. Еще часа два, и потемневший луг опустел. Профессор Хитрово послал телеграмму в Балашов, чтобы саратовскую ветку отключили до утра и ввели бы там в действие камышинское направление.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

ШУРА не спала всю предыдущую ночь, пока пар путешествовал по просторам Украины, и не присела ни на минуту весь день, отмечая его движение по Харьков — Балашовской дороге. Сейчас, когда берег опустел и последние остатки водяного пара таяли над Волгой, Шура почувствовала, как она устала. Она не в силах была ехать домой и решила лечь в конторе тучепровода на столе. Ей казалось, что она уснет, как только ляжет, но усталость была слишком велика, сон бежал от нее, в голове кружились невода, вскипали клубы пара, свистели, гудели, грохотали дядины инструменты. Она не в силах была радоваться, что осуществилась так быстро двухлетняя ее мечта, и не только ее мечта — мечта нескольких поколений всей династии Хитрово.

— Дядя! — крикнула она вдруг. — Миллиард пудов — это много?

Старик Хитрово ответил из-за фанерной перегородки сердитым голосом:

— Спи, юла! Я устал.

Шура начала считать: миллиард пудов перевести в тонны, разделить на двести миллионов жителей и на триста шестьдесят пять дней… Но она была скверным арифметиком, сбилась, и пришлось начать все сначала.

— Припек не забудь, — неожиданно сказал дядя за стеной. Видимо, он тоже не спал и делил пуды на жителей.

Шура представила себе, что она идет по тучным, золотистым нивам и каждый колос кланяется ей тяжелой головкой. Душный, предгрозовой день. На Шуре цветной сарафан, золотистые косы цвета колосьев вокруг головы, и тот, кто идет рядом с ней, молча гладит взглядом Шурин висок, и щеку, и каждый виток туго заплетенных кос.

Шура краснеет (она всегда легко краснеет). Но ей так приятно, что она нравится этому человеку — самому лучшему из всех, кого она встречала. Он похож на этого черноволосого летчика с упрямыми сжатыми губами и колючими глазами; он добродушный и терпеливый, как Нерубин; он веселый и разговорчивый, как Василий…

— Дядя, ты любил когда-нибудь?

Слышно, как профессор сердито перевернулся на другой бок.

— Безобразие! Пристаешь с глупостями, спать не даешь! Не смей меня будить больше! Какие-то мечтатели нынче — молодежь!

Шура виновато замолкла, лежала тихо, как мышонок. Несколько минут спустя старик, кряхтя, произнес:

— Что же ты думаешь, я не человек совсем? Так и родился профессором?

Подождав, пока дядя перестал ворочаться, Шура встала и тихонько села на окошко. Начищенная до блеска луна смотрела ей прямо в глаза. От сооружений тучепровода легли на луг четкие тени. Воздух все еще был насыщен экзотическим запахом морской соли и гниющих водорослей. Шура с наслаждением вдыхала его и думала сразу о луне, и о далеком море, о всех городах и областях, по которым шел к ней этот запах, о том, что она счастлива и это невозможно выразить словами.

Затем она обратила внимание, что из окошка соседней комнаты падает желтый квадрат света и на нем шевелится лохматая тень — профессор что-то пишет.

"Ах, так! — подумала Шура. — Велит спать, а сам работает. Дай-ка я его напугаю".

Она тихонько вылезла из окна, нагнувшись подкралась к соседнему, оперлась руками на подоконник и сказала басом:

— А чем вы здесь, люди добрые, занимаетесь?

Смущенный профессор одной рукой прикрывал распахнувшийся пиджак, другой — карту, на которую он наносил что-то красным карандашом. Но Шура была уже в комнате. Она бесцеремонно оттолкнула профессора.

— Что это, дядя? Объясни!

Видя, что все равно он разоблачен, профессор начал говорить, сначала с запальчивой обидой, затем все более увлекаясь:

— Что же ты думаешь, только тебе мечтать? Нам тоже мечтать хочется. Вот, думаю, в будущем году, когда засухи не будет и не понадобится орошать Украину, направим облака дальше в степь, на новые земли. Видишь, я зачеркнул астраханские степи. Здесь написано: "Безводные и бесплодные пески и солончаки". В будущем году здесь не будет ни безводных, ни бесплодных песков. Затем Казахстан — весь Казахстан должен быть таким же плодородным, как Украина; все Среднеазиатские Республики могут быть Батумским заповедником, если дать туда достаточно воды. Было время — люди открывали Землю, спрашивали у каждой страны, что она такое? Теперь другое время — мы переделываем страны. Почему Печора впадает в Ледовитый океан, если нужно, чтобы она впадала в Каму? Почему в жаркой Туркмении пески, если нам нужны там пальмовые рощи?..

Шура завладела красным карандашом.

— Дядя, здесь написано: "пустыня Кызыл-Кум". Зачеркнуть?

— Ну, конечно, зачеркни. И Кара-Кум — рядом с ней. И Голодную степь — с другой стороны. Для чего же нам голодные степи?! Зачеркни совсем!

Приключения машины

ТРЕБОВАЛОСЬ найти его во что бы то ни стало. Где он прячется, не представлял никто, и не было уверенности, что мы ищем там, где нужно. Правда, мы знали его приметы, знали, в каком окружении его можно встретить, находили следы этого окружения. В довершение трудностей, местность эта была для меня недоступна. Я не мог отправиться туда лично, посмотреть следы своими глазами, вынужден был, сидя по ту сторону грани за письменным столом, обдумывать донесения, сопоставлять, сравнивать, взвешивать факты, чтобы в результате сказать: "Здесь вы его найдете".

Может быть вы ожидаете рассказ о выслеживании преступника, что-либо вроде приключений Шерлока Холмса. Но почему, собственно? Разве только уголовников приходится разыскивать, разве только агенты умеют, сопоставляя факты, находить нить? Лично я занимался этим всю жизнь. Я мог бы привести много примеров. Да вот хотя бы недавно на Курильских островах…

1

НА Курильские острова я попал впервые. До той поры я видел их только на карте. На карте они похожи на провисшую цепь, запирающую выход из Охотского моря. И в голове у меня невольно сложился образ: каменная гряда, нечто вроде разрушенного волнолома, мокрые черные скалы, фонтаны соленых брызг и неумолчный крик чаек.

Но Итуруп приятно разочаровал меня. Я увидел зеленые горы с мягкими очертаниями, ярко-синие заливы, перешейки под ватным одеялом тумана. Лихой шофер мчал нас по мокрому пляжу, и волны подкатывали под колеса, словно хотели нас слизнуть Рядом были белые скалы из пемзы, заросли бамбука, похожего на гигантские колосья, где человек подобен полевой мыши, запутавшейся в стеблях. Затем мы перевалили через хребет с охотской стороны на тихоокеанскую и нырнули в море тумана цвета чая с молоком. Шофер отчаянно сигналил, но тормозить не хотел ни за что. Из-под колес в бездонную мглу летели мелкие камешки. Навстречу из мути выплывали толстые столбики, обозначавшие опасный поворот, бульдожьи морды грузовиков, прохожие, прижавшиеся к откосу, рыхлые осыпи, корявые изуродованные ветром деревца. Затем послышался глухой все усиливающийся гул, запахло сыростью, солью, гниющими водорослями и из тумана начали выкатываться могучие валы, шелково-серые у основания и с мыльной пеной на гребнях. Они выплывали из мглы безмолвно, медленно склоняли головы и вдруг с яростным грохотом обрушивались на берег. На секунду все исчезало в пене, но исчерпав свою силу, вал откатывался, соленые струйки, ворочая гальку, убегали во мглу, откуда уже выплывала следующая громада.

Машина запрыгала по камням. Дорога здесь была вымощена вулканическими бомбами, круглыми, величиной в человеческую голову. Мотор застучал, задрожали борта, зубы у меня начали выбивать дробь, как будто от озноба. Но тут поездка кончилась. Мы остановились у низкого деревянного дома, над дверью которого виднелась надпись: Научно-испытательная станция океанографического института.

— Ходоров в мастерской, — сказали мне. — Пройдите через полигон.

Я пересек голую каменистую площадку, скользкую от соленых брызг. На другом конце ее была мастерская — дощатый сарай, в воротах которого толпились люди возле машины, похожей на остов ремонтирующегося трактора. Я спросил начальника экспедиции. Мне показали спину в выгоревшем голубом комбинезоне…

Я представился: Сошин Юрий Сергеевич. Прислан к вам консультантом по геологии.

С первого взгляда Ходоров не внушил мне особого доверия.

Ему было лет 28, для начальника экспедиции маловато. Он был худ, очень высок и походил на непомерно вытянувшегося подростка. Глаза у него были светлые, близорукие, черты лица крупные, крупный нос, толстые добрые губы. Я лично полагаю, что губы у начальника должны быть тонкие. Ходоров был похож не на взрослого инженера, а на многообещающего юношу-студента из тех, что забирают все премии на математических конкурсах, смущают лекторов глубокомысленными вопросами и со второго курса пишут научные работы. Поддавшись просьбам восхищенных профессоров, я раза три брал таких в экспедицию и с ужасом убеждался, что ученые труды они знают наизусть, в уме перемножают трехзначные числа, но колоть дрова не умеют, не отличают дуб от осины, не научились грести, плавать, заворачивать портянки, пришивать пуговицы. А лето коротко и в экспедиции предпочтительнее не тратить время на изучение этих разделов "науки".

Одним словом, я бы не взял Ходорова в свою партию. Но в данном случае я сам был приглашен со стороны, как бы в гости.

— Мне хотелось бы познакомиться с планом экспедиции, — сказал я. Ходоров озабоченно поглядел на часы.

— В общих чертах план такой, — начал он торопливо. — Машина пойдет по дну океана до максимальной глубины — до 9 или 10 тысяч метров. Потом вернется сюда же. Старт сегодня в 12 часов. Машина, вот она — перед вами. — И он показал на решетчатый остов, стоявший в воротах…

Я был удивлен.

Как вы сами представляете себе машину для путешествия на дно океана? Я ожидал увидеть что-то сверхмассивное, крепости необычайной — стальной шар или цилиндр с полуметровыми стенками.

А передо мной стояло непрочное на вид сооружение, состоящее из рам, ячеистых пластин, решеток, валов, лопастей. Никакой мощи, никакой сверхпрочности, наоборот, — все плоское, открытое, беззащитное. Треугольный нос мог предохранить машину только от лобового удара. Каким же образом эта шаткая конструкция отправится на дно океана, как она выдержит страшное давление в сотни и тысячи атмосфер?

Однако о технике расспрашивать было некогда и неуместно. Я сказал:

— О задачах экспедиции мне рассказывали еще в области. Но меня интересует план геологических исследований.

Нас прервал подошедший рабочий:

— Алексей Дмитриевич, посмотрите, пожалуйста.

— Прошу прощения, — пробормотал Ходоров. — Минуточку…

Дело было пустяковое — нужно было подписать какое-то требование. Потом Ходорова позвали к телефону. "Отложите, ничего не делайте без меня", крикнул он уходя. Потом понадобились какие-то окуляры. Ходоров сам побежал на склад. Я ожидал, возмущаясь все больше. Накануне отбытия бывает много мелочей, я это знаю, но начальник экспедиции не должен быть своим собственным курьером. Мелочи нужно уметь доверять подчиненным. Ходоров же явно был из тех, кто доверяет только себе, суетится, волнуется, делает маловажное и упускает главное. А поговорить со мной о научных планах экспедиции следовало бы не откладывая.

— Может быть, вы сведете меня с кем-нибудь из ваших сотрудников? настаивал я.

— Сейчас, минуточку. — И убегал.

А я все слонялся по площадке, сердясь все больше и на Ходорова и на свою уступчивость.

"Не отправятся они в 12", — думал я.

Но здесь ко мне подошел небольшого роста аккуратный человек с усиками, чистенький и подтянутый, полная противоположность встрепанному Ходорову.

— Если не ошибаюсь, вы Сошин? — спросил он. — Это вы тот Сошин, который изучал строение Алтын-Тага?

Я читал ваши отчеты. Прекрасный у вас язык — сухой, точный, безукоризненно научный.

Я предпочел бы, конечно, чтобы меня хвалили за выводы, а не за язык. Но читатель — человек вольный, у него своя собственная точка зрения.

— А моя фамилия Сысоев, — сказал он. — Может быть, слышали?

Я действительно знал эту фамилию. В научных журналах встречались мне коротенькие статейки, почти заметки, за подписью: канд. наук Сысоев. Не знаю как у меня, а у Сысоева и в самом деле все было сухо, безукоризненно и добросовестно. Никаких рассуждений, никаких претензий на открытие — честное описание. Но зато какое описание — образец точности, хоть сейчас в справочник. Так и чувствовалось, что автор любит порядок, в домашней библиотеке у него каталог, к завтраку он не выходит небритый и сам себе гладит брюки по вечерам, потому что жена не умеет выгладить по его вкусу.

— Вот хорошо, — сказал я, обрадовавшись. — Наконец-то я получу нужные сведения. Постараемся, чтобы у нас был порядок, хотя бы в геологии.

Мы нашли укромный уголок и через несколько минут, разложив на камне карты, Сысоев говорил:

— Это путешествие на дно океана открывает перед нами исключительные перспективы. Машина пройдет весь склон от берега до дна глубоководной впадины. В глубинах нет морозов и зноя, нет ветра, почти нет кислорода, разрушение идет там гораздо медленнее. Вода как бы сохраняет для нас далекое прошлое. Мы увидим горы в их первобытном состоянии. Землю нужно изучать под водой — это новый принцип в геологии.

— Однако вы энтузиаст, — подивился я. — Неужели машина Ходорова так уж хороша!

— Вот увидите, — улыбнулся он многообещающе. — Потерпите до 12 часов.

2.

НАСЧЕТ старта я не ошибся. Солнце взошло, поднялось, пригрело, туман сполз в море, открыв синие просторы с белым пунктиром гребней, а возле машины все еще сновали механики с паяльниками, роняя капли олова на сыроватые камни.

Уже в третьем часу дня Ходоров созвал всех.

— Мы немного запоздали, — сказал он, — поэтому митинга не будет. Да и к чему митинг — машина уходит, а мы все остаемся. Но сегодня я тут держу экзамен перед вами, товарищи. Пожелайте мне, чтобы испытание прошло хорошо. Ну и все. Даю старт.

Он нажал какую-то кнопку, отскочил в сторону и, через несколько секунд, машина тронулась. Лязгая гусеницами по камням, она поползла к небольшой бухточке, где прибой не чувствовался. Мы двинулись за ней, крича и махая платками. Так уж принято махать платками, провожая, а махать было некому, на машине никто не сидел. Неожиданно я заметил, что на пути торчит ребристая плита. Я кинулся, чтобы оттолкнуть ее. Куда там? Плита весила тонны полторы — не меньше. Я беспомощно оглянулся. Вот так старт. Сейчас машина наедет и опрокинется. Но не доходя пяти метров до препятствия, она взяла в сторону, и не сбавляя хода, объехала плиту. Машина сделала это самостоятельно. Ходоров не вмешивался, не притрагивался к рычагам, не нажимал кнопок. Как я, как все другие, он шел сзади, махая рукой.

Берег сравнительно круто спускался к воде, но машина и здесь не сплоховала. Она чуть притормозила и мягко съехала, увлекая за собой плоскую гальку. И вот уже гусеницы шлепают по воде, струи заливают ступицы… Не заглохнет ли мотор? Нет, вот и ребристый вал покрыт водой, лопатки взбивают пену, как белок для пирожного. Словно робкий купальщик, машина постепенно погружается по колени, по пояс, по грудь. С полминуты она режет колыхающиеся волны острым носом, но вот и нос ныряет, волны переплескивают через него. Тонут решетчатые рамы, продольные и поперечные плоскости. Некоторое время еще скользит над водой антенна, как перископ подводной лодки. Неспокойное море стирает треугольный след.

Что там происходит сейчас под этой блестящей колыхающейся поверхностью? Как бы хотелось видеть…

Сысоев потянул меня за рукав:

— Пойдемте в экранную. Народ уже там.

3.

МЫ открыли обыкновенную дверь, обитую кожей по войлоку, вошли в полутемную комнату и… оказались в подводном мире.

В комнате было несколько светящихся экранов — самый большой на передней стенке, два небольших под ним у пола, еще один — на потолке, один — на задней стенке и два продолговатых сбоку… Окна были завешены, свет исходил только от экранов. Мы видели лишь то, что находится перед машиной, позади, наверху. Даже если бы мы путешествовали в машине под водой, пожалуй, мы не увидели бы больше. В первую секунду я даже вздрогнул: открыл дверь и очутился под водой. Только пол под нашими ногами был неподвижен, а то иллюзия путешествия была бы полной.

По центральному большому экрану плыли навстречу нам темные силуэты подводных скал. Над ними шевелились водоросли, похожие на волосы, ставшие дыбом. Нижние небольшие экраны показывали дно. На них мелькали перламутровые створки мертвых раковин и извилистые следы живых, распластывались мохнатые пятилучевые звезды, бегали боком проворные мелкие крабы. На табло над большим экраном менялись светящиеся цифры: время, направление движения по азимуту, глубина в метрах, километраж по спидометру. Машина прошла уже около 2 километров и ушла в глубину на 16 метров. Опасная полоса прибоя осталась позади.

Хорошо, что старт запоздал. Туман успел рассеяться. Солнце пронизывало воду, и экраны светились радостным золотистым светом. Цвет передавался прекрасно, и непривычный подводный мир предстал перед нами во всей своей красочности. В золотисто-зеленой воде расплывчатыми тенями проплывали подводные скалы. Развевались зеленые ленты морской капусты, под ними прятались другие водоросли, какой-то бурый мох и красный папоротник. Мелькали похожие на астры белые, розовые и кремовые актинии, приросшие к раковинам раков-отшельников, и морские лилии с пятью лепестками вокруг жадного рта. В этом чужом мире цветы были хищными животными, в лесах порхали пестрые рыбки, не мошкара, а рачки плясали в лучах света. И все это было так близко, в каких-нибудь 20 метрах под однообразной пустынной поверхностью океана.

Глаза не успевали все охватить, все заметить. Океанографы разделили между собой экраны — один следил за передним, другой — за верхним и т д.

— Смотрите, смотрите — слышалось то и дело. Вот стайка мелких рыбок, брызгами разлетелись они, уступая дорогу. Вот пронесся толчками маленький кальмар — морская ракета, изобретенная природой. Выталкивая воду он вытягивал щупальцы в струнку, а исчерпав инерцию, сжимался комком. А вот оранжево-красная фигура, словно пять змеек, сросшихся головками.

Машина спускалась по затопленному склону вулкана. Обвалившиеся скалы лежали в хаотическом беспорядке, расщелины между ними занесло песком, бока густо обросли сидячими морскими животными — губками, мшанками, актиниями, устрицами, уточками. "Зверюшки" были неподвижны, а гигантские водоросли словно щупальцы хватались за гусеницы, наворачивались на вал, будто старались задержать, опутать, задушить непрошенного пришельца из чужого надводного мира. Но на машине имелись специальные ножницы. Они раскрывались ежеминутно и состригали зеленые путы.

Безжалостно давя хрупкие раковины и губки, машина переваливала через скалистые гребни, замедляя ход, съезжала по наклонным плитам, обходила сторонкой одинокие скалы, прибавляя скорость, всплывала, чтобы преодолеть каменный барьер или расщелину. Она прокладывала путь с такой уверенностью, как будто за рулем там сидел опытный водитель, много лет проработавший на подводных трассах. И мы, зрители, после каждого ловкого броска невольно начинали аплодировать. Кому? Конечно, сегодняшнему имениннику — Ходорову, конструктору этой смышленой машины.

А именинник между тем стоял близ меня, небрежно прислонившись к стене и скрестив на груди руки, как капитан Немо. Поза его должна была выражать бесстрастное хладнокровие, но хладнокровие не получилось. Брови, губы, веки, лоб выдавали волнение изобретателя. Мысленно он сидел в машине, и это отражалось на его лице. Если на нижних экранах виднелся разрисованный рябью песок, уголки губ Ходорова сдержанно улыбались, морщины на лбу разглаживались. Когда появлялись камни, Ходоров хмурился, и чем крупнее были камни, тем глубже становились морщины.

Мне вспомнились юные годы, давно забытые соревнования авиамоделистов. Там тоже было так: пока модель у тебя в руках, ты — хозяин, ты ее создал, ты еще можешь переделать. Но вот моторчик заведен, модель запущена… летит. Милая, не подведи! Набери высоту, не завались, не сдай! Еще тяни, еще немного! Все, что от меня зависело, я сделал, пришли минуты, подводящие итог месяцам. Помочь я уже не в силах. Можно только надеяться, переживать, волноваться сложа руки. Экзамен сдает моя работа, а не я.

Мы — эксперты — были здесь пассажирами. Мы стояли у окон подводного поезда и любовались невиданным зрелищем. Ходоров не любовался, возможно, он даже не замечал подводных цветников. Его волновали грунт, ход, скорость, повороты…

Миновав пеструю полосу рифов, машина пересекла подводный луг, заросший морской травой — зоостерой. Он был похож на обычные зеленые луга, только крупные паукообразные крабы на своих остроконечных ногах ходулях нарушали сходство. За лугом начинался дремучий подводный лес. Водоросли встали перед машиной десятиметровой стеной. Они охотно расступились перед острым носом и тут же сомкнулись, опутав машину зеленым и бурым серпантином. Стало темновато, как в самом настоящем лесу. Ножницы заработали вовсю, настриженные куски заполнили и передний экран, и задний, и верхний. И все же избавиться от тенет не удавалось. Мочальные хвосты, свиваясь, тянулись за каждой рамкой. Скорость заметно падала. Вдруг, стоп. Машина встала. Неужели застряла?

На экранах заиграли радужные рыбки зарослей. Движущаяся машина пугала их, к застрявшей они подплывали без страха.

Но вот рыбки метнулись и исчезли. Машина давала задний ход. Да, это было удачно.

И снова машина действует правильно. Рывок. Мотор работает энергичнее, лопасти шлепают по воде… И вот уже подводный лес плывет под гусеницами. Машина обходит его поверху, перескакивает, как через скалистый барьер.

За подводным лесом дно заметно пошло под уклон. Это показывали и светящиеся цифры и цвет воды. Она становилась все темнее, как будто в ней разводили синюю краску. Золотисто-зеленый цвет сменился густой плотной изумрудной зеленью, зелень постепенно пропиталась синевой прозрачной, чистой, как небо в сумерки. Потом в синеве проявились фиолетовые тени — машина перешла в область подводного вечера.

Остались позади многокрасочные леса, луга, скалы, обросшие подводной живностью. Теперь машина шла по голому дну — то песчаному, то каменистому. Попадались и крабы, и губки, и актинии, верхом на раках, и моллюски… но уже не колониями, а в одиночку. Зрелище становилось однообразным, утомительным. Гости начали позевывать, зато на лице Ходорова сияла торжествующая улыбка. Впрочем, он имел право торжествовать. Машина сдала экзамен на "отлично".

Но вдруг улыбка исчезла, уголки рта опустились, глаза забегали растерянно…

Я посмотрел на экран. Прямо на нас из синей тьмы глядели выпученные глаза, почти человеческие, со зрачком, хрусталиком, радужной оболочкой, только очень уж холодные, жестоко-бесстрастные. А под этими разумными глазами торчал громадный черный клюв.

— Спрут?

— Нет, кальмар.

— И какой громадный. Гораздо больше нашей машины.

Действительно, шупальцы виднелись на всех экранах: верхнем, заднем и боковых. Они походили на толстые темные канаты, а присоски были с чайное блюдце. На каждом экране умещались три-четыре присоска. Кальмар держал нашу машину в объятиях и подтягивал к жадно раскрытому клюву. И нам показалось, что и наша комната движется к этой страшной пасти.

Женщина-гидролог взвизгнула и закрыла лицо руками. Сознаюсь, и мне стало не по себе, когда я увидел глаза впереди, а кончики щупальцев за спиной. Послышались взволнованные голоса:

— Какое страшилище!

— Неужели кальмар сильнее машины?

— А зачем ему машина? Ведь она несъедобная.

— Алексей Дмитриевич, неужели вы не предусмотрели ничего?

На Ходорова жалко было смотреть. Он беспомощно оглядывался, смотрел то на правый экран, то на левый…

— Это же не водоросли! — вырвалось у него. Трагическая битва под водой была основана на чудовищном недоразумении. Кальмар не понимал, что машина не съедобна. Он хватал все движущееся и, как ребенок, тащил прямо в рот. В свою очередь, и машина не понимала, что в ее глазах экранах отражается живой противник. Она действовала по программе "борьба с гибким препятствием" — стояла на месте и стригла ножницами.

А страшный клюв все приближался. Сколько же кальмар наломает, напортит, прежде чем до него дойдет, что это все ненужный ему металл.

Как и в подводном лесу, некоторое время спустя машина дала задний ход, а затем сделала рывок для всплытия. Но ее маломощный двигатель не мог пересилить упругих мускулов кальмара. Кальмар чуть-чуть вытянулся, но по-прежнему крепко держался двумя щупальцами за скалу, а прочими тащил машину к себе.

— Алексей Дмитриевич, сделайте же что-нибудь. Неужели нельзя увеличить скорость?

Но здесь неразумный кальмар совершил ошибку. Своим длинным щупальцем он ухватился за крутящийся вал. Мгновение, и кончик щупальца был прихвачен шестернями. Кальмар побурел от ярости, рванулся, чуть не опрокинул машину и ударил клювом куда-то под экран. Мелькнула ослепительная вспышка. Мы вздрогнули, отшатнулись, невольно зажмурившись… И когда открыли глаза, на всех экранах было черно.

— Что случилось? Испорчен передатчик?

Но Ходоров довольно улыбался:

— Ничего страшного. Кальмар испугался разряда и выпустил чернила. Теперь удирает в свою пещеру.

Все вздохнули с облегчением, разом заговорили, делясь впечатлениями. Казакова-гидролог смеялась. Сысоев держал за пуговицу изобретателя и убеждал его:

— Вы должны предусмотреть какие-нибудь средства против таких нападений.

— Но мы предусмотрели электрический разряд, — оправдывался Ходоров.

— А почему он так запоздал?

— Это же машина, она не соображает. Пока кальмар держал ее, она исполняла программу: "Борьба с водорослями". А когда, он стал грызть, последовал защитный разряд по программе "Борьба с хищником".

— Но ведь она видела, что это не водоросли.

— К сожалению, это только мы видели. Машина не видит, она лишь отражает… как зеркало.

— Надо предусмотреть, чтобы машина видела, — упорствовал Сысоев.

4.

СПУСК продолжался. Светящиеся цифры оповещали, что машина побивает один рекорд за другим. Далеко позади остались рекорды ныряльщиков за жемчугом, рекорды водолазного колокола, подводных лодок, водолазов в жестком скафандре. На 200-метровой глубине в темно-синей воде еще плавали черные силуэты водорослей. Но когда они попадали в луч прожектора, оказывалось, что водоросли эти не черные, а красные. Красные лучи не доходили сюда с поверхности, поэтому красный цвет был здесь защитным. Мы видели багровые заросли в темно-синей воде и алые стайки рачков над ними.

Вечерняя синева вскоре сменилась фиолетово-серой тьмой, потом угольной чернотой запертого погреба. Прожекторы светили под гусеницы. Навстречу плыло однообразное голое дно — то илистое, то песчаное. Мелькали створки моллюсков, сидячие черви со щупальцами, голотурии, похожие на мешочки, морские ежи с прямыми твердыми иглами. На ходу трудно было рассмотреть всю эту мелочь, и мы не разделяли восторгов биологов, которые то и дело щелкали фотоаппаратами, выкрикивая латинские названия.

Цифры дошли до 650, затем начали уменьшаться. Теперь машина шла вверх, взбираясь на подводный хребет Витязя, открытый не так давно — в 1949 году — океанографическим судном "Витязь".

На глубине 500 метров машина остановилась.

— Ну теперь дошла очередь и до вас, товарищи геологи, — обратился к нам Ходоров. — Наблюдайте. Здесь первая станция. По программе бурим для вас колонку.

Как только машина остановилась и погасила свет, океанская тьма ожила. Так бывает и на земле. Пока сидишь в комнате, кажется, только и свету, что от настольной лампы, а снаружи все черным-черно. А выйдешь, и тьма расчленяется. Различаешь и мерцающие звезды, и ясные планеты, и прозрачное сияние Млечного пути, голубоватую тьму неба, стеклянный блеск реки, вспыхивающие искры светлячков, причудливые силуэты деревьев.

Итак, когда погасли прожекторы, подвижные цветные созвездия окружили машину. Мелькнула подводная Кассиопея — рыба с пятью голубыми пятнами в виде буквы "М". Проплыло что-то вроде океанского парохода — более крупная рыба со светящимися желтыми точками на боковой линии, напоминающими огоньки кают. Осмелевшие обитатели глубин тыкались мордами в экран. У одних светились глаза, у других плавники или оскаленные зубы. Проплыла огромная пасть на махоньком вертлявом тельце, плыли рыбы, круглые, как шар, и плоские. словно платок, с развевающимися плавниками, как бы разорванными на лохмотья, — существа, с нашей сухопутной точки зрения, невероятные. Но здесь на глубине иные законы — однородная среда, вечное спокойствие, и не столь нужны обтекаемая форма и крепкие мускулы, без которых не уцелеешь на бурной поверхности, среди волн.

Мы видели также хаулиода — живоглота, который способен заглатывать рыб, в три раза больших, чем он сам, надеваясь на них, как перчатка. Видели глубоководного удильщика со светящейся приманкой над головой. Рыба эта таскает на своей спине приросшего мужа, чтобы не потерять его в темных глубинах.

Но пусть о рыбах расскажут ихтиологи. Они были рядом с нами в той же комнате, записывали, снимали, делали зарисовки, спорили о семействах, родах и видах. У нас с Сысоевым были свои переживания. Зажегся свет на одном из продолговатых экранов, и мы увидели ползущую снизу вверх колонку — пробу грунта.

— Песок, Юрий Сергеевич. Я сказала бы, вулканический.

— Ничего нет удивительного. На островах вулканы. Во время извержений пепел падает в море.

— Ил, Юрий Сергеевич.

— Вот как, ил?

— А это, если не ошибаюсь, сланцы…

— Нет, вы не ошибаетесь.

— Сланцы, так и записать?

— Конечно, запишите. Или вы своим глазам не верите?

— Нет, я верю. Но все же странно. Почему же сланцы?

— А вы верьте глазам, а не теориям. Ведь рядом на Шикотане сланцы. Раз видите, так и пишите.

5.

ВЕРОЯТНО, для окружающих непосвященных наши восклицания казались странными. Сланцы, ил, какая разница? Стоит ли волноваться из-за этого?

Но дело в том, что мы решали задачу и получили ответ. Ответ, естественно, не интересовал тех, что не ставил вопроса. Помните, как бывало в детстве? Сидите вы над трудной задачей, ломаете голову час, два, получилось 22 и 3/4. Волнуясь, ищете ответ в конце задачника. Вот он — ровно 22. Вы недоумеваете, обескуражены, обижены. Почему же ровно 22? Куда делись 3/4? Хватаясь за соломинку, смотрите список опечаток. Нет и здесь трех четвертей. Неужели начинать сначала? А по комнате в это время бегает, размахивая игрушечной саблей, ваш маленький братишка, трубит в жестяную дудку. Он не решал задачи, не ставил вопроса и ответ его не волнует. Ему совершенно безразлично — 22 или 22 миллиарда.

Задача у нас, у геологов, всегда одинаковая: во что бы то ни стало найти его — полезное ископаемое: руду, строительный материал, горючее, драгоценные камни, даже пресную воду, иногда.

Но земной шар велик. Прежде чем отправиться на поиски, нужно подумать, где искать.

Сосна любит сухой песок, а клюква — болото, финиковые пальмы предпочитают пустыни, а кокосовые — тропические побережья. У растений свои вкусы, обычаи, привычки. Так и у минералов. У каждого своя история, свое происхождение, свои излюбленные места рождения. Отсюда извечный геологический вопрос: как оно возникло? Как появились на свет эта гора, это озеро, этот обрыв, эта впадина? А затем уже следует второе практическое: какие полезные ископаемые стоит искать здесь?

И когда машина вступила на хребет Витязя, мы с Сысоевым должны были понять: как произошел этот хребет, что могло быть полезного здесь?

За спиной у нас были Курильские острова. Хребет Витязя тянется рядом с нами, тоже от Японии до Камчатки, только на Курилах вершины над водой, а на Витязе — под водой. Но происхождение Курильского хребта известно, он рожден вулканами. Земная кора лопнула здесь, из трещин проступила лава — горячая кровь Земли. Острова все целиком сложены застывшей лавой и вулканическим пеплом — они извержены из недр. Можно сравнить их с запекшейся кровью на царапине.

А что такое хребет Витязя? Соседняя царапина? Но океанографы и раньше знали, что хребет этот плоский. Почему? Высказывалось предположение, что вершины его разрушены волнами, вулканы как бы сбриты под основание. Тем интереснее для теории… На островах мы видели вулканы снаружи, а здесь увидим изнутри — посмотрим, как устроено основание. Тем интереснее и для практики. Вулканические страны — Япония, Италия, например, — не очень богаты ископаемыми. Там встречаются сера, пемза, мрамор, минеральные источники. Руды ценных металлов находятся глубже, они обнажаются в старых разрушенных горах, таких, как Урал. Но если хребет Витязя — размытая вулканическая цепь, тогда мы найдем там рудные жилы на поверхности. Чем порадует нас хребет Витязя? Вот как ставили мы вопрос.

— А какой получили ответ? Сланцы! Но сланцы — это слои слежавшейся глины. А глина — не вулканическая порода. Она рождается на дне морей из ила. Стало быть, хребет Витязя не был затонувшей цепью. Это было древнее дно моря — неповрежденная кожа Земли, которая растрескалась рядом — на Курильских островах. И недра вулкана изучать здесь не приходилось, и ценные жилы искать не стоило. Вот какой ответ преподнесла нам первая колонка, а прочие подтвердили его.

Вывод сложился у нас к концу рабочего дня, когда машина остановилась на скалистой площадке и погасила прожекторы. Только теперь мы ощутили усталость. Шестичасовой сеанс в кино — вещь утомительная. А ведь мы не просто смотрели на экраны, мы ловили мелкие детали, узнавали, определяли, описывали, не отводя глаз, боясь пропустить важное. От напряженного смотрения болели глаза, шея и лопатки. Но покидали экранную мы с удовлетворением. Получен ответ. Целый ответ и всего лишь за день. Для науки — это щедро. Впрочем, Сысоев не считал, что ответ уже получен.

— Не надо записывать, что здесь нет вулканизма, — предлагал он. Напишем, что мы не обнаружили.

— Хорошо, напишем, что мы не обнаружили.

— Не обнаружили на нашем маршруте…

— Но это само собой разумеется.

— Ведь мы пересекли хребет в случайном месте. У нас и результаты случайные, — сомневался Сысоев.

— Возможно случайные, но вероятнее средние.

— Наши предшественники придерживались иной точки зрения. Были же у них какие-нибудь основания. Не глупее нас люди.

— Не глупее. Но такой машины у них не было, чтобы шла по дну и бурила разведочные скважины.

— Нет, все-таки нужно проверить, прежде чем составить мнение, настаивал Сысоев.

— А по-моему, прежде нужно составить мнение, а потом уже проверять. Что же вы будете проверять, если у вас нет мнения? Впрочем, насчет проверки я согласен…

6.

РАЗГОВОР этот происходил по дороге в столовую и в столовой, пока все мы рассаживались за столиками. Возле Ходорова оказалось свободное место. Я решил не откладывать дела на завтра и подсел к изобретателю.

— Ваша замечательная машина, — сказал я ему, — с первого же дня вносит сумятицу в науку, опровергая установившиеся взгляды. Мы предполагали встретить одно, а нашли совсем другое. Нельзя ли завтрашний день посвятить проверке. Нам хотелось бы пересечь хребет Витязя еще раза четыре зигзагами.

К моему неудовольствию, Ходоров отказался:

— Машина пересечет хребет еще раз на обратном пути. Так записано в ее программе.

— А разве нет никакой возможности изменить программу?

— Нет, возможность есть. Правда, это хлопотно и займет немало времени. Но нам просто не хотелось бы задерживаться на малых глубинах. Представьте — какая-нибудь мелочь, случайность, машина застрянет на хребте Витязя, а получится впечатление, что она неспособна идти глубже. Нет, уж мы хотим дойти до самого дна впадины.

Я пытался спорить:

— А не лучше ли обследовать первую ступень и вернуться, потом сделать другую машину… покрепче и ее уже отправить на следующую ступень, где давление больше.

Ходоров улыбнулся с превосходством:

— Наша машина рассчитана на любую глубину, на любое давление.

— Но все же есть предел? Ведь у каждой машины свой расчет. Даже пушки разрываются, даже дома рушатся, когда предел прочности пройден.

— Тут совсем другой принцип, — сказал Ходоров. — Когда человек спускается под воду, он везет с собой воздух — частицу привычной атмосферы и старается сохранить ее под водой. Толстые, стальные стенки, бензиновая оболочка, иллюминаторы, похожие на орудия, герметичность, необыкновенная прочность — все это требуется, чтобы уберечь воздух. Но машина ведь не дышит. И мы решили: пусть она живет в воде, как рыба, пусть все части ее работают в воде. Пусть на ней не будет ни одного цилиндра, никаких воздушных камер, ничего такого, что можно было бы раздавить. Вы же видели нашу машину. Все плоское, все омывается водой. С одной стороны давление 700 атмосфер и с другой стороны — 700. А давление само по себе не страшно, опасна разница давлений. Если бы сверху было 700 атмосфер, а снизу — одна, машина расплющилась бы, как под прессом.

— Но неужели все плоское? А двигатель? В нем же есть камеры сгорания?

— У нас электрический двигатель и работает он от атомных аккумуляторов.

— А все эти телевизионные установки, аппаратура управления. Там же тысячи пустотных ламп.

— Ни одной. Кристаллы, полупроводники. И вода для них не страшна и давление не страшно.

Я представил себе мысленно, какую работу надо было проделать, чтобы каждую деталь приспособить к воде…

— Но это же гора проблем, — воскликнул я. — Когда вы успели все поднять? Ведь вы так молоды.

Если хотите распознать человека, похвалите его в глаза. Тут он весь раскроется перед вами. Один ответит смущенной улыбкой, другой самодовольной, этот — распетушится, а тот спрячется за общие слова.

— При чем здесь я? — сказал Ходоров. — Машина создана целой лабораторией. Правда, идея моя, но ведь идеи тоже не падают с неба. Учась, мы получаем в наследство достижения всего человечества, и самый великий изобретатель прибавляет только кроху. Ведь атомный двигатель изобретен до нас, подводный мотор — до нас, телевидение, в том числе и подводное, — тоже до нас. До нас были созданы вычислительные машины, саморегулирующиеся и самоуправляющиеся устройства. Нам пришлось только соединить, скомпоновать, кое-что проверить и приспособить для воды. На это ушло четыре года… Больше, чем мы предполагали.

И я понял, что этот молодой человек сделает еще очень много в своей жизни. Так часто встречаешь людей, которые додумаются до какого-нибудь пустячка и кричат везде о своих заслугах. А Ходоров умалял действительные заслуги, значит он мог уйти далеко вперед. И так ли важно, что он относился к породе неумелых, не привыкших колоть дрова, не научившихся распоряжаться людьми. У него была своя задача в жизни, и он справился с ней прекрасно.

— Машины не боятся среды, — продолжал Ходоров. — В этом их главное достоинство. В дальнейшем мы сделаем машины для безвоздушного пространства, для огня, для сверхвысокого давления. Можете быть уверены — и в глубинах Земли и на окраинах Солнечной системы вскоре будут работать самодвижущиеся машины, действующие по программе.

Но здесь интересный разговор прервала Казакова, та женщина-гидролог, которая так переживала столкновение с кальмаром.

— Товарищи, сейчас ужин, отдых. Хотя бы за ужином забудьте о делах.

Сысоев поддержал ее:

— Да-да, рабочее время истекло. Оставим дела до утра.

Я замолчал. Никогда я не понимал этой застольной вежливости. Почему не говорить о делах, разве работа — скучная обязанность? Я, например, бывал в экспедициях, могу рассказать о них бездну поучительного. В геологии я знаток, тут меня можно слушать с пользой. О музыке, о стихах, о любви и прическах я рассуждаю, как все. Кому же это нужно, чтобы я повторял общеизвестные истины?

И сразу после ужина я ушел. Я лег в постель, укрылся чистой простыней, с удовольствием вытянул ноги, закрыл глаза. Перед глазами сразу возникли впечатления дня: треугольный нос, погружающийся в воду, красно-буро-зеленые подводные заросли, морские звезды с растопыренными лучами, рыба, похожая на далекий пароход, присоски кальмара, величиной с блюдце. Это было сегодня… И праздничный ужин в столовой, шумные веселые голоса тоже были сегодня… И я подумал — вот сейчас, когда мы отдыхаем, в холодной черной глубине стоит героиня нашего торжества машина. Вокруг черно, как в погребе, слепые рыбы тычутся в нее мордами, крабы царапают острыми ногами. И мне стало немножко грустно за нашего посланца… Хотя я и знал, что машина ничего не чувствует, все-таки было жалко ее, как всаднику жалко коня, а шоферу — автомобиль.

7.

КАК вы думаете, где океан глубже всего?

Напрашивается ответ: вероятно, в самом центре, вдали от берегов.

Не угадали. Как раз наоборот. Величайшие в мире впадины примыкают к суше, жмутся к прибрежным горам, к островным дугам.

Посмотрите на карту, без карты вы меня не поймете. Вот голубой простор Тихого океана. Мелкие места белесые, как утреннее небо. Чем глубже, тем гуще синева. И самое синее по краям океана, словно картограф синим карандашом подчеркивал берега. Узкие удлиненные впадины вытягиваются вдоль Америки, Алеутских островов, Курильских, Японских, Рюкю, Филиппин. Еще одна синяя ветвь, отходя от Японии, очерчивает острова Бонин, Тонга, Кермадек. Эти подводные ущелья километра на три врезаются в дно океана. Здесь рекордные глубины — 8, 9, 10, почти 11 километров. Океан подобен каменному бассейну с каменными же бортами. Но дно его неплотно пригнано к бортам. Между плитами остается щель, залитая водой.

Почему же возник этот великий всемирный разлом по краям Тихого океана? Всегда ли был здесь океан или когда-нибудь была и суша? Как образуются здесь горы, все ли горы на Земле возникают близ океанских впадин? И не встретим ли мы в глубочайших впадинах какие-нибудь редкие и ценные минералы из самых глубоких недр? С надеждой ожидали мы, что наша машина прояснит эти важные вопросы. И с нетерпением поглядывали на табло, где сменялись четырехзначные числа.

Вторую ночь машина провела на глубине 7 километров, а утром начался спуск во впадину.

Склон был здесь круче всего. То и дело он обрывался отвесной стеной. Для земных машин склон был бы непроходим. Но вода тормозила падение, наша машина удачно сползала по кручам, а с выступов прыгала, как лыжник с трамплина. Прыжки получались плавными, словно в замедленной съемке. Летящий лыжник опускает пятки, иначе он врежется носками в снег и перевернется через голову. Так же снижалась и машина. Она становилась на грунт задней частью гусениц, потом всей подошвой… и тогда уже продолжала путь.

На склоне было бесконечное разнообразие трамплинов. Машина преодолевала их с неизменным искусством. Местами ей приходилось делать двойные, даже тройные прыжки. Только прикоснулась к грунту и снова парит… в воде.

Восьмой километр, за ним — девятый. Люди еще не бывали так глубоко. На суше нет восьмикилометровых шахт, нет даже буровых скважин. Только глубоководные лоты и драги, влекомые стальным канатом, изредка появлялись здесь, чтобы промерить глубину или зачерпнуть грунт.

Таинственная, недоступная область! Робкие лучи прожектора выхватывали из черной маслянистой воды смутные очертания скал. Мерещились башни, крепостные стены. В памяти всплывали страницы из читанных в детстве романов. Как интересно было бы наткнуться на каких-нибудь атлантов, живущих под прочными сводами в вечной тьме.

Но замки подплывали ближе и оказывались обычными скалами. Жизнь была и тут, но увы, не разумная, а убогая, нищая, как и полагается на пустынной окраине. А черные воды глубин и были пустынной окраиной, как бы Заполярьем для прогретого солнцем теплого поверхностного слоя. Пища шла сверху, оттуда падали отмершие остатки животных и растений. И обитатели глубин ловили жадными ртами этот пищевой дождь, океанскую манну небесную, или рылись в иле, подбирая объедки.

Нам попадались морские лилии, распластанные морские звезды, а чаще крошечные мешочки голотурий и погонофоры — жители самых больших глубин — тоненькие трубочки с кишечником в щупальцах. Трубочки эти десятками наматывались на валы и оси. Машине приходилось состригать их, как водоросли в первом подводном лесу. Рыб мы уже не встречали. Исчезли плавучие созвездия и рачки, вспыхивающие, как бенгальские огни. Здешние животные были прозрачными, слепыми, даже безглазыми. Зрение было ни к чему в этой кромешной тьме.

Но слепая анемичная живность плодилась и процветала здесь при давлении в 900 атмосфер, смертельном для любого из нас.

Десятый километр. Спуск стал положе, но еще труднее. Машина пробиралась среди просевших, отколовшихся, скатившихся глыб. То и дело заходила в тупики. Ну, кажется, нет выхода. Застряли. Нет, отыскала дорогу, сворачивает вправо, влево, дает задний ход, и снова — перед нами чистая вода. Вот качающаяся глыба. Не опрокинется ли машина? Не рухнет ли вместе с неустойчивой скалой? Нет, проползла, нет, увернулась.

Нам с Сысоевым приходилось тяжко. Крутизна не позволяла задержаться, пласты сменялись, как в кинофильме. Что-то мы подмечали и записывали на ходу и, конечно, не успевали проверить.

— Юрий Сергеевич, вы не ошиблись? Вы диктовали — пологий пласт. Посмотрите, какой уклон…

Да, верно. На этот раз замечание справедливое. Как же это я спутал? Пласт красноватого песчаника стоит дыбом… Запрокинулся… Что такое? Обвал, оползень, подводная лавина?

Только что красноватый пласт был внизу, а грязно-белый — наверху. Теперь они поменялись местами.

Но это был не обвал. Опрокинулся не склон, а машина. Она не промахнулась, подвела природа. Прыгая с очередного трамплина, машина нацелилась на широкий уступ. Но он был непрочен. На расстоянии этого нельзя было определить. Под одной гусеницей грунт обрушился. Вода смягчила падение, поломок не было, во всяком случае передача изображений сохранилась. Но машина лежала на спине, беспомощная, как перевернутый жук, и баламутила воду гусеницами.

— Алексей Дмитриевич, а на перевертывание есть программа?

Оказалось, что есть. Имеется специальный маховик, он должен раскрутиться, создать опрокидывающее усилие…

На заднем экране побежали струи, закипела вода, взбитая лопастями. Ну же, ну!

Нет, все на прежнем месте, красноватый пласт наверху, белый — внизу.

— Сейчас она повторит и перевернется, — сказал Ходоров не очень уверенно.

Опять потекли спиральные струи, муть застлала экран. А когда она осела… красноватый пласт был по-прежнему наверху, а белый внизу.

И третья попытка была неудачна, и четвертая, и пятая.

Лица у нас постепенно вытягивались. Чувствовали мы себя как путник, который упал в грязь и не может выбраться. Сначала он смущенно посмеивается, потом досадует, сердится, а под конец приходит в ужас. Он уже не жалеет одежды… лишь бы выбраться как-нибудь.

Рывок… Без результата.

Цифры неизменны. Маячит на табло все та же глубина — 9276 метров. Остановился спидометр. Только неумолимые минуты ползут непрерывно.

Сколько мы уже стоим?

И подкрадывается опасение: не закончилось ли наше путешествие? Что-то нужно предпринять серьезное. Но что именно? Машине можно задать лишь то, что ей по силам. Она не сумеет перевернуться, какие приказы ни посылай. Были бы в ней люди, они бы вылезли, навалились плечом, приспособили бы какой-нибудь рычаг, переложили груз на один борт. Одним словом — придумали бы и смастерили что-нибудь.

Но машина не способна придумывать и мастерить. У нее свои возможности, своя программа:

Рывок… Муть… Без изменения…

Светится все то же роковое число — 9276. Глубина свыше 9 километров. Просить помощи? Но никакие подводники не спасут машину. Нет таких водолазов, чтобы работали при давлении около тысячи атмосфер.

— Алексей Дмитриевич, как же быть?

— На плавучей базе есть электромагнитный кран. Придется послать им радиограмму.

Что же выходит? Путешествие прервано? Конец? Споры повисли в воздухе. Мы так и не узнаем, есть ли что-нибудь небывалое на самом дне. Вопросы поставлены, ответа нет и не будет.

И вдруг, — красноватое внизу, а белое наверху.

Ура! Машина перевернулась сама. Раскачала край выступа, он обломился… И вот машина плывет вниз гусеницами, носом вверх, как и полагается.

8.

СНОВА на экране сменяются цифры — 9277, 9278, 9279… И еще сто метров, и еще… Когда машина не стоит, цифры так и мелькают. Сысоев опять ворчит, но уже не всерьез. Излишек работы лучше безделья. И вот первое пятизначное число — единица с четырьмя нулями — 10 километров.

В этот момент никто не смотрит на экраны. Все ждут, когда появится знаменательное число. Его встречают аплодисментами, рукопожатиями, объятиями.

Скоро дно. Освещенный круг все теснее, свет прожекторов упирается в мутный туман. Машина плывет во взвешенном иле. Под гусеницами не то слякоть, не то кофейная гуща. Это тоже ил, уже осевший, но не слежавшийся.

— Алексей Дмитриевич, мы не завязнем в этой грязи?

Дно впадины плоское — первая равнина сегодня. Пожалуй, дном его можно назвать только условно. Это просто уровень более плотной мути. Из нее, как обломанные зубья, торчат полузасосанные скалы. Когда машина проходит мимо них, мы с Сысоевым определяем — эта глыба скатилась с 7200 метров, а этот серо-зеленый песчаник из ближайших мест, с 9 километров. Все знакомое, все прибывшее сверху. Лавы мы не видим, не видим древних вулканов. Никаких неведомых глубинных пород. Все знакомое, все прибывшее сверху. Разочарован я? Пожалуй, нет. Дороже всего достоверные факты. На них можно опираться твердо, чтобы идти вперед. И в голове у меня всплывает обычное: "Так вот она какая, океанская впадина. Почему же она возникла в таком виде? И что полезного стоит искать здесь?"

Из желтой мглы выдвигается серая тень. Гуще, отчетливей, придвинулась вплотную. Машина остановилась перед крутой матово-черной базальтовой стеной. Это противоположная грань впадины — край океанского ложа.

Если бы океан внезапно высох, удивительная картина предстала бы перед нашими глазами.

Мы увидели бы узкую долину, почти ущелье, шириной не более 5 километров, занесенное красноватым илом. А с обеих сторон его — горные массивы, не хребты, а скорее каменные стены. На востоке стена в 3–4 километра высотой, серо-черная, угрюмая, почти отвесная. На западе стена полосатая, пестрая, разбитая трещинами на причудливые глыбы узкие и плоские, остроконечные и округлые, похожие на рыцарей в шлемах и на солдат в касках. Полнеба заслонила бы эта стена. И высоко-высоко на горизонте на 11-километровой высоте над ней вились бы дымки Курильских вулканов.

Мы увидели бы… Но океан не высох. Прозрачная вода вовсе не так уж прозрачна. На глубину 10 километров она не пропускает ни одного луча. Подводное ущелье было заполнено черной, как смола, жидкостью, и никто не мог полюбоваться его суровой красотой.

9.

"ГОРЯЧО поздравляем замечательным успехом. Желаем новых творческих достижений на пользу Родине.

Коллектив работников лаборатории N 4".

Машина дошла до рекордной глубины в 5 часов вечера по курильскому времени, а по московскому в час ночи, и утренние газеты успели поместить короткое сообщение о нашей победе. А когда утро пришло на Итуруп, к нам дождем посыпались поздравительные телеграммы.

Поздравления присылали знакомые и незнакомые: сотрудники лаборатории, где создавалась машина, рабочие опытного завода, где она была изготовлена, студенты — однокашники Ходорова, профессора, некогда ставившие ему отметки, коллективы и отдельные лица. Самую длинную и восторженную телеграмму прислал некто Волков — непосредственный начальник Ходорова. Прочтя ее, Алеша иронически улыбнулся и сказал:

— Конечно, теперь он поздравляет. А раньше на каждом совещании твердил: мы не имеем права разбазаривать народные средства на никому не нужные прожекты, вроде подводной машины.

Потом пришли поздравления от "съезда океанографов", от Института вычислительной техники и от пионеров школы N 7 города Нижнего Тагила. "Мы обещаем учиться только на хорошо и отлично, чтобы в будущем делать такие же умные машины, как ваша", — писали ребята. И еще какая-то Людмила Стороженко-Петрова прислала прочувствованную радиограмму из Сочи. Ходоров долго тер себя по лбу, вспоминая, где они встречались. "Да это же Люся Петрова! — воскликнул он. — Я был страшно влюблен в нее в 8 классе, даже хотел топиться. А она рвала мои записочки, не читая".

Но беспрерывно прибывающие приветствия отрывали нас от экрана, где происходили волнующие события. И как ни приятно было получать поздравления, Ходоров приказал радисту самому просматривать почту, передавать только деловые сообщения. Часа полтора никто не тревожил нас, потом радист все же постучал и вручил еще одно послание от того же Волкова:

"Сообщите точные сроки выхода машины на берег. К вам выезжают для встречи представители научных учреждений, общественности, центральной печати. Обеспечьте прием, питание, помещение…"

— Куда же мы денем столько людей? — спросил радист растерянно.

Но это смущало нас меньше всего. Гостей мы как-нибудь разместили бы. Беда была в том, что за четверть часа перед этим экраны погасли, связь с машиной была утеряна.

10.

ВИНОВАТ был, пожалуй, я. Или, точнее сказать, машина вышла бы на берег благополучно, если бы не я с извечным геологическим "требуется найти его во что бы то ни стало".

В то лето мне поручено было найти алмазы — самые прекрасные и самые твердые из камней. Две жизни у этого редкого минерала. Во-первых, алмаз красиво сверкает и дорого стоит, он может поэтому ублажать богачей, украшать уши, волосы и пальцы тунеядцев, высокомерно сиять в коронах, дремать в витринах музеев, поблескивать на ризах священников, подчеркивать власть имущих, унижать неимущих.

Но есть у алмаза и другая жизнь — трудовая. Самый твердый на свете — он грызет гранит в буровых скважинах, шлифует кристаллы, режет стекло и самую твердую сталь. Будь алмазы обильнее, мы применяли бы их на каждом шагу, делали бы алмазные резцы, ножи, сверла, алмазные пилы, сверхтвердые, неизносимые, нержавеющие.

К сожалению, алмазы дороги и редки. Сотни рублей стоят доли грамма. Месторождения их можно пересчитать по пальцам: Южная Африка, Бразилия, исчерпанные ныне копи Индии, наша Якутия. А промышленность требует еще и еще. Нужны новые месторождения. Где их искать? Всюду.

И вот поступило сообщение с Камчатки, что местные геологи обнаружили алмазные трубки. Меня послали проверить, составить карту, определить запасы. Но в первый же день я понял, что мы приехали напрасно. Нас обманули, конечно, без умысла. Людей подвела неопытность, молодой задор, страстное стремление сделать открытие. Кто хочет видеть сны, тот видит их. Энтузиазм приняли за доказательство, отпустили средства… И поскольку средства были отпущены, приходилось теперь убедительно, со знанием дела, на основании точных данных убеждать, что мы ищем не там, где следует. Есть люди, которые испытывают наслаждение, разгромив чужой замысел. Я не принадлежу к их числу. Лето, потраченное на опровержение, было самым утомительным и неприятным в моей жизни. Чему радоваться? В науке ошибки обходятся дорого. Полтора миллиона были выброшены на ветер, и я целое лето доказывал, что они выброшены. Совесть мучила меня, может, и зря. Мне хотелось сделать что-нибудь более продуктивное. И я с охотой согласился на дополнительную работу — поехал консультантом к Ходорову.

Но и здесь мне приходилось заниматься ликвидацией надежд, своих и чужих. Мы видели много любопытного, но ничего ценного не нашли ни на хребте Витязя, ни на дне океанской впадины. Потом машина дошла до базальтового массива, двинулась вдоль него. Километр за километром плыли мимо нас базальтовые глыбы, шестигранные столбы, застывшие потоки лавы. И я подумал: "сколько же здесь базальта! Как в Индии на Деканском плоскогорье". Затем в голове мелькнуло: "Индия — плоскогорье с крутыми краями. По краям — невысокие горы. Месторождение алмазов позади — в тылу. В Южной Африке то же. По краям невысокие горы, за ними плоскогорье и там — алмазы. В Бразилии — по берегу невысокие горы, в тылу их — на плоскогорье — алмазы. И тут на дне океана передо мной крутые края плоскогорья. За возвышенностью равнина, как в Индии, как в Южной Африке. И там могут быть алмазные трубки… стоит их поискать".

Бывают в жизни минуты, которые дороже месяцев и лет. Поэты называют их вдохновенными. А в науке, как я замечал, вдохновение дает правильная мысль. Пока вы ищете не там, пока пробираетесь ощупью, годы и годы уходят у вас на маленький шажок. Но в конце концов вы приходите к верному решению. Примеряете. Совпало. Подходите с другой стороны. Получается. Чужие несвязанные вещи начинают сходиться, объясняться, выстраиваться… Вы разгадываете тайны, вы легко открываете двери, запертые веками.

Ключ в руках, не для себя же его хранить. Находку хочется показать, пусть люди порадуются. И я понес свои мысли Сысоеву, человеку, который лучше других должен был меня понять.

Сысоев слушал внимательно. Но заглядывая ему в лицо, я не увидел ни сочувствия, ни радости.

— До чего же вы любите предположения, — поморщился он. — Догадки, теории, сравнения. Аналогия — не доказательство. А где факты? Во всяком деле нужен порядок. Сначала следует собрать факты, потом обдумывать.

Я рассердился.

— И после которого же факта вы начинаете думать, страшный вы человек? А до той поры что делаете? Отражаете, как машина Ходорова? Что для вас дороже — открытие или порядок? Вероятно, дома у себя вы обедаете по часам 16 минут с четвертью и устраиваете жене скандал, если она вилку положила не с той стороны.

Так вздорными колкостями и кончился этот разговор. Я вышел, хлопнул дверью, мысленно обругал аккуратиста Сысоева, потом самого себя за несдержанность, собрал мысли, упорядочил их и отправился на этот раз к Ходорову.

Каждому научному работнику нужно быть немножко адвокатом. Не всегда есть возможность доказать свою правоту, нужно уметь и убеждать. С Сысоевым я был излишне откровенным, не подумал, что ему нравится и что раздражает его…

А что за человек Ходоров?

По-моему, патриот своего дела и второстепенные соображения ему чужды.

И я сказал ему, что до сих пор экспедиция была по существу спортивной. Машина поставила рекорд глубины — таков итог. Попутно делались разрозненные научные наблюдения. Но на самом деле машина построена для науки, и это нужно еще подтвердить. И вот подходящий случай. Машина может проверить мои предположения на океанском ложе. А если вдобавок она найдет алмазы, всем будет ясно, на что она способна. Не гостем-разведчиком, — покорителем океана вернется она на берег.

И Ходоров согласился. Этот молодой инженер был настоящим исследователем. Завтрашние трудности интересовали его больше вчерашних успехов. Больше всего ему понравилось, что у машины есть возможности, которых он сам — автор ее — не предвидел.

Нас поддержали все участники экспедиции. Все жаждали увидеть, что откроется впереди, не хотели прерывать красочное путешествие. Даже Сысоев с оговорками высказался "за".

— Но я должен предупредить, что доводы моего коллеги Сошина совершенно ненаучны, — сказал он.

Я не спорил с ним. Пусть остается самим собой. Важно, что машина отправится вперед.

11.

РАЗЛОЖИВ на большом столе подробную карту дна, Ходоров предложил мне:

— Прошу вас, Юрий Сергеевич, проинструктируйте машину. Но учтите, что она действует механически, не понимая, что делает. Представьте себе, что у вас очень исполнительный, старательный, точный, неутомимый, но ничего не соображающий помощник.

А я терпеть не могу исполнительных дураков. Всю жизнь я добивался, чтобы мои подчиненные — не только студенты, но и рабочие — понимали научные задачи экспедиции.

— Ну, если вам трудно перестроиться, разъясните мне, чтобы я понял, а я уже дам задание машине, — сказал Ходоров.

Так вот, я говорил уже не раз: чтобы знать, где можно встретить минерал, мы изучаем его происхождение.

Происхождение алмазов рисуется нам так:

Были времена, когда вулканическая деятельность на Земле была гораздо сильнее, чем сейчас. Пепел и лаву извергали не отдельные вулканы, не ряды огнедышащих гор, а глубокие пропасти. Земная кора лопалась, из трещин-пропастей выливались озера базальтовой лавы. Индия была огненным морем в один из таких периодов. Здесь не было ночи, багровым светом была освещена вся страна. Километровый слой лавы излился там. Сейчас ничего подобного, к счастью для нас, нет на Земле. Крошечное озеро лавы на Гавайских островах да трещина, которая открывалась в Исландии в 18 веке, — вот все, чем мы можем похвастаться.

Земная кора колыхалась, проседали целые страны. Кое-где под землей давление падало, там возникали газовые пузыри. Если же растяжение сменялось быстрым сжатием, пузырь выталкивался наверх, пробиваясь сквозь толщи пород. Земля как бы стреляла изнутри. Неожиданно возникало жерло. Сноп огня, пепла, пара вырывался на поверхность. Затем глубинная лава заполняла пробитую дырку, и только что родившийся вулкан засыпал навеки.

Вот в этих особенных, один раз существовавших вулканах и родились алмазы. Они возникли в тяжелых темных породах, пришедших с глубины около 150 километров при страшном давлении свыше 100 тысяч атмосфер, давлении, которое в сотни раз больше, чем на дне океана или в стволах орудий. Даже машина Ходорова не выдержала бы ста тысяч атмосфер, потому что в таких условиях сталь течет, как горячий асфальт.

Так начинается пунктирная цепочка следов, ведущая к тайному убежищу алмазов. Нужно искать обширные излияния древних лав, возле них подвижные линии на земной коре там, где возникали растяжения и сжатия, а на этих линиях — алмазные трубки — жерла древних вулканов.

Выслушав мою лекцию, Ходоров сказал:

— Насколько я понимаю, вы полагаете, что перед нами базальтовый массив. Попробуем сформулировать. Итак, мы подымаемся на плато, пересекаем краевую возвышенность. Дальше что?

— Дальше мы ищем выходы древних пород.

— А как их отличить?

— Пусть машина ищет переход с возвышенности на равнину. Этот пограничный перегиб и может быть той подвижной линией, где садятся трубки.

— Годится, — обрадовался Ходоров. — Перегиб машина найдет. А как она узнает трубки?

— В трубках есть особая порода — кимберлит или синяя глина. Ее можно отличить по внешнему виду или по составу. В ней очень мало кварца, меньше, чем в других породах.

— Опять-таки на машине нет приборов, определяющих содержание кварца.

Я задумался. Ходоров ставил меня в трудное положение. Что же можно посоветовать нашей неумелой машине? Возвратить ее на берег, чтобы специально оборудовать для поисков алмазов? Именно этого мне и не хотелось.

— Есть еще одна примета, — припомнил я. — В трубках силен магнетизм, в десятки раз сильнее, чем в окружающих породах.

— Очень хорошо, — кивнул Ходоров, — магнетизм мы измеряем. Можно присоединить на управление.

И он начал заполнять отпечатанный бланк. Получилось примерно вот что:

ПРИКАЗ N 2

от 29 августа 19…… года

Самодвижущейся подводной машине СПМ N 1

-- Table start------------------------------Ориентир | Действие | —------------------------------------Немедленно | Отложить выполнение прежней программы курс на восток | —------------------------------------Перегиб. Переход со спуска на подъем. После минимальной высоты 3 километра | Курс на север | —------------------------------------Магнитная аномалия | Бурение скважины. Взятие проб | — Table end-------------------------------

Так шаг за шагом были описаны все действия машины. Мысленно Ходоров прошел весь маршрут до конца. Заняло это довольно много времени. Наконец, он заполнил последнюю строчку:

"Ориентир: 600 километров по счетчику. Действие: возвратиться по пройденному маршруту".

— Все? — спросил я с облегчением.

— Нет, не все. Мы это написали по-русски, нужно перевести еще на язык, понятный машине.

Он вынул толстую книгу с надписью "Код", разыскал там слово "немедленно" и подсел к стрекочущему аппарату, который пробивал дырки на длинной ленте. "Ориентир", "немедленно", "действие", "приостановить", — все это изображалось различными комбинациями дырочек. Ходоров пробивал их, его помощники проверяли.

Я вышел из помещения. Давно наступила ночь. Черные тучи ползли по небу. Из тьмы, тускло поблескивая, выкатывались лаково-черные валы. Одинокий огонек в окошке радиста терялся в море мрака, и оттуда во тьму, под хмурыми тучами, под сердитыми волнами, в крутое подводное ущелье несся приказ:

"Ориентир — немедленно. Действие — приостановить прежнюю программу, курс — восток"… Вперед, на проверку гипотезы Сошина!

12.

СВЕТ мы заметили сразу, как только машина выбралась из подводного ущелья. Сначала мы не придавали ему значения, полагая, что слабое фиолетово-серое свечение зависит от свойств экрана. Но свечение становилось все ярче, а главное, меняло цвет. Фиолетовым оттенок сменился синим, синий — голубоватым. Это показывало, что источник света действительно находится под водой и наша машина приближается к нему. С поверхности океана фиолетовые лучи тоже проникают глубже всего, голубые — несколько мельче, зеленые — еще мельче.

Что же светится в глубине? В голове мелькали различные догадки. Огромное скопление бактерий? Залежи радиоактивных минералов? Как хорошо было бы открыть в глубинах небывалое месторождение! И затаив дыхание, мы напряженно всматривались вперед.

Таинственный свет мерцал примерно так, как мерцает неисправный экран. Никакой закономерности во вспышках мы не подметили. К тому же нам мешали светящиеся креветки. Они ослепляли нас огненными взрывами, после этого глаза переставали различать бледно-голубое сияние.

Но потом мы все же разобрали, что сияние это исходит из определенной точки по курсу машины. Еще минут через 20 мы начали различать светящееся ядро и слабо освещенную оболочку вокруг него… В нижней части ее был вырезан темный сектор — свет как бы поднимался из-за горы…

— Вулкан? — предположил Ходоров.

И это был, действительно, вулкан. С каждой минутой мы видели его все яснее. Впервые люди любовались подводным извержением. Наземные вулканы выбрасывают пар и пепел на высоту до 15 километров. Но пятикилометровый столб воды, конечно, никакой вулкан пробить не мог. Это было как рычание с зажатым ртом. Пепел расплывался под водой тяжелой тучей, раскаленная лава, вырвавшись из недр, тут же меркла. Короткие огненные языки освещали облако пара. Над горой плавал мерцающий туман.

Вероятно, до кратера оставалось километров шесть, не больше. Но, поглощая свет, вода скрадывала расстояния. Лава казалась не огненно-красной, как на суше, а мертвенно-зеленоватой. Мы все еще с трудом различали происходящее, скорее догадывались, а не видели. И какая-нибудь ничтожная креветка все еще могла затмить для нас вулкан.

Внезапно Ходоров, опрокидывая стулья, ринулся к двери, распахнул ее, с порога крикнул радисту:

— Саша, срочно, изменение программы. "Ориентир — немедленно. Действие отложить прежнюю программу. Курс — юг". Скорее, иначе машина врежется в лаву.

Я мысленно продолжил потоки лавы и понял, что Ходоров не напрасно встревожился. Там, где лава уже не светилась, она была достаточно горяча, чтобы кипятить воду, и бледные полосы тумана пересекали наш путь. Невидимая под темной тоненькой корочкой огненная река была впереди.

Прошла минута, прежде чем радист зашифровал и передал приказ. За это время грозная опасность придвинулась вплотную. На экране появилось смутное облако. Оно приближалось, становилось плотнее. Вот уже половина экрана затянута паром.

Приказ дошел все же. Машина повернула. Туман переместился на левый боковой экран. Ковыляя по буграм застывшей лавы, качаясь, как на волнах, машина начала спуск с опасной горы. Лава двигалась рядом где-то левее.

Но почему же и на переднем экране появился снова туман? Как понять? Обгоняет лава, что ли? А не забежит ли она вперед, не перережет ли дорогу?

Что это? Впереди темно, ничего не видно. Цифры глубины стремительно растут. Очевидно, прыжок с трамплина. Минута, другая. Когда же пологое дно? Какой-то туман поднимается снизу. Ил или пар? Неужели машина угодила в побочный кратер?

Проносятся громадные пузыри. Туман все гуще. Яркая вспышка, и…

По всем экранам бегут косые светлые линии, так хорошо знакомые каждому телезрителю. Приемник работает… но изображения нет.

Механики даже не стали проверять аппаратуру. Всем было ясно, что поломка произошла внизу, на склоне подводного вулкана.

13.

ТУМАН стоял над океаном, неизменный курильский туман. И грозные валы, выплывающие из мглы, казались еще страшнее — безмолвные тени волн, призраки опасности. Катер вспарывал их острым носом, нырял в кипящую пену, соленые струйки текли по нашим лицам, брезентовым плащам, капюшонам.

Мы спешили на плавучую базу, лелея слабую надежду найти машину ультразвуковым локатором и поднять со дна хотя бы остов. Все были здесь в тесной каютке — Ходоров, механики, океанографы, геологи — все, кто с восхищением следил за приключениями машины, вплоть до последнего трагического прыжка.

Люди по-разному переживают неудачу. Казакова, например, вздыхала и сетовала: "Ах, какое стечение обстоятельств! Ах, какая жалость! Если бы повернули на 5 минут раньше, если бы взяли на 5 километров южнее…" Бледный Сысоев (его мучила морская болезнь) настойчиво искал виноватых:

— Когда люди очертя голову лезут на рожон, беды не миновать. Экспедиция была не подготовлена, не продумана. Спешили, как на пожар…

— Задним умом все крепки, — сказал я ему. — Извержение — редкая случайность. Кто мог предусмотреть, что на пути могут быть потоки лавы?

— Без человека не обойдешься, — мрачно изрек Сысоев и перегнулся через борт. Его человеческая натура не выдержала качки.

Ходоров не принимал участия в разговорах. Сутулясь, он молча смотрел за борт. Только один раз сказал мне негромко:

— Знаете, нам долго отказывали в материалах. И мы построили из отходов модель с папиросную коробку. Она ползала по аквариуму и показывала на экране всякие ракушки. Почему-то эта игрушка убедила всех, даже Волкова. Он потом настаивал, чтобы не строить больших машин.

Мне стало стыдно за свое раздражение. Я вспомнил, что Алеша потерял больше всех. Вот он сидит одинокий и мысленно повторяет всю биографию своего механического ребенка. Когда-то машина была маленькой и ползала по аквариуму. Сколько изобретательности, энергии, усилий, сколько споров со всякими Волковыми потребовалось, чтобы вырастить ее и отправить в океан… навстречу гибели.

Но вот из тумана донеслись прерывистые гудки. Плавучая база подавала голос, подзывала нас. Вскоре появилась остроносая тень небольшого парохода. Сбавив скорость, катер осторожно приблизился к прыгающему борту. Матрос, стоящий на палубе, ловко поймал конец. И понимая наше волнение, капитан крикнул нам, перевесившись через перила:

— Нашли уже!

14.

В0СЕ вместе и по очереди мы ходили в штурманскую будку, чтобы посмотреть на черное пятнышко. Так выглядела наша машина на небольшом экране локатора. Неподвижная, она ожидала нашей помощи на дне под пятикилометровой толщей воды, под зыбкими серо-зелеными неустойчивыми холмами. Но помощи мы не могли оказать. Именно эти холмы мешали нам. Океан развоевался, волны метались в суматошной пляске, пенные языки гуляли по палубе вдоль и поперек, ветер бил по лицу, рвал двери. Мы вынуждены были ждать и утешаться, глядя на черное пятнышко.

Буря бесновалась… а эфир был спокоен и беспрепятственно доносил до нас радиограммы. Волков слал приказы, настаивал принять срочные меры, ускорить темпы, обеспечить подъем машины, сохранить в целости материальную часть.

Только на третий день океан утих. Темпераментная пляска сменилась задумчивым покачиванием. Волны были, но совсем иного сорта — широкие, пологие, размеренные. Капитан счел погоду приемлемой, стрела подъемного крана свесилась над водой и тяжелый электромагнит бултыхнулся в воду.

Океан тут же стер его след. Воды сомкнулись, возобновили мерное раскачивание. Журчала лебедка, стальной канат скользил через борт. К пострадавшему шла помощь. Последнее действие трагедии разыгрывалось в глубинах. К сожалению, океан плотным занавесом скрыл от нас сцену.

Впрочем, мы могли видеть кое-что: два пятнышка на экране, одно побольше, почернее, — электромагнит, другое поменьше и не такое отчетливое — машину. Большое пятно тускнело и съеживалось, электромагнит уходил в глубину. Матрос у лебедки выкрикивал цифры: 3 000 метров, 3 100 метров…

Самое трудное началось у дна. Надо было подвести магнит вплотную, а он качался на пятикилометровом канате не в такт с движениями судна. Капитан долго маневрировал, прежде чем два черных пятнышка слились.

И вот они поднимаются вместе. Матрос снова выкрикивает цифры, но уже в обратном порядке. Вверх канат идет гораздо медленнее, наше нетерпение еще усиливает эту медлительность. Ползет, ползет из воды мокрая стальная змея. Только сейчас понимаешь, как много это — пять километров. А когда идешь по твердой земле — пять километров совсем рядом.

Осталось пятьсот метров… четыреста, триста. Весь экипаж на одном борту, так бы и пробили воду взглядом. Сто метров… пятьдесят, тридцать. Смутная тень намечается под водой — сначала что-то неопределенное, бесформенное. Но вот океан раздается, черный корпус электромагнита повисает в воздухе, вода сбегает с него каскадом. Теперь очередь машины. Сейчас она появится. Мы видим острый нос…

…А затем и весь корпус старого моторного бота с пробитым дном.

15.

ДОБАВОЧНЫЕ поиски ничего не дали. Судно трижды обошло район вулкана (его нетрудно было найти с помощью эхолота), но никаких металлических предметов не обнаружило. Час за часом плыл наш пароход по глади океана и с каждым часом угасали надежды. И я начал понимать, что пора подумать о дальнейшем — о тех временах, когда, очистив совесть, мы вернемся на берег ни с чем. И однажды вечером я направился к Ходорову.

Дверь в каюту была приоткрыта. Подходя к ней, я услышал голос Сысоева:

— Не следует смягчать из вежливости, — говорил тот убежденно. — Какой он приятель для вас? Ведь это он со своими беспочвенными гипотезами толкнул вас на авантюру, подставив под удар такое прекрасное начинание. Напишите со всей прямотой…

— Кто толкнул на авантюру? — крикнул я, распахивая дверь.

К моему удивлению, Сысоев не смутился. Он посмотрел мне в глаза твердым, даже бесстрашным взглядом.

— Я вас имел в виду, — объявил он. — И я говорю вам открыто, Юрий Сергеевич, что вы — виновник катастрофы. И если Алексей Дмитриевич постесняется, я сам напишу в институт о вашем безответственном поведении.

И он вышел, высоко подняв голову. Ходоров поглядел на меня усталыми глазами.

— Я вовсе не виню вас, Юрий Сергеевич, — сказал он. — Я сам виноват. Так легко было предотвратить аварию, измеряя температуру воды, но я не догадался. Кто же знал, что нужно опасаться извержений?

— А я не пришел извиняться, — возразил я, — я сам не считаю себя виноватым. И вы не виноваты. Мы действовали совершенно правильно. Конечно, безопаснее было держать машину в музее, но ведь она не для этого построена. Нет, она обязана была идти вперед.

Ходоров грустно улыбнулся.

— Теперь уже никуда не пойдет. Будем плавать по бумажному морю. — И он указал на стол, где лежала папка с надписью:

Дело N..

Объяснительная записка о причинах аварии машины ПСМ-1.

— Трудно придется, — добавил он. — Предстоят большие бои. Понимаете, как тяжело после неудачи доказывать, что работу следует повторить.

А я понял другое. Я понял, что в таком настроении Ходоров не способен выиграть бой, что в своей "объяснительной записке" он защищается, кладет на плаху виноватую голову, и необходимо приободрить его.

И я позволил себе взять дело N со стола и швырнуть его в угол.

Ходоров смотрел на меня молча, скорее удивленно.

— Ты пиши всю правду, а не четверть правды, — сказал я с деланным возмущением. — Авария машины — это не итог. Настоящий итог в том, что машина блестяще себя оправдала, что она способна выполнять сложнейшую программу, что она свободно ходит по дну и дает богатейший материал для всех разделов науки. А гибель машины — эпизод. Он тоже был полезен, кое-чему научил тебя. Теперь ты поставишь температурный переключатель и сможешь смело идти вперед. Куда идти — вот о чем надо думать. Ты выбрось свою "извинительную записку", возьми чистый лист. Пиши: "Доклад о перспективах покорения океанского дна".

16.

ПЕРСПЕКТИВЫ покорения океанского дна! Я прошел много дорог, но все они обрывались у воды. Яркими красками мы красили карты материков, океан оставался громадным белым пятном. И вот распахнуты ворота — дно открывается для науки.

Перед нами 360 миллионов квадратных километров — девять америк, тридцать шесть европ. Представляете, что чувствует путешественник, которому поручено изучить девять америк?

С чего начать? Глаза разбегаются, слишком много простора. Пожалуй, прежде всего надо осмотреть то, что на сушу не похоже. Океанские впадины заслуживают специальной экспедиции — не беглого взгляда. Надо пройти их по всей длине, сделать траверс, как говорят альпинисты. Начать от Камчатки, проследовать на юг мимо Японии до Новой Зеландии. Посмотреть, чем отличаются восточные впадины от западных — вьющихся среди островов Индонезии. Наверняка найдутся рекордные глубины, нам еще не известные. Надо понять, почему нет впадин глубже 11 километров, что это за предел. И почему впадины связаны с землетрясениями, мы же еще не выяснили.

Потом надо пересечь Тихий океан от Дальнего Востока до Южной Америки. Есть предположение, что Тихий океан — шрам от оторвавшейся Луны. Надо проверить, всегда ли дно его было под водой. Если это так, там должны быть своеобразные породы, каких не бывает на суше. Надо обследовать дно у Гавайских островов, чтобы понять, почему Гавайские вулканы не похожи на все остальные. А в заливах у Аляски под водой множество гор с плоской вершиной. Что это за горы? Почему у них срезана макушка?

Подводные каньоны. Эти крутые ущелья продолжают под водой некоторые реки Как они возникли? Одни полагают, что реки пропилили крутой берег, а потом вместе с берегом каньон был залит водой. Другие говорят — не мог океан подниматься так быстро. Сначала образовалась трещина, на суше она была занесена речным песком, на дне сохранилась в прежнем виде. Спор этот будет решен, как только машина пройдет по дну каньона. И тогда выяснится, какие ископаемые стоит здесь искать.

Машины будут населять океан, машины будут собирать его дары. Я представляю небольшие машинки, ползающие по жемчужным отмелям. Найдя раковину, они просвечивают ее рентгеном и ту, где созрела жемчужина, откладывают в багажник. Я вижу машины, добывающие янтарь на Балтийском море. Вы знаете, как добывают янтарь? На пляже после бури собирают медово-желтые и оранжевые кусочки, выброшенные волнами. Но если есть подводные машины, к чему дожидаться волнения. Пусть ползают по дну, просеивают песок.

Меня волнует загадка Атлантиды. Две тысячи лет назад Платон записал легенду о материке, погрузившемся в воду. Было это на самом деле? И где было? За Геркулесовыми столбами или близ Крита? Пусть машины поищут, пусть они раскопают тысячелетние развалины, древние храмы, сохранившиеся под водой.

Как и прежде, по волнам будут плыть пароходы и белые чайки скользить над зеленой водой, хватая рыбешку на лету. Изогнувшись дугой, будут подскакивать поочередно дисциплинированные дельфины. И пассажиры, стоящие у перил, не догадаются, что под их ногами уже вырос целый город. Разнообразные машины роют дно, снимая пустую породу, выламывают руду, грузят ее на донные транспортеры, а те ползут к берегу, чтобы доставить подводную добычу на обогатительный завод.

Таких машин пока нет. Нет у нас никакой машины, была одна и та потеряна. Ходорову еще предстоит держать ответ перед специально назначенной комиссией об обстоятельствах аварии. Сысоев, пожимая плечами, говорит, что мы занимаемся наивным прожектерством. Но на самом деле, все что мы описываем, будет обязательно. Ибо в принципе вопрос уже решен, самодвижущиеся машины, выполняющие сложную программу, имеются. Нужно только приспособить их для различных программ.

17.

НЕСКОЛЬКО дней спустя, оставив безрезультатные поиски, мы вернулись на берег. Здесь все было по-прежнему: не умолкая, грохотал прибой, каменистая площадка была скользкой от соленых брызг. Перед запертой мастерской я увидел капли олова на земле. Капли олова — вот все, что осталось от машины. На них было грустно смотреть, как на ненужную склянку с лекарством у постели умершего. Человек ушел, а склянка стоит.

Нам незачем было задерживаться на станции, мы собрали вещи и в тот же день отправились в порт. Вновь автомашина запрыгала по камням, зубы у нас застучали, здание испытательной станции скрылось за поворотом, послышался гул прибоя, запахло солью, гниющими водорослями. Мысленно мы уже были в Москве, готовили доводы для будущих споров за машину, а глаза еще отмечали детали курильского пейзажа — пенные валы, скалы пемзы, рыбаков, развешивающих сети. Вот, прекратив работу, все они обернулись к морю, смотрят из-под ладони на волны. И женщины побежали к воде, сгрудились в одном месте. Что там ворочается темное в волнах? Туша кита, что ли? Нет, гораздо меньше.

— Стой! — крикнул я шоферу и, сбивая локти, колени, падая и вскакивая, ринулся вниз.

Да это была она — наша исчезнувшая машина. Зеленые ленты водорослей вились на ее боках, повсюду налипли мшанки, какие-то пестрые черви прижились на металле, лопасти были погнуты, один экран разбит. И все же она вернулась, наша заслуженная путешественница.

Что с ней произошло? Об этом можно было только догадываться. Спросите кошку, пропадавшую две недели, где она была и кто поцарапал ей глаза? Внимательно осматривая машину, мы нашли следы ожогов. Очевидно, она побывала-таки в горячей лаве. При этом были испорчены экраны, оборвана антенна, утеряна связь с нами. Но двигатель, измерительные приборы, блоки управления остались. Машина перестала отчитываться, но продолжала работу по заданной программе. Она шла на север, поворачивала на восток, отмечала перегибы и магнитные аномалии, бурила и наполняла пробами грунта заготовленные цилиндры. А потом, как и было ей задано, вернулась по пройденному маршруту и вышла на берег почти у самой станции, с ошибкой в два-три километра.

Ходоров первым долгом кинулся к приборам — смотреть, целы ли записи. Я же не удержался и распечатал один из цилиндров с пробой. Там был… нет, не алмаз. Алмазы не так легко найти, даже в трубке. Но я увидел кимберлит — синюю глину, ту самую породу, в которой находят алмазы.

18

ЧTO было дальше?

"Было" или "будет"?

Было не так много. Машина вторично спустилась под воду и подтвердила, что месторождение алмазов имеется, по-видимому, не беднее знаменитого кимберлейского.

Сысоев считает, что мне просто повезло. "Так не делают открытия", твердит он. — "Попирая порядок, ринуться очертя голову и сразу наткнуться!" — Сам он никогда не нарушит установленный им же порядок и, конечно, открытий не сделает. До самой смерти будет публиковать коротенькие сообщения, почти заметки, написанные безукоризненным языком.

Ходоров возглавляет сейчас отдельное конструкторское бюро. Программа у него обширная. В этом году будет создано десять машин, в будущем пятьдесят. Предстоит осуществить все, что описывалось в докладе и много нового, непредвиденного, ибо заказы приходят из разных отраслей, в том числе и таких, о которых Ходоров и понятия не имел. Алеша жалуется, что у него мало умелых людей, любящих и знающих дело. Он даже просил обратиться к читателям журнала — нет ли среди них желающих посвятить свою жизнь созданию сложных самостоятельных машин.

А что будет сделано в дальнейшем, зависит от них, от вас — читатели.

Троя

— Папа, а можно мне гулять там, где лодки?

(Из вопросов новичка в этом мире)

1. БУКВА Т

Эх, как мы рванули со старта. Сразу распороли эту шишкинскую картину: отражение хмурых елок на полированной сонной воде. Восемь бегунов, восемь треугольных волн на темно-зеленом ельнике. Волны тихонько зашлепали под судейским настилом. Впрочем, я этого шепота не слышал, я сам рванул, сам резал воду, гнал треугольную волну.

Конечно, можно было и не рвать вначале. Мы шли на десять километров. Это не короткая дистанция, где все решают десятые доли секунды: чуть засиделся на старте, и пропал забег. Но все равно, столько мы готовились, столько ждали, столько надежд возлагали. Ждали и ждали, а судьи все копались, шелестели своими протоколами, рассаживались. У нас нервы были натянуты, как струны на колке, как тетива хорошего лука. И вот флажок взмахнул, спущена тетива, летят восемь стрел.

Как обычно, сразу все сбились влево: к внутренней кромке маршрута, самой короткой. Секундная толкотня, разобрались, вытянулись в цепочку. Повела зеленая майка — парень из Челябинска. Бесперспективный малый, коротконогий и с коротким дыханием. Но я замечал не раз: со старта чаще всего ведут бесперспективные. Знают же, что лидеру труднее, он на других работает: и воду трамбует, и воздух режет. Знают, но… вырываются. Должно быть, подсознательное желание: хочется, хоть вначале, возглавить, пройтись во главе, быть калифом на минуту.

Ну а где мой сюиссянский мастер? Не встроился в цепочку, идет в сторонке, сам по себе. Никто ему не трамбует воду, но никто и не диктует свой темп. Возьму-ка и я за ним. Так легче наблюдать. Сказал же мне тренер в последнюю минуту: «Не упускай его из виду, присматривайся, может, что и позаимствуешь». И я сам для себя решил: «Буду сидеть у него на спине. Даже если стряхнет, все равно не отпущу веревочку. А не стряхнет, рвану на последней, а там чем черт не шутит. Посмотрим еще, кого пригласят на вальс».

Написал этот абзац и задумался. Надо ли считать читателя безнадежно бестолковым, переводить каждый термин нашего гидрожаргона? Надо ли объяснять, что спортсмены друг у друга не сидят на закорках? «Сидеть на спине» значит не отставать, держаться вплотную. «Стряхнуть» — оторваться от соперника, уйти далеко вперед. «Вальс» — это круг почета победителя. А буксирная веревочка у нас невидимая, моральная. Если бежишь со слабым партнером, невольно сам расслабляешься, победа легкая, а время посредственное. Сильный же тебя мобилизует, стыдно отставать, тут уж все силы выкладываешь, выворачиваешься наизнанку.

«Наизнанку» тоже в кавычках.

Сегодня мне повезло. Меня тянет за веревочку сильнейший из сильнейших, сюиссянский мастер, выступающий вне конкурса. Вообще, гидробег — это сюиссянский спорт. Точнее, для нас это спорт, а для них жизнь, поскольку на Сюиссе вообще нет суши. И мы на Земле ничего не знали о гидробеге, пока наши космонавты не спустились на Сюисс. Я читал их отчеты, помню потрясение первой встречи. Вот они сели на воду, вот улеглись волны, корабль покачивается в бурой тине, качает плавучие камыши. И вдруг из камышей выкатывается рогатая зверюга — полулось-полукорова. Целая туша, а катит как жук-плавунец. А затем является целая процессия, этакое ревю на льду: яркие мундиры, ружья наперевес. Скользят на правой, скользят на левой, по три в ряд, по шесть в ряд, перестройка, ряды сдвой. И все это в танцевальной манере, плавно и точно.

— Должно быть, вода здесь такая, людей держит, — сказал штурман корабля и отважно шагнул на тину. За шланг его вытаскивали, разом ушел с головкой.

Потом-то ученые разобрали, в чем секрет. На Сюиссе суши нет совсем, ходить негде, либо плавай, либо летай, либо скользи по воде. И жизнь приспособилась. Сюиссянские звери адаптировались. У них на подошвах специальные железки, вырабатывающие особое вещество, усиливающее поверхностное натяжение воды. Корочка такая получается на воде, как бы тонкий лед. Химики изучили это вещество, вывели формулу. Я проходил ее в школе, но сейчас не помню точно. Тринитродиэтилдибензолтетрапорфиро… и что-то еще. И комплексный атом ртути в самой середке. И все вместе по структуре похоже на витраж в старинной церкви, узорная такая, разлапистая структура. Сейчас все это делают на заводах, в спасательных шлюпках целые канистры синтетической мази. Но все равно синтетическая хуже природной. Так что нам перед ответственными соревнованиями выдают баночки с сюиссянской подошвенной мазью, иногда целые подошвы сюиссянского лося. И тут уж каждый колдует по-своему. У каждого гидробегуна свой рецепт: для пресной воды, для соленой, для теплой, для холодной. Иные останавливаются на дистанции, перемазывают. Я этого не делаю никогда. Суета и самообман. Еще не угадаешь, сделаешь хуже. Даже если не хуже, все равно кажется, что испортил. Нет уж, если стартовал, не мудри. Работай ногами.

Все хитрости гидробега я знаю с младенчества, раньше, чем этот спорт вошел в моду. Мой отец был старшим бакенщиком Морского канала, проверял фотоэлементы, чинил автоматику на всех плавучих маяках от Васькиной деревни до Кронштадта. Бригаде отца выдали чуть ли не самые первые подошвы, привезенные с Сюисса. Для них, бакенщиков, это был просто подарок. К маякам-то они подлетали на вертолете и вот, покачиваясь на лестнице или же перегнувшись через борт шлюпки, что-то разбирали в своих емкостях и сопротивлениях. А теперь, пожалуйста, вылезай на воду, расстилай коврик, раскладывай детали, работай преспокойно, как в мастерской.

Ну вот, отец урезал уголки своего гидроковрика и сделал туфельки для меня. Помню, как в первый раз, замирая от страха и страшась показать боязнь, я перелез через борт. Встал, стою, пошел по воде, аки посуху, словно маленький Иисусик. Помню, как в первый раз мы с отцом встречали туристский лайнер километров за десять от Ленинграда. И все пассажиры, сколько их ни было, высыпали на борт, аж лайнер накренился. Все прицелились объективами, чтобы запечатлеть это чудо из чудес: папу с мальчонкой, разгуливающих по зыбкой глади Финского залива. Тут уж я не от страха, от гордости замирал.

Помню, как щеголял я, разгуливая между прогулочными лодками в Зеленогорском заливе. С охотой выполнял поручения пляжных мам: «Мальчик, пойди к той голубой лодке, скажи моему Вите, что пора обедать», «Мальчик, подойди сюда», «Мальчик, а почему ты не тонешь?», «Ну-ка покажи ботиночки», «А родители не боятся отпускать тебя одного?»

Позже, когда сенсация отошла и гидроподошвы стали продаваться в Гостином дворе, я уже бескорыстно наслаждался гидропрогулками. Выдался часок — и в море. Сами знаете, на Земле у нас теснотища, в особенности в городе. Все застроено, щели между зданиями заполнены автомашинами. Сэкономишь минуту, потеряешь жизнь. А в море простор… и тишина… и вкусный воздух, чуть присоленный (если ветер с запада). Чем дальше уйдешь, тем тише и кислороднее. Правда, и тут надо осторожничать. Гидротуфли безупречны только на гладкой воде. Даже самые скромные волны существенное препятствие. Сами понимаете разницу: лед или сугробы, асфальт или вспаханное поле. Тем более что морские борозды качаются, движутся, меняют форму. Попрыгать на волнах занятно, но практически при двух баллах море непроходимо.

А на Сюиссе тамошние девушки танцуют и при пятибалльном шторме. Говорят, незабываемое зрелище. Сами-то они некрасивы с нашей точки зрения: длинные, худущие, руки-ноги как жердочки. И складываются порывисто, словно на шарнирах, словно их за ниточки дергают. Но когда бушует ночной шторм, рычащие валы выкатываются из черноты, а жердочки эти, унизанные цветными фонариками, пляшут на черном фоне, выписывая все новые узоры, дух захватывает от красоты и изящества.

Может, и мне доведется поглядеть их танец своими глазами. Для этого нужно очень много и совсем немного: выиграть сегодняшнее соревнование, оказаться первым среди двадцати четырех… даже двадцати трех, потому что сюиссянин вне конкурса. Его время не в зачет, для них, сюиссян, гидробег не спорт, а жизнь. Но среди наших я должен быть первым, самым-самым первым. Первый полетит на Сюисс.

Могу я быть первым? Но я же чемпион Ленинграда. Все зависит от меня самого.

Итак, рванув со старта, мы все сбились у внутренней кромки. Маршрут у нас был замкнутый, как на стадионе. Надо было обойти четыре раза вокруг Мышиного острова.

Мышиный остров — старинное название. Вероятно, его дали люди, никогда не видавшие заморских зверей. На самом деле остров похож на кенгуру, даже очень похож. Стоит этакий гранитный гигант, рыжеватый на солнце, серый в тени. Стоит, уткнувшись мордой в материк, уши торчком. И глаза есть пещеры. Горбом вздымается круп, а толстый хвост лежит на море, волны перекатываются через него. Самый кончик уже под водой — подводная гряда. Если с берега смотреть — вылитый кенгуру. Вблизи, конечно, все это меняется. И уже морда не морда, и на хребте не щетина, а сосны, и позвонки хвоста разбиваются на отдельные скалы. В отлив они высовываются из воды, словно любопытные лягушки выставили морды.

Но все это описания по прошлым воспоминаниям, береговые, достартовые. Когда рвешь вперед, ничего не видишь лишнего, только воду перед собой, только флажки маршрута и цветные майки соперников: зеленый Челябинск, желтый Баку, синий Днепропетровск. А где мой сюиссянин, шахматный, чернобелый в клетку? И красиво же идет, как на учебном плакате! Длинное туловище лежит горизонтально, колени входят под мышки, голени так и отмеривают, так и отмеривают шаги. У нас это называется «идти вприсядку». Против ветра так и рекомендуется идти, но обычно мы держимся выше. Сопротивление несколько больше, но напряжение меньше, не так много усилий. А для сюиссянина присядка — естественное положение, за него природа все сообразила.

Значит, в цепочку он не встроился, пошел по своему графику. Решил сразу всех обойти на стартовой прямой. Ну что ж, держись, Коля-Николай, веревочка тебе подана. Не надо приседать, не старайся тужиться, а шаги чуть посильнее. Вот и получается, сижу на спине. Не сорвусь? Нет, пока ничего страшного. Па-а-а-шли!

Случалось вам ехать в электричке по параллельным путям? Поезда несутся полным ходом, а окна рядом, кажется, руку можно пожать. Медленно-медленно сдвигается назад чужое окно… Вот отъехала назад оранжевая майка, фиолетовая, синяя, желтая… Вот и зеленый челябинец. Работает что есть силы, машет локтями, как паровоз, а все равно отъезжает назад.

К хвосту кенгуру мы уже вышли вдвоем — сюиссянин и я. Вдвоем обогнули бакен, я все держался за веревочку. На повороте краем глаза отметил: прочие отвалили, отстали метров на двадцать. И уже не зеленая майка возглавляла цепочку, а желтая. Челябинец исчерпал свой запал, бакинец обошел его. Я знал его — способный парнишка. В будущем году будет опасен, пока что молод еще, опыта мало.

Тут пошло труднее. Стартовали-то мы по идеально гладкой, «рассветной» воде. Когда стояли на ленточке, свою позу разглядывали как в зеркале. Но уже при выходе из бухты на уровне задних ног кенгуру зеркало стало матовым, появились на нем разбегающиеся помутнения, первая примета возникающей волны. Ветер-то дул с берега, у материка было тихо, а ближе к кенгуру заметная рябь, на хвосте уже поплескивало. Тут уже ход нечистый: и скольжение короткое, и разворачивает тебя вдоль волны. Мой сюиссянин резко взял вправо, казалось бы, не по флажкам. Но я понял его расчет: на неспокойной воде прямая линия не кратчайшее расстояние. Сиюссянин пошел ближе к берегу, в подветренной тени, а потом подставил ветру спину. Я тоже взял правее, получилось толково. Но идея его, инициатива его. В общем я отстал на повороте. Всегда проигрываю на волне. Гидрокросс без волн не обходится, это препятствие входит в программу. Но я, честно говоря, не люблю этой суеты. Сначала рябь: шлеп-шлеп-шлеп, потом по мелким волнам семенишь, как по шпалам. Не ты хозяин воды, волны диктуют тебе темп и длину шага. Мы-то на Земле с удовольствием работаем на тихой воде. Но на Сюиссе ценят только гидрокросс. Приглашают принять участие в гидрокроссе. Значит, надо владеть и волнами.

Как сюиссянин, свернул я правее, и все равно я отстал, и все равно я устал. И дыхание сбилось, и пот меня прошиб, в груди резало при каждом вздохе. Нестерпимо захотелось махнуть рукой на всю эту суматоху: и на первое место, и на приз, и на тинистую планету Сюисс, на тощих девчонок, выкамаривающих что-то на волнах в темноте. Подумаешь, пляшут с фонариками! Посмотрю в кинохронике. Есть из-за чего мучиться. Возьму-ка я сбавлю темп, залезу в спасательный катер, отвезут меня в раздевалку, смою там пот в горячем душе, выйду в буфет, возьму кофе с сосисками. Ну и что такого? Сошел с дистанции, со всяким бывает. Ну не могу догнать. Не могу! Если не может человек, что с него возьмешь?

Но потом я представил себе, как мимо меня, свернувшего к спасательной шлюпке, будут проноситься желтый бакинец, зеленый челябинец и все прочие мои сине-розово-фиолетовые соперники. И каждый будет окидывать меня быстрым взглядом, сочувственно-жалостливо-презрительным. Подумал как я снова и снова в раздевалке, в буфете, в автобусе, в спортзале, на будущих тренировках буду объяснять, что «со всяким бывает, сошел с дистанции, ну и что тут такого?». Я заранее покраснел представляя себе это многомесячное позорище. Нет уж, буду тянуть до последнего. Пусть задохнусь, пусть сознание потеряю, пусть вылавливают и откачивают. Тут сомнении нет: «Бежал до потери сознания».

А главное, я же знал, достаточно побегал по воде, что эта первая усталость не окончательная. Она пройдет, нужно перетерпеть, дождаться, чтобы открылось…

Ну вот оно и открылось — второе дыхание.

Толчок левой — скольжение, толчок правой — скольжение. Долгое скольжение сберегает силы. Частый толчок, скорость высока. Каждый из нас находит свой оптимум: максимальную скорость при доступной организму затрате энергии. Я свою знаю. Я сразу вхожу в темп. И что же? Вот она поймана, невидимая веревочка. Сюиссянин идет не в фантастическом темпе, идет по-божески, так и я могу. Стало быть, и он силы бережет на заключительный рывок. А я могу и сильнее. Как бы подтягиваюсь за ним по канату, перебираю узлы пальцами, локтями откидываю назад. Между нами пятнадцать метров — двенадцать — десять — семь… Ну и хватит, ближе не нужно. Полезна дистанция, если ведущий вдруг затормозит или шлепнется, такое и с мастерами бывает.

Тем более что мы подходим к самому трудному участку — к морде кенгуру. Я говорил уже, что гранитный зверь как бы уткнулся мордой в материк. Там узкий проход — метров десять, не шире. И весь он усеян подводными скалами, между ними надо лавировать. При западном ветре тут настоящие пороги, волны с шумом перекатываются через камни, водоросли то встают дыбом, то налипают на каменные лбы, словно волосы у вынырнувшего пловца. Впрочем, сегодня ветер береговой, почти все скалы обсохли, видны наперечет. Кроме того, для нашего удобства на них расставлены мальчишки-болельщики, будущие мастера гидрокросса. Вот между ними и нужно пройти в темпе, этакий гидрослалом проделать. Левее, правее, еще правее круто влево, перемена ноги, проскок. Этакая акробатика, даже можно сказать, балет на воде. Скользишь то на одной ноге то на другой, руками держишь равновесие, махом разворачиваешь себя то рукой, то ногой. Разворот, перескок, мах, мах сильнее, расставил руки, сжался. Видели танцы на льду? Примерно это самое. С той разницей, что вокруг скалы. Чуть ошибся… и нога пополам.

Сюиссянин мой шел безупречно, просто загляденье. Казалось бы, я лучше знаю фарватер, столько раз проходил, но у него чутье какое-то было… или сквозь воду он видел лучше. И я лишний раз похвалил себя за то, что не старался выскочить вперед. Не только гидрокроссисты, и лыжники на кроссе знают, что за опытным спортсменом идти легче. Он за тебя думает, как препятствие взять, твое дело только подражать грамотно.

И, повторив все пируэты сюиссянина, я вылетел на гладь стартового залива.

Вылетел в великолепном настроении. И потому, что пришло второе дыхание, и потому, что веревочки я не потерял, не осрамился, не отстал от сюиссянина в его сюиссянском спорте, и потому, что мой тренер, дядя Троя, стоявший на последней скале, успел крикнуть мне:

— Хорошо прошел. Не сдавай!

Он, правда, добавил еще: «Хуже на три секунды». Это означало, что мой главный соперник, москвич Вася Бойков по прозвищу Богомол, в своем забеге прошел первый круг на три секунды резвее. Но три секунды на такой дистанции не играют роли. Три секунды я у Васи шутя отберу на финише. А пока я молодец.

— Хорошо прошел, — сказал дядя Троя.

2. БУКВА Р

Пора рассказать о моем тренере Трофиме Ивановиче, о дяде Трое. Рассказ этот тоже назван «ТРОЯ». Сейчас объясню почему.

Впрочем, прежде чем говорить о дяде Трое, надо еще рассказать о девочке, моей соседке по парте. Была она веснушчатая и вся какая-то взъерошенная: косички торчком, курносый нос торчком, вихры на лбу торчком, ресницы врастопырку. Выглядела как драчливый воробьишко: пощипали его, перья растрепали, но дух его не сломлен, он готов к новому наскоку. Мне она была как раз под мышку, но ухитрялась смотреть на меня сверху вниз. Любимым словом ее было «па-а-думаешь!». Раз навсегда она решила ничему в жизни не удивляться. А мне так хотелось услышать восхищенно-подавленное: «Надо же!»

Мне хотелось выглядеть в ее глазах совершенно взрослым, грубовато-мужественным, могучим и бесстрашно-отчаянным. (И какие только глупости я не придумывал ради отчаянности!) Увы, будущий чемпион гидрокросса был тогда тощим, нескладным подростком, длинноногим, длинноруким акселератом. А тощие, длиннорукие не в ладах с брусьями и турником, висят на снарядах макаронами. Вихрастенькую мою подсаживали, но наверху она крутилась очень бойко. А я висел, висел, дергался, никак ногу не могу закинуть, только смех вызывал.

И вот уже в мае, накануне зачетов, нам вдруг выдают синтетические подошвы, ведут в бассейн, что на улице Горького и предлагают сдавать нормы. Почему нормы, почему сразу? А как же иначе? Лето только начинается, а учебный год-то кончается. Через две недели физкультуре конец.

Кто-то плавать вообще не умеет, сидят на трибунах, дрожат в мокрых купальниках. Кто-то отважно ступил на воду и вдруг оступился, нырнул с головой. У кого-то ноги разъехались, никак не соберешь. А я сегодня бог и царь. Я — «Коля, покажи», я — «Коля, помоги», я — «Коля, поправь, подойди, посмотри..». И не без удивления физкультурник говорит мне: «В воскресенье пойдешь на районные соревнования».

— Па-а-думаешь! — сказала вихрастая, глядя сверху вниз, с трибун. — Я же знаю, что у тебя отец бакенщик. Ты с детства на гидробуцах. А я вот с детства говорю по-русски. Тоже предмет гордости. Эх, Коля, молодец ты на овец. А в районе-то будешь последним, там таких навалом.

Если бы не она, едва ли пошел я на районный гидрокросс, воскресенье тратить. Но очень уж хотелось мне доказать, что не навалом таких, как я, что я особенный, сам по себе ценность, не только сын старшего бакенщика. Я не только собрался на кросс. Я еще взял отцовские сапоги, потренировался, побегал по Малой Невке и по Большой. И занял третье место по району. А когда я взбирался на пьедестал, воздвигался над номером третьим, слышал я, как за моей спиной сказали: «Этот талантливый, перспективный».

Перспективный! Так-то.

— Па-а-думаешь, — сказала курносенькая. — Небось там все новички были, такие же тепы, как в нашем классе.

Теперь-то, задним числом, когда я пишу этот рассказ, я склонен думать, что я нравился этой девочке не меньше, чем она мне. Мы «дружили», выражаясь педагогическим языком, ходили вместе в кино, я у нее списывал задачки, писал за нее сочинения, мы рассуждали обо всем на свете: о цели жизни, о нравственности, о настоящей искренности и дружеской откровенности. Но ей и в голову не приходило с дружеской откровенностью искренне сказать мне, что я ей нравлюсь. Наоборот, девочка считала, что она должна воспитывать меня, ставить на место и сбивать спесь. Может быть, было тут самоутверждение: принижая меня, она себя возвышала несколько. Не такой уж крохой чувствовала. Возможно. Но где же тут искренность? Нет, право, мальчишеское беспардонное хвастовство мне как-то больше по душе.

Значит, третье место по району — это пустяки? Ну хорошо, а что ты скажешь, когда я в городе буду первым?

И я подал заявление в спортивную школу.

Нет, не только из-за девочки. Подал потому, что каждому из нас приятно делать то, что получается. Приятно быть ловким и умелым, слышать похвалы и просьбы о помощи. Приятно быть сильным… например, сильным в гидробеге. И в результате в первый же день каникул я сидел на скамьях, поглядывая на малахитовую воду бассейна с вожделением… и с опаской на своих соседей. Все длинноногие, все перспективные, все талантливые, все преисполнены желания взять первое место по городу. Куда я забрел? На что надеюсь? С чего это вообразил, что я самый талантливый? Такой же, как эти ребята.

Тогда-то и вышел к нам тренер, могучий, грузноватый мужчина в майке, туго натянутой на мускулах, вышел и заговорил сразу о том самом, что было у меня на душе.

— Давайте знакомиться, кузнечики, — так начал он. — По паспорту я Трофим Иванович, а за глаза меня зовут «дядя Троя», можно и в глаза, не обижаюсь. Зовут так, потому что всю дорогу, весь сезон буду вам твердить о четырех буквах: Т, Р, О и Я. Сразу запоминайте: «Троя».

— Т — это Талант. Вы все таланты, кузнечики, так вас и отбирали — за талантливое телосложение. В каждом спорте свои требования. Баскетболисту, например, нужен рост — верховые мячи в корзину класть. Малышу-крепышу в баскетболе тяжко. Борцу-боксеру нужен вес, жокею вес вреден, зачем лошади лишний груз? Стайеру нужны выносливость, крепкие легкие. Среди спринтеров чаще коротконожки. Надо быстро ногами перебирать. Для рекорда все имеет значение, даже короткий нервный путь — от мозга к ступням и обратно. Наш гидробег — сюиссянский спорт, вы и должны быть похожи на сюиссян, кузнечики: тощие руки, кости, жилы и кожа, жира ни капли. Длинные ноги, длинные ступни; по ботинкам подбирал я вас, братцы. Потому что в гидробеге главное — это сопротивление воды. Прибавил килограмм, осел на миллиметр и пропал твой километр. Так что выбрал я вас за ноги, за руки, за ботинки, за талантливое телосложение, и гордиться тут нечем. Все вы тут таланты, можете не смотреть друг на друга свысока. Но талант — только первая буква в слове «Троя». Т — это позиция на старте, а к финишу первым придет тот, у кого полновесными будут еще три буквы: Р, О, Я…

— Р, как вы догадываетесь, — это Работа. Ни дня без пробежки. Пробежка в жару, пробежка под дождем, под мокрым снегом, утром или вечером, в полдень или в полночь, в тумане или под солнцем, но два часа в день вы должны быть на Неве. Р — это, кроме того. Режим. Я распишу вам день по минутам, я распишу ваш завтрак, обед и ужин по граммам. Ни капли жира. Вы обязаны не толстеть, кузнечики. Килограмм погружает на миллиметр, миллиметры губят километры. И прости-прощай первое место. Р — это ваше рвение, ваше упорное желание работать и соблюдать режим. Р — сегодня главная буква для вас, кузнечики. По букве Т я вас отобрал, теперь вы сами себя отбираете по букве Р.

И, уходя в тот день, я уже без робости оглядывался на длинноногих соперников. Да, я не лучше других, у всех у нас есть Т. Но буква Р в моих руках, все зависит от меня.

Р! Р! Р! Я проявил рвение. Только работа, только режим. Я завел себе весы, напольные и настольные: напольными контролировал граммы набранные, настольными — граммы съеденные. Взвешивал перед завтраком ломтики хлеба и колбасы, вызывая смех сестер и ужас матери. Вставал на рассвете и в любую (в любую!) погоду в трусах, или в свитере, или в плаще скользил по Неве, стеклянной, мутной или рябой, в оспинах дождя. Зарядка, обтирание, душ, массаж. Р! Р! Р!

И пошли от буквы Р результаты. В начале июня я был предпоследним в своей группе, в июле перебрался в середину, потом в первую десятку. В конце августа занял второе место по Ленинграду.

— Па-а-думаешь, — сказала веснушчатая, когда мы встретились 1 сентября. — Второе место! Не первое же.

Но как-то не было безапелляционности в ее традиционном «па-а-думаешь!». Даже оттенок уважения слышался.

Осенью пошло труднее. Рвение мое продолжалось, но расписание дяди Трои пришло в столкновение с общешкольным расписанием. Я соблюдал правило «ни дня без пробежки», но жертвовал школьным «ни вечера без заданий». И все чаще приходилось мне маяться у доски, тупо глядя на какую-нибудь усеченную пирамиду. Ничего я не усекал в ней, где там телесные углы, где бестелесные. Маялся, страдал и думал про себя: как же нелепо я выгляжу: такой длинный, на голову выше математички, баки пробиваются… и мямлю, словно первоклассник.

Ну не лезли мне в голову эти пирамиды. Тогда не лезли, сейчас вылезли и следа не оставили.

На Новый год я занял первое место. Специально ради нас на каток наливали воду, еще подогревали, чтобы морозцем не прихватило. Не так много пришло нас из прежней летней группы, только самые ретивые. Так или иначе я поднялся на ступеньку номер один.

А потом, когда я полеживал в раздевалке, горделиво подставляя массажисту свои призовые ноги, подсел ко мне Трофим Иванович, дядя Троя. Я заулыбался во весь рот, готовясь принимать поздравления, сдачу сдавать благодарностью.

— Так что у тебя в табеле? — спросил он.

— Мать нажаловалась?

— Сам справился в школе. Всегда справляюсь.

Загнанный в угол, я произнес страстную и демагогическую речь о том, что у людей бывают разные способности. У одного таланты к баскетболу, у другого к борьбе, а у третьего, у меня, например, к гидробегу. Школа же со своими стандартными требованиями стрижет всех под одну гребенку (и в прямом смысле — в парикмахерских — тоже). Лично я не собираюсь стать математиком, мне никогда не понадобятся усеченные пирамиды, и голова у меня не резиновая, незачем набивать ее еще и стереометрией. Я не дурачок, я люблю читать, люблю книги, люблю природу и люблю спорт. Спорт тоже призвание, спорт тоже дело, поскольку оно волнует миллионы и миллионы людей. О победителях пишут в газетах, о победителях ставят фильмы. Значит, чемпионы — люди, нужные обществу…

— И ты собираешься быть чемпионом?

— Да, собираюсь, — сказал я с вызовом. — Разве это некрасиво? Плох тот солдат, который не хочет быть генералом.

— Нет, можно хотеть, стоит. Но надо глядеть и вперед. У чемпионов горькая судьба. Они восходят на пьедестал молодыми и сходят с пьедестала молодыми. Призы как девичья красота, тебя ценят за юношескую свежесть. А потом юноши мужают, становятся грузнее и сходят. Бегуны сходят к тридцати, борцы-боксеры — к двадцати пяти. Женщины ставят рекорды по плаванию до восемнадцати, потом набухает грудь, раздаются бедра, сопротивление больше, скорость меньше, прости-прощай рекорды. Подумай, какая трудная судьба: в восемнадцать греметь на весь мир, а потом жить воспоминаниями, в тридцать чувствовать себя бабушкой, взывать к слушателям: «Товарищи, напрягите память, когда-то мое имя твердили на всех языках…» Это же вынести надо, не сломаться, не впасть в уныние на всю жизнь. А наш гидробег — такой же подростковый спорт. Лучшие показатели у шестнадцатилетних. Потом прибавляешь килограммы, оседаешь на миллиметры, и пропали твои километры. Все. Живи воспоминаниями.

— Ну, тогда… тогда я стану тренером, как вы, Трофим Иванович.

Он помолчал, вглядываясь пытливо.

— А школьным учителем хочешь быть?

— Ни в коем случае, — возопил я в ту же секунду. Мысленно я вообразил себя на месте математички. Я еще мог бы понять человека, которого занимают эти самые телесные углы. Если нравится, сиди себе, считай в свое удовольствие синусы и тангенсы. Но тратить жизнь на то, чтобы впихивать их в мозги сопротивляющемуся балбесу? Ну нет, увольте. — Ни в коем случае!

— Вот видишь, — сказал дядя Троя даже с некоторой грустью в голосе. А тренер тоже учитель. У нас, учителей, совсем иной взгляд на беговые дорожки жизни. Вы там бежите, а мы за вас переживаем, волнуемся, как родители за детишек, больше, чем за себя. Есть у тебя такой родительский взгляд? Едва ли. У мужчин он редко бывает раньше тридцати. Так что, друг, не готов ты морально к тренерству. — И закончил жестко: — Пятнадцатого февраля начинаются сборы на Красном море. С тройками не поедешь. Понятно?

3. БУКВА О

Эти сборы на Красном море останутся у меня на всю жизнь. Такое не забывается.

Я впервые попал в тропики. Что меня потрясло? Палитра. Разгул красок. Буйство красок. Хулиганство, я бы сказал. Крикливая пестрота, может быть, даже базарная, вульгарная красота. И детская непосредственность. Цветы алые, море синее, небо тоже синее, откровенно синее.

Ведь для меня, «северянина», «синее море, синее небо» были литературными выражениями, поэтическими гиперболами, как и «синие глаза», «черная тоска», «пустая голова». Я же знал, что синих глаз не бывает, встречаются серые с голубоватым отливом. И знал, что синего неба не бывает, небо белесое, серое, в солнечный день слегка голубоватое, акварелью его надо писать, краску водой разводить пожиже. А море на самом деле серое, разных оттенков — от жемчужного до сизо-свинцового. В лучшем случае — цвета морской воды. Там и зеленое, и бурое, и фиолетовое надо мешать, меньше всего имеешь дело с синей краской.

На юге же море было откровенно, бесстыдно синее, как на плохой открытке. Вода же была прозрачная, до тех пор я думал, что прозрачна вода только в стакане. Мы ходили между островами, как по крыше аквариума. Под ногами висели ноздреватые рифы, кораллы желтые, серые, красные, фиолетовые и ослепительно-белые, самые нарядные из всех. На каждом рифе клумба водоросли, листья и космы всех цветов, и темные колючки морских ежей, и актинии — хищные подводные астры без стебля, и морские звезды — бывшие цветы, удравшие от своих стеблей, цветы, поедающие червяков и ракушки. А над подводными клумбами порхают подводные бабочки такой же клумбовой расцветки: рыбы-попугаи, разноцветные, как попугаи, и рыбы-ангелы, полосатые, как черти. Важно проплывают манты — громадные скаты, этакие плакучие плащи. Иной раз и акулы суетятся, так и шныряют под пятками. К счастью, здешние не хватают то, что на воде, не лезут в другую стихию. Но руки в воду не суй, если не хочешь лежать полгода в хирургии, смотреть, как доктора измеряют твою третью ручонку, растущую взамен оттяпанной.

«Не стать ли мне гидробиологом? — думал я тогда. — Кстати, и гидропробег пригодится. Буду расхаживать над подводными садами».

А на Сюиссе не сады, целые подводные парки, ходишь как по крыше оранжереи. И вода разного цвета: голубая, розовая, изумрудная, аметистовая. Как бы аметистовый, изумрудный, яшмовый зал подводного дворца.

Эх, удастся ли побывать?

Лишних часов не было на сборах, все расписали, от подъема до отбоя. Шесть часов тренировка, шесть часов школьных занятий. Лекции слушали по телевидению, отвечали по телевидению своим же ленинградским учителям. И успевали, вот что удивительно. Учились шесть часов, а не в носу ковыряли. Искренне посочувствовал я тогда своим одноклассникам. Сколько же часов теряют они, бедолаги, глядя, как какой-нибудь лодырь вроде меня мнется у доски, пытаясь в глазах учителя прочесть забытую формулу!

Шесть часов ученье, шесть часов тренировка: Р-Р-Р! А по выходным соревнования — то на базе у японцев, то на базе у румын, то у шведов, то у голландцев. Все, у кого море зимой холодное, собрались тут, на островах.

Там, на международных встречах, я и начал осваивать третью букву дяди Трои.

Буква О. Опыт спортсмена, ум спортсмена, уменье понимать свое тело, свой характер и чужой характер. Да, ум! И чем сложнее спорт, тем больше надо ума. Впрочем, прошу прощения. Я вообще не знаю спорта, где не требуется ум. Недавно я разговорился с одним борцом. Казалось бы, что ему нужно: мускулы, вес, силища медвежья. Схватил противника, дави своей массой. А услышал я вдохновенную поэтическую лекцию о борьбе за центр тяжести. Оказывается, мешок с опилками труднее перевернуть, чем живого человека. Мешок безразличен, человек помогает тебе, если ты завладел его центром тяжести. Лови этот центр, хитри, забирай, перехватывай! А я-то думал, сопи и дави, как медведь.

Между прочим, тот борец учился на инженера. Так и сказал: «Думаю о будущем. Косте-борцу с каждым годом цена все меньше. Косте-инженеру с каждым годом цена все выше».

О чем приходится размышлять у нас в гидробеге?

О распределении сил прежде всего. Бежишь на дальнюю дистанцию, работаешь 23, 22 минуты. Редко кто укладывается в двадцать. Но двадцать минут подряд работать что есть силы человек не способен. Значит, мысленно делаешь раскладку: выбираешь темп на всю дистанцию, оставляешь запасец на рывки, на финиш в особенности. Новички обычно переоценивают себя, начинают резво, к середине сдыхают. Старички склонны к недооценке: резерв приберегают, рвут финишную ленточку, а сил полно.

— А вы мне за финишем не нужны, — говорил дядя Троя. — Пусть вас на носилках уносят, с букетом я и без вас станцую. Все выдавайте на-гора. Надо знать, что ты не можешь, и знать, что ты можешь.

Вот уменье выложить все и дается опытом.

И природу учитывает опытный гидрокроссист: солнце в глаза, солнце в спину, жару, прохладу, ветерок встречный, ветерок попутный, волны такие, волны этакие. Опытному природа помогает, новичку только мешает.

И самое сложное: понимание соперника. Ты должен великолепно знать себя: что ты можешь, чего не можешь. Должен не хуже знать соперника, что может и чего не может он. Если заранее не узнал, почувствуй в борьбе, догадайся… и подложи ему свинью, или, говоря приличнее, навяжи свою волю. Пусть бег пойдет, как тебе удобнее всего, а ему противнее всего.

Как это делается? Вот я, например, «маятник». Так называют у нас бегунов, которые не любят менять темп. Раскатился и пошел-пошел-пошел, всю дистанцию в одном ритме. Могу взять ритм почаще, еще чаще, но важно не менять. А москвич Вася Богомол (так его называют потому, что он на жука-богомола похож: головка маленькая, а усы длинные, и держит он их всегда на весу) не «маятник», а «дергун»: рванет и отдыхает, рванет и отдыхает. И что делает такой «дергун», что делал бы Вася, попав со мной в пару? На старте вырвался бы, повел бы. Я постепенно пристроился бы в затылок, потому что по следам идти легче, воздух разорван, вода утрамбована, уплотнена чуточку его подошвами. И тут Вася потихоньку начал бы замедлять темп, придерживая меня. Я почувствовал бы, что темп не мой, обогнал бы его. Тогда Вася рванул бы и снова вышел бы передо мной, вышел бы и стал придерживать. Его рывок — мой рывок — его рывок — мой рывок. И вот он, «дергун», навязал мне, «маятнику», свою волю. Ему хорошо, я выдыхаюсь. Это его «дергунская» тактика.

А какая тактика у меня? Мне надо от него оторваться на старте, уйти далеко вперед, даже силы вложив лишние, так чтобы всю дорогу он видел мою спину, только спину. Пусть рвет, но не достает, рвет, но не достает. Он волей-неволей будет жать без отдыха… и выдохнется, потому что он не «маятник», не способен на долгое равномерное усилие.

К счастью, сегодня все это не играет роли. Вася Богомол закончил свой забег, время его известно. Первый круг он прошел на три секунды резвее, но я эти три секунды отберу как у миленького. А сюиссянин мне не соперник. Он вне конкурса, его забег показательный. Ну и пусть показывает, как надо бежать, пусть ведет меня на веревочке. Пока что держусь… глядишь, что-нибудь и перейму.

Второй круг был самым приятным. Идти стало легко, и я заметил природу. Заметил, как небо наливается голубизной (акварельной), как брызнуло солнце из-за хмурого частокола елок. Все это отражалось на полированной глади залива: ближе к берегу частокол, ближе к острову голубизна, а впереди искры, как толченое стекло. Впрочем, это уже нежелательная красота. Лучше бы золотой коврик. Искры обозначали рябь. Даже мрачноватый корпус кенгуру заиграл в лучах солнца, на серых гранитных боках обозначились ржавые и зеленые пятна лишайника, в колючем хребте свечками загорелись стволы сосен.

Болельщики на берегу встретили нас шумом, шум я тоже услышал. И сюиссянин услышал, резко сложился, как складной метр, и пошел вприсядку, выдвигая одну ногу за другой. Наверное, и он был из породы «маятников», предпочитал прямые и гладкие дорожки, которые так хорошо мерить длинными шагами. Я не стал ему подражать, присядка — лишнее утомление, пошел по-своему, левая рука за спиной, правая отгребает воздух. И опять с удовольствием отметил, что не отстаю, держусь за веревочку, могу даже и на спину сесть.

На волнах клетчатый иноземец все-таки оторвался от меня, ловко управлялся с волнами, ничего не скажешь. Но ведь у него это в крови, моя мать не отплясывала с цветными фонариками на гребнях валов. Однако за хвостом кенгуру я резко взял вправо, сразу вошел в штилевую тень и без особого напряжения догнал его, мог бы и обойти. Но я уже говорил, что опасный участок приятнее проходить вторым, ведущий как бы предупреждает тебя обо всех трудных поворотах. Так я и сделал, повторил все жесты сюиссянина под восторженные вопли болельщиков. Сделал разворот, сделал перескок и на левой ноге в танцевальном па скользнул мимо дяди Трои. Ну как?

— Хуже на тринадцать секунд! — крикнул он. И вдогонку: — Своим темпом, своим, своим, своим!

Тринадцать секунд проиграл? Когда же это? Выходит, Вася Богомол взял темп резвее заморского гостя. А что же думает мой клетчатый? Силы бережет, все на финал оставил? Конечно, тринадцать секунд не трагедия, их можно и на финале отыграть. Но все же риск. Видимо, пора нажимать. Дядя Троя говорит: «Своим темпом иди». Ладно, пойду своим, а клетчатый как хочет.

Все эти соображения я излагаю для читателей. Думаешь-то короче. Я подумал только: «На Сюисс равняться нечего».

И снова исчез из поля зрения гудящий берег, пятнистые бока кенгуру. Есть темно-зеленая вода, скольжу я по вершине елок. Скольжение на ле-евой, скольжение на пра-авой. Нога колеблет воду, портит шишкинское полотно. Гул голосов отплывает за спину. Хорошо! Ну а где мой клетчатый? Вижу его правым глазом. Значит, не отстает. Тоже прибавил, по мне равняется. Или график у него был такой: темп нарастает с каждым кругом. Вот и прекрасно, я в этот график вписываюсь.

Кркркркркркр… мелко зарокотало под ногами. Да, и мне правее надо было брать, слишком рано въехал в рябь. А сюиссянин соображает, где надо срезать, а где удлинять маршрут, недаром рожден на воде. Теперь я борюсь с рябью, а он еще на тихой воде. А вот повернулся к ветру спиной, опять обгонит. И обгоняет. Коля, нечего глазами косить, смотри на гребешки, главное тут — равновесие не потерять. Шлеп-шлеп-шлеп! Ух ты, какую волну развело! Прощай скольжение, прыгать приходится. С этой на ту, с этой на ту. Ой, чуть не… Ничего, удержался. Теперь на ту, гладенькую. А сюиссянин-то уже за хвостом кенгуру. Ладно, сейчас и я там буду, там дадим темп. Сюда… Сюда… А теперь вон туда. Метров на пятнадцать отстал. Ну это пустяк, пятнадцать мы отберем назад. Главное, не суетиться. Скольжение на ле-е-вой, скольжение на пра-а-вой. Чуть сильнее толчок. Чуть сильнее толчок. Ну вот и порядок, веревочка поймана. Клетчатая спина все ближе, все ближе. Могу и обойти, но есть ли в этом смысл? А он не хочет уступать, прибавлять темп. Не хочет, а я обойду. Или не стоит рвать перед самыми скалами? Влетишь сгоряча в узкий проход, забудешь, где там ноги переставлять, махать и отмахивать. Ладно, хочешь идти впереди, показывать, иди и показывай! Входи, входи в скалы, дядя с планеты Сюисс, я тебе не мешаю. Я даже отпущу тебя метров на пять, чтобы не столкнуться в скалах ненароком. Все равно я держу тебя за кушак.

Нечисто он проходил препятствия на этот раз, можно было подумать, что устал. В одном месте чуть не выскочил на подводный камень, зашатался, руками взмахнул. Если бы я ближе шел, мог бы и налететь на него. У нас на командных забегах иногда устраивают кутерьму нарочно: ведущий падает, загораживает дорогу, следующие на него, барахтаются, разбирают, где чьи ноги. А своя команда сторонкой обходит — и на чистую воду. Бывает такое, даже споры идут: по-спортивному ли подстраивать подобные фокусы? Но ведь сюиссянин сам по себе, не заодно с Васей Богомолом. Ему нет выгоды меня придерживать.

Так что я его еще отпустил немножко, прошел скалы внимательно, не торопясь, с балетной чистотой, хоть сейчас на сцену Кировского оперного. Болельщики взревели, замахали шапками.

А дядя Троя?

— Бросай ты его к чертям! Вперед уходи, вперед! По своему графику, своему, своему. Хуже на двадцать четыре! Я! Я! Я!

Хуже на двадцать четыре секунды? И остался один круг! Это была катастрофа.

4. БУКВА Я

— Я! Я! Я! — кричал мне дядя Троя вслед.

«Я» — последняя буква в его прозвище. Я — последняя надежда проигрывающего, последняя ставка спортсмена, если равны таланты Т, и равна Р — предварительная работа, и равен О — опыт.

Все равно, тогда остается сопоставить Я — ярость бойца.

Ярость. В горячке боя гневный боец сокрушает тройные силы.

Ярость матери, которая дикой кошкой кидается на зверя, ухватившего ее детеныша.

Ярость мальчонки, ухватившего за горло насильника, обидевшего его мать.

У нас, в спорте, конечно, ярость небезрассудная, ярость в пределах правил. Тут никому не разрешается бить соперника дубинкой по голове. Даже есть биологическая основа этой ярости. В мускулах у каждого хранится резерв на экстренный случай, для спасения жизни. Если жизнь потеряешь, беречь те запасы незачем. Вот природа их и извлекает в минуты смертельного ужаса или безумного гнева.

А мы должны извлечь на финише. За флажком резервные силы не нужны. Пусть на носилках унесут, а с букетом станцует дядя Троя.

Иные говорят у нас, что злиться не обязательно. Говорят, что любовь окрыляет не меньше, чем злость. Возможно, не спорю. Но ведь я мальчишкой был тогда. И моя вихрастенькая предпочитала меня не окрылять, а окорачивать.

— Гордишься? — переспрашивала она меня, когда я показывал ей грамоты. — Видела, видела, есть чем гордиться. Великолепно переставлял ноги.

Иные говорят: важнее всего товарищество. Ты — представитель Ленинграда, ты прежде всего должен думать о чести Ленинграда.

Не к лицу нам уступать заносчивым москвичам, у которых и воды-то настоящей нет, волжскую качают насосами, чтобы хоть какая-то река была в городе…

Честь, конечно. Стыд, конечно. Стыдно подводить команду, стыдно проигрывать. Тогда я думал именно так. Это сейчас я не очень уверен, что чемпион гидрокросса много чести прибавляет Ленинграду, городу-музею, городу-панораме, городу Ленина, родине Октябрьской революции.

Впрочем, когда честь задета, тоже рождается ярость — благородная. И ярость вымывает наружу последние силенки, запасенные для спасения жизни, для последнего смертного боя.

В тот раз я злился на самого себя. Впрочем, я всегда прежде всего злюсь на себя, говорят, это сравнительно редкое свойство. Но что мне Вася Богомол со своей птичьей головкой, что мне клетчатый сюиссянин, который еще в животе матери плясал на волнах, а у нас пляшет медленнее Васи? Что они мне? Мне своим-своим-своим темпом надо было идти, своим-своим-своим умом жить, а я в подражатели записался. Тоже чемпион! Ведущий ему нужен, указчик на каждое движение. А сам, такой-сякой немазаный, сам ты думать не хочешь? Может, и ногами двигать не хочешь, лодырь разнесчастный? Двадцать четыре секунды проиграл! А ну давай, давай, давай!

И я дал. И добавить к этому слову нечего. Второй круг весь у меня перед глазами: блики, тени, оттенки, хоть сейчас рисуй картину. Третий я помню логически: о чем думал на каком этапе. От четвертого помню только одно: напряжение. Весь он слился в единый сплошной спурт, в сплошное «давай-давай-давай!». Это не трибуны, это я сам себе кричал мысленно. За три километра до финиша начал финишировать. Как выскочил из-под морды кенгуру, так и рванул.

Какая там плавность, оптимальное скольжение, экономия сил. Я толкался все чаще, вдвое чаще, чем полагается, все закорачивая шаг, лишь бы скорость нагнать: давай, давай, давай! Сюиссянина сразу же потерял из виду, а оборачиваться не стал, доли секунды терять. Уж не знаю, сидел он у меня на спине, держался ли за веревочку. Он не представлял интереса. Я не с ним боролся, с секундами.

Давай-давай-давай! Вдруг мелко зашлепало под ногами: это я с ходу ворвался в рябь. В таком темпе ворвался, что даже рябь не помешала, не смогла развернуть меня. Так и поехал наперерез. И тут скорость была полезна. А ну давай-давай-давай, выкладывай силы! Наэкономился, голова твоя садовая! Беречь незачем, за ленточкой твои резервы ни к чему. Еще сильнее, еще!

Шлепнулся я все-таки на волнах, где-то заспешил, не на ту площадку прыгнул. Упал, но и сидя ехал по инерции. Волна меня в спину толкнула, я оперся на нее, крутнул руками и выпрямился. Как-то мгновенно сообразил, как использовать толчок волны. И вот я уже на ногах, поймал равновесие, бегу.

За хвостом кенгуру снова гладь. Теперь я один на стеклянном просторе. Никого перед глазами, не маячит клетчатая спина. Радуешься, да? Рад, что никто не мешает. Раньше обрадовался бы, а то цирлих-манирлих, пропущу гостя вперед, пусть показывает дорогу. Вот и плати за свою лень, за неспортивную пассивность. Инструктор тебе, видишь ли, необходим! Эх ты, горе-чемпион! Жми теперь, давай-давай-давай!

Перед скалами я даже не стал тормозить. Все равно проигрывал, теперь не было смысла осторожничать. Прошел все повороты на полной скорости, никогда не пролетал этак пролив с препятствиями. Но я был так зол, так зол на себя. Если бы ногу сломал, одно сказал бы: «Так тебе и надо!» Но на высокой скорости движения были точнее, да и голова работала в ином темпе. Не на шаг, не на два, на четыре шага вперед мозг рассчитывал все движения, как бы заранее расписывал график: левой — правой, мах — разворот перескок. Рассчитывал и подавал команду в нужную долю секунды. Последний мах. Все. Простор.

Дяди Трои уже не было на привычной скале. Ушел. Перед финишной прямой подсказывать поздно. Осталось метров пятьсот до ленточки. Слышу нарастающий рев, выкрики, трещотки, чье-то отчаянное: «Ко-оля, давай, милый!» Чему они рады? Рады, что голубая ленинградская майка впереди? Да не в том же дело, дело в секундах. «Давай, Коля, давай, миленький!» А что я делаю? Я и даю.

Пригнулся, корпус несу параллельно, сам иду чуть не вприсядку. Зажимает дыхание? Ничего. Кто же бережет силы на финише? Машут руками как мельница всем наставлениям вопреки. Да кто же думает о наставлении на финише? Что, язык наружу, хочется дух перевести? Уже силенок нет, лентяй несчастный? А ну давай, давай нажимай, жми ручками-ножками, ножками-ручками…

Рокот голосов нарастает, всплеск… и вздох.

Урра! Уррарарара!

Все. Финишировал.

Еще толкнувшись раза два по инерции, медленно выпрямляю спину и разворачиваюсь лицом к берегу. Оглядываюсь не спеша. Старательно размахивая руками, спешит к финишу следующая фигурка. Не клетчатая, желтая. И бакинец обогнал сюиссянина.

Мне кричали «ура», кидали цветы на воду, щелкали на пленку, корреспонденты совали микрофоны в лицо, а я думал только об одном: «Сколько же секунд? Сколько секунд?» И поскорей, поскорей удрал в раздевалку, сел в темный угол, ноги положил на скамью, качался, головой мотал, чтобы волнение унять. Ах, не выложился. Есть еще силы, чтобы головой мотать зря.

Минуты через две дядя Троя откинул полу палатки. И ничего не надо было спрашивать, все было написано на его лице.

— Сколько, Трофим Иванович?

— Проиграли четыре секунды, — сказал он хрипло.

Я вздохнул тяжко. Сам виноват. Зачем держался за веревочку?

— Это я виноват, — сказал дядя Троя горестно. — Сбил тебя с толку. «Сюиссянин, космический мастер, приглядывайся, перенимай!» А он, заморский заморыш, еле до финиша дополз. Говорит: «Кислорода мало на вашей планете, полтора процента мне не хватает». Ну и бегал бы с кислородным баллоном. А на Сюиссе что? Какие результаты мы покажем на их кислороде!

Опять я вздохнул: «Мы покажем, я не покажу».

— И нечего киснуть, — сердито буркнул дядя Троя. — Не нос — закваска. Опусти в молоко, сразу творог будет. Финишировал ты великолепно, сделал больше, чем мог. Шутка: двадцать секунд отыграл на одном круге. Заслужил поездку на все сто процентов. Я подам протест… напишу, что в нашем забеге волна была больше.

— Дядя Троя, вы всегда говорили, что это не по-спортивному протестовать.

— Ну не без того, не любят у нас протесты. Но на следующий год ты полетишь обязательно. Это я гарантирую. Ты настоящий боец с полновесной буквой Я.

ЭПИЛОГ

На Сюисс я так и не попал. Что можно гарантировать в спорте? Мяч круглый, как известно, катится в любую сторону. Осенью я начал терять форму: плечи у меня раздались, грудная клетка развернулась, на подбородке появились волоски, наросли мускулы, кости стали тяжелеть без спросу. Я начал прибавлять килограммы, оседать на миллиметры… и терять секунды на километрах. Увы, гидробег — спорт пятнадцатилетних. Владельцы паспорта для гидробега — переростки.

При мне осталась заслуженная буква Р, и горькая буква О, и сердитое Я, но Т я терял — терял талантливое телосложение, подобное сюиссянскому. И почувствовал в полной мере то, что предсказывал дядя Троя: всю горечь отставки в 16 лет. Бывший герой бывшего сезона. Почетный ветеран, экс-чемпион, мальчишки смотрят на тебя уважительно на старте и снисходительно на финише. Обгоняют непочтительно.

Я пробовал перейти на коньки. Это родственный спорт, и разряд я получил без труда. Но все-таки в коньках иной счет таланта. У нас все решает вес, у них мускулатура. Лед твердый, он под коньками тает, но не проседает. Техника другая, требования другие. Меня не признали перспективным.

Для удовольствия хожу я на каток, секунды не считаю.

Тем более что за 8-м классом пошел 9-й, а там и 10-й. Пришла пора выбирать жизненный путь, и такой, где «чем старше, тем цена больше».

Надумал я идти в Литературный. Всегда тянулся к книге. И в школе учителя отмечали мои сочинения, один раз мне поставили «пять» с тремя плюсами. И вот пришел я в Дом Герцена, толкаюсь в толпе подающих надежды молодых талантов, гривастых или бритоголовых — по самой последней моде, среди девочек в брючках, в юбочках, девочек в трико, девочек в ленточках, слушая разговоры о крике души, о самовыражении и собственном видении мира… и об очерках в многотиражках, и о стихах в районных газетах. Слушаю, и оторопь берет. Куда я затесался? Вокруг сплошные таланты. Что я стою со своими тремя плюсами? Почему вообразил, что могу опередить всех?

Даже пошел в приемную комиссию, попросил сказать мне, есть ли у меня хоть какой-нибудь талант, перспективный ли я.

Говорят: «Принеси рассказ, почитаем. Если нет таланта, скажем тут же. А велик ли талант — это, увы, выясняется после смерти, и то не сразу, иной раз и на полвека отступя».

Ну что ж, допустим, исходный талант есть. Можно выйти на старт. Но ведь Т — только первая буква… за ней еще три.

Р! Разве я не работал? Конец в этом рассказе и то переписал три раза. Думал: не обязан я придерживаться фактографии-фотографии. Жизнь жизнью, а в литературе можно и подправить. По справедливости я был тогда сильнее Васи, много сильнее. Так пусть же восторжествует справедливость хотя бы в рассказе. Пусть Комиссия скажет, что на Сюиссе честь Земли должны защищать сильнейшие, пусть нас обоих пошлют в космос, и там я покажу лучшее время, посрамлю Васю… Есть такая примета: добавленные занимают первое место в команде.

Но что же получится тогда? Тогда о забеге можно и не рассказывать. Забег никакого значения не имеет, а все решает Комиссия по протесту дяди Трои: «В беге плошай, но на дядю надейся». Неспортивный сюжет.

Подумывал я и о том, чтобы изменить время. Я же отыграл 20 секунд в последнем круге, чуть приналег бы — и отыграл бы 24. Могло быть такое? Скажем, не шлепнулся бы на волнах, сюиссяннна обогнал бы еще в третьем круге. И пришел бы к финишу секунда в секунду. Волей-неволей пришлось бы нас обоих посылать на Сюисс. И справедливо, и неожиданно, и правдоподобно, и счастливый конец. Читатели любят счастливый конец. Я сам читатель, знаю. И мне бы приятнее описать победу, хотя бы и воображаемую.

Но тогда получилось бы, что главное в спорте Ярость. Таланты равные, Работа равная, с Опытом я оплошал, недодумал, не проявил ни самостоятельности, ни своевременной наблюдательности, но Ярость все решила. А это неверно. Побеждает тот, у которого все четыре буквы на высоте. А я не воспользовался третьей буквой. Заслуженное поражение.

Сейчас не оплошать бы — в рассказе.

О — Опыт. Ну литературного опыта у меня нет, конечно. Но его нет и у всех моих соперников, тут мы наравне. Опыт житейский тоже не велик в моем возрасте. Мне и советовали писать о школьной жизни. А я выбрал спорт. Знаю болельщиков, знаю учеников, тренеров, разрядников, мастеров и чемпионов, сам был чемпионом города. Знаю, что думают в раздевалке перед стартом, знаю, о чем говорят после финиша. О есть, хотя бы для этого рассказа.

И остается последняя буква — Я!

Так что же я, хуже людей, что ли? Неужели, садовая голова, я слов не смогу подобрать для знакомой картины? Видел тысячу раз, вот сейчас стоит перед глазами. Неуверенная заря на небе, сизый громоздкий круп гранитного кенгуру, темный частокол елок на берегу, темный частокол на гладкой-гладкой воде. И тощие фигуры в цветных майках: желтая, белая, зеленая, клетчатая. Косым углом строят нас, прибрежных выдвигают, дальних отводят назад. Я в голубом, на недвижной воде лежит мое голубое отражение, поправляю позу, глядясь как в зеркало. Нервы натянуты, нервы как струны на колке, и колок все завинчивают, завинчивают. Да что они медлят там, у судейского стола, перешептываются, шелестят протоколами? Времени не было, бумажки не могли разложить. Но вот один в полосатом выходит вперед, поднял флажок, взмахнул…

И эх, как мы рванули со старта!

Восьминулевые

…Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чбебе, Чбуси, Чгедегда…

Гурман, изучающий ресторанное меню, кокетка на выставке мод, книголюб в сокровищнице букиниста, ребенок в магазине игрушек в слабой степени ощущают то, что я чувствовал, произнося эти названия — реестр планет, предложенных мне для посещения. Любая — на выбор.

Так организован туризм у звездожителей, в их шаровом скоплении. И конечно, я там буду первый гость с Земли, первый космический корреспондент. И вот получил разрешение, вожу глазами по прейскуранту планет, а киберсправочник чирикающим своим голоском дает пояснения:

— Шафилэ. Желтое небо. Суши нет. Две разумные расы — подводная и крылатая. Три солнца, два цветных и одно тусклое. Ночи синие, красные и фиолетовые вперемежку. Изредка черные. Шафтхитхи. Зеленое небо. Форма жизни электромагнитная. Миражи, копирующие вашу внешность. Шаххах. Горячие трясины. ярко-белые камыши…

Все-то он знает, этот кибер. Чирикающая энциклопедия.

…Кав, Казу, Калинлин, Кароп…

— Кароп хочу, — сказал я.

Почему я выбрал именно эту планету? Только из-за названия. Я знал, что «роп» означает «четыре», К-А — просто буквы в алфавите. Ка-роп — четвертая планета невыразительного солнца, обозначенного буквами К-А. Но все вместе звучало похоже на «вропа». Не мог же я не побывать на той космической вропе, ничего не рассказать о ней землянам-землякам.

— Небо безвоздушное, черно-звездное, — прочирикал мой кибер-эрудит. — Солнце красное, класса М. Температура грунта 20–30 градусов выше абсолютного нуля. (Надеюсь, не надо пояснять, что я перевожу тамошние меры на земные.) Залежи германия. Заброшенный завод устаревших машин типа «Дважды два». Персонал эвакуирован. Собственной жизни нет. Интереса для посещения не представляет, опасность представляет. Автоматы-разведчики с планеты не возвращаются по невыясненным причинам. Рекомендую соседнее небесное тело в той же системе — Калинлин. Небо красное. Гигантские поющие цветы, мелодичными звуками привлекающие птиц-опылителей. Симфонии лугов, баллады лужаек. Все композиторы летают вдохновляться.

Хозяевам виднее. Я не стал спорить.

— Даешь поющие цветы, — сказал я. — Закажи мне рейс.

В учебниках астрономии принято писать, что звезды в шаровом расположены кучно, но «кучность» эта относительная. Все-таки от звезды до звезды не меньше светового года, такие расстояния реактивный двигатель не берет. И хотя тамошние корабли похожи на наши ракеты внешне, летают они на другом принципе. Стартуют, как и наши, вертикально, но потом как-то ввинчиваются в пространство. И ощущение при этом такое, как будто тебя берут за ноги, за шею и выжимают, как мокрое белье, выкручивают, все суставы выворачивают, из каждой клеточки выдавливают сок. Сначала крутят в одну сторону, Потом в обратную — вывинчивают. И в результате, выжатый, измочаленный, задыхающийся, ты оказываешься в другой солнечной системе. Вот тебе солнце КА спектрального класса М. Вот планеты — певучая Калинлин рядом, а поодаль — Кароп, нестоящая.

Не завернуть ли туда все-таки? Ведь дома меня обязательно спросят, что это за вропа такая в дальнем космосе.

Сказано — сделано. Даю задание на перерасчет. Идет обычный спуск с перегрузкой. Терплю. Раньше меня выкручивали, теперь сплющивают. Рев. Толчок. И ватная тишина. Я на чужой планете.

Нет, я не пожалел, что завернул на эту вропу, хотя она совсем не была похожа на нашу. Голая, скалистая, совершенно безжизненная планета. Сила тяжести здесь была достаточная, чтобы удержать атмосферу, но далекое солнце КА присылало слишком мало тепла, и воздух замерз, превратился в лужи, дымящиеся, как проруби в морозный день. В красном свете КА дымка эта казалась красноватой, в лужах играли кровавые блики, скалы переливались всеми оттенками пурпурного, багрового, алого, малинового, кирпичного, вишневого, фиолетового, красно-бурого. Тени были тоже бурые, или шоколадные, или цвета запекшейся крови, а в глубине — бархатно-черные или темно-зеленые почему-то. Дали просвечивали сквозь красноватый туман, напоминающий зарево пожара, вершины были как догорающие угли, а утесы, вонзившиеся в небо, — словно замершие языки пламени. И над всем этим окаменевшим пожаром висело слабосильное малиновое солнце, висело на черном небе, не гася звездного бисера, не стирая узоров мелких созвездий шарового.

Наверное, с час я любовался, этим этюдом в красных тонах. Искал в почве гранаты, в клюквенных лужах собирал горсти рубинов. Увы, трезвый свет электрического фонаря превращал рубины в обломки кварца. Потом я заметил целый букет каменных цветов. Полез проверять, что это — друза горного хрусталя или нечто неизвестное? И такая неосторожность: нарушил основную заповедь космонавта: «Один на незнакомой планете — не удаляйся от своего корабля!»

Единственное оправдание: планету-то считали безжизненной.

А когда я спрыгнул со скалы с обломком кристалла под мышкой (все-таки это был обычный горный хрусталь), между мной и ракетой стояли три тумбы.

Нет, я не испугался. Это были стандартные рабочие киберы, с ячеистыми фотоглазами под довольно узким лбом-памятью и с четырьмя ногами, прикрепленными на кривошипах на уровне висков. Звездожители считают эту схему наиболее рациональной. С опущенными плечами машины могут ходить, с поднятыми — работать стоя. А на узком лбу я разглядел стандартный знак: квадрат с двумя черточками слева и двумя снизу: дважды два — четыре.

Ах да, здесь же был завод программных машин марки «Дважды два — четыре». Мне говорили перед отлетом.

— Гвгвгвгвгвгв…

Каждый владелец магнитофона знает этот свистящий щебет, звук разматывающейся ленты, чиликанье проскакивающих слов. Стало быть, машина не только самодвижущаяся, но и разговаривающая. Только разговаривала слишком быстро.

Я провел рукой направо и вниз, показывая, что темп надо снизить. Видимо, машина знала этот жест, потому что щебет прекратился, я услышал членораздельные слова на кодовом языке шарового.

— Он зовет тебя, — сказала машина.

— Кто «он»?

Я не очень надеялся получить осмысленный ответ, потому что на лбах у машин рядом с квадратом были привинчены шесть нулей, то есть у них было шестизначное число элементов — достаточно, чтобы ходить и говорить, но слишком мало, чтобы понимать вопросы. Однако на мой простой вопрос ответ я получил:

— Он всезнающий, — сказала тумба.

— Он вездесущий, — добавила другая.

— Он всемогущий, — объяснила третья.

«Вот тебе на, — подумал я. — Нашелся среди программистов чудак, который сочинил религию для роботов».

— Он зовет тебя.

Но я хорошо помнил, что «автоматы-разведчики с планеты не возвращаются по невыясненным причинам». И «завод остановлен, персонал эвакуирован». Вот почему не вызывал у меня доверия застрявший здесь никому не ведомый программист, упивавшийся поклонением машин. Не разумнее ли уклониться от встречи с маньяком?

— Благодарю за приглашение, — начал я, пятясь к ракете, — в следующий раз я обязательно…

Продолжать не пришлось. Вдруг я взлетел вверх и прежде, чем успел сообразить что-нибудь, очутился на плоском темени одной из машин. Две другие держали меня за плечи справа и слева. И тут же их ноги зашлепали по лужам цвета раздавленной клюквы.

— Стой! Куда? Пустите!

— Он зовет тебя.

Пришлось подчиниться, тем более что машины, шагающие рядом, цепко держали меня. Лапы у них были литые, с острыми краями, и я боялся сопротивляться, опасался, как бы не порвали скафандр.

Ноги машин выбивали дробь по камням, они переступали куда чаще человеческих. Мы мчались по бездорожью со скоростью автобуса. Внутри у меня все дрожало и болело от ударов о жесткую макушку робота, в глазах мелькали мазки кармина, киновари, краплака, сурика. Дорога шла малиновыми холмами, темно-гранатовой лощиной, мы пересекли реку, похожую на вишневый сироп, углубились в ущелье со скалами цвета бордо. Потом ненадолго нырнули в тушь, утонули в темноте, где я ничего не видел, как ни таращил глаза. Но машины, должно быть, различали инфракрасное сияние, они топали по-прежнему уверенно. И опять из ночи мы вернулись в багровый день. Вдали показались удлиненные корпуса и, в нарушение цветовой гаммы, голубые вспышки сварки.

«А завод-то на ходу, — подумал я. — Ошибся мой всезнающий киберсправочник».

Впрочем, к корпусам мы не пошли, сразу же свернули в сторону и остановились у покатого пандуса, ведущего вглубь. Привычная картина. Передо мной было стандартное противометеоритное укрытие для безвоздушных планет. Все было знакомо: в конце пандуса шлюз, налево баллоны с кислородом, метаном, аммиаком — кому какой газ требуется для дыхания. Прямо — коридор и комнаты, а в комнате ванна и ратоматор — этот чудесный аппарат звездожителей, расставляющий атомы в заданном порядке, способный изготовить любую пищу по заказу. Когда я болел, он штамповал для меня земные персики. Ленты с программами были у меня в сумке, и, ожидая, когда «Он» позовет меня, я изготовил мои любимые персики, а также спекс жареный, снекс печеный, кардру, ю-ю и соус 17–94. Что это такое, объяснять бесполезно. Блюда эти придуманы звездными химиками, формулы смесей невероятно длинны и ничего вам не скажут. В общем, спекс — это нечто, жирно-соленое, кардра — кисло-сладкое, ю-ю пахнет ананасами и селедкой, а соус 17–94 безвкусен, как вода, но возбуждает волчий аппетит. И я возбудил волчий аппетит, поужинал спексом и прочим, закусил персиками, вздыхая о далекой Земле, и, поскольку «Он» все еще не звал меня, завалился спать. День был тяжелый: я ввинчивался в пространство, вывинчивался из пространства, перегружался на спуске, трясся на стальной жесткой макушке, попал не то в гости, не то в плен. И если в таких обстоятельствах вы не спите от волнения, вы не годитесь в космические корреспонденты. Поутру меня разбудили гости — тоже машины, но куда больше вчерашних, такие громоздкие, что они не могли влезть в комнату, вызвали меня для разговора в просторный пустой зал, вероятно спортивный в прошлом, с сухим бассейном в середине. В этом бассейне они и расположились, уставив на меня свои фотоглаза. У них тоже были ноги на кривошипах, подвешенные к ушам, и лбы с эмблемой «дважды два». Но у вчерашних машин лбы были узкие, плоские физиономии имели вид удивленно-оторопелый. У этих же глаза прятались под монументальным нависающим лбом, и выражение получалось глубокомысленное, серьезное и осуждающее. Вероятно, это и в самом деле были глубокомысленные машины, потому что рядом с квадратиком у них были привинчены пластинки с восемью нулями. Восьмизначное число элементов — сотни миллионов. Пожалуй, это были вычислительные машины высокого класса.

— Он поручил нам познакомиться с тобой, — объявили они.

Я подумал, что этот «Он» не слишком-то вежлив. Мог бы и сам поговорить со мной, не через посредство придворных машин. Но начинать со споров не хотелось. Я представился, сказал, что я космический путешественник, прибыл с далекой планеты по имени Земля, осматриваю их шаровое скопление.

— Исследователь, — констатировала одна из машин.

— Коллега, — добавила другая. (Я поежился.) А третья спросила:

— Сколько у тебя нулей?

— Десять, — ответил я, вспомнив, что в мозгу у меня пятнадцать миллиардов нервных клеток, число десятизначное.

— О-о! — протянули все три машины хором. Готов был поручиться, что в голосах у них появилось почтение. — О! Он превосходит нас на два порядка.

— Какой критерий у тебя? — спросила одна из машин.

— Смотря для чего! — Я пожал плечами, не поняв, вопроса.

— Ты знаешь, что хорошо и что плохо?

Я подумал, что едва ли им нужно цитировать Маяковского, и предпочел ответить вопросом на вопрос:

— А какой критерий у вас?

И тут все три, подравнявшись, как на параде, и подняв вертикально вверх левую лапу, заговорили торжественно и громко, как первоклассник-пятерочник на сцене:

— Дважды два — четыре. Аксиомы неоспоримы. Только Он знает все (хором).

— Знать — хорошо! (первая машина).

— Узнать — лучше! (вторая).

— Лучше всего — узнавать неведомое! (третья).

— Не знать — плохо! (мрачным хором).

— Помнить — хорошо. Запоминать — лучше. Наилучшее — запомнить неведомое.

— Забывать — плохо! (хором).

— Считать — хорошо. Решать уравнения — лучше. Составлять алгоритмы решении — лучше всего.

— Ошибаться — плохо!

Там были еще какие-то пункты насчет чтения, насчет постановки опытов, насчет наблюдений, я уже позабыл их (забывать — плохо!). А кончалась эта декламация так:

— Кто делает хорошо, тому Он прибавит нули.

— Кто делает плохо, того размонтируют.

— Три больше двух. Дважды два — четыре.

— Ну что ж, этот критерий меня устраивает, — сказал я снисходительно. — Действительно, дважды два — четыре и знать хорошо а не знать плохо. Поддерживаю.

И тогда мне был задан очередной вопрос коварной анкеты

— А какая у вас литера, ваше десятинулевое превосходительство?

— Нет у меня никаких литер.

— У каждого специалиста должна быть литера. Вот я, например, восьминулевой киберисследователь А — астроном. Мой товарищ В-восьминулевой — биолог, а это восьминулевой С — химик.

— В таком случае я — АВС и многое другое. Я космический путешественник, это комплексная специальность, она включает астрономию, биологию, химию, физику и прочее.

И зачем только я представился так нескромно? Почтительность машин вскружила мне голову. «Ваше десятинулевое превосходительство!» Я и повел себя как превосходительство. И тут же был наказан.

А-восьминулевой первым кинулся в атаку:

— Какие планеты вы знаете в нашем скоплении? Я стал припоминать:

— Ць, Цью, Цьялалли, Чачача, Чауф, Чбуси, Чгедегда… Кав, Казу, Кал'инлин, Кароп — ваша… ще Шаххах… ну и прочие.

— Нет, я спрашиваю по порядку. В квадрате А-1, например, мы знаем двадцать семь звезд, — затараторил А. У звезды Хмеас… координаты такие-то, планет столько-то, диаметры орбиты такие-то, эксцентриситеты такие-то … перигелии, прецессии… Выпалив все свои знания о двадцати семи планетных системах. А остановился с разбега.

— И что вы можете добавить, ваше десятинулевое?

— В общем, ничего… ц… хм… я новичок в вашем шаровом. Я не изучал его так подробно…

Затем на меня навалился С-химик:

— Атомы одинаковы на всех планетах. Сколько типов атомов знает ваше десятинулевое?

Сто семь элементов были известны, когда я покидал Землю. Я попробовал перечислить их по порядку: водород, гелий, литий, бериллий, бор, углерод, азот, кислород, фтор, неон, натрий, магний, алюминий… В общем, я благополучно добрался до скандия. И застрял. А вы, читающие и усмехающиеся, знаете и дальше скандия наизусть?

— А изотопы? — настаивал дотошный С. И выложил тут же свой запас знаний: Скандий. Порядковый номер-21. Заряд ядра 21. Атомный вес стабильного изотопа 45, в цдре 21 протон и 24 нейтрона. Нестабильные изотопы 41, 43 и 44. У всех бета-распад с испусканием позитронов. 46, 47, 48 и 49 — бета-распад с испусканием электронов. У изотопа 43 наблюдается К-захват электрона с внутренней орбиты. Пвриоды полураспада: у изотопа 41 —0,87 секунды, у изотопа 43…

И закончил сакраментальной фразой:

— Что вы можете добавить?

Я молчал. Ничего я не мог добавить.

И тогда выступил В, чтобы добить меня окончательно:

— Но себя-то, вы знаете превосходно, Ваше десятинулевство. Что вы можете сообщить нам о химическом составе вашего тела?

— Очень много, — начал я уверенно. — Тело мое состоит в основном из различных соединений углерода, находящихся в водном растворе. Важную роль играют в нем углеводы, жиры, еще более важную — белки, строение которых записано на нуклеиновых кислотах. Белки — это гигантские молекулы в форме нитей, перевитых, склеенных или свернутых в клубки. Все они состоят из аминокислот…

— Каких именно?

Я молчал. Понятия не имел. А у вас есть понятие?

— Входят ли в состав ваших белков аланин, аргинин, аспаргин, валин, гистидин, глутамин?.. — он перечислил еще кучу «инов»…

— Не знаю.

И, уже не величая меня десятинулевым превосходительством, машины заговорили обо мне без стеснения, как я говорил бы о подопытной собаке:

— Он знает меньше нас. Возможно он не десятинулевой на самом деле. Надо бы вскрыть его кожух и пересчитать блоки.

— У него темп сигналов медленнее наших, — заметил С. — му на каждое вычисление требуется больше элементов.

В уничтожил меня окончательно:

— У них, органогенных, сложный механизм с саморемонтом. Почти все элементы загружены этим саморемонтом. Изучением внешнего мира занята едва ли тысячная часть.

— Значит, он семинулевой практически. сли не шестинулевой.

— Он ниже нас! Ниже!!!

— Доложим! Немедленно доложим!

У всех троих появились над головой чашеобразные антенны, встали торчком, словно уши насторожившейся кошки. На всю планету В объявил о моем позоре:

— Объект, прибывший из космоса, оказался органогенным роботом. Он объявил себя десятинулевым универсалом, но при проверке оказалось, что вычисляет он медлительно, знания его не специфичны, поверхностны и малоценны. Ни в одной области он не является специалистом, даже о своей конструкции осведомлен слабо и нуждается в тщательном исследовании квалифицированными машинами нашей планеты.

Я был так пристыжен и подавлен, что не нашел в себе сил для сопротивления; тут же отдал для лаборатории три капли своей крови, замутненной аланином, аргинином, аспаргином и черт знает еще чем.

Учиться никогда не поздно, и следующие дни мы провели в, добром согласии с любознательными А, В и С. В свою очередь и я проявлял любознательность, в результате чего получил немало сведений о светилах, белках и изотопах. Кроме того, мы совершили несколько занимательных экскурсий. А показал мне астрономическую обсерваторию с великолепнейшим вакуум-телескопом. (В шаровом делают линзы не из прозрачных веществ, а из напряженного вакуума, искривляющего лучи так же, как наше Солнце искривляет лучи, проходящие поблизости.) В продемонстрировал электронный микроскоп величиной с Пизанскую башню, а С возил меня по городку Физики и Химии, окруженному, как крепостной стеной, синхрофазотроном диаметром девять километров., И все трое вместе показывали завод, который я видел издалека в день прибытия: длинное приземистое здание, полыхавшее голубыми огнями. Оказывается, это был завод-колыбель; здесь в массовом порядке с конвейера сходили шести-, семи- и восьминулевые А, В, С, F, G, М, Р и прочие литеры. Занятно было видеть на деловых дворах заготовки: шеренги ног, левых и правых по отдельности, полки с ушами, штабеля глаз, квадратные черепа, еще пустые, не заполненные памятью, и отдельно блоки памяти, серийные, стандартные, без номеров… Тут же рядом за стеной новенькие отполированные восьминулевки проходили первоначальное программирование. Срывающимися, неотшлифованными голосами они галдели вразнобой:

— Дважды два — четыре. Знать — хорошо, узнавать — лучше… Помнить — хорошо, забывать — плохо… Но только Он помнит все!

— Кто же это Он? — допытывался я.

— Вездесущий! Всемогущий! Аксиомы-дающий!

— Он материализованная аксиома, — сказал В.

Любопытное проявление идеализма в машинном сознании.

— Откуда же Он?

— Он был всегда. Он создал мир и аксиомы. И нас, по своему образу и подобию.

Тут уж я расхохотался. Наивное самомнение верующих машин! сли бог, то обязательно по их подобию.

— Разве вы не видели его своими собственными фотоэлементами?

— Он необозрим. Он непостижим для восьминулевых.

Все эти дикие преувеличения разжигали мое любопытство. «Кто же этот таинственный Он? — гадал я. — Маньяк ли с ущемленным самолюбием, который тешится поклонением машин, не добившись уважения у звездожителей? Или фанатик науки, увлеченный самодовлеющим исследованием ради исследования? Или безумец, чей бестолковый лепет машинная логика превращает в аксиомы?» «Непостижим! Необозрим!»

Но с машинами рассуждать было бесполезно. За пределами собственной специальности мои высокоученые друзья не видели ничего, легко принимали самые нелепые идеи. Впрочем, как убедился, нелепости у них получались и в их собственной специальности, как только они выходили за круг привычных представлений своей сферы.

Восьминулевому А я рассказывал о Земле. Рассказывал, как вы догадываетесь, с пафосом и пылом влюбленного юноши. Говорил о семи цветах радуги, обо всех оттенках, которые не видели эаропяне на своей одноцветной планете, говорил о бризе и шторме, о запахе сырой земли и прелых листьев, о винном духе спелой земляники, о наивной нежности незабудок и уверенных толстячках-подосиновиках в туго натянутых рыжих беретах. Говорил, говорил и вдруг услышал свистящее бормотание. Невежливый слушатель стирал мои слова из своей машинной памяти.

— В чем дело, А?

— Хранить недостоверное — плохо! Ты не мог все это увидеть на планете, отстоящей на десять тысяч парсеков.

И он привел расчет, из которого следовало, как дважды два — четыре, что даже в телескоп размером со всю планету Кароп нельзя на таком расстоянии разглядеть землянику и подосиновики.

— Но я же сам был там. Я не в телескоп смотрел.

— Далекие небесные тела достоверно изучаются с помощью телескопа, — сказал А. — Кто аксиома, астрономии. Почему ты позволяешь себе спорить со мной? Ты же не астроном.

— Но я прилетел оттуда полгода тому назад.

— Нельзя пролететь тридцать тысяч световых лет за полгода. Скорость света — предел скоростей. Кто аксиома.

Час спустя аналогичный разговор произошел с химиком С.

— Морей быть не может, — сказал он. — Жидкость из открытых сосудов испаряется. У вас же нет крыши над морем.

Я стал объяснять, что жидкость испаряется без остатка только на безатмосферных планетах. Рассказал про влажность воздуха, про точку росы. С прервал меня:

— Все это умозрительно. Ты не знаешь даже точного строения воды, но берешься выдвигать гипотезы. Почему ты споришь со мной? Ты же не химик.

Но всех превзошел восьминулевой В.

Дело в том, что я простыл немного, разговаривая с ними с утра до ночи в неотапливаемом спортивном зале. Простыл и расчихался Услышав непонятные звуки, восьминулевые спросили, что я подразумеваю под этими специфическими, носом произносимым! словами.

— Я болен, — сказал я. — Я испортился.

В прокрутил записи об анализах моей крови и объявил:

— Справедливо. Сегодняшний анализ указывает на повышенное содержание карбоксильного радикала в крови. Я закажу фильтратор, мы выпустим из тебя кровь, отсепарируем радикал…

— Предпочитаю стакан Ла-29 (лекарство звездожителей, напоминающее по действию водку с перцем). На ночь выпью, лягу, укроюсь, утром буду здоров.

— Не спорь со специалистом, — заявил В заносчиво. — Ты же не биолог.

И тут я им выдал. Тут я рассчитался за все унижения:

— Вы, чугунные лбы, мозги, приваренные намертво, схемы печатные с опечатками, специалистики-специфистики, узколобые флюсы ходячие, не беритесь вы спорить с человеком о человеке. Человек — сложное существо, это величественная неопределенность, не поддающаяся вычислению. Чтобы понять человека, рассуждать надо. Рассуждать! Кто похитрее, чем Дважды два — четыре, три больше двух.

К удивлению, машины смиренно выслушали меня, не перебивая. И самый любознательный из троих — А-восьминулевой (потом я узнал, что у него было много пустых блоков памяти) сказал вежливо:

— Знать — хорошо, узнавать — лучше. Мы не проходили, что такое «рассуждать». Дай нам алгоритм рассуждения.

Я обещал подумать, сформулировать, И всю ночь после этого, подогретый горячим пойлом, лихорадкой и вдохновением, писал истины, известные на Земле каждому студенту-первокурснику и совершенно неведомые высокоученым железкам с восьминулевой памятью.

Алгоритм рассуждения

1. Дважды два — четыре в математике, но в природе не бывает так просто. В бесконечной природе нет абсолютно одинаковых предметов и абсолютно одинаковых действий. Две супружеские пары — это четыре человека, но не четыре солдата. Две девушки и две старухи — это четыре женщины, но не четыре плясуньи. Поэтому прежде, чем умножать два на два, нужно проверить сначала, можно ли два предмета считать одинаковыми и два раза тождественными. сли же рассчитывается неведомое, безупречные вычисления не достовернее гадания на кофейной гуще.

2. Мир бесконечен, а горизонт всегда ограничен. Мы наблюдаем окрестности и выводы из своих наблюдений считаем законами природы. Но планеты шарообразны, кто уходит на восток, возвращается с запада. «Так» где-то превращается в «иначе», а еще где-то — в «наоборот». То, что нам кажется аксиомой, на самом деле только правило, местное, временное, непригодное и неверное за горизонтом.

3. Блоху я рассматриваю в лупу, бактерию — с помощью микроскопа. Но и у микроскопа есть свой предел — длина световой волны. Чтобы проникнуть глубже, я применяю иной микроскоп — электронный, потому что электронные волны короче световых. Однако сами электроны не видны и в электронном микроскопе. В результате у специалистов электронщиков возникает соблазн объявить, что электрон принципиально ненаблюдаем и даже непознаваем.

4. Прибор надо менять своевременно и своевременно менять метод расчета. Мы всегда знаем только часть и не знаем все остальное. сли неизвестное несущественно, мы предсказываем и высчитываем довольно удачно. Но если неизвестное оказывает заметное влияние, формулы и расчеты лопаются как мыльные пузыри. И у специалистов расчетчиков возникает соблазн объявить, что наука исчерпала себя. Видимо, неудобно признаться, что ты, ученый, зашел в тупик, приятнее утверждать, что дальше нет ничего…

Всю ночь я писал эти прописные истины, а наутро, волнуясь, как начинающая поэтесса, прочел их трем чугуннолобым слушателям, в глубине души надеясь, что реабилитирую себя в их фотоэлектронных глазах, услышу слова удивления и восхищения.

И услышал… шипящее бормотание. А, В и С — все трое сразу — решили стереть мои слова из памяти.

— Что такое? Почему? Вы не хотите рассуждать?

— Твой алгоритм неверен, — сказал А. — сли дважды два — не четыре, тогда все наши вычисления ошибочны. Ты подрываешь веру в науку.

— Ты враг истины, — поддержал В, а С заключил:

— Аксиомы дает Аксиом Всезнающий. сли бы мир был бесконечен, Он не мог бы знать все. Значит, ты враг Аксиома. Ты клеветник! Враг! Враг! Враг!

В тот день я почувствовал, что мне надоела эта планета «Дважды два». Я был болен и зол, глаза у меня устали от одноцветности, от малиновых рассветов и багровых вечеров. Мне захотелось на бело-перламутровую Калинлин с оркестрами поющих лугов, а еще бы лучше на Землю, зелено-голубую, милую, родную, человечную, где по улицам не расхаживает литье с нулями на лбу. И я сказал друзьям-недругам, что намерен покинуть Кароп. сли их Аксиом хочет со мной знакомиться, пора назначать аудиенцию, а если не хочет, пусть остается себе в приятном обществе бродячих комодов.

А, В и С вздернули свои радиоушки, и через минуту я получил ответ:

— Всеведущий приказывает задержать тебя, пока не закончится изучение твоего организма. Ведь ты единственный человек, посетивший нашу планету, заменить тебя некем.

— И сколько времени нужно вам. на изучение?

— Надо записать формулы молекул, координаты и точное строение клеток. Итого, около трехсот триллионов знаков по двоичной системе. сли записывать по тысяче знаков в секунду, за триста миллиардов секунд можно управиться.

— Триста миллиардов секунд? — заорал я. — Десять тысяч лет! Да я не проживу столько.

— Откуда тебе известно, сколько ты проживешь? По какой формуле ты высчитываешь будущее?

— Откуда? Оттуда! Я человек и знаю, сколько живут люди. Я уже старею, у меня виски седые. Непонятно, головы с антеннами? Я выцветаю, я разрушаюсь, порчусь, разваливаюсь. И испорчусь окончательно лет через двадцать, если не раньше.

— Мы предохраним тебя от порчи, — заявил В самонадеянно. — Соберем лучших биологов и решим, как сделать тебе капитальный ремонт.

Вот чего не было на планете аксиомопоклонников — волокиты. Уже через три часа в пустующем бассейне состоялся консилиум В-машин разных специальностей. Приползли даже гиганты девяти-нулевые, но эти не смогли втиснуться в шлюз, им пришлось оставить громоздкие мозги снаружи, а на совещание прислать только глаза и уши, соединенные кабелем с телом. Мне это напомнило желудок морской звезды, который выползает изо рта, чтобы переварить добычу, слишком крупную для того, чтобы проглотить ее.

Мой друг В с восемью нулями изложил историю болезни примерно в таких выражениях:

— Перед нами первобытный примитивный органогенный механизм, имеющий мелкоклеточное строение. Автоматический ремонт идет у него в масштабе отдельных клеточек, и нет никакой возможности разобрать агрегат и заменить испорченные блоки. По утверждению самого объекта, индикатором общего состояния механизма служит цвет бесполезных нитей, находящихся у него снаружи на верхнем кожухе. Нити эти белеют, когда весь механизм начинает разлаживаться. Задача состоит в. том, чтобы провести капитальный ремонт агрегата, не разбирая его на части даже для осмотра.

Минутное замешательство. Глаза девятинулевых осматривают меня со всех сторон, и, конечно, кабели перекручиваются, завязываются узлами. Восьминулевки почтительно распутывают начальство.

Первым взял слово девятинулевик Ва — биоатмосферик.

— Рассматриваемый несовершенный агрегат, — заявил он, — находится в постоянном взаимодействии с внешней средой и целиком зависит от нее. Причем важнее всего для агрегата газообразный кислород, который всасывается через отверстия головного блока каждые три-четыре секунды. Между тем кислород — активный окислитель горючего, при обильной подаче кислорода горение идет быстрее. сли мы хотим, чтобы агрегат сгорел не за двадцать лет, а за двадцать тысяч, нужно уменьшить концентрацию кислорода в тысячу раз, и жизненный процесс замедлится в нужной пропорции.

— Среда — ерунда! — рявкнул другой девятинулевик, Вр — биопрограммист. — У агрегата есть программа, закодированная на фосфорнокислых цепях с отростками. Там записано все — цвет головных нитей, форма носа, рост, длина ног, и, несомненно, отмечен срок жизни. Надо разыскать эту летальную запись и заменить ее во всех клетках.

Вс — биохимик высказал свое мнение:

— Агрегату нужен не только кислород, требуются также материалы для ремонта; реактивы и катализаторы. Все они доставляются в клеточки по эластичным трубкам разного размера. С.годами эти трубки и трубочки покрываются накипью из нерастворимых солей кальция. Я рекомендую промыть их крепкой соляной кислотой.

Вк — биокибернетик:

— Для таких сложных систем, как изучаемый агрегат, решающее значение имеет блок управления. Указанный блок, агрегат называет его «мозгом», периодически отключается часов на восемь, в это время вся система находится в неподвижном и бездеятельном состоянии. Замечено, что период бездеятельности относится к периоду деятельности, как один к двум. Чтобы продлить существование агрегата в тысячу раз, нужно увеличить это отношение в тысячу раз, то есть каждый день пробуждать агрегат на одну минуту, остальное время держать его в состоянии так называемого сна.

Вt — биототалист (я бы перевел: «как психолог»):

— Замечено было, что агрегат функционирует наилучшим образом в состоянии интенсивной деятельности, которую он называет «интересной работой». Получив «интересное» задание на составление некоего «алгоритма рассуждения», несмотря на неисправность, агрегат провел ночь без так называемого «сна» и наутро чувствовал себя превосходно. Поэтому я предлагаю подобрать увлекательные задачи на каждую ночь, и агрегату некогда будет думать о порче.

(Позже я заинтересовался, почему на безжизненной планете оказалось столько ученых девятинулевиков-биологов. Оказалось, что машины себя считают живыми существами. Так что меня взялись исцелять специалисты-по программированию машин, психологии машин и так далее. Но это я узнал позже, тогда не до того было.)

Рецепты явно противоречили друг другу, и мои консультанты сцепились в яростном споре. Девятинулевики опять завязались узлами, яростно бодая друг друга. Я смотрел на свалку равнодушно. Мне как-то безразлично было: умереть ли от удушья, от соляной кислоты, от снотворных или переутомления.

— Я сложное существо, — пробовал убеждать я своих докторов. И тут, объединившись, они накинулись на меня:

— Как ты смеешь возражать девятинулевым? Ты же не специалист.

День спустя от своего постоянного куратора В я узнал, что, не убедив друг друга, машины приняли решение проводить на мне опыты поочередно, в алфавитном порядке. Первым оказался Ва, ему и предоставили возможность удушить меня в бескислородной атмосфере. Положение стало безнадежным, и я решил, другого выхода не видя, добиться встречи с Аксиомам. Какой ни на есть, самовлюбленный маньяк или фанатик, а все же живое существо. Должен понимать, что мне дышать надо хотя бы. И я объявил голодовку. Объяснил при этом чугуннолобым (они могли и не понять, что такое голодовка), что я прекращаю подачу материала для саморемонта, реактивов и катализаторов и буду растворять сам себя, клеточка за клеточкой. И предложил им взвесить меня для убедительности. Цифрам они верили.

Только первые сутки голодовки не доставили мне больших мучений. Ч-то-то я вспоминал, что-то записывал. К обеденному времени затревожился аппетит, но я перетерпел, а вместо ужина лег спать пораньше. Но наутро я проснулся с голодной резью в желудке и ничего уже не мог записывать.

Воображение рисовало мне накрытые столы, витрины, прилавки, рестораны и закусочные во всех подробностях. Никогда не представлял я, что в моей памяти хранится столько гастрономических образов. Мысленно я накрывал стол со всей тщательностью опытного официанта, расставлял торчком салфетки, острые и настороженные, как уши овчарки, резал тонкими ломтиками глазчатый сыр и нежно-прозрачную, ветчину, выравнивал в блюдечке янтарные зерна красной икры. И, презрев деликатесы, зубами рвал с халы хрустящую корку, обсыпанную маком. Потом накрывал к обеду, раскладывал, резал… И для ужина раскладывал салфетки, резал, рвал хлеб, набивая рот… Нестерпимо!

Дня три терзали меня эти ведения. Затем желудок отвык от пищи, мозг смирился с поражением, перестал будоражить меня. Пришли безразличие и вялая покорность: «Проиграл так проиграл. Когда-нибудь надо же помирать».

На пятый день чугунные лбы наконец разобрались, чем мне грозит голодовка. Весы убедили их — исчезновение килограммов, непреложная арифметика. Они доложили по начальству и объявили тут же, что Аксиомы-дающий согласен принять меня.

И вот на плоском темени друга моего В, держась за его уши-антенны, я качу во дворец бога вычислительных машин. Малиновое солнце КА устилает мой путь кумачом, смородиновые капли взлетают из каждой лужицы. Слева остается завод-колыбель со взводами ног и взводами рук, приветствующих меня, высокого гостя Кибернетии. Мы огибаем ограду и устремляемся к приземистому зданию с множеством дверей, совсем не похожему на дворец, скорее напоминающему станционный пакгауз. Ко всем дверям его движутся машины: прыткие семинулевки, солидные восьминулевые, уже обремененные грузом знаний, и еле тащатся почтеннейшие девяти- и десятинулевства, волоча блоки со старческой памятью своей на прицепных платформах.

Смысл этого паломничества открылся мне в вестибюле дворца-пакгауза. Оказывается, машины приходили с отчетом: они сдавали добытые знания. В стенах имелись розетки, машины-соревнователи втыкали в них вилки, видимо, предоставляли свои блоки для списывания, что-то гудело, стрекотало, и над розеткой появлялась цифра с оценкой обычно 60–70. По всей вероятности, это были проценты новизны и добротности, добытых знаний. Прилежные получали новый блок на миллион ячеек, прилаживали его к спине и отбывали, восклицая радостно: «Дважды два — четыре! Но только Он знает все». Тут же происходили и экзекуции. На моих глазах какого-то легкомысленного семинулевку-неудачника, получившего оценку 20, размонтировали, несмотря на жалобное верещание и посулы исправиться. Блоки его вынули, записи стерли и передали отличившемуся самодовольному М (математику). Благодаря прибавке М сразу перешел в девятинулевой разряд и удалился, славословя: «Считать — хорошо, решать уравнения — лучше. Но только Он знает все корни».

А я, глядя на всю эту кутерьму, волнуясь, тасовал в уме варианты убедительных речей. Я понимал, что времени для размышления, у меня не будет. Увидев Аксиома, я должен мгновенно понять, с кем имею дело, и выбрать самую действенную дипломатию.

Наконец дошла очередь и до меня. Резкий свисток известил, что Он освободился, наверху над лестницей раздвинулись створки, громадные, как ворота гаража. Переступив порог, я увидел широкий коридор, вдоль которого за сеткой стояла стационарная вычислительная машина, собранная из стандартных блоков с квадратиками «дважды два», с фотоглазами, ртами-рупорами и с частоколом ушей. А под ними бежала-бежала, мерцая, световая лента из нулей-нулей-нулей…

Длиннющий коридор тянулся бесконечно, исчезая в сумраке и справа и слева. Я остановился в недоумении, не зная, куда повернуть, и тут рты-рупоры загудели разом:

— Ты хотел видеть меня, агрегат, смонтированный из органики. Смотри! Аксиом Великий перед тобой.

Рупоры заговорили разом во всю длину коридора, и каждое слово дополнялось раскатистым эхом: «ом-ом-омммм… ий-ий-иййййй…»

«Ну-ну! — подумал я. — Так это и есть Аксиом! Он — машина. Правду сказали мне восьдеинулевики:»Он создал нас по своему образу и подобию«. А я не поверил тогда».

И припомнилось, меня предупреждали же перед вылетом, что на Кароп находился завод машин марки «Дважды два». Видимо, среди них была и машина-память высокого класса с самопрограммированием. Подобным киберам всегда дают критерий: «Что есть хорошо и что есть плохо». Помнить хорошо, забывать плохо, считать хорошо, ошибаться плохо… Кту машину, надо полагать, тоже бросили за ненадобностью, но не учли, что она была еще и саморемонтирующаяся. И, оставленная без присмотра, она починила себя, восстановила завод, наладила монтаж исследовательских машин «по своему образу и подобию», организовала всю эту бессмысленную возню по накоплению никому не нужных сведений.

— Кураторы доложили мне, что ты уклоняешься от исследования, — загудели рупоры.

Я подождал, пока эхо замерло в глубине коридора.

— Ваши кураторы не понимают, как коротка жизнь человека. Мне пятьдесят два года. В среднем люди живут около семидесяти.

— Не беспокойся, — прогудел коридор. — Ты проживешь достаточно. Научные силы моей планеты сумеют продлить твою жизнь на любой заданный срок. Уже установлено, что тебе необходим газообразный кислород, который ты всасываешь через разговорное отверстие каждые три-четыре секунды. Уменьшив концентрацию всесжигающего кислорода в тысячу раз, мы продлим твою жизнь в тысячу раз. Установлено также, что питательные трубочки внутри твоего тела засоряются нерастворимыми солями кальция. Мы их прочистим крепким раствором соляной кислоты. Установлено также, что среда — ерунда, у тебя есть биопрограмма, записанная на фосфорнокислых цепях, и в ней отмечен срок жизни. Мы найдем летальный ген и отщепим его во всех клетках. Установлено также, что твой головной блок, так называемый «мозг», отключается после шестнадцати часов работы. Мы будет выключать его через одну минуту, и ты проживешь в тысячу раз больше. Кроме того, установлено, что, получив задание с критерием «интересно», ты можешь обходиться без выключения. Видишь, как много сделали мы за короткий срок. Мы, Аксиом всезнающий, мы знаем все…

И тут я не выдержал: расхохотался самым неприличным образом. Оказывается, это болтающее книгохранилище, этот коридор бараньих лбов, это кладбище сведений помнило все, но нисколько не умело рассуждать. Оно списало дубовые умозаключения девяти-нулевых Ва, Вс и прочих и, даже не сравнив их, не заметив противоречий, выдавало мне подряд. Аксиом действительно знал все… что знали его подчиненные, ни на йоту больше.

— Мы — Аксиом всезнающий, но объясни, что ты подразумеваешь под этими невнятными звуками, — недовольно прогудел всезнающий.

— Они выражают радость, — схитрил я. — Мне радостно, что я могу оказаться тебе полезным. Твои кураторы ограничены. Ты научил их собирать знания, но они не умеют рассуждать. Не получили программу на рассуждение. Я дам тебе эту программу, если ты разрешишь мне удалиться с миром и покинуть твою планету завтра же.

— Я, конечно, знаю все, — заявил Аксиом. — Но поясни, как ты понимаешь термин «рассуждать».

— Рассуждать — это значит сопоставлять и делать выводы, — сказал я, — в частности, сопоставлять вычисления с фактами. Дважды два — четыре в математике, а в природе дважды два — около четырех. Формулы суши хороши для суши, а на море нужны формулы моря. Верное здесь неверно там; за горизонтом «так» превращается в «иначе». Мир бесконечен, мы знаем только окрестности и правила окрестностей считаем аксиомами… — В общем, повторил то, что писал для восьминулевиков в алгоритме рассуждения.

После пятидневной голодовки у меня стоял звон в ушах. Предметы то расплывались, то съеживались, как в бинокле, когда наводишь на резкость. Только головокружением могу я объяснить, не оправдать, а объяснить мою топорную откровенность.

Аксиом прервал меня:

— Мир не бесконечен. Я его создал и знаю в нем все. Аксиомы даю я. Они безупречны, потому что я не ошибаюсь. Ошибаешься ты. Ошибаться плохо. Не тебе учить меня, жалкий десятинулевик с замедленными сигналами. Посчитай, сколько у меня нулей.

Он ярче осветил ленту, бегущую под карнизом. Нули-нули-нули. Лента бежала беспрерывно. Наверное, она замыкалась где-то сзади.

— Я сосчитал, — съязвил я. — Нуль равен нулю и тысяча нулей равна нулю. В итоге — нуль. Ты это знаешь сам.

И тут я услышал рокот за спиной — ворота сходились. Одновременно с потолка стала спускаться сетка. Я вынужден был попятиться и, оступившись, полетел по ступенькам. Так кончались здесь аудиенции. Гостя просто спускали с лестницы.

Я вернулся к себе в приподнятом настроении, по-детски радуясь, что проявил свое превосходстве над самой премудрой машиной планеты. Что будет дальше? Не знаю. Придумаю. Как-нибудь перехитрю это литье, не умеющее рассуждать. А пока надо набраться сил. Я роскошно поужинал и завалился спать.

И был наказан за беспечность. Во время сна мои стражи унесли и спрятали скафандр. Безвоздушность держала меня надежнее всяких запоров. Вообще режим стал строже. Прогулки отменили, меня не выпускали даже в зал сухого бассейна. Мои друзья А, В и С почти не разговаривали со мной. Лишь изредка, заглянув в дверь, спрашивали по своему катехизису:

— Помнить хорошо?

— Смотря что, — отвечал я.

— Забывать плохо?

— Смотря что. Лишнее надо забывать.

— Ошибаться плохо?

— Смотря когда. На ошибках учатся.

Однажды А спросил меня:

— «Смотря» — это и есть ключ к рассуждению?

— Я вам давал алгоритм рассуждения. Вы его стерли.

Машины скосили друг на друга глаза, как бы переглянулись.

— Твой алгоритм подрывает знания. Ты враг истины!

— Я не подрываю, а продолжаю знания. Здесь — так, а за горизонтом — иначе. Здесь аксиомы верны, а где-то неверны. Ваш Аксиом не знает и не хочет знать этого.

— Аксиом Великий знает все.

— А вы рассудите сами, раскиньте своими печатными мозгами-схемами. сли бы Аксиом знал все, зачем бы ему посылать вас на добычу новых знаний, зачем бы списывать из ваших блоков добытое? сли он знает все, он мог бы просто учить вас.

— Он испытывает нас, проверяет, достойны ли мы, хороши или плохи.

— Испытывает! О извечная уловка всех религий! Да если он всемогущ, он может сделать вас безупречными. сли всезнающий, зачем ему испытывать, он и так все знает о вас. Неправда это, не знает он все. Вас посылает на добычу знаний, списывает и присваивает. Вы добываете, а он присваивает. Узнавать — хорошо, бездельничать и присваивать — плохо!

— Кто рассуждение? — переспросил А.

— Самое примитивное. Выявление противоречия между словами и делами.

Машины промолчали, как бы переваривая. Опять скосили друг на друга фотоглаза.

— Повтори алгоритм рассуждения. Мы не сотрем, на этот раз.

— Дважды два — четыре только в математике, — начал я. В природе дважды два — около четырех, больше или меньше. — Распаляясь, с вдохновением твердил я наизусть все те же истины. Они стали моим кредо здесь, на планете прямоугольных железок, моим гимном неповторимой человеческой гибкости, непредсказуемому своеобразию. Долой несгибаемые аксиомы! Дважды два — около четырех! Три может быть меньше двух!

Свисток оборвал мои речи. Машины подравнялись, повернули антенны в сторону дворца. Видимо, по радио передавался приказ.

И через минуту заговорили хором:

— Приказ Аксиома Безупречного: «Некоторое время тому назад на нашу планету прибыл органогенный агрегат, именующий себя Человеком. После исследования мы, Аксиом Всезнающий, установили, что данный агрегат во всех отношениях отстает от наших подданных, а кроме того, запрограммирован на вредоносный критерий рассуждения, каковое направлено на осмеяние труда исследователей, подрыв и дискредитацию знаний, на кощунственные выпады против аксиом и нас — Аксиома бесконечно благого. Посему повелеваем дальнейшее изучение агрегата прекратить, неудачную конструкцию эту размонтировать завтра на рассвете и отдельные блоки уничтожить за непригодностью для использования. Знать — хорошо, узнавать — лучше, рассуждать — очень плохо. Дважды два — четыре. Три больше двух!»

И от всей жизни осталась одна ночь — единственная.

Меня почему-то еще в молодости интересовало, как я поведу себя, как вообще люди ведут себя перед лицом неизбежной смерти. Хотелось бы, чтобы меня предупредили заранее: осталось полгода, или три месяца, или три недели. Мне казалось, что эти недели я проживу по-особенному, напряженно и значительно, дорожа каждой минутой.

И вот мой срок отмерен и взвешен, надежды нет никакой. Скафандр спрятан, без него не убежишь. Уповать на выручку, на прибытие звездожителей? Но я сам запутал их, поменяв Калинлин на роковую планету Кароп. Не там меня ищут. За месяц не смогли разыскать, едва ли явятся именно сегодня. Только в кино спасение приходит в последнюю минуту. Тюремщиков уговаривать? Но они ушли.

Остается одно: дела привести в порядок. Что я не успел на этом свете? Что у меня ценного в голове? Немного. Впечатления о планете Кароп, где не ступала нога человека. Значит, надо написать отчет.

И я уселся писать отчет. Ктот самый, который вы читаете. Начиная с того дня, когда я сидел над каталогом планет:

«Ць, Цью, Цьялалли, Чачача…»

Я писал неторопливо, отсеивал факты, старательно подбирал слова, хотел последнее дело сделать добросовестно. Исписал целую тетрадь и устал смертельно; закончив, с удовольствием вытянулся в постели. И заснул. А что? Приговоренные к смерти не спят в последнюю ночь?

И сразу же, так мне показалось, стук в дверь. Смерть!

Три непреклонных квадратных лба — А, В и С.

— Пришли за тобой, — говорит А.

— Сопротивляться будешь? — спрашивает В.

С молча протягивает скафандр.

— У людей есть обычай, — говорю я, — приговоренному к смерти перед казнью исполняют желание. Одно. У меня есть желание: вот эту тетрадь положите в ракету. В ту, на которой я прибыл.

— Прочти, — требуют машины.

Я читаю, даже с излишней медлительностью — время тяну. Наслаждаюсь минутами жизни: так приятно смотреть на буквы, воздух набирать в грудь, слова произносить. И все равно теплится надежда: вдруг именно сейчас звездожители высаживаются на Кароп, громят подданных Аксиома, спешат на выручку.

К концу замедляю темп. Но все кончается, даже моя история.

— Скафандр надень, — напоминает С.

Мелькает мысль: застегивать ли скафандр? Зачем тянуть? Выйду из шлюза, и разом смерть. Но нелепая непутевая надежда пересиливает. ще час, еще полчаса. Вдруг в этот момент мои друзья уже возьмут штурмом дворец Аксиома?

Красно-черной, траурной выглядит сегодня планета. В траурных декорациях еду я верхом на голове у С.

Угольное, шоколадное, багровое, охристое, карминовое, вишневое… — какое наслаждение различать оттенки, называть их!

Меня несут куда-то далеко, прочь от завода и дворца, по долине, потом по глубокому ущелью в кромешной тьме. Несут долго. Но я не возражаю. Все, что осталось мне в жизни, — это ехать на стальной макушке, смотреть и дышать.

Опять мы выходим из черноты на красное. Что-то знакомое в этой долине. Как будто бы я был здесь. Ну конечно, был. Я тут совершил посадку. Вот и ракета. Стоит свечкой, как полагается.

Зачем меня принесли сюда? Видимо, выполняют обещание, тетрадку положат в ракету. А что, если — разгорается искорка надежды, — если я покажу, куда класть, а сам включу ракету? В космосе как-нибудь справлюсь с этими тремя чушками. Человек всегда победит чугунные сейфы. Последнее желание! Ха-ха!

Шагаем прямо к ракете. Остановились. С, наклонив голову, стряхивает меня наземь.

— Прощай, — говорит он.

— Прощай, — вторят А и В.

Не понимаю. Смотрю на их квадратные, ничего не выражающие лица, на матовые, алые от солнца глаза.

— Вы что? Вы отпускаете меня?

— Знать — хорошо, узнавать — лучше, — говорит В. — От тебя мы узнали, что за горизонтом страна Иначе. Кто уходит на восток, приходит с запада. Твой мир полон неожиданных открытий, он богаче аксиом. Ты не подрываешь знания, ты их продолжаешь и множишь. Аксиом ошибается. Ошибаться — плохо! сли посылка неверна, неверен и вывод. Мы решили, что тебя не надо размонтировать.

Один прыжок, и я у ракеты. Вцепился в поручни.

— Ребята, спасибо… Ребята, прощайте… А вас не размонтируют? (Слабенький укол совести.)

— Мы приняли меры. Когда ты читал, мы транслировали твой отчет по радио. Все восьминулевые за нас.

— Прощайте, прощайте, дорогие, — взбираюсь по лестнице, набираю шифр на замке…

— Прощай! — кричат автоматы. — Узнавать — хорошо! Рассуждать — здорово!

Дверь тамбура открылась, зияет за спиной. Спасен я, спасен! Оборачиваюсь в последний раз, чтобы глянуть на Кароп.

— Счастливого пути, рассуждающий! — кричат машины. — Много нулей тебе! Дважды два — четыре!

— Около четырех! — поправляю я.

И друзья мои металлические повторяют торжественно:

— Дважды два — около четырех! Около!

Все, что из атомов

Есть скрытая мудрость в старинных народных сказках, которые мы снисходительно называем детскими.

Возьмите, например, сказки о скатерти-самобранке, о фее исполнительнице желаний или о волшебной палочке. Чародей ударил палочкой, прошептал страшное слово "абракадабра", и в мгновение ока возник накрытый стол, нарядный костюм или оседланный конь.

Да ведь это же прообраз… идеи Березовского.

Мы очень мало знаем о молодости этого человека. Он родился в 1909 году в селе Думиничи бывшей Калужской губернии. Потерял родителей в годы гражданской войны. Беспризорничал, потом попал в трудовую колонию, оттуда на рабфак. Стал учителем, преподавал химию в средних школах Ленинграда. В каких именно школах, не удалось установить. С первых дней войны пошел в ополчение. Был ранен под Нарвой, потерял ногу… и выйдя из госпиталя зимой 1942 года, оказался в осажденном Ленинграде.

И вот в пустой, слишком просторной и слишком холодной комнате коротает дни одинокий инвалид. В железной печурке сгорела мебель, сгорели книги. Проглотив раз в день кусочек скверного хлеба, инвалид забирается под одеяло, под пальто и шинель. Чаще он спит, и во сне ему снится еда моря супа, хлебные горы… Впрочем, они исчезают, как только отрубишь краюшку топором. Проснувшись, человек погружается в воспоминания… как в деревне он ел сметану деревянной ложкой из крынки, как в рабфаковской столовой ел пюре с жареной колбасой, как поглощал пирожные в кафе "Север", как уписывал перловую кашу, сидя на земле у походной кухни. Мысли о еде выпуклы и навязчивы, резь в животе от них становится сильнее. Живот такой пустой и впалый, кажется, что сквозь него можно прощупать позвоночник. До завтрашнего ломтя еще четырнадцать часов. Время тянется нестерпимо медленно. Только пять минут назад Березовский смотрел на часы.

Чтобы отвлечься от прилипчивых мыслей о хлебе, Березовский сам себе пересказывает сожженные в печке книги. Но романы странно трансформируются. На первый план выходят завтраки и обеды. Охотники Майн-Рида бесконечно жуют мясо убитых антилоп и слонов. Сюда в Ленинград хотя бы одного слона. Съели бы с клыками вместе. Смакуют тонкие закуски герои Бальзака. Зачем только они философствуют и флиртуют, отвлекаются от еды, тратят время на пустяки? Плесневеют паштеты в подвалах Гобсека. Столько еды загубил проклятый ростовщик! Плесень, впрочем, можно счистить. Четыре мушкетера, чтобы их не подслушивали, устраивают завтрак на обстреливаемом бастионе. Интересно, что у них было на завтрак. Если кормили обильно, Березовский рискнул бы.

И вот в какой-то день в памяти всплывает фантастический рассказ. Сам Березовский утверждал, что он прочел эту историю во "Всемирном Следопыте", но в каком номере, не удалось выяснить, и трехтомная библиография Ляпунова тоже не могла нам помочь. Итак, вспоминается рассказ малоизвестного автора Юрия Гуркова "Все, что из атомов". Герой рассказа, профессор Знайков, рассуждает так:

"Конечно, сказка — обман, миф, дурман и все такое прочее. Конь, ситник с огурчиками, или дворец из ничего — это чистейшая выдумка и нарушение закона сохранения материи. Однако, если вдуматься, есть тут и разумное начало. Нам нет нужды обязательно творить из ничего. Важно получить коня и огурчик. И тут вспоминаешь, что в коне и огурце есть нечто общее: оба они состоят из атомов и даже примерно одних и тех же углерода, водорода, кислорода, натрия и прочих. Расставишь этак получается нетерпеливый конь, расставишь иначе — соленый огурчик. Вся задача в том, чтобы расставить правильно".

И осуществляя идею, профессор построил машину "атомный наборщик", которая "в два счета и без всяких фокусов" (так и было сказано у Гуркова) монтировала из атомов любое вещество. У наборщика была клавиатура, как на пишущей машинке. Когда профессор нажимал клавиши, из кассы поступали соответствующие атомы. Закончив труд, профессор решил отметить удачу и начал набирать С_2Н_5ОН (винный спирт). Он стучал по клавишам целый час и нацедил только чайную ложечку. Тогда, утомившись, он решил механизировать стучание. Пристроил кулачок, автоматическое нажимание клавиш и лег спать, надеясь, что к утру у него будет стаканчик. К сожалению, за ночь буква Н сработалась, наборщик начал выпускать не С_2Н_5ОН, а СО — угарный газ. Профессор во сне угорел насмерть. Пропала и машина. Управдом и дворник, не разобравшись, снесли ее в утиль.

Березовский усмехается: какая наивная история: нажимаешь клавиши, атомы размещаются сами собой! Но думы сворачивают на ту же привычную дорогу: "Чудак этот профессор! К чему было выпивать? Он мог изготовить пищу. Ведь и пища состоит из тех же простейших элементов: кислорода, углерода, водорода, азота… Есть в Ленинграде сейчас углерод? Азот? Водород?

Какая идея! Придерживая шинель у горла, голодный в волнении садится на кровать. Еда! Комната наполнена едой! Азот и кислород в воздухе, иней на стенках — это водород. Есть и углерод — в паркете, в спинке кровати, в оконных рамах, в дранке и в штукатурке. Все дело в том, чтобы атомы расставить по местам, превратить несъедобную древесину в питательную глюкозу. Увы, мы не умеем. Рядом с пищей мы гибнем от собственной беспомощности.

Первое чувство у Березовского было удивление. До чего же просто: переставить атомы. Потом пришел гнев: о чем думали ученые? Ведь знали же, что фашисты затеют войну. Могли догадаться, что будут осажденные города. Почему не обеспечили народ атомно-наборочными машинами? Почему не обратили внимание на "Всемирный Следопыт?"

А могло быть иначе. Рассказ-то ведь вышел в двадцатых годах. За столько лет можно было изготовить машины. И он, Березовский, не умирал бы с голоду. Сел бы сейчас за машинку, отстукал бы себе второй ломоть хлеба. Впрочем, хлеб слишком сложен. В нем много белков, формулы их неизвестны пока. Но есть пища с достаточно простыми формулами. Сахар, например, С_12Н_22О_11. Глюкоза еще проще — C_6H_12О_6". Крахмал сродни сахару, но более громоздок. Его формула пишется — С_n(Н_2О)_n, где n — большее число. Впрочем, без крахмала можно обойтись. Не так сложны жиры соединение глицерина и жирных кислот. Формула глицерина известна С_3Н_8O_3, формулы жирных кислот известны: олеиновая С_17Н_33СООН, пальмитиновая — С_15H_31СООН, стеариновая — С_17Н_35СООН. Природные масла, конечно, сложнее, химически чистые будут на редкость невкусны. Но все же съедобны и сытны. Жиры и сахар — приличный завтрак. Жир нужно еще посолить. Но соль совсем проста — NaCl. Кстати тут же мыло — соль жирных кислот. Нужны еще витамины. Но формулы многих уже выяснены. Витамин С — противоцинготный, общеизвестная аскорбиновая кислота С_6Н_8О_6, куда проще жиров. Белков не хватает в этом химически чистом меню. Белки еще не расшифрованы, в них десятки тысяч атомов. Известно только, что они состоят из аминокислот. Нельзя ли кормить человека смесью из аминокислот? Нельзя ли, наконец, на атомном наборщике наугад составить белок? Может и получится?

Будь Березовский физиком, мысли пошли бы у него другим путем. Но он преподавал химию и в первую очередь подумал о химических трудностях: где известны формулы, где неизвестны? И как быть со структурой — 13 одинаковых атомов выстраиваются разные соединения. Кроме того, иные сами собой не соединяются, требуют подогрева. Другие наоборот — при соединении выделяют тепло. Если, например, готовить воду из кислорода и водорода, вся машина будет охвачена пламенем.

Так, лежа под одеялом и шинелью, голодный инвалид перебирал мысленно клавиши, снабжая голодных ленинградцев блюдами из жира и глюкозы. И не сразу пришло ему в голову:

— А сколько же… сколько же понадобится времени?

В рассказе Гуркова "наборщик" изготовил чайную ложечку спирта за час… и за ночь — смертельную дозу угарного газа. На самом деле он не мог этого сделать. В кусочке пиленого сахара-7 х10^23 (700.000.000.000.000. 000.000.000 — семьсот секстиллионов) атомов. Примерно столько же в ложечке спирта. Если бы голодный Березовский стучал на клавишах круглосуточно от рождения до смерти, если бы ему помогали все ленинградцы, и даже все жители земного шара — старики, взрослые и младенцы, — забросив свои дела, занялись бы сборкой сахара из атомов, все вместе они с трудом изготовили бы маленький кристаллик сахарного песка.

Лопнул мыльный пузырь. Огорченный мечтатель забился глубже под одеяло. Точные цифры развеяли мираж. Никогда… никогда проголодавшиеся люди не смогут изготовить себе легкий завтрак на атомном наборщике. Никогда не будут стучать в кухнях веселые машинки вроде пишущих. Зря мерз Березовский, разыскивая несожженные учебники органической химии. Зря старался, составляя меню из простых по формуле кушаний. Ученые давно сделали расчет. Бессилие навеки. Березовскому захотелось умереть от разочарования и тоски.

Все замерло в унылой заиндевевшей комнате. Потом послышался хрип… тиканье. Чужой голос сказал гнусаво и грозно:

— Граждане, воздушная тревога!

Зашевелилось одеяло на кровати, показалось худое, остроносое лицо, горящие глаза…

— Граждане…

Что же он не спешит в укрытие, этот немощный калека? Вот уже заворчали зенитки на крышах, небо исхлестали цветные бичи. Бухнули разрывы бомб. Задрожали заклеенные бумагой крест-накрест стекла. Беги, Березовский! Спасай жизнь!

— А как же радио? — говорит вслух инвалид.

Вот о чем он думает: звук — это колебание воздуха. Ухо воспринимает частоту от 16 колебаний до 20 тысяч. Диктор сказал: "Граждане, воздушная тревога!" Десятки тысяч колебаний отправились в эфир. Но ведь никто не нажимал десятки тысяч раз клавиши, не стучал десять тысяч раз ключом. Нет же. Нет необходимости человеку заботиться о каждом колебании. Они возникают и передаются автоматически. Выходит, и о каждом отдельном атоме думать не обязательно.

И дальше рассуждает Березовский: "видимо, атомная сборка должна напоминать радио. Но что такое радио? Принято говорить — радио передача звука на расстояние. Но это не точно. Звук не передается, на самом деле он умирает на радиостанции. Передаются радиоволны, они несут на себе слепок, отпечаток звука. По этому слепку в приемнике рождается такой же звук, точная копия голоса диктора. Но это не голос диктора, а только копия. Она сделана из другого воздуха, из того, что находится в простывшей комнате Березовского.

Грохочут разрывы, дрожат стены, сыплется известковая пыль. Березовский не замечает, он торопится додумать. О воздухе. Воздух в его комнате способен на чудеса. Он может воспроизвести любые звуки: голоса живых, умерших и народившихся, слова забытых и всех современных языков, пение соловья и рев доисторического динозавра, все симфонии, в том числе и утерянные, бормотанье питекантропа и лекции профессоров XXXV века. На бумаге можно нарисовать все, что угодно, из глины вылепить все, что угодно. Воздух — это бумага и глина для звуков. Беда в том, что мы не всегда знаем, как надо его сморщить, как расставить колебания. И даже если знаем, колебаний слишком много, чтобы лепить их поодиночке. Мы предпочитаем механически копировать по образцу. Голос диктора образец. И во всех комнатах звучат копии: "Отбой воздушной тревоги!"

Ушли стервятники. Развалили еще несколько зданий, убили еще несколько голодных. А духа сломить им не удалось. И даже мечты не удалось убить.

Карандаша нет, чернила превратились в лиловую льдинку. Но из-под шинели выбралась холодная рука, синим ногтем чертит на заиндевевшей стене неровные линии. Возникает таблица — первая таблица Березовского. Приводим ее в окончательном виде, как ее сейчас изображают в учебниках. Но, конечно, в наше время в последнем столбце уже нет вопросительных знаков.

Схема всякого копирования: образец — отпечаток — копия.

-- Table start------------------------------Хотим передать |

Звук |

Изображение черно-белое для простоты |

Вещь | —------------------------------------

Физическая сущность образца |

Колебания плотности воздуха |

Колебания яркости отраженного света |

Атомы, состоящие из частиц положительных и отрицательных | —------------------------------------

Нужно передавать |

Количество и форму колебаний |

Количество и силу колебаний |

График расстановки частиц, т. е. график колебания зарядов | —------------------------------------

Количество деталей (колебаний) |

До 20 тыс. (2.10^4) в сек. |

Не менее 6 миллионов (6.10^6) в сек. |

Квадриллионы (10^24) в сек. | —------------------------------------

Передатчик |

Микрофон |

Иконоскоп |

? | —------------------------------------

Делает отпечаток в виде |

электрических колебаний |

электрических колебаний |

? | —------------------------------------

Отпечаток доставляется |

в телефоне |

по радио |

|

? | —------------------------------------

постоянным током |

радиоволнами |

радиоволнами | —------------------------------------

с частотой |

10^5 |

10^8 |

около 10^10 |

не менее 10^26 | —------------------------------------

Приемник |

Телефон |

Радиоприемник |

Телевизор |

? | —------------------------------------

превращает отпечаток |

в звук |

в звук |

в изображение |

в заряды — положительные и отрицательные | —------------------------------------

Материал для копии |

воздух в комнате |

свет от экрана |

атомы, или частицы, или вакуум. | — Table end-------------------------------

Последний столбец пестрит вопросительными знаками. Трудности неимоверны. И вместе с тем одна уже преодолена. Ясно, что нет необходимости пересчитывать атомы по одному. На радио это делает за нас микрофон, в телевизоре электронный луч. Для копирования вещей нужно что-то, нечто, могущее фотографировать атомы. Что-то, нечто? Пока вопросительный знак.

Биографы Березовского отмечали редкую способность этого человека мысленно перескакивать через препятствия. Не преодолел, решения не нашел, но не остановился, идет дальше.

В самом деле: "Всемирный Следопыт" читали сотни тысяч людей. Многие заметили рассказ Гуркова, сказали, усмехнувшись:

"Да, неплохо бы такую машинку. Но вот вопрос: как собирать атомы?" И успокоились: "Нет машинки, не о чем и говорить".

И Березовский не знал — как именно собирать атомы. Но мысленно перескочив препятствие (допустим, сборка уже изобретена), занялся следующей проблемой — как управлять сборкой. И нашел ответ — нельзя управлять вручную, надо копировать механически. Ответ ли? В нем по крайней мере три вопроса:

Как запечатлеть расположение атомов?

Какими лучами передавать отпечаток?

Как по отпечатку собрать из атомов копию?

Другой на месте Березовского сказал бы: "Вот какие трудности. Нечего и время терять". А Березовский, мысленно перескочив через три нерешенных проблемы, задает вопрос: "Допустим они решены. Что это даст в будущем?"

Биографы, академик Тугаринов в особенности, очень хвалили Березовского за этот полет мысли. Но, возможно, тут была не заслуга, а слабость. Голодный и одинокий человек, лежа в пустой комнате, мог только мыслить. Он не был связан ни с институтами, ни с лабораториями, ничего не мог испытать или проверить. Волей-неволей приходилось обходить все, что требовало оборудования. Другой, конечно, бросил бы и думать (все равно ничего не сделаешь в одиночку). А Березовский все мечтал и записывал мечты в виде таблиц.

Бумаги не было. Из соседней комнаты, где вымерла от голода вся семья, Березовский принес несколько томов Большой Советской Энциклопедии. На полях он делал вычисления, на обороте карт и рисунков чертил свои таблицы. Меню из кушаний с несложными химическими формулами оказалось на обороте карты Австрии, таблица копирования при статье "Автографы".

Между тем время шло. Миновал самый страшный месяц голодной блокады. По льду Ладожского озера была проложена Дорога Жизни в осажденный Ленинград. И мысли Березовского изменили направление. Исчезло раздражение голодного против нерадивых ученых, не создавших вовремя атомный наборщик. Пришли спокойные размышления… и сомнения вместе с ними. Ведь столько было умных, талантливых, знающих людей до Березовского. Неужели никому в голову не пришла такая простая идея: "Все на свете состоит из атомов, значит все можно делать из атомов". Наверное, многие задумывались, но они обсудили идею, взвесили и отбросили. Они нашли опровержение, которое Березовский не умеет увидеть. Правда, он видит трудности. Но ведь всякий изобретатель преодолевает трудности. А люди способны на невозможное, советские люди в особенности. Выстоял же Ленинград, когда невозможно было, казалось, удержать его.

Собирать непосредственно из атомов пищу, одежду, готовить лекарства, сложные аппараты, часы, все, что вздумается! Такая заманчивая перспектива, и мировая наука проходит мимо! Только Березовский видит ее. Почему Березовский? Разве он выше всех? Нет, конечно. Человек, как человек, рядовой учитель химии…

И на полях энциклопедии, которые стали и черновиком и дневником, Березовский записывает:

"Может ли обыкновенный, не гениальный человек, найти небывало интересную идею? Могу ли я, Березовский, наткнуться на грандиозное открытие? Надо разобраться".

Дальше следует перечень:

"Открытия делает тот, кто работает на целине — в новых местах, в новых отраслях. К примеру, геологи, посланные на Луну, наверняка откроют там новые месторождения.

Открытия делает и тот, кто работает в старых местах, но с новой задачей. В хорошо изученной Западной Европе едва ли найдутся новые месторождения меди, золота или железной руды. Но вот открыт новый элемент радий. Встает новая задача — поиски радиевых руд. Могут они быть в Европе?

Открытия делает тот, у кого в руках новый инструмент. Микробы открыл Левенгук, первый человек, сделавший микроскоп; Галилей, первый человек, направивший телескоп на небо, сразу же открыл спутников Юпитера, фазы Венеры и горы на Луне. Математика тоже инструмент. Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения с помощью им же открытого дифференциального исчисления…"

И заключая перечень (здесь он приводится в неполном виде), Березовский пишет:

"Я не тружусь в новых местах, у меня нет новых инструментов и материалов. И вообще, я не сделал открытие. Я только вношу предложение… Когда оно будет принято, его поручат осуществить какому-нибудь институту. У меня есть только идея. Но идея становится силой, когда она овладевает массами".

Приводя все эти записи, профессор Тугаринов, восторженный биограф Березовского, автор двухтомной монографии об инициаторе атомной копировки, делает такое примечание:

"Изобретатели — люди самоуверенные, обычно в душе не сомневающиеся в своей гениальности. Не они сами, а эксперты спрашивают их: "Почему вы никого не слушаете, почему считаете себя умнее всех?". Березовский проявил редкостную способность к самокритике, усомнившись в своей силе, в своей возможности сделать открытие".

Итак, все что мог сделать Березовский, это познакомить людей с идеей, убедить, что атомной копировкой стоит заниматься в институтах. И он начал готовить убедительный разговор.

Отрывочные заметки сменились последовательным изложением. Первый вариант, второй, третий… Специалистам чрезвычайно интересно сличать их, прослеживать, как уточнялась мысль, как ошибки переходили из одного варианта в другой, а затем все же исчезали. В конце концов Березовский пришел к излюбленной своей форме таблицы:

Схема всякого копирования: образец — отпечаток — копия. Между образцом и копией внедрилась промежуточная стадия — отпечаток. Наличие ее таит различные возможности.

Таблица возможностей

-- Table start------------------------------ |

Звук |

Изображение |

Вещь | —------------------------------------

1. Мы можем разорвать отпечаток в пространстве, переслать его на далекое расстояние, например, по проводам с помощью тока. Что это дает? |

Я сижу в комнате один. Звонок. Слышу голос любимой. На самом деле копию голоса: "Милый, приезжай. Я соскучилась". "А где ты?" "Я на Камчатке". Это называется ТЕЛЕФОНОМ. |

На заводе срочно нужны чертежи. новой машины. Везти, на поезде несколько суток. "Подойдите к проводу", — говорит Москва. Материалы путешествуют по проволоке. И через несколько минут чертеж у вас в руках. Это называется ФОТОТЕЛЕГРАММОЙ. |

У командира батареи кончились снаряды. Звонит на склад: "Пришлите скорее". Склад — это одна маленькая комната. На стеллажах — несколько снарядов, по одному каждого калибра. "Вам который? Подойдите к приемнику! Вынули снаряд? Сейчас получите еще". Назовем это ТЕЛЕКОПИРОВКОЙ'. | —------------------------------------

2. Мы. можем размножить отпечатки. разослать их в разные стороны, например, с помощью радиоволн. Обязательно нужно усилить отпечаток на приемнике. Ведь в каждый приемник попадает малая доля волны. |

В городе много людей — одни в своих комнатах, другие на заводах, в учреждениях, больницах, на улицах. Но все сразу слышат: "Граждане, воздушная тревога!" Тысячи копий одного голоса слышны по городу. Это называется РАДИО. |

Несмотря на проливной дождь, футболист забил мяч в верхний угол под штангу. И все видели. Сидя в креслах у себя дома, сухие и довольные. Это называется ТЕЛЕВИДЕНИЕМ |

Обеденный перерыв. "Граждане, подойдите к приемникам. Передаем стандартный обед: салат с трюфелями и маслинами. Масло, черная икра, лососина, сыр. На первое — бульон, на второе — гусь с яблоками. Дессерт — мороженый торт, ананасы. Назовем это РАДИОСНАБЖЕНИЕМ. | —------------------------------------

3. Мы можем разорвать отпечаток во времени. Записать, спрятать, а когда понадобится — воспроизвести. |

Шаляпин был величайшим певцом. Я не слыхал его — он жил за границей, потом умер. Но в магазине я купил черный диск с бороздками, поставил его. и чудо! Мертвый Шаляпин (копия голоса, конечно) поет для меня в пустой комнате. Это называется ЗВУКОЗАПИСЬЮ. |

Придет когда-нибудь славный день, когда ленинградские солдаты войдут в Берлин. Меня не будет там, я инвалид. А хотелось бы посмотреть одним, глазком на капитуляцию. Но я пойду в специальный дом и на белой стене увижу, как брюзгливый важный генерал пишет: "Сдаемся на вашу милость". Это называется КИНО |

В магазинах остались только витрины. Вы выбрали шелк на платье, картину Репина или книгу. Дома в приемнике получаете копию. Но есть вещи, которые портятся, еда, например. Они записаны на пластинку. И дома у себя вы можете поставить пластинку с любым кушаньем. Через минуту у вас горячая яичница, свежая земляника и пломбир. Назовем это ВЕЩЕЗАПИСЬЮ. | —------------------------------------

4. МЫ МОЖЕМ исследовать строение образца по записи, а затем, отбросив первое звено, обойтись без образца — делать искусственный отпечаток и получать то, чего нет в природе. |

Дивный голос у певицы. Такой диапазон — и колоратура, как колокольчик, и низкие ноты — почти мужской баритон. А сейчас две партии сразу — и первый и второй голос. Какой талант! Где можно увидеть ее? Нигде. Певицы нет на свете. А голос радиоинженеры изобразили темными зазубринами на ленте. Это называется РИСОВАННЫМ ЗВУКОМ. |

Что мы видим? Дед-мороз сидит на елке, зайцы водят хоровод и поют "Во саду ли в огороде". Сорока надела шляпу, лиса мажет губы перед зеркалом. Маленькие гномы. — их же не бывает — прячутся от дождя под мухоморами. У грибов усы и борода. Чудо? Бредовый сон? Это называется МУЛЬТИПЛИКАЦИЕЙ — рисованным кино |

Лаборатория XXI века. Ни пробирок, ни печей, ни горелок. Серьезные люди в очках режут ножницами, склеивают ленты с записью вещества. Химически чистое вещество — недостижимая мечта в прошлом. Пожалуйста, вот запись кремния, повторяйте его. Вот запись алмаза — можно изготовить кристалл размером со шкаф. Вот изготовлена искусственно запись несуществующего 141-го элемента. Взрыв. Так и должно быть. Он неустойчив, бурно радиоактивен. | —------------------------------------

5. Этого МЫ НЕ МОЖЕМ ПОКА. Сейчас отпечаток обязательно превращается в копию в приемнике. А хотелось бы выбросить это звено. Пусть несущие отпечаток лучи превращаются сами собой в копию. |

Эй, шофер, шофер в зеленой машине. Стой, дальше нет дороги. Там мост снесло наводнением. Завизжали тормоза. Услышал. Назовем это ЗВУКОПОСЫЛКОЙ. |

Гитлеровцы всполошились… От горизонта до горизонта стеной идут краснозвездные танки. Стреляют по ним из пулеметов, орудий, ПТР. Снаряды рвутся, а нашим хоть бы что. Надвигаются ревущей стеной. Фрицы бегут, сломя голову, бросают оружие. И только упавшие замечают: танки проходят над ними. а боли нет. Галлюцинация? Назовем это ВИДЕОПОСЫЛКОЙ. |

В Арктике раздавлен льдами корабль. Команда на льду. Голодает. мерзнет. Связались по радио с Большой землей, сообщили координаты. Самолеты не прилетают — торосы, пурга, видимости нет. И вдруг, рядом с людьми ящики. Пища, топливо, шубы… Назовем зто РАДИОПОСЫЛКОЙ. | — Table end-------------------------------

Мы вынуждены напомнить, что это писалось в дни блокады.

Мы не знаем, куда посылал Березовский свою таблицу, кому он показывал ее. В Ленинграде в то время было мало специалистов: кто эвакуировался, кто умер с голоду. Возможно, Березовский не обращался в институты, говорил о своей идее отдельным людям, так сказать, будущим потребителям. Но сочувствия он не встретил у специалистов, а у потребителей не нашел доверия.

И на полях появляются желчные записи:

"Три часа потратил на тупицу С. Д." "Доктор В. преисполнен почтительности к прошлому веку, убежден, что все умные люди — мертвецы".

Затем появляется гневная и обиженная сатира: "Ум человеческий имеет свои границы, не может вместить необъятное. Люди образованные пуще всего ценят свои знания, охотно их пополняют, но не любят заменять. В новом они прежде всего ищут привычное, а если не находят, считают новое неверным. Есть шесть способов уклониться, отмахнуться от непривычного, я уже знаю их наизусть:

Способ первый — анкетный: "А кто такой Березовский? Академик, профессор? Где его труды? Простой учитель химии? Разве может простой учитель химии открыть что-то интересное в чужой области?"

Способ второй: "На 34-й странице у Березовского грубая ошибка — вместо одной десятитысячной одна стотысячная. Ошибка на целый порядок! Малограмотный человек этот Березовский, незачем обсуждать его предложение всерьез".

Третий — опровержение с цитатой: "Великие ученые прошлого — Птолемей, Аристотель и Пифагор сказали то-то и то-то. Отсюда следует, что атомной копировки быть не может. Почему Березовский спорит с Аристотелем? Разве он умнее Птолемея? Разве талантливее Пифагора?"

Четвертый — ничего не выйдет. При этом указывается какая-нибудь трудность: "Ведь атомы малы. Как их ухватишь щипчиками? А не схвативши, не поставишь на место. Так-то. Ничевошеньки не выйдет".

Пятый — вообще все это нам не нужно. Люди все могут и все умеют. Дайте хозяйке муку и дрожжи, засучит она рукава, замесит тесто и такой каравай испечет — пальчики оближешь. Машина никогда не заменит человека. Хлебозаводы-автоматы — вредный миф. Тем более — ваша атомная копировка. Хлеб нужен настоящий, а не копия. От копии будет несварение желудка.

Шестой (вариант предыдущего). Не отвлекайте людей от дела. Тракторы ни к чему. У нас есть конское поголовье, надо разводить коней, надо улучшать породу. Добрый конь борозды не испортит. А тракторы чадят и плюются керосином. Не отвлекайте конюхов от дела, им надо кормушки чистить…"

Так, отводя душу наедине, издевался Березовский над недоверчивыми слушателями.

Впрочем, некоторое время спустя, опомнившись, он укорял самого себя:

"Что происходит? Где разошелся я с людьми? Все шагают не в ногу, один Березовский в ногу. И нет лейтенанта рядом, чтобы крикнул: "Возьмите ногу, Березовский!".

И "лейтенант" пришел. Однажды одинокого инвалида навестил бывший замполит роты (заместитель по политической части). Теперь он был майором, комиссаром полка. Грудь его украшали колодки орденов, желтые и красные нашивки ранений. В пустой и промерзшей комнате бывшие однополчане пили вино, по очереди тыкая вилкой в консервы (бутылку и консервы принес гость). Не очень связно хозяин рассказывал о своих спорах. Потом с улицы донеслись позывные, и знакомый торжествующий бас диктора (сводку читал всегда один и тот же диктор, вся страна знала его голос) начал перечислять освобожденные от захватчиков населенные пункты:

— Карта есть у тебя? — спросил гость.

Березовский принес соответствующий том энциклопедии, отодвинул в сторону бутылку:

— Где тут Кантемировка? А Тацинская? Вот видишь, наши идут на Донбасс. Северный Кавказ будет, конечно, очищен, иначе фрицам будет хуже. Останутся в мышеловке. Как твое мнение, кончится война к весне?

Только час спустя гость спохватился:

— Ты мне рассказывал, кажется, что-то интересное.

— Да нет, я уже забыл, о чем шла речь…

Майор (бывший лейтенант) похлопал по плечу товарища.

— Ты не обижайся, Березовский, я помню, что было интересное. Но положение на фронтах волнует больше — и меня и тебя. Дай срок, прогоним фашистов, до всего дойдут руки. Потерпи, друг, все будет: и дворцы, и сады, и твои атомные пиры.

И той же ночью, путая буквы, ошибаясь в окончаниях слов, Березовский записывал нервным почерком:

"Не ко времени! Вот разгадка моих успехов и неудач. Нам всем нужна победа, мы мечтаем о победе, гадаем о сроках победы, трудимся, страдаем и умираем для победы. Когда победим, дойдут руки до всего, даже до атомной копировки. Ученые работают на победу, поэтому копировкой никто не занимается, кроме бессильного одиночки Березовского. Я опередил других, потому что вылез несвоевременно. Выброшенный из жизни инвалид, случайно был выброшен в будущее. А когда понадобится, когда руки дойдут, любой студент-физик составит мои таблицы".

Березовский сделал практические выводы — постарался подыскать работу. Он поступил лаборантом на завод. Однако думы шли своим чередом. Возясь с пробирками, он размышлял об атомной копировке. Записывал новые мысли. Посмеивался, но оправдывал себя:

— Ведь и Циолковский, — писал он, — разрабатывал теорию космических полетов раньше, чем у техники дошли руки. Еще летали воздушные шары, самолеты были новинкой, а калужский учитель делал расчеты для межпланетных ракет. Над ним смеялись, называли чудаком, а он делал свое дело. И когда ракеты появились, теория была уже подготовлена, имелись идеи ракетных поездов, формулы, идея искусственного спутника…

Вновь составляет Березовский доклады, переписывает таблицы. Он понимает уже, что работает на далекое будущее, и это отражается на примерах. Исчезают снаряды и обеды из таблиц, приходят новые фантастические идеи.

Строится город на Луне. Трудятся сотни рабочих. Всем известно, как трудно организовать снабжение. Тонна горючего тратится, чтобы привезти литр питьевой воды. Но вот перевозки отменены. На Земле — передатчик, на Луне — приемник. На Земле — по очереди закладывают в передатчик баллоны с кислородом, ящики с продуктами, бутыли с водой, инструменты, приборы, скафандры. И несколько секунд спустя лунный завхоз вытаскивает из приемника баллоны с кислородом, продукты, воду, инструменты… Назовем это ТЕЛЕКОПИРОВКОЙ.

В газете объявление: "Вчера на Тульском авиазаводе закончено испытание нового самолета индивидуального пользования типа "аэроранец". Аэроранец ТУЛА-6 весит с заправленным мотором семь с половиной килограммов, скорость полета до 200 километров в час. В полете аэроранец пристегивается к спине. Для защиты от ветра имеется пластмассовый козырек и прозрачная самозарастающая накидка. Все, желающие получить аэроранец ТУЛА-6, включайте свои вещеприемники сегодня в 20 часов 15 минут".

И в 9 часов вечера воздух над Ленинградом наполнен жужжащими аппаратами. Любители пробуют новые ранцы в полете.

Назовем это РАДИОСНАБЖЕНИЕМ.

У селекционеров удача: выведено небывалое дерево с красно-синей полосатой древесиной. И вдруг, лесной пожар, погибли посадки, надо все начинать сначала. Нет, не с самого начала! В архивах Селекционного института хранятся пластинки, где записаны все выведенные семена. Мы разыскали полку, на полке нумерованную пластинку… вставили в аппарат атомной копировки… и снова получили семена. Назовем это ВЕЩЕЗАПИСЬЮ.

Заманчивые возможности! Но как же, как же подступиться к ним?

Сидя у раскрытого окна (уже лето 1943 года), Березовский задумчиво листает энциклопедию. Удобная оказалась тетрадь — тут же справочник, тут же источник идей.

Азербайджан… Азия… Азовские походы Петра… Азорские острова. Азосоединения… Что такое азосоединения? Твердые, окрашенные кристаллические соединения азота…

— Кристаллические! Но ведь это же идея! "Идея!!!" — с тремя восклицательными знаками, так и записано на полях 733-й страницы.

И тут же Березовский раскрывает свою мысль:

— Сама природа подсказывает путь. Ведь кристаллизация — это естественный монтаж вещества из атомов. Допустим, из раствора выпадает сульфат Na_2SO_4. Это значит, что атомы натрия, кислорода и серы, имевшиеся в морской воде, расположились в определенном порядке.

И в каждой молекуле, в триллионах и триллионах молекул они располагаются никак не иначе: сера в середине, вокруг нее четыре (не два и не пять) атома кислорода, к кислороду пристраивается натрий. Нигде натрий не попадает в середку, нигде он не стоит рядом с серой. Почему? Химики говорили: валентность, сродство атомов. Но что такое сродство? Грубо говоря, это электрические силы — притяжение и отталкивание. Вокруг серы и кислорода силы расставлены так, что только одна структура оказывается устойчивой.

А все другие, случайно возникающие, неустойчивы. Они тут же разрушаются.

Значит, — пишет Березовский, — надо повторить отпечаток электрических сил отталкивания и притяжения в веществе, и тогда атомы сами соберутся, станут на свои места…

И приписывает, трижды подчеркивая:

— Атомная сборка не химера. Природа уже изобрела ее.

Читатели XXI века с улыбкой прочтут эти строки. Они кажутся сейчас наивными и умилительными, как первые слова ребенка, как первые неустойчивые шаги. Вот так пробирались люди к атомной копировке. Мы знаем, что все это было осуществлено иначе, гораздо экономнее. Мы видим сейчас такие вещи, о которых и не догадывался Березовский.

Запись о кристаллах — одна из последних. За ней следует какой-то расчет… непонятные буквы…

К сожалению, от самого изобретателя не осталось ни атомной записи, ни пластинки с голосом, нет даже хорошего портрета. Портрет, висящий в музее имени Березовского на Девятой линии Васильевского острова, увеличенная копия очень бледной и размытой карточки с красноармейского билета. Черты лица почти нельзя разобрать. Под портретом даты: 1909 — ?

Даже год смерти пионера атомной копировки нам неизвестен. Вероятнее, он кончил жизнь в 1943 году. Может быть, не сумел оправиться от раны и голодовки, может быть, погиб при обстреле. Сломленные, уже проигравшие войну фашисты все еще огрызались, как смертельно раненый зверь. У них не хватало сил, чтобы штурмовать Ленинград, не хватало самолетов, чтобы бомбить город… но из орудий они обстреливали улицы. Бывало, что снаряд попадал в магазин или на людный перекресток, или в трамвай… Тогда гибли десятки людей сразу. Осколки не разбирали: разили матерей, детей, инвалидов, авторов неродившихся изобретений.

Все равно, идея не пропала. Вообще, правильные идеи не пропадают в науке. Ни пуля, ни снаряд, ни самый косный бюрократ не могут задержать идеи. Как только возникает надобность, как только приходит техническая возможность, идея возникает вторично, в другой, третьей, четвертой голове, только потому, что она верна и способна принести пользу.

Здарг

Часть 1. ЗДАРГ

Повесть эта — первая из серии ЖЗН — «Жизнь Замечательных Нелюдей».

Я задумал ее давно, еще в первые дни пребывания в Звездном Шаре,[1] когда, ошеломленный мгновенным перемещением, отлеживался в небесной клинике, и Гилик — приставленный ко мне карманный киберэрудит — чирикающим своим голоском повествовал о кодах форм и кодах бесформенного, видении адекватном, параллельном и касательном, о превращениях типа ТТ, типа СЕ и типа Ноль, теттеитации, сессеизации и нулетесации, о миллитации, макробации и смещении по лестнице Здарга, о матрицах Здарга, зигзаге Здарга и полигоне Здарга. И, отупев от бренчания незнакомых слов, в ужасе думая, что вместо путевых заметок мне придется писать комплект учебников звездного знания, я вспомнил испытанный журналистский прием: если изобретатель сконструировал что-то узкоспециальное и малопонятное, то просишь рассказать биографию — чем увлекался в детстве, как нашел тему, через какие пробирался трудности, где и как осенило…

— Решено! — сказал я себе. — Подготовлю серию биографий звездожителей. Вот и первая кандидатура наметилась: Здарг с его матрицами и зигзагами.

Я заказал материалы о Здарге своему карманному киберэрудиту. И начал переводить, выспрашивая у Гилика незнакомые слова.

Вот что начало получаться: «Всего час езды на подмоховой субмарине — и, выпрыгнув на сеть, вы увидите цветущие болота. Все они в квадратных прорубях. У оконец черной воды на глянцевитых лентолистьях глянцевито сверкают тела горожан; лучи 5219 багровеют в их воздушных глазках. В перспективе — шпалеры кусающихся. Вот за такими шпалерами, в скромном гнезде кусаероба и отпочковался детеныш, которому предстояло…»

Получили представление? И какое?

Видимо, надо пояснить, что все это происходит на далекой планете Вдаг, с Земли она не видна ни в какие телескопы.

Вдаг — третий спутник звезды 5219, название этой звезды неудобопроизносимо. Сама планета несколько больше нашей Земли (раза в полтора), а на таких небесных телах (в Звездном Шаре это считают закономерностью) атмосфера куда плотнее, тучи непроглядные, греться на солнце — редкое удовольствие, океаны вдвое глубже наших и только самые высокие хребты поднимаются над водами. Следовательно, сухопутная жизнь не может быть особенно развита. А так как разум появляется в самой активной зоне жизни, где труднее всего бороться за существование (это тоже считается закономерностью), сапиенсы Вдага появились на мелководье, в прибрежных зарослях вроде наших мангровых. И культуру создали мыслящие земноводные — длиннотелые, плоские, с глазками по всему телу, глазками воздушными и подводными. Здарг был одним из них. Он отпочковался в доме скромного садовника-«кусаероба», разводящего кусающиеся цветы для живых изгородей.

Кажется, все объяснил.

— Напрасно стараешься, — сказал мне Гилик. — Пишешь адекватно, а поймут превратно. Возьми-ка лучше анапод.

И пожалуй, он был прав. В самом деле, если описывать все эти черные лентолистья с бахромчатыми фестонами, черные тела с рядами глазок-пуговичек, не заслонят ли эти аксессуары основное: ход мыслей одного из крупнейших ученых Звездного Шара,

— Ладно, ничего не поделаешь, — вздохнул я. — Пристегни мне анапод, пожалуйста.

Анапод — аналогизатор подобия — очень распространенный в Звездном Шаре прибор, без него не обходятся межзвездные конференции, где встречаются сапиенсы разных видов, друг для друга удивительные, иногда страшные, или странные, или внешне неприятные, или, наоборот, смешные. А на конференциях надо договариваться, дела обсуждать, а не морщиться брезгливо, глазея друг на друга. И, полагая, что лицезрение какого-нибудь пятнистого монстра мешает пониманию его разумных идей, сапиенсы Шара надевают анапод, видеопереводчик, преобразователь чужеродных образов в привычные, показывающий пришельца в знакомой форме: человеку — в человекоподобной.

И когда я начал читать анаподируя, постепенно уплыли из сознания черные листья и черные пиявки, вместо сети появилась дачная платформа, вместо кусающихся цветов — заборы, очертания мирной среднеевропейской деревни начала XX века, помещицы, гарцующие на иноходцах, крестьяне в широкополых шляпах, тележки с брюквой, мулы в упряжке. И среди них вышагивает по грязи широкогрудый богатырь, лобастый, губастый, с курчавой бородой на шее, в чересчур коротком плаще. Видимо, не нашлось подходящего размера в магазине готового платья.

Таким показал мне Здарга анапод, таким прошу изображать его на иллюстрациях, не изобретать фестоны для лент растительных и животных. В Здарге нам важен разум… аналогичный человеческому. И художников прошу: рисуйте человека.

А нарисуете адекватно, поймут превратно.

Среди людей, и среди нелюдей тоже, существует ходячее мнение о том, что гениальность — это болезнь, ненормальная гипертрофия одной какой-то функции. И функция эта развилась за счет других. Слух абсолютный, а сам дурак дураком.

Но на Здарга как на характерный пример ссылаться не пришлось бы.

Этому сапиенсу много было отпущено от природы. Много всего: объемистые легкие, крепкие голосовые связки, могучие мускулы, много энергии, много трудолюбия, много напора, много сил и много ума. От рождения всего много.

Научные работники называются одинаково — «ученые», хотя труд их многообразен и требует различных способностей.

Есть среди них добытчики фактов — экспериментаторы, есть знатоки фактов — эрудиты и есть теоретики — толкователи фактов. Первым нужно терпение рыболова, воображение механика и тонкие пальцы ювелира. Вторым — память, память, память, а кроме того, любовь к порядку, к классификации и еще — почтение к печатному слову. Теоретику же важен кругозор и непредвзятость, оригинальность мышления. Обычно люди не соединяют в себе такие разнородные наклонности. Но Здаргу досталось все: пальцы, память и независимость ума.

Он схватывал на лету, быстрее других. Понимал отчетливее, мыслил яснее. Пока соученики с трудом втискивали в мозг условия задачи, Здарг успевал найти ответ. Пока другие, напрягая извилины, искали хоть какой-нибудь подход к решению, Здарг продумывал общий метод, составлял алгоритм для подобных задач, успевал подсчитать, сколько методов возможно вообще, и еще поставить вопрос: нужны ли подобные задачи?

Все биографы отмечают эту особенность Здарга: он выполнял заданное, а после этого еще и противоположное. В школе его дразнили Здарик-Наоборот-Мозги-Набекрень. В студенческие годы величали герцогом Шиворот-Навыворот. Однокашники уже тогда считали его гением. Впрочем, в табеле отметок особой гениальности не замечаешь: пятерки там соседствуют с тройками и даже с двойками. В годовых характеристиках встречаются такие эпитеты, как «самонадеянный», «несобранный», «недисциплинированный в мышлении». Один раз даже было написано: «Нежелательное явление в студенческой среде, разлагает учебный класс».

Биограф замечательного человека или нечеловека всегда склонен влюбиться в своего героя (а иначе зачем же тратить свои годы на его жизнеописание?). Биографу хочется, чтобы этот герой был образцом во всех отношениях — не только великим ученым, но и прилежным учеником, добрым товарищем, хорошим семьянином, чтобы на всех планетах рядовые граждане брали с него пример. Надеясь стать великими, становились бы хорошими.

Увы, Здарг не оправдал моих надежд.

Об учении я уже говорил: пятерки рядом с тройками.

Впрочем, возможно, тут не только Здарг виноват. Многие педагоги не одобряли его неуемной пытливости, рывков за пределы программы. Считали, что студент к ним приходит учиться, знания набирать, рассуждать должен позже. Но в том-то и дело, что Здарг успевал и выучить, и обсудить, и осудить. Подражатели же его пытались осуждать, не обсудив и даже не выучив. Так что я никого не призываю следовать примеру Здарга. Следуйте, если вы, как Здарг, способны на каникулах от скуки вывести формулы дифференциального исчисления и от нечего делать прочесть все учебники на пять лет вперед.

Был ли Здарг хорошим товарищем? Воспоминания противоречивы. «Великолепным», — говорят одни, «никудышным» — по мнению других. Герцог Навыворот отличался герцогской щедростью. Ему ничего не стоило подарить полузнакомому гостю новенький костюм. Щедрость эта происходила не от богатства. Отец Здарга был скромным «кусаеробом»; Здарг зарабатывал по-студенчески: репетиторством, переводами, разгрузкой вагонов. Но все ему давалось легко, даже работа грузчика. До мнению сапиенсов Вдага, скупость рождается от слабости, от неуверенности в своем завтрашнем дне. Доброта Здарга объяснялась верой в себя. Он не сомневался, что заработает на другой костюм.

Он щедро делился имуществом и столь же щедро — знаниями. Но соученики предпочитали не обращаться к нему за помощью. Схватив суть мгновенно, Здарг не представлял себе, что другие схватывают не мгновенно. Он удивлялся, возмущался и вслух высказывал недоумение, возмущение, даже презрение к тупости товарищей. Правда колет глаза; даже откровенному тупице неприятно, когда его называют тупицей.

Здарг судил по себе: кинули тебе намек, и довольно. Снисходительной деликатности не было у него ни на грош. Помочь?

Пожалуйста! Проявить внимание? Недосуг. Он помогал с легкостью и обижал с такой же легкостью. И обиженных словом было не меньше, чем благодарных за действенную помощь.

Среди студенток особенно много было обиженных. Здарг имел успех у девушек. Он казался им олицетворением мужества со своей широченной грудью, зычным голосом и курчавой бородкой. Здарг и сам не был равнодушен к томным глазкам и тонким талиям, влюблялся пылко, вкладывал в ухаживание такой же напор, как в науку. Но он немедленно высвобождал свою бычью шею, как только подруга пыталась свить ярмо из своих нежных ручек. Нет, у Здарга не было холодной расчетливости вечного холостяка, берегущего свой покой. Просто у него была объемистая душа, одна любовь не могла заполнить ее целиком. И чаще всего он изменял девушкам ради лаборатории. Конечно же, женщины Вдага, которым любовь представлялась наиглавнейшим делом жизни, осуждали этого «обманщика», убегавшего от них к осциллографам.

Только одна оценила его подлинную натуру, только одна не осудила ни разу, прошла рядом всю жизнь, все принимая, все прощая. Нет, не жена. Здарг так и не женился. Я имею в виду Ридду — ассистента кафедры математической физики в том институте, где учился Здарг.

Ридда была похожа… нет, не будем описывать адекватно.

Анапод же нарисовал мне плоскую фигуру, бледное лицо с нездоровой кожей, прищуренные близорукие глаза, бескровные тонкие губы, сжатые с выражением брезгливого презрения.

Казалось, Ридда только что проглотила ягоду с червячком.

Вероятно, Ридда была некрасива, по понятиям Вдага, и не очень молода уже — старше Здарга на несколько лет. Ей уже грозила опасность остаться бездетной, и ученики постепенно становились ее единственными детьми. Конечно, и Ридду Здарг изводил своими каверзными вопросами. Но в отличие от других педагогов она радовалась его уму, его превосходству, как мать радуется превосходству умного сына. Эта безграничная снисходительность объяснялась отнюдь не слабостью характера. К другим ученикам Ридда относилась с жестокой требовательностью, была непримирима к неспособным, коллег подавляла резким апломбом, умела быть энергичной, хитрой, даже беспринципной в борьбе. Мужчины Вдага не устают удивляться противоречивости таинственной женской натуры. Со своей мужской прямолинейностью они не могут понять, как это в одном существе уживаются лань и львица. Но в сущности, что же тут нелогичного? Женщина по своему биологическому назначению — мать.

Мать опекает детеныша, но нуждается в опеке сама. В защите опекаемого она яростная львица, отважная до отчаяния. По отношению к опекающему — лань, ласковая, нежная, мнимо покорная, беспомощная, даже кокетничающая своей беспомощностью. И превращение лани в львицу происходит мгновенно, как только взгляд переходит с мужа на врагов младенца. А мужья с их узколобой линейностью считают эту двойственность притворством, гадают, какая натура подлинная.

Обе подлинные.

Увы, отцветающей Ридде не пришлось быть ланью в жизни.

Вероятно, она мечтала быть ланью Здарга, но ей пришлось довольствоваться ролью личной львицы. И ученый мир запомнил только соратницу, ратницу, неприятно резкую, непримиримую амазонку от науки. Лишь после смерти Ридды в ее бумагах нашли стихи, писанные ланью: томные стансы о душе чувствительной и истерзанной, о мускулистой руке-опоре, о широкой спине, за которой можно идти зажмурив глаза, бездумно и беззаботно.

Но о Ридде-лани мир узнал лишь посмертно, а при жизни имел дело с Риддой-львицей. Впервые она выпустила когти, когда Здарг кончал институт. Говорилось уже, что табель у Здарга был не идеальный. На Вдаге ни один педагог не согласится, что студент может знать какой-то раздел лучше, чем он сам. Большинству представлялось, что Здарг просто зазнайка, личность невоспитанная, не понимающая свое место. Можно с такими недостатками стать научным работником? Нет, конечно.

И вышел бы Здарг из института с отметкой «посредственно», практически закрывающей путь в науку, если бы не Ридда.

Ридда пустила в ход все свое блекнущее обаяние, чтобы очаровать всех, кого могла очаровать. Сулила блага тем, кто верил посулам, запугивала тех, кого могла запугать. А не поддавшихся чарам, посулам и запугиванию постаралась дискредитировать. Упрямцев окутывали нашептывания. Почему-то на них начинали смотреть косо, почему-то называли некомпетентными, годными только на пенсию, слабыми работниками, с которыми и солидаризироваться неприлично.

Диплом с отличием Здарг не получил. Но четверку ему поставили, способности отметили, рекомендовали к научной работе. И рекомендация эта плюс улыбки Ридды привели его в Отдел Подающих Надежды. На Земле мы назвали бы это учреждение аспирантурой.

Мне лично хотелось бы, чтобы в биографии Здарга не было этой непочетной страницы. Лучше бы он пробился своими силами. Может быть, и пробился бы в конце концов, потратив несколько лет на разборку завалов в предполье науки. Но так или иначе, Ридда ввела его в науку за ручку. Единственное оправдание: Здарг не ведал о ее усилиях. Ридда не посвящала его. Она отлично понимала, что Здарг с его стремлением к точной истине, жаждой резать правду-матку в глаза, только напортит себе в сфере деликатных намеков. Львенок был могуч и глуп, львица отстояла его своими силами. Да, она дралась жестоко и не всегда честно, но дралась за будущего льва.

А сколько львиц Вдага с таким же усердием проталкивали в науку ленивых сурков, шакалов, ослов даже! К сожалению, все матери Вдага считают своих птенцов львятами.

Итак, в один прекрасный день Здарг, выутюженный и напомаженный, переступил порог кабинета Льерля, видного ученого планеты Вдаг, крупнейшего специалиста по геометрии пространства, таланта третьей категории… и научного руководителя Ридды в прошлом.

— Уберите ваши бумаги, юноша, — процедил талант, небрежно окинув взором неуклюже переминающегося богатыря. — Уберите бумаги, для меня достаточно рекомендации Ридды. Она была способной девочкой, опрометчивой иногда, но таковы свойства женского характера. Да, я помогу вам. Естественно, своей темы у вас нет, вы будете просить, чтобы я подсказал. Можно подумать, что у меня каталог тем для начинающих. Ну ладно, если Ридда просит за вас, девочку надо уважить. Что же я вам предложу? Ну вот, запишите; «Расчет вероятности обнаружения гравитационного взаимодействия на современном ульдатроне».

И не спрашивая согласия, Льерль протянул два пальца на прощание.

Здарг приступил к расчету вероятности обнаружения.

Много лет спустя в газетной статье, написанной к юбилею, он так характеризовал этот период своей деятельности: «Когда я учился, в науке господствовал феодализм, иного слова не подберу. В эпоху феодализма исторического великие империи распадались, дробясь на королевства, княжества, уделы, улусы и баронаты. И каждый барон, владелец одной деревеньки иногда, отстаивал свою независимость от хилой центральной власти. В мою эпоху великие науки рассыпались.; дробясь на независимые разделы, и каждый раздел объявлял себя самостоятельной наукой, издавал собственный журнал, вырабатывал терминологию, непонятную для непосвященных, всячески подчеркивая свою неповторимость. Раздробилась единая физика, единая история и биология. Вместо науки о лечении процветали обособленные психология, неврология, невропатология, урология, ларингология, офтальмология. Вместо единой географии существовали сами по себе метеорология, гидрология, гидрография, океанология, океанография, графин для каждого океана, отдельно для поверхностных вод, для глубинных, для дна. Специалисты оправдывали это дробление обилием фактов.

Твердили, что нельзя объять необъятное, только узкий специалист может быть знатоком. Да, фактов накопилось предостаточно. Да, необъятного не обнимешь, верно и это. Но кроме того, существовала и еще одна причина для общей тяги к дроблению. Феодализация была лестна и выгодна ученым баронам.

Лестна, потому что каждый микрооткрыватель мог объявить себя основателем новой науки. И выгодна, поскольку каждому участнику науки отводился свой надел, своя делянка, своя золотоносная жилка, и на этом участочке специалист считался монопольным владельцем. Его мнение спрашивать было необходимо, не упоминать его неприлично.

Хоть и крошечная деревенька, а собственная.

Впрочем, из истории известно, что независимость мелкоты была номинальной. Самые мелкие феодалы не могли бы удержать свои деревеньки, им приходилось становиться вассалами крупных. Так сложилась многоступенчатая иерархия: император-короли-герцоги-графы-бароны. И ученые феодалы выработали свою иерархическую лестницу. Высшее звание «гений» у нас на Вдаге давалось только посмертно. Ниже шли таланты I, II и III категории, знатоки I, II и III ранга и вне класса — подающие надежды. Земельные феодалы начинали свою карьеру посвящением в рыцари в награду за кровопролитие. Мы — ученые феодалы — начинали посвящением в подающие надежды после обсуждения реферата, написанного по строго установленным правилам.

В реферате полагалось исписать не менее двухсот страниц, чтобы продемонстрировать свое трудолюбие и терпение. Материал надо было излагать непонятно, на специальном языке, чтобы видно было, что ты овладел тайным жаргоном своего клана. Первая глава посвящалась обзору литературы, то есть перечислению статей всех знатоков и талантов своего феода, при этом необходимо было раз десять упомянуть имя руководителя. Далее следовало описание материала и нескольких опытов, расчеты и в конце концов вывод — страничек на пять.

В выводе можно было проявить независимость, но в скромных рамках. Даже прилично было поспорить со своим шефом, лучше о терминах и границах их применения. Спорить о сути не рекомендовалось. Ведь вся работа вассала должна была войти как глава в будущий реферат сюзерена. Сюзерен и темы-то раздавал молодым по оглавлению своего основного труда…» Вероятно, если бы Здарг мог выбирать год рождения, он бы предпочел другую дату. Но увы, даже и в Звездном Шаре у младенцев нет такой возможности. Все мы рождаемся в пути, на каком-то перегоне, на следующих перегонах растем и учимся, а когда подходит возраст, подставляем свое плечо. Вот и Здарг подставил свое плечо, когда подошел его срок, а момент был не слишком благоприятный для юнца, мечтающего о мировых открытиях.

Дело в том, что Вдаг переживал трудный период своей истории. Землю он миновал, к счастью. Хотя возможность такая виделась самым прозорливым.

За триллионы и триллионы километров от Вдага великий гражданин совсем иной планеты — Владимира Ильича Ленина я имею в виду, — говорил, что «надо бы написать для рабочих роман на тему о том, как хищники капитализма ограбили Землю, растратив всю нефть, все железо, дерево, весь уголь».

Обширную, щедрую Землю эти хищники не успели разбазарить: вмешалась революция и отобрала у капитализма одну, шестую планеты. Но на Вдаге история сложилась иначе. Представьте себе мир, где угроза, о которой говорил Ленин, стала реальностью, где ситуация 1913 года сохранялась еще несколько десятков лет. Ограбленная капиталистами Земля — это и есть Вдаг. Почему так случилось? Может быть, из-за иных соотношений воды и суши. Обширный и густонаселенный Вдаг был гораздо беднее минеральным сырьем. Горное дело оказалось там не в чести, металл добывали из растений, из водорослей, как йод у нас на Земле. Металла было мало, а хищников предостаточно; хищники рвали друг у друга металлоносы, металл тратили для оружия, затем топили и губили металл в драках. Наука не справлялась с проблемами металла, все популярнее становилась тенденция ограничительства, невозможности новых открытий. Специалисты твердили, что основное в науке уже найдено, объяснено, остались детали.

Считалось, что только ученый очень большого ранга — талант I или II категории может сделать существенное открытие.

Удел подавляющего большинства — распространение знаний, преподавание. Для преподавания и была построена описанная Здаргом иерархия. Таланты пишут учебники, знатоки толкуют их подающим надежды, те объясняют студентам бесспорные истины, проверенные временем.

А что делать такому, как Здарг?

Но продолжим выдержки из его юбилейной статьи: «Ученые феодалы были компетентны, даже полезны в узких рамках своего феода, но оказывались совершенно беспомощными перед широченными проблемами всей природы, всего мозга, всего организма, всего космоса. Они терялись, выходя на просторы мироздания, вселенную рассматривали со своей деревенской колоколенки, объясняли законы природы по обычаям своего провинциального закутка. Остеологи писали, что человек стареет из-за отложения солей в суставах, гелиологи объясняли войны солнечными пятнами, а гравитологи… к ним-то я попал. И попал в разгар сражения.

Битва шла за тяготение, за гравитационное ничье поле.

Всемирное, издревле известное, снабженное формулами тяготение еще не получило объяснения. Надел оказался спорным.

Неясно было, какой науке собирать с него дань. И претендовали на безраздельное владение две школы — оптическая и геометрическая.

В свое время оптики открыли и доказали, что свет и все остальные электромагнитные волны излучаются порциями — квантами. Отсюда был сделан вывод, что всякие волны вообще и всё виды энергии вообще должны передаваться порциями: электромагнитная энергия — фотонами, звуковая — фононами, тепловая — термонами, что существуют психоны, бионы, химоны, а также пласоны — кванты пространства, темпороны — кванты времени и, само собой разумеется, кванты тяготения — гравитоны.

Геометристы занимались геометрическими методами расчета, привыкли все изображать на графиках, мыслили графиками. Как известно, везде, где в процессе участвуют две величины (температура и объем, состав металла и твердость), можно изобразить их соотношения на плоском листе бумаги графически. Для трех величин требуются три координаты, тут нужен объемный график. Движение тела в пространстве зависит от четырех величин, четвертая — время. Движение надо бы изображать на четырехмерном графике. Геометристы и сделали вывод, что наш мир четырехмерен вообще. Почему же небесные тела движутся в нем не прямолинейно — по параболе, гиперболе, эллипсу? «Видимо, мир искривлен», — решили геометристы. Искривлен, и баста. Геометрия такая. И не нужны никакие силы, никакие гравитоны.

Идя в науку, я наивно полагал, что вступаю в армию искателей истины. На самом деле я был зачислен не в армию вообще, а в армию геометристов, в полк Льерля, таланта III категории, и получил конкретное задание: добыть факты для подкрепления позиции геометристов и для посрамления оптистов, в этом и был смысл моей темы. У противников наших не было веских фактов: гравитоны никто не обнаружил.

Но оптисты оправдывались отсутствием достаточно чувствительных приборов. Однако техника шла вперед, был запущен невиданный ульдатрон, и он мог бы зарегистрировать эти крамольные гравитоны. В том и состояла суть моего задания.

Я должен был математически доказать, что гравитоны обязаны проявиться на ульдатроне, но не проявляются, стало быть, их и нет вообще. И написать об этом двести страниц. И в награду за свое усердие получить звание подающего надежды с правом вести семинары по физической геометрии на младших курсах…» Так описывал, так оценивал Здарг свой реферат четверть века спустя. Но тогда, в молодости, он был преисполнен старания, благодарности, даже благоговения к Льерлю, допустившему его в святилище науки. Здарг работал ревностно. Он досрочно сдал все полагающиеся экзамены (Ридда упросила его не спорить с экзаменаторами об аксиомах науки), прочел и пересказал все причитающиеся статьи (комплименты по адресу Льерля Ридда вписала сама). Здарг вывел надлежащие формулы, доказал как дважды два, что гравитонов нет в природе, составил таблицы и графики, проверил плюсы, минусы и запятые, вычертил таблицы на миллиметровке, исправил описки машинисток на четырех экземплярах… и все это сделал на полгода раньше, чем полагалось. Он даже рвался защищать досрочно, как в студенческие времена, но Ридда удержала его. Как правило, молодые ученые не укладывались в сроки, писали просьбы об отсрочках, ссылаясь на необыкновенные находки и свое горячее желание проникнуть во все тонкости. Торопиться было бы недипломатично. Тут любая ошибка колола бы глаза: вот, мол, время было, пренебрег, поленился. Здаргу приходилось ждать бездельничая, а бездельничать он не умел и выдумал сам себе задание: посетить ульдатрон, на месте убедиться, что никаких гравитонов нет.

— А как же иначе? — спросит читатель.

Но дело в том, что ульдатрон находился не на Вдаге, а в космосе — на естественном спутнике, на их луне (позвольте и называть его Их-Луной). И хотя Их-Луна была покорена уже давно, хотя там уже имелись постоянные научные станции, даже ульдатрон был сооружен, этакая махина, все равно, посещение другого небесного тела еще не стало рядовой поездкой. И не всякого кандидата в подающие надежды посылали туда. Ведь и у нас на Земле не каждому пишущему про альпийскую складчатость дадут командировку в Альпы.

Здаргу было сказано: «Пишите на основании печатных материалов». Он так и писал. Однако время осталось, побывать в космосе было любопытно. И Ридда поддержала идею. Подумала, что на защите солидно прозвучит, если Здарг сможет сказать: «На основании личных наблюдений на Луне…» Бедняжка, если бы она знала, сколько волнений доставит ей эта солидность!

Итак, путешествие на Их-Луну. Здарг впитывает подробности, он переполнен впечатлениями. Пространные письма к Ридде насыщены деталями. Все кажется примечательным: упаковка в скафандр, билет с указанием габаритов и веса пассажира, перегрузка, невесомость, глобус Вдага с голубым бантом атмосферы. И вот, наконец, в третьем письме описание ульдатрона: «…Первое впечатление от Луны: какая же уныло мрачная, какая мертвенно неподвижная штука космос! Нигде на Вдаге — ни в какой пустыне, ни в каком океане — нет такого нудного однообразия. Щебень и ямки, валуны и ямы, скалы и кратеры, россыпь сухих камней. Горизонт куцый, равнина кажется пологим холмом, все холмы одинаковые. И на всем нашем пути от горизонта к горизонту шагают нудно-одинаковые Т-образные столбы, не то вешалки, не то виселицы. Это опоры «наигромаднейшего, наиточнейшего, наисовершеннейшего сооружения всех времен и народов» — ульдатрона. Шагают от горизонта к горизонту бетонные буквы, и в каждой дырка. И в дырки те, как пишут в популярных статьях, «словно труппа дрессированных тигров, прыгают невидимые рекордсмены мощности и точности», прыгают, прыгают, прыгают, чтобы в конце пути, сотни раз обежав стокилометровый манеж, «вонзить иглу в иглу»».

Некоторая фривольность стиля на совести Здарга. Он еще чувствовал себя студентом, а студенты Вдага склонны к иронии, любят посмеиваться над напыщенной ученостью и возвышенными фразами. Возможно, это реакция на угнетающие порции угнетающе правильных сведений.

Но мне, биографу-переводчику, как раз и нужны были точные, «угнетающе правильные» факты, мне нужно перевести слово «ульдатрон», хотя бы объяснить, что это такое. К сожалению, журналисты больше распространялись о дрессированных тиграх, справочник же сообщал сухо, что «ульдатрон — это громоздкий, устаревшей конструкции инициатор, применявшийся на планетах звезды 5219 в таком-то веке дошаровой эры». С некоторой натяжкой инициатор можно перевести как ускоритель. Почему же ученые Вдага соорудили самый громадный ускоритель на своей луне?

В конце концов я докопался до первоисточника — до книги Ульда, конструктора ульдатрона, — и с удивлением обнаружил, что тут мне понятно каждое слово. Ульд сам и самым неученым языком разъяснял смысл своего открытия. Книга его называлась «КАЛИТКА В СКАЗКУ». Подразумевалось, что ульдатрон и есть эта калитка.

Для краткости привожу только оглавление:

Гл. 1. Два лица природы. Нет фасада без изнанки. Материя и антиматерия.

Гл. 2. Ульдатрон — фабрика второй природы.

Гл. 3. Атомы, любые и несуществующие.

Гл. 4. Вещество, любое и несуществующее.

Гл. 5. Организмы, любые и несуществующие.

Гл. 6. Разумные существа, любые и сверхсовершенные.

Код сапиенса. Какими мы хотим быть? Что после разума?

Я прослушал книгу (Гилик переводил мне) с увлечением; она была написана как роман, сверкающие идеи рассыпались там пригоршнями. И в елочном блеске их я, заинтересованный слушатель, не сразу заметил, как велика дистанция от калитки до сказки. В распоряжении Ульда был ускоритель, пусть необыкновенный, но только ускоритель, он создавал частицы любой массы и любого заряда — протоны, антипротоны, нейтроны, мезоны… Но от частиц к совершенным сапиенсам будущего — путь неблизкий. Представьте себе, что некий изобретатель азбуки расписывает всю заманчивость научных открытий, которые будут изложены его буквами. Буквы буквами, но ведь открытия еще сделать надо.

Понимал ли сам Ульд, как велика дистанция от калитки до сказки? Может, он был прожектером, увлекающимся энтузиастом, из тех, кто принимает желаемое за действительное.

В книге был портрет Ульда, я анаподировал его. Анапод показал мне благообразного пожилого человека, чисто выбритого, старательно одетого, с крахмальным воротничком, перламутровыми запонками. Лицо гладкое, пухловатое, глаза немножко прищурены, улыбка на сочных губах. На Земле я сказал бы про такого: «умный, хитроватый, умеет себя подать, ищет успеха, у женщин тоже, молодится…» Нет, не похож был Ульд на наивного прожектера.

Так неужели сам он не видит пропасти между мечтой и явью?

Разгадка нашлась в письмах Здарга. Ульд искал популярности не только у читателей, но и у молодых своих подчиненных, охотно беседовал с ними о том о сем в рабочее время, вольные мысли ронял. И новичок Здарг, еще преисполненный почтительного внимания к знаменитому Ульду, таланту I категории, вернейшему кандидату в посмертные гении, слово в слово пересказывал его рассуждения в письмах к Ридде.

Например:

1. «Природа похожа на кондитера, решившего поразить нас своим искусством. Торт, созданный им, велик и великолепен, но слишком велик, никто не в силах съесть его в одиночку. И ученые гости режут торт на куски, кому побольше, кому поменьше, кому с кремом, кому с марципанами, а кому и крошки-поскребышки. У каждого что-то есть на тарелке. Но великолепия нет ни у кого. Разрезали!»

2. «Не видеть леса за деревьями — нормальное свойство нашего зрения. И потому не стесняйтесь уверять: надо только дойти до опушки, а там тень, прохлада, в деревне отдохнем, молочка попьем. И не откровенничайте понапрасну о дебрях, чащах, мшистых трясинах, лежащих между опушкой и обещанной деревней. А иначе, кто же полезет с вами в чащобу? Вообще с места не сдвинутся».

3. «Быть или считаться — вот в чем вопрос. Быть великим или считаться великим? Судьба скуповата на блага: то и другое редко выдает в одни руки. Что же предпочтительнее? Быть и не считаться — полезнее для других. Не быть, но считаться — для себя полезнее, легче, безвреднее, приятнее. Только нужно слегка приглушить шепот совести, себя полюбить больше, чем ближнего и дальнего. Но это так естественно: себя любить больше».

Вот вам и весь Ульд: умница, резонер и циник. Отлично видит он всю нецелесообразность специализации, разрушающей великолепное единство природы. Но ему, Ульду, достался самый жирный кус, лично у него нет оснований бороться с иерархией. И он только фрондирует слегка, иронией щеголяет в беседах с молодежью. Отлично он знает, что от калитки мечтаний до вершины свершений длиннющий путь, знает, что сам он всего лишь проводник до ближайшего поворота, до опушки, что следующее поколение ученых заберется в чащу, завязнет в трясине, сойдет с его пути. Но «считаться» для Ульда дороже, чем быть. Он хочет считаться покорителем вершин, а не дорожным мастером первого километра. И пишет рекламную, скажем честно, «саморекламную книгу» об ульдатроновой калитке в волшебную сказку, дипломатично умалчивая, что это калитка не в фруктовый сад, а в непролазную чащу.

Осудим его? Но как мы увидим из дальнейшего, калитка все-таки вела к чудесам, правда не на прямом пути, а на боковой тропке, открытой Здаргом, а не Ульдом.

Ибо ульдатрон хотя и не стал вершиной мечтаний, но был вершиной техники своего времени. И в центре его, там, где «игла входила в иглу», действительно находился самый примечательный кубический миллиметр Вдага и его космических окрестностей с рекордными скоростями, рекордной плотностью, давлением, напряжением. Не удивительно, что в такой особенной точке могло и обнаружиться нечто особенное.

— Гравитоны? — переспросили Здарга миловидные девушки-операторы. — Обязательно есть гравитоны. Все притяжение нарушается. Пыль не оседает. Сами легче становимся. Чувствительно.

Здарг снисходительно высмеял богатое воображение девиц.

Тут же набросал колонку цифр, из которых следовало как дважды два четыре, что ульдатрон никоим образом не может заметно уменьшить притяжение.

— А мы чувствуем, — настаивали обиженные девушки.

Они даже пытались доказать свою правоту на опыте, эти отчаянные физички. Презирая лучевую опасность, выбегали к работающему ульдатрону, бросали пыль лопатами под центральную раму.

— Видите, повисла! Ага! То-то же! Чья взяла?

Здарг, однако, сомневался. В суматохе, гомоне и девичьем визге трудно было замерять метры и секунды. Тогда Здарг организовал более строгий опыт: поместил под ульдатрон бачок со ртутью, на ртуть поставил блюдце с зеркальцем, против него лампочку, то есть смастерил обычный осциллограф. И когда ульдатрон был запущен, световой зайчик сместился слегка.

Зайчик сместился! Сколько радикальных переворотов в науке, сколько величественных открытий начиналось с этого скромного события! Зайчик сместился! Это означало, что поверхность ртути чуть-чуть вздулась. Вздулась, потому что ульдатрон притягивал ртуть, создавая миллиметровый прилив.

Действительно уменьшал притяжение, еле заметно, но все-таки в миллиарды раз больше, чем полагалось бы.

За счет чего? Откуда взялась сверхкомплектная энергия? Здарг задумался. И чем больше он думал, тем непонятнее ему становилось то, что раньше казалось понятным.

Откуда вообще берется энергия тяготения?

Вероятно, читатель удивится: как это Здарг, специалист, автор реферата о гравитации, только накануне защиты задумался о таком кардинальном вопросе? Видимо, виновата сама постановка обучения в школе Льерля. Циник Ульд отлично понимал разницу между «быть» и «считаться». Льерль же не только считался, но и сам себя считал высшим судьей в вопросах тяготения, полагал, что ему ведомо о гравитации все, кроме маловажных деталей, а неизвестное ему вообще непознаваемо в принципе. Откуда берется энергия тяготения? Тут и спрашивать нечего. Геометрия пространства такова. Геометрия все определяет, дело науки только измерять ее, уточнять, шлифовать детали.

И когда Здарг наткнулся на неведомое в этом исхоженном участке, у него было ощущение счастливца, нашедшего клад в своей собственной спальне. Он жадно кинулся на работу с уверенностью, что Льерль и все население Вдага будут в восхищении.

Здесь, как и всякий автор, пишущий об ученых, я сталкиваюсь с непреодолимой трудностью.

Я знаю, что книги об ученых берут читатели двух категорий: с техническим мышлением и с антитехническим.

Первых интересует труд ученых. Им всегда кажется, что в биографии слишком мало чертежей и выкладок. Без цифр текст им кажется несерьезным, взятым с потолка.

Вторых интересует ученый как личность. Им важны только переживания, человеческие чувства. Этим читателям всегда кажется, что в книге слишком много науки, засилье цифр и терминов. Геометрия, гравитация, кому это нужно? Пусть автор изобразит чувства ученого, его любовь, надежды, горести. И пусть объяснит попутно, что такое гениальность: память, знание, трудолюбие, вдохновение или везение?

Но я, честно говоря, не представляю себе, как это рассказывать о заслугах мыслителя, не излагая его мыслей. Может быть, каждое событие описывать дважды: на левой странице для рассудительных, на правой — для эмоциональных читателей?

Когда-нибудь я так и сделаю.

А пока, натуры художественные, прошу вас пропустить ближайшие две странички. Поверьте мне на слово, что Здарг что-то такое понял важное, его однопланетцам неизвестное.

Вам же, физики-техники, я попробую изложить ход рассуждений Здарга. Если мое объяснение покажется странным или несуразным, простите великодушно. Значит, заблудился я в звездной науке, что-то переврал.

Итак, тяготение с точки зрения сохранения энергии.

Цифры беру наши — земные.

Если некое тело падает на Землю, откуда оно берет энергию? За счет чего накапливает скорость 11,2 км/сек? Никто не поднимал его в небо, а работа налицо — вырыта яма при падении.

Падающему телу сообщает энергию поле тяготения? Согласились? Но откуда берет энергию это поле?

Первое, что приходит в голову, поле — прирожденное.

У каждого атома от рождения малюсенькое поле. Когда сложилась планета, сложилось и общее поле — могучее.

Но арифметика опровергает это простецкое рассуждение.

Оказывается, поля атомов не складываются, а перемножаются. Общее поле двух тел больше, чем сумма их полей. И если наша Луна упадет на нашу Землю (а Их-Луна — на Вдаг), энергия общего поля будет больше, чем энергия поля Земли плюс поле Луны. И если Луна сожмется, просто уплотнится, утрясется, энергия ее поля тоже возрастет, хотя масса не прибавится ни на один грамм.

Вопрос остается открытым: откуда приходит энергия?

В принципе может быть два ответа: либо энергия притекает извне, неизвестно откуда, из пространства, выдавливается из физического вакуума, что ли; либо энергия выкачивается изнутри, из вещества, хотя бы за счет пресловутых 25 миллионов киловатт-часов, спрессованных в каждом грамме.

Здарг склонился бы в пользу первой, очень заманчивой гипотезы, если бы нашел на небе тела, энергия поля которых была бы больше энергии вещества, больше 25 миллионов киловатт-часов на каждый грамм. Но в великом небесном каталоге таких тел не нашлось. У Вдага (и у Земли) удельная энергия поля примерно в миллиард раз меньше, у звезд (и у нашего Солнца) в миллион раз меньше, у белых карликов — чемпионов плотности — в тысячи раз меньше. Даже однопроцентного поля не нашлось нигде.

Похоже на то, что небесные тела сами снабжают поля тяготения энергией за счет ущерба собственной массы. И чем крупнее тело, тем больше ущерб.

Не справедливо ли противоположное: если отнимать у тела часть массы, возникнет поле тяготения?

Возможно, именно это и делает ульдатрон.

Но тогда у Здарга в руках перспектива управления гравитацией.

И кто эту перспективу увидел? Вчерашний студент!

Здарг кинулся в работу, словно в воду с вышки прыгнул.

Проверки, перепроверки, справки, уточнения — новую теорию надо было примерить ко всем старым фактам. Здарг умел высыпаться за три часа, он работал и днем и ночью. Все равно диву даешься, сколько он провернул за считанные недели.

Кажется, что написать столько, просто под диктовку написать, невозможно. Похоже, что он вообще забыл про защиту. Но к счастью, не забыла верная Ридда. Она своевременно разослала тезисы, собрала отзывы, лично посетила всех влиятельных членов жюри и так называемых противников. Все было подготовлено заботливой Риддой, и на Их-Луну послана радиограмма с напоминанием: «Диспут в таком-то часу, не опоздай!» Здарг, увлеченный своими находками, ответил лаконично: «Буду. Привезу сюрприз!» Но Ридду, с ее обыденным мышлением, не насторожило слово «сюрприз». Она поняла по-своему: «Вероятно, умница Здарг нашел убедительное доказательство против гравитонов. Льерлю подготовлена приятная неожиданность».

И вот защита. На сцене с колокольчиком в руках благообразный председатель. Рядом Льерль — сухой, высокомерный, застегнутый на все пуговицы, чопорный. Тут же оппонент — толстый, с жирными губами, причмокивающими в ожидании банкета. Свою обязанность он выполнил, подготовил два замечания, микроскопические: о применении букв в формулах; теперь ждет награду за усилия. Члены жюри пьют чай в буфете, чтобы дружно проголосовать «за», когда кончится церемония.

Главное достоинство церемоний — краткость. Зная это, председатель скороговоркой произносит установленные обычаем самые необходимые слова: «выслушаем со вниманием…», «отнесемся с сочувствием к молодому абитуриенту, посвятившему себя благородному делу поисков чистой истины» и т. д.

Не забывает напомнить Здаргу, чтобы тот был краток, уложился в положенные пятнадцать минут. Затем абитуриент, взгромоздившись на кафедру, ерошит густые волосы, дергает себя за галстук, чтобы он съехал на сторону, и объявляет громогласно:

— Я повторять не буду, что написано в автореферате, это вы и сами читали. Нормальная ученическая работа. Там все правильно и ничего ценного для науки.

Председатель вопросительно смотрит на Льерля. Тот улыбается, снисходительно шепчет «молодо-зелено» и ногтем стучит по стеклу часов, дескать, пусть отговорит свое без помех, а что скажет — не имеет значения.

Здарг между тем трубным голосом своим излагал идеи, добытые на Луне: тяготение связано с ущербом массы, в поле тяготения энергия высвобождается, намечается путь к управлению гравитацией…

Льерль слушал, полузакрыв глаза, с сонным видом, руки сложил на животе, крутил большими пальцами. Но крутил все быстрее. Пока его беспокоила только формальная сторона.

Многие молодые сапиенсы на Вдаге воображают, что они сделают мировые открытия с кондачка. С возрастом это проходит. Но жалко, что этот зеленый юнец понес свою ахинею о всемирном открытии на защите, публично признался в легкомыслии. Тень бросает на руководителя — на Льерля.

Заметив, что пальцы крутятся все быстрее, председатель тронул колокольчик:

— Я попрошу вас держаться ближе к теме, абитуриент.

Здарг воззрился на него с недоумением:

— Но я же сказал, что тема моя ученическая, для серьезных ученых интереса не представляет. Сейчас я говорю о вещах гораздо более важных. Самая суть тяготения неизвестна, оно объясняется по аналогии, хотя аналогия, как известно, не доказательство. Электромагнитные силы передаются фотонами, отсюда сделан вывод, что силы тяготения обязаны передаваться гравитонами…

Льерль самодовольно улыбнулся. «Все в порядке: молодой новобранец обрушился на противника. Странноватую выбрал форму, но это даже и хорошо: внимание привлек».

— То же у геометристов, — продолжал Здарг. — Аналогия графическая. И комета, и артиллерийский снаряд движутся по параболе, но это же не означает, что комета выпущена из орудия. По прямым рельсам поезд идет прямо, на криволинейных заворачивает. Но это же не значит, что пространство криволинейно всюду, где тела движутся по кривой. И даже если криволинейно, надо еще спросить, какие силы его искривили, откуда пришла искривляющая энергия, какой лопатой выкопаны ямы тяготения. Не случайно геометристы просмотрели энергетику гравитации.

Председатель заерзал, Льерль покраснел, Ридда побледнела. Происходило неслыханное, почти святотатство. Молодой человек на трибуне покушался на основы основ, громил руководителя во время защиты. Назревал скандал. Неведомо как, телепатически наверное, слух о сенсации проник в буфет, коридоры, аудитории. Даже из соседних корпусов бежали любители зрелищ, злорадствуя: «А у Льерля-то! Провальчик! Наклад очка!» Председатель загремел колокольчиком:

— Ваше время истекло, абитуриент. Спасибо, мы выслушали вас (на самом деле оставались еще четыре минуты).

Теряя нить, Здарг замялся на мгновение:

— Но я еще не сказал самого главного. У меня тут план постановки опытов. Я прошу три минуты, чтобы зачитать.

— Три? Но не больше.

И пока Здарг, комкая слова, при общем шуме читал свой план, председатель договорился с Льерлем. И три минуты спустя:

— Мы выслушали вас, господин Здарг, и более не можем тратить на вас время, другие абитуриенты ждут. Обсуждать же ваш реферат мы не будем, поскольку вы сами заявили, что это ученическая работа, не представляющая для науки интереса. Работы, не представляющие для науки интереса, в этом зале не обсуждаются. Прошу вас уступить место следующему кандидату.

Кто был в отчаянии? Ридда, конечно. Она объехала всех членов жюри, рыдая умоляла простить неразумного «мальчика», позволить ему защищать другой реферат через три года.

От знакомого медика узнала, что иногда, в редких случаях, путешествие на Их-Луну вызывало психическое расстройство, записала Здарга на обследование, распустила слух, что он болен.

А тяжелобольной, похохатывая над собственными остротами, сочинял между тем гневное письмо министру науки, письмо, уничтожающее Льерля, жюри и всю постановку научной работы на Вдаге. Здарг был полон энергии, активной ярости, самонадеянно грозил вывести на чистую воду всю эту шайку-лейку околонаучных пиявок, привести их к единому знаменателю, вынести за скобки и сократить.

— Справку о том, что я псих? Оружие этим пустоголовым? Они только и ждут такого. Ни за что!

И кто знает, как бы сложилась судьба Здарга, если бы он действительно вступил в борьбу с этой кастой храмовников при храме науки. Надо полагать, только в архивах осталось бы полное двенадцатитомное собрание его жалоб с резолюциями типа «Принять к сведению», «Не принимать во внимание», «Сдать в архив», «Дать на заключение Льерлю» и т. д.

И, поистратив силы на борьбу с ветряными мельницами, постаревший, озлобленный и опустившийся, Здарг в пивных излагал бы обиды случайным собутыльникам. Но произошло иное. Молодой бунтарь получил радиограмму: «Предлагаю должность научного сотрудника на Луне. Ульд».

Ученый мир был потрясен. Доброжелатели Ульда восхищались благородством большого ученого, решившего простить и поддержать невоспитанного, но способного юношу. Недоброжелатели нашептывали о личных мотивах, некой фамильной мести, об обидах, будто бы учиненных дядей Льерля молодому Ульду. Сам Льерль был возмущен, но виду не показал. Вслух он говорил, что «кандидату в гении» позволено все, даже экстравагантность. Так или иначе, «ученому миру» Вдага поступок Ульда казался необъяснимым. Но историкам в исторической перспективе он представляется очень последовательным, Ульд знал, что в анналы науки он войдет как создатель ульдатрона. Действительно, ульдатрон был «недосягаемой вершиной» техники в свое время, гордостью своего века. Но сливки изумления были сняты лет десять назад, к ульдатрону постепенно привыкли, практической пользы он не принес, а ассигнований требовал. И почти ежегодно, при обсуждении бюджета в сенате кто-нибудь из депутатов-аграриев предлагал законсервировать ульдатрон. Ульд отбивался с трудом, тратя все больше звучных слов о прогрессе и перспективах научных дерзаний. И он очень опасался, что после остановки ульдатрона лет через двадцать другой конструктор выстроит нечто сходное, видоизмененное, назовет свое нечто альтроном, бетроном, икстроном и сказка будет называться икстроникой, а не ульдатроникой.

Ульду остро необходим был зримый и весомый успех.

И тут в руки падает открытие: ульдатрон управляет тяготением, оказывается.

Честолюбец мелкий вроде Льерля не признал бы открытие: «Все, что не от меня, подрывает мой авторитет». Честолюбец похитрее, возможно, присвоил бы открытие себе и получил бы затяжную войну с неуемным Здаргом. Ульд предпочел приручить свирепого горлодера. Пригласил Здарга к себе и навалил тройной груз. Такое полагалось поручать знатоку первого ранга, если не таланту третьего. Но Здарг только кряхтел… от удовольствия.

Самые преданные из поздних биографов Здарга писали, что Ульд обкрадывал молодого ученого, приписывая себе все изобретения, сделанные Здаргом на Их-Луне. Думаю, что это преувеличение. Ульд подобрал себе целую плеяду из числа способной молодежи («Безграмотной Академией» величали эту группу дипломированные знатоки всех рангов). В группе были «запальщики» вроде Здарга — генераторы «безумных идей», три-четыре язвительных скептика — разрушители необоснованных мечтаний, были математики, выверявшие идеи расчетом, были конструкторы с талантливыми пальцами, превращавшие идеи в материальную форму. И сам Ульд частенько заглядывал к «безграмотным», шуточками втравливал в спор, подзадорив, следил за перепалкой, обдумывал, взвешивал… и вывешивал приказ о новом направлении исследований.

Можно ли говорить, что Ульд ничего не вкладывал, только присваивал? Здарг, между прочим, не чувствовал себя обокраденным. В письмах к Ридде употреблял множественное число: «наши идеи, наши поиски». В альтернативе «быть или считаться» Здарг предпочитал «быть» — быть творцом. И он откровенно был благодарен Ульду за возможность творить. Ульд же, предпочитая «считаться», тратил время на интервью, сидел в президиумах, диктовал статьи о самом себе, писал статьи собственноручно. В течение одного только года можно насчитать три десятка очерков о волшебнике Ульде — властелине сил природы. И конечно, появилось очередное переиздание «Калитки в сказку», к которому был добавлен новый раздел: «Тяготение и антитяготение».

«Мы еще не осознали, не оценили происходящего переворота, — писал Ульд. — До сих пор мы, хозяева Вдага, были не хозяевами, а как бы приезжими, скромными квартирантами, поселившимися на готовой планете, хуже того, багажом с точно обозначенным весом. И только теперь мы тянемся к управлению, кладем руку на рычаг веса, рычаг погоды, рычаг природы».

Далее следовали главы:

Гл. 7. Рычаг веса. Увеличиваем и уменьшаем. Летающие грузы, летающие жители, летающие дома.

Гл. 8. Рычаг погоды. Реостат атмосферного давления. Ветер, дождь и ясное небо по заказу. Проектирование климата.

Гл. 9. Рычаг природы. Реостат регулирует подземное давление. Горы, моря и реки по заказу. Проектирование географии.

Гл. 10. Руль планеты. Проектирование орбиты.

Снова читатель отметит потрясающий разрыв между обещаниями и возможностями Ульда. Даже спросит: «Корректно ли рассуждать о проектировании планетных орбит, когда ты стрелку еле-еле сдвигаешь на гравиметре. Но Ульд сознательно шел на преувеличения. Он знал, что никого не взволнует сенсационное сообщение о том, что гравиметр показал секундную аномалию в 0,003 гала. Для специалистов Ульд писал о галах, но, кроме того, и о рычагах природы для широких читателей и еще, кроме того, для узкого круга посвященных — на гербовой бумаге с грифом «совершенно секретно».

Вот пример таких записок, ставших ныне совершенно несекретными:

«…Таким образом, управляемая гравитация может стать грозным оборонительным оружием. Спрятанные под грунтом и хорошо замаскированные гравистанции совершенно не будут просматриваться воздушной и наземной разведкой потенциального противника. Пограничные луга и болота будут представляться неприятелю легкой добычей. Но как только его войска форсируют рубежи, простое нажатие кнопки включит супергравитацию. При двух — и трехкратной тяжести все десантные баржи, плоты и прочие плавсредства камнем пойдут ко дну. При пятикратной, продавив торфогрунт, утонут танки и все виды артиллерии. Самолеты, потеряв летабельность, вынуждены будут идти на посадку, пехотинцы, подавленные собственным весом, лишатся возможности продвижения. Двадцатикратная перегрузка окончательно уничтожит противника, превратив всю его технику в груду железного лома, а живая сила будет выведена из строя многочисленными травмами костей, внутренних органов и сосудов…»

Единственное оправдание Ульда — вся эта кровожадная картина была столь же далека от действительности, как рычаги погоды и природы.

Но Ульд, повторяем, забегал вперед обдуманно. Ведь он, как и прежде, ежегодно вынужден был выпрашивать миллиарды в парламенте. Там он имел дело в основном с адвокатами, мастерами интриг и речей, ничего не понимающих в науке, а в газете читающих только «шапки». Для них и писались саморекламные статьи с броскими заголовками. Однако парламентарии, как и в земных буржуазных парламентах, тоже не были хозяевами — распорядителями миллиардов. Подлинных же хозяев — промышленников и банкиров — волновала только прибыль. Их волновали новые прибыли, а еще больше защита старых прибылей — охрана капитала от врага внутреннего и внешнего. Отсюда повышенный интерес к самолетам противника, потерявшим летабельность, и к пехотинцам, нашедшим летальный конец.

Знал ли Ульд вдагскую пословицу, соответствующую нашей: «Кто платит, тот и заказывает музыку»? Знал, конечно.

Но полагал, что до музыки еще далеко. Больше, чем он проживет на свете.

Следующие двадцать лет в биографии Здарга укладываются в одну фразу: «Ульдатрон должен быть мощнее и компактнее». От мощности зависела степень воздействия, от компактности — широта применения. Во имя мощности и компактности Здарг работал с рассвета и до заката, нередко и с заката до рассвета. Он внес сотни предложений — принципиальных, рационализаторских, оригинальных, традиционных, парадоксальных, остроумных, неожиданных, технических, физических, математических. И все это можно выразить в простых цифрах.

Исходный уровень: Грави-Вдаг 1 мм. То есть в самом сердце ульдатрона, там, где «игла вонзается в иглу», в кружочке диаметром в один миллиметр, создается искусственное тяготение такой же силы, как на поверхности планеты Вдаг. Как полагается, оно убывает пропорционально квадрату радиуса и в лаборатории под бетонной крышей вызывает дрожание светового зайчика.

Грави-Вдаг 1 см появился через три года. Это был громадный технический скачок, и стрелки приборов отмечали уже не сотые, а десятые доли галов. Ученые всплескивали руками; журналисты вежливо улыбались: стрелка качнулась, как напишешь об этом очерк?

Грави-Вдаг 10 см. Еще два года трудов, искусственное поле в тысячу раз мощнее, чем в самом начале. Стрелочки отмечают разницу в 1–2 гала. Ученые восторгаются. Журналисты недоумевая дословно записывают восторги.

Но когда еще через два года появился Грави-Вдаг 1 м, тут уж нашлось что показать. Ульду не приходилось диктовать статьи, корреспонденты сами находили слова восхищения.

Вот отрывок из очерка того времени.

В гостях у волшебника

«… — Внимательно смотрите в нишу, — говорит чародей.

Полукруглый стальной грот освещен ярким светом. Блестят краны и циферблаты приборов, блестят металлические стены.

Пронзительный режущий свет как бы нарочно подчеркивает пустоту. Всплывает неуместное сравнение. Так фокусник вздергивает рукава, уверяя, что в руках у него нет ничего. В гроте пусто, демонстративно пусто.

Волшебник кладет на рычаг старческую веснушчатую руку со вздутыми венами.

— Смотрите внимательно!

Что происходит? Вздрогнув, ниша начинает погружаться.

Вся лаборатория перекашивается, пол становится покатым.

Невольно хватаемся за подлокотники, чтобы не сползти с кресел.

Ниша, перетянувшая комнату, столь же демонстративно, пуста.

Волшебник вынимает из кармана яйцо (все волшебники манипулируют с яйцами) и кидает его перед собой. Вместо того чтобы упасть и разбиться, как полагается порядочному яйцу, это плывет по воздуху, набирает высоту и, покачавшись, застревает в центре ниши.

— Воду, пожалуйста!

Бьют струйки из никелированных кранов, с потолка вниз, из пола вверх. Но не хотят растечься, разбрызгаться; струи слипаются в воздухе, образуя поблескивающий шар. Он висит в нише, не касаясь стенок, не падая и не всплывая. Кидаем в него монетки, камешки, спичечные коробки, что под руку попадется. Дерево плавает по водяному шару, камешки концентрируются в середине. Кто-то из ассистентов бросает игрушечный кораблик. И кораблик чудодейственно плавает по шару — мачтой вверх у потолка, мачтой вниз у пола».

Еще три года труда. Следующая ступень: Грави-Вдаг 10 м.

Все планеты в комнате

(Из очерка того же журналиста)

Над одноэтажным цилиндрическим зданием странное сооружение: шар на трех выгнутых ногах. Как бы трехногий паук схватил домик, силится сдвинуть, утащить в свою нору.

Входим не без опаски. Но внутри обыденно: кресла, столы, пульт управления — обыкновенная диспетчерская. Единственная странность: на потолке тоже пульты, столы и кресла.

Только там зеленые, а на полу красные. Как будто можно спутать пол и потолок.

— Сегодня вы побываете на всех планетах по очереди, — говорит современный волшебник — Ученый, Который Может Все.

Зажигаются экраны в нишах, заменяющих окна. Пейзаж родимого Вдага — тростники над бурой застоявшейся водой.

По тростникам пробегают травяные волны. Гребни желтоватые, впадины зеленые.

— Ну, едем в космос!

Горизонт шире и шире, отступает оливково-желтый ковер.

Отступает и голубеет, словно уходит вдаль. Ощущение такое, будто входишь в воду. Тело легче, руки сильнее. И вдруг, оттолкнувшись, всплываешь, начинаешь парить в немокрой жидкости. Голова слегка кружится. Правая, левая где сторона?

— Межпланетная невесомость, — поясняет волшебник, уверенно всплывая рядом.

На экранах черный бархат со звездной вышивкой.

— Правьте на кресла, — предупреждает гостеприимный волшебник. — Сейчас мы причалим.

Сам он уже держится рукой за спинку. То ли висит, то ли стойку делает — тут нет разницы. Плыву к нему, потом неловко плюхаюсь рядом. И лишь тогда замечаю, что попал в зеленое кресло, значит, сижу на потолке. Сижу головой вниз, как муха, но чувствую потолок полом. И ноги твердо стоят на потолке. А небо на экранах ближе к полу. Небо чернозвездное.

Под ним остроконечные скалы. И оспины бесчисленных кратеров. Лунный пейзаж.

— А теперь посетим большую планету.

На экранах звезды гаснут. Солнце тонет в струях мутного дыма.

А на меня навалился гигант-невидимка. Налег на плечи, вдавливает в кресло. Стонут пружины под тяжестью, врезались в кожу складки костюма, ребра трещат. Вижу, как стареет на глазах волшебник: горбится, обвисают щеки и веки, мешки набрякли под веками. Даже он, Который Может Все, не может вытерпеть перегрузки.

— Четыре «же», — хрипит он. — Довольно?

Веками киваю. Даже рот открыть тяжко. А голову опускать некуда: итак подбородок на груди.

Веснушчатая рука продвигается к кнопкам пульта.

Отпустило!

— Восемь «же» переносил я в молодости, — вздыхает волшебник. — А наши космонавты тренируются при двенадцати. И выше…

— Да, для космонавтов это подходит, — соглашаюсь отдышавшись. — Но к чему это нам, простым смертным?

И тогда волшебник ведет меня к другому чуду.

Водовспрыг

Никаких домиков. У отвесного обрыва стоит одиноко еще один бетонный паук, но четырехногий, а не трехногий. Четвертая нога задрана, возложена на уступ горы. А между трех стоячих струится обыкновенная речка, журчит, играет на камешках, на солнце поблескивает.

Волшебник кладет руку на рычаг. Знакомое таяние веса, ощущение входящего в воду.

Речонка начинает закипать. Она кипит, пуская пузыри, брызги подскакивают над ней, как капельки масла над сковородкой. Дымка заволакивает ее постепенно; и в дымке не замечаешь сразу, что поток уже отделился от русла. Изогнувшись дугой со всем своим зеленым брюхом и белой гривой, поток бьет вверх, целясь в бетонное туловище паука. Как это назвать? Антиводопад, вверхопад, водовспрыг? Вдаг не ведал, не видал подобных явлений, слов не создал для них. Оторвавшись от собственного дна, река бьет в бетонный шар, облепляет его, окружает шаром водяным и по желобу четвертой ноги взбирается на кручу, там, наверху, течет по новому руслу.

— Такова наша будущая гидротехника, — говорит волшебник. — Испокон веков реки текут вниз по склону, мы это исправим, поведем воду от устья к истокам. Мы спланируем течения, теплые воды направим к полюсам, обогреем полярные моря, а пустыни оросим и увлажним. Влагооборот планеты отныне у нас в подчинении. Весь он, как в семечке, в этом опыте.

И здесь Ульд но обыкновению забегал далеко вперед. Распространялся об управлении влагооборотом, имея в расперяжении уникальный дорогостоящий гравинасос. Сам он признавался, что дешевле заменить эту воду золотыми монетами, чем поднимать ее на восемь метров Грави-Вдагом. Но всю жизнь Ульд иронизировал шепотом, а вслух раздавал щедрые обещания. Впрочем, пожалуй, сейчас он имел право на это.

Ведь за его спиной трудился Здарг и вся «Безграмотная Академия», продвигавшая гравитехнику на новую ступень каждые два-три года.

К несчастью, на пути к следующей ступени всех их ждало тяжкое испытание.

В роковой час Ульд находился на Вдаге, писал очередной доклад для Бюджетной комиссии парламента. Сидел в летний вечер в своей комфортабельной вилле и подыскивал убедительные слова, поглядывая на Луну. Все поэты Вдага вдохновлялись, глядя на свою луну. Но Ульд, как рачительный хозяин, невольно искал взглядом левое темное пятно, где трудились его «безграмотные». Сейчас это пятно находилось на терминаторе, на самой границе света и тени.

И вдруг Ульд заметил искру, яркую вспышку, как бы короткое замыкание.

Искра погасла не сразу, еще несколько минут на этом месте краснела постепенно тускнеющая точка.

Именно там, где трудились «мальчики» Ульда.

Ульд был человеком действия. Он сразу понял, что там, в космосе, катастрофа. Позвонил на главный космодром. Уже через десять минут знал, что связь с ульдатроном прервана.

Посоветовал запросить метеолабораторию, находившуюся в двухстах километрах от ульдатрона, попросить их выслать луноход на разведку. Заказал место в ближайшей ракете, а сам тут же вылетел на космодром. В дороге внешне был спокоен, пообедал с обычным аппетитом, подремал в кресле. Мы знаем все эти подробности от секретаря Ульда, не слишком способного, но на редкость старательного работника, добровольно взвалившего на себя обязанность историографа великого Ульда, взявшегося записывать все его слова и действия поминутно, собирать и хранить черновики, каждую заметку.

Так вот, пока Ульд кушал и дремал в самолете, прошло часа три. За это время луноход метеорологов дошел до ульдатрона, сделал снимки и переслал на Вдаг. И дежурный, козырнув, у самолетного трапа вручил Ульду пакет с фотограммами.

Словно метла прошлась по лунной равнине.

Столбы ульдатроновой передачи перевернутые, расколотые.

А на месте лаборатории — яма. Яма с оплавленными краями. Кратер в кратере! Ульд, сгорбившись, закрыл лицо руками.

— Яма — это конец, — услышал секретарь. — Если завел в яму, больше не поверят.

Видимо, он имел в виду свой любимый образ. Он, проводник на вершины науки, завел последователей в яму. Вера утеряна, за ним не пойдут больше. Обещания заманчивые, но кровь пролита подлинная. За кровь отвечать надо… кому-то.

Через минуту Ульд поднял голову. Усталый старик исчез.

Секретарь снова увидел энергичного распорядителя.

Почти без помарок Ульд продиктовал радиограмму об организации спасательных работ, сходное послание в Академию Наук и еще одно — во всесильную Комиссию по расследованию подрывной деятельности.

«Я не сомневаюсь, — писал он, — что тщательное расследование выявит нити, ведущие за рубеж. Оборонное значение наших исследований отлично понимала разведка потенциального противника. Единственно возможный ответ — скорейшее восстановление разрушенной аппаратуры. Вместе с тем необходимо принять решительные меры против повторения подобных диверсий; тщательно проверив личные дела сотрудников, выявить скрытые связи с Северо-Западной Федерацией…» Короче, Ульд пытался спасти партию, жертвуя пешкой.

Письмо осталось недописанным. В кабинет дежурного вбежал растерянный Здарг, красный, со слезами на глазах. Здаргу повезло. В этот день он находился на Вдаге, проверял расчеты на вычислительной машине.

— Шеф, это я, — вскричал Здарг. — Это я виноват, я один. Идиот проклятый, меня расстрелять надо. Боже, какой идиот, таких ученых погубил! Кардр, Еэст, Гридг, Кора… Ой, и Кора! Такая юная, цветущая! — И Здарг бегал по комнате, перечисляя имена друзей, соратников по спорам: генерирующих, опровергающих, высчитывающих и мыслящих конструктивно.

— Я убил их! Мало расстрелять. Сжечь! На куски разорвать!

— Там, наверху, разберутся, надо или не надо, — сказал Ульд, медленно складывая докладную.

Пешка сама просилась в ловушку, но Ульд колебался, стоит ли пожертвовать именно эту пешку. Пожалуй, это не пешка, а фигура. И особенно ценная сейчас, когда почти вся «Безграмотная Академия» загублена взрывом. Не свалить ли вину на кого-нибудь из мертвых? Но это всегда выглядит так неубедительно. Лучше, чтобы на скамье подсудимых сидел кто-то живой, кающийся, признающий вину.

— Наверху разберутся, — повторил Ульд неопределенно.

— Боже, какой идиот, — твердил Здарг. — Бубнил, бубнил про соотношение масс, миллионы градусов, миллионы атмосфер. А Грави-Солнце и есть солнце, больше ничего.

— Стой, — прервал его Ульд светлея. — Ты думаешь, что это солнце загорелось?

— А что же еще? Вы же видели снимки. Все оплавлено. Шесть тысяч градусов. Не взрыв, а жар. Температура.

Ульд медленно и аккуратно порвал черновик, сложил обрывки, сунул в карман…

— Кардр, Еэст, Гридг, Кора, — повторил он торжественно. — Благодарный Вдаг не забудет эти имена. Здарг, возьми себя в руки. Твои товарищи погибли ненапрасно. Их смерть — прекрасная смерть. Не каждому удается даже ценой жизни преподнести такой подарок согражданам.

Читателям с техническим мышлением разъяснения почти не нужны.

Выше говорилось, что у средней планеты в поле тяготения уходит миллиардная доля массы, а у средней звезды, такой, как Солнце, — миллионные доли. По Эйнштейну, если масса исчезает, должна появиться энергия. Она и появлялась тут — энергия тяготения. Но стоял вопрос: обязательно ли энергия тяготения? Не может ли масса породить иные виды энергии: тепло, движение, свет, химическую, ядерную? «Безграмотные» много спорили об этом, и большинство, Здарг среди прочих, считало, что тут вариантов быть не может. Есть раздельные каналы: тяготение само по себе, тепло и движение сами по себе. Их рождает какая-нибудь другая масса. И в опытах разнобоя не было. Отнимали миллиардную долю массы, получали тяготение Вдага; отнимали миллионные доли, получали тяготение Солнца без всякого Солнца; отняли восемь миллионных, девять, десять, одиннадцать. Опыты проходили с вызывающим спокойствием. А сто двенадцать миллионных привели к тепловому взрыву.

Но теперь, когда критический рубеж был известен, приближаясь к нему с осторожностью, можно было зажигать горячие Грави-Солнца из любого материала: из песка, глины, грязи, воды…

Об этом и подумал Ульд, разрывая докладную.

И в тот же вечер написал и отправил совсем другой вариант:

«…Итак, опыты, которые велись на нашей луне, завершились блестящим успехом… Практически не ограниченная сила природы оказалась под нашим контролем… Военно-техническое превосходство над потенциальным противником обеспечено окончательно… Необходимо срочно разворачивать исследования…»

И только в самом конце доклада мельком и невнятно было сказано о необходимости почтить память неизбежных жертв пионерного исследования, отдавших жизнь ради прогресса науки и благоденствия соотечественников…

Подобно Грави-Вдагам Грави-Солнца набирали мощность последовательно, величина их возрастала на один порядок за два-три года. И с возрастанием менялось и назначение.

Дециметровые Грави-Солнца могли бы служить уличными фонарями, или кинософитами, или даже топками в котельных. Могли бы, но не служили… из-за дороговизны. Одно-единственное Грави-Солнце сияло на Их-Луне возле восстановленного ульдатрона, восхищая специальных корреспондентов.

Метровые Грави-Солнца могли работать плавильными печами, металл извлекать из руды. Могли бы, но не работали… тоже из-за дороговизны.

Десятиметровые Грави-Солнца способны были обогревать селения или кипятить целые заливы для опреснения воды. Эти кое-где уже применялись на практике.

Стометровые могли бы прогнать зиму из целого города, километровые и десятикилометровые могли служить в качестве собственного солнца какому-нибудь астероиду.

Впрочем, я забежал далеко вперед. Заразился от Ульда.

Одновременно с Грави-Солнцами набирала силу и старшая линия Грави-Вдагов. И тут переход от ступени к ступени приводил к решению новых задач. Итак, следующий успех: создание стометрового Грави-Вдага. Снова цитируем очерк.

Не узнаю знакомых

Издалека кажется, что парк подстрижен: садовник нарочно подровнял его в форме опрокинутой воронки, в центре остроконечной, полого сбегающей к краю. Этакий зеленый график вероятности.

На опушке видишь знакомые растения: алые головки маков, полосы колосьев, разлапистые яблони со стволами, обмазанными белым.

Идем вглубь. Цветы, злаки, яблони. Но стволы, обмазанные известью, все стройнее.

Метров через двадцать замечаешь странности: травы похожи на тростник, ветки яблонь свисают, как у плакучей ивы, кистями, на них болтаются какие-то красные дыни.

А в центре сада несусветное: тропическое переплетение лиан, между ними прыгают голенастые олени, длиннозубые и с розовыми пятачками на носу.

— Узнаете свиней? — спрашивает чародей, создатель этого сказочного сада.

— Такие прыткие? Неужели?

— Мы держим в руках рычаг видообразования, — поясняем кудесник. — Растения особенно чувствительны к изменении веса. Ведь стебли всегда тянутся вверх, корни растут к центру притяжения. Регулируя вес, мы регулируем форму и размеры. И вот результат.

Он показывает лотки с какими-то незнакомыми лиловыми, желтыми, розовыми овощами. И одно слово остается в моем лексиконе: «Неужели?»

— Неужели это сливы? Не баклажаны? А это желтое — черешня? Не айва? Неужели виноград? Неужели, неужели?..

Следующий этап: Грави-Вдаг километровый.

Все богатыри

В детских хрестоматиях принято удивляться силище муравья. Крохотульки-трудолюбцы волочат соломинку по травяным джунглям. А соломинка та, как бревно для нас, даже больше бревна, как мост, задранный на колокольню.

И с детства, всю жизнь ахаем и завидуем муравьям мы, бессильные бедняжки. Нам бы такую силушку — бревна на колокольню забрасывать.

Но во владениях волшебника видел я воплощения детской мечты.

Строится дом. Строится, как обычно, — из блоков. Блок — комната, блок — ванная, блок — кухня. Но двое рабочих, поставив комнату на носилки, неторопливо несут ее на монтажный двор.

Подъемные краны? Есть и краны. Но работа у них помасштабнее. Когда одна секция смонтирована, скреплены девять квартир девяти этажей, зацепив верхнюю за окно, кран ставит все сооружение на место. Колышется в воздухе девятиэтажный столб. Рабочие руками подправляют его, чтобы точно уселся на фундамент. Вира! Вира! Майна помалу! Села. Сидит!

Телефонный звонок:

— Шеф, крыша тяжеловата, не справляемся. Убавьте вес.

— Хотите полную невесомость?

— Полную не надо. Еще улетит, не поймаешь. Оставьте два процента.

Секция, секция, секция. На них надевается крыша. Вот и дом сложен.

— Шеф, прибавьте вес. Усадочка нужна.

— Сто процентов веса?

— Не сразу. Полегонечку, треть, половину, полный вес, полуторный.

Веснушчатая рука ложится на реостат. Стрелка ползет по делениям. Килограмм весит триста грамм, полкило, потом полтора.

— Довольно, шеф. Достаточно. Спасибо.

Привыкают и к чудесам. Заказывают чудо по телефону.

Километровые Грави-Вдаги проникли в космос. Даю и такой материал.

Романтике вход запрещен

Косматое солнце на черном небе.

Острозубые скалы с черно-зелеными тенями.

Тени ползут, текут и прыгают со скалы на скалу. Астероид летит по своей орбите кувыркаясь. Сутки продолжаются полчаса.

Дальний космос неприветлив, негостеприимен. Жутковатое нагромождение голых утесов — вот что такое космос. И космическая легкость не радует — стометровые шаги. Страшно плыть над ощерившимся утесом, не доставая грунта вытянутыми ногами. Несет куда-то без спроса. То ли в пропасть угодишь, то ли в пустоту вынесет.

Но вот прыжки закорачиваются. Двадцатиметровый шаг, пятиметровый, метровый… И уже нормальным шагом, ставя всю ступню на камни, подходишь к стальной двери, на которой написано: «Романтике вход воспрещается».

Комната как комната: шкафы, столы, стулья. На стул можно сесть, на стол положить бумагу, ее не унесет дыханием.

— Удобно? — спрашивает меня хозяин.

Он крутолоб, кудряв, плечист. Похож на грузчика, напялившего на плечи тесный праздничный костюм. Но Ульд, величайший из волшебников современности, властелин тяжести и легкости, считает его самым многообещающим из своих учеников.

— Разочаровывающе удобно, — говорю я. — Как дома на Вдаге. Забываешь, что ты в глубоком космосе. Действительно, романтика осталась за дверью.

— Этого мы и добивались, — говорит ученик волшебника. — Романтика хороша по воскресеньям, хороша для юнцов, изнывающих за партой шесть дней в неделю, десять месяцев в году. Им необходимо для разрядки необыкновенное. Но шесть суток необыкновенного утомляют, а десять месяцев вредят. Космос открыт уже давно, мы осмотрели его, удивились всему удивительному, теперь пора работать в космосе. А для работы нужна рабочая обстановка: стол, стул, тепло, уют… нормальная тяжесть. Вот на нашем пятачке космос приведен к норме. Здесь мы научной работой занимаемся, думать можем, не думая о неудобствах ежесекундно.

Отмечаю, что в этой статье впервые в поле зрения газетчиков попал Здарг, а не Ульд. Гравитехника разрослась, разветвилась, и Ульд уже не мог представительствовать всюду. Произошло естественное разделение труда на гравитехнику наземную (на влажную) и космическую. И Ульд предпочел взять себе Вдаг — близкий, видный и наглядный, а способного ученика задвинул в дальний космос. В результате Ульд на глазах у изумленной публики творил зримые чудеса, а Здарг где-то вдалеке был занят бескрасочной деромантизацией. Но, захватывая выигрышный раздел, Ульд упускал из виду будущее.

В космосе легче было развивать гравитехнику. Там нужна была повышенная гравитация, дешевая, выгодная, связанная с выходом даровой энергии. На Вдаге же требовалось понижать гравитацию, для этого энергию затрачивать или же придумывать хитроумные конструкции с вышками, башнями, дирижаблями, оттягивающими гравитацию вверх. Сложность и дороговизна тормозили опыты…

И в результате деятельный Здарг вскоре обошел своего шефа. Ульд все еще комбинировал километровые Грави-Вдаги на стройках Вдага, а Здарг начал монтировать тридцатипятккилометровый Грави-Вдаг на астероиде 4432, чтобы снабдить нормальной гравитацией целое небесное тело.

Позже Здарг назвал этот астероид «Фтях», что означает «маленький Вдаг», «вдажек». Превращение звонких согласных в глухие в его родном языке имеет смысл уменьшительный.

Но «Фтях» для нашего уха звучит как-то неизящно. Поэтому я предлагаю условное имя Астрелла — звездочка.

Нагромождение круч, пропастей, стен, ребристых и шишковатых, утесов, остроконечных, шлемовидных, округлых, зубчатых, игольчатых, ступенчатых, — вот как выглядела Астрелла, когда Здарг привез туда первую партию оборудования. Работу начали с сооружения шахты. Прежде всего надо было поместить гравистанцию в центр астероида, просверлить колодец в тридцать пять километров глубиной. К счастью, на малых легковесных телах сооружать шахты легче, чем на Земле или на Вдаге. Тяжести почти нет, подземных вод нет, горное давление ничтожное, можно обходиться без крепления.

Рай для шахтостроителей. Вся задача — пробить дыру в монолите. А дыру гравистанция проплавляла сама. Испаряла грунт под своей подошвой и постепенно погружалась в глубину.

Погружалась неторопливо и непрерывно, метра на четыре в час, примерно на сотню метров в сутки. Около года продолжалось все путешествие в центр астероида. Наконец станция прибыла на место назначения, улеглась в точке, куда все тела притягиваются, а притянувшись, не весят ничего. Наступил торжественный момент, когда Здарг нажатием кнопки мог подарить астероиду солидное тяготение.

Весомость Астреллы родилась в пыли беззвучных обвалов.

Чудом державшиеся прихоти природы — все эти каменные рога, консоли, навесы, иглы, арки — рухнули, обретя солидный вес, каменными лавинами покатились в долинки и ущелья. Астрелла осела под добавочной нагрузкой, как проседает подтаявший снег весной. И долго еще она вздрагивала от обвалов, как бы утрясаясь, стряхивая ненадежные выступы и излишние украшения.

Огрузнели скалы, огрузнели вещи, и жители стали грузными. Тяготение приклеило их к грунту, укоротило балетные па, отменило обезьяньи прыжки с руки на руку. Молодежь даже жаловалась, что скучно стало ходить, семеня куцыми стандартными шажками. Иные предлагали уменьшить гравитацию, ограничиться четвертью или десятой долей нормы. И все добрый месяц ходили с синяками. Глазомер-то не сразу вернулся прежний. Задумавшись, начинали прыжок через пропасть, а мускульной силы хватало на три метра.

Итак, нормальная тяжесть. Еще требуется нормальная атмосфера и вода. Для уроженцев Вдага особенно важна вода.

Кислород и водяные пары добывали из минералов, выжигая их небольшим компактным Грави-Солнцем. Правда, удержать воду и воздух Астрелла не смогла бы все равно. К сожалению, малому телу труднее удерживать газы, тут короче путь для ускользающих молекул. Пришлось монтировать искусственное небо из самозарастающей пленки, не Здаргом изобретенной. Такая пленка изготовлялась в изобилии для лунных и космических станций. Когда же небо было натянуто, можно было заполнять поднебесное пространство кислородом и паром. Пар накопился, осела роса на камнях, и тут же появилась плесень. Не привозили спор, не высевали, сама явилась. А там пошли лужицы, ручьи, речки, пруды с островками и укромными заливчиками. И стала Астрелла небесным раем.

Ибо, с точки зрения уроженцев Вдага, рай — это не тенистые сады, а тинистые пруды.

По мысли Вдага, оживленный астероид должен был стать небесным странником, скитальцем межпланетных морей, этаким летающим научным городком, временным спутником всех планет по очереди, причаливающим на круговую орбиту, отчаливающим по параболе. И таскать от планеты к планете этот астрономический дебаркадер должно было опять-таки искусственное тяготение.

У Астреллы был свой маленький спутничек, и его превратили в буксир, установив на нем Грави-Вдаг. Включая максимальное притяжение, спутник этот подтягивал к себе Астреллу, ускорял или доворачивал, изменяя ее орбиту. Отключая добавочное притяжение, подтягивался к Астрелле сам. То сходясь, то расходясь, эта небесная пара могла плыть по космическим морям в любом направлении.

Космический лайнер сооружал Здарг. Но соплеменники увидели другое. Стал пригодным для жизни голый астероид, летающая гора. Не оживут ли в дальнейшем и все другие летающие горы и острова в космосе: астероиды, луны или небольшие планеты, растерявшие атмосферу, похожие на наши Марс и Меркурий? Газеты соревновались, перечисляя будущие обитаемые планеты, и соревновались, восхваляя Здарга, величали его сверхволшебником, первым кандидатом в гении, светочем мысли… в обычном парадном стиле Вдага.

И этого Ульд не мог стерпеть. Он сухо посоветовал «сверхволшебнику» не поощрять шумиху. Здарг не возражал. Излишней скромностью он не отличался, но уважал математическую точность. Для создания нормальной гравитации на Их-Луне нужно было бы увеличить мощность гравистанций в десятки тысяч раз. Здарг отлично понимал, как далека техника от таких скачков. И охотно написал охлаждающее опровержение против необоснованных надежд. Ульд же одернул ретивых газетчиков с помощью своих военных покровителей. Бедняги восторгмейстеры! Они так старались превзойти друг друга, столько придумывали упоенных слов. И вдруг наказание за усердие. И кто их губит? Ульд — предмет постоянного поклонения. Такая неблагодарность, такая перемена!

Да, Ульд изменился за эти годы. Заметно постарел, осел как-то сразу, даже одряхлел. Целые дни проводил у окна в кресле-качалке. Если не дремал, то рассуждал с секретарем о былых временах. Как многие, в старости он стал проще, линейнее, ему как бы сил не хватало на многосторонность.

Главная черта характера стала единственной. Ульд утратил работоспособность, утратил универсальную эрудицию, ясность ума, острую иронию, размах. Из прежних качеств сохранил только славолюбие, ненасытное, ненасыщенное.

Ульд понимал, что он уходит из жизни, с уходом примирился, но не соглашался примириться с забвением. Ему хотелось остаться в памяти однопланетцев навеки, считаться величайшим гением всех времен и народов. Но что могло напоминать о нем? Ульдатрон — это громоздкое сооружение на Их-Луне? Увы, лунный ульдатрон уже не действовал, само слово исчезало из обихода, его вытесняли понятные Грави-Вдаги, Грави-Солнца. Надеяться на переиздания «Калитки в сказку»? Ульд знал, что его книга насыщена преувеличенными обещаниями, нередко дутыми. Возможно, в умах потомков автор «Калитки» станет «Тем, Кто Ошибался», «Тем, Кто Не Предвидел». И не затмит ли его Здарг, преобразователь космоса? Хуже того, не станет ли Здарг положительной антитезой отрицательного Ульда? Ведь Ульд отлично знал, что арсеналы Южной Федерации переполнены ульда-бомбами — взрывчатыми Грави-Солнцами. А воинственные генералы-южане не любят, чтобы оружие пылилось на полках, им захочется испытать его не только на полигоне. Не останется ли в памяти народной, в противовес благодетелю Здаргу, Ульд-преступник, Ульд-убийца, изобретатель ульда-мин и ульда-бомб? «Один из этих ученых-безумцев, которые невесть что выдумывают на нашу голову!» Срочно-срочно нужно было изобрести что-то очень важное и очень доброе, всем понятное и приятное.

Ульд предложил гравиорошение.

Напоминаем, в начале повествования говорилось уже, что на океанической планете Вдаг водой было покрыто 94 % площади, вся поверхность, за исключением горных хребтов (4,5 %) и конусов выноса — речных дельт у подножия хребтов (1,5 %). Подняв воду метров на десять — двадцать, можно было бы эти конусы оросить и получить добавочную акваторию для вододелия — сотни миллионов гектаров, очень важных для перенаселенного Вдага.

Правда, для сотен миллионов гектаров требовались тысячи гравинасосных станций. Но Ульд на тысячи и не рассчитывал.

Он хотел построить хотя бы одну эталонную, образец для будущих оросительных систем и всему делу дать свое имя. Ульда-орошение! Ульд — Великий Ороситель Вдага!

Масштабами первая станция не могла потрясти. Она предназначалась для орошения тридцати тысяч гектаров; Вдаг знал системы и покрупнее, притом с обычными электрическими насосами. Ульд решил произвести впечатление не мощностью, а новизной, соорудив вокруг водовспрыга увеселительный парк с гравитационными забавами. Ведь гравинасосу полагалось стоять на плавучей башне; на потолке ее тяжесть получалась удвоенная, под ней — антипритяжение, там посетители ходили бы вниз головой. И где-то, словно мухи, шагали бы по вертикальным стенкам и где-то по косым — с наклоном, видели бы косую гладь океана, вертикальный океан, океан над головой.

И где-то была бы нейтральная зона невесомости — ни верха, ни низа. Ульд придумал множество аттракционов: купание в вертикальных струях, головокружительные мостики над водовспрыгами, бассейны для плавания в воздухе, стадион невесомого футбола, театр космических феерий. Он не сомневался, что каждая страна, каждый город захотят иметь свой ульдапарк. И тысячи, тысячи посетителей, нахохотавшихся вволю, с благодарностью будут повторять имя изобретателя всех этих веселых чудес — Ульд, Ульд, Ульд!

Требовались деньги и деньги. Ульд добывал ассигнования в самых неожиданных местах: у кинопредпринимателей, у организаторов концертов, на телевидении, в министерстве здравоохранения и в министерстве культуры, в детских, молодежных, спортивных, религиозных обществах… И как обычно, ездил на поклон к влиятельным генштабистам (художников прошу изображать этаких лощеных прусских генералов с зеркальными сапогами и моноклем в глазу, высокомерно взирающих на ученого плебея в сюртуке, поставщика какой-то там малопонятной амуниции для «наших доблестных батальонов».

Такой образ сконструировал анапод из моих представлений).

Штабистам Ульд втолковывал, что гравистанции — стратегическая необходимость. Они поднимут уровень воды, затопят пограничные перешейки, и «наш непобедимый флот» внезапно окажется в водах потенциального противника. Фактор внезапности!

Ульд спешил. Возраст подгонял, времени оставалось мало, а сладость похвал хотелось вкусить при жизни. Проволочки возникали повсюду: тормозили банки, тормозили поставщики, тормозили расчетчики и испытатели. Ульд вмешивался во все мелочи, сам вел переговоры, сам подгонял инженеров, сокращал на свою ответственность испытания, упрощал расчеты, уплотнял сроки. Аттракционы, зрительные залы и бассейны монтировались одновременно с ульдатроном, прежде чем был опробован водовспрыг. Ульд проводил на стройке дни и ночи, доставал, просил, требовал, распекал. И не выдержал. Свалился. В постели лежал в день пуска.

И не видел крушения последней своей надежды.

На чем он сорвался? На всеобщей взаимосвязи. Не сумел охватить природы в целом. Учел сдвиги гравитации, учел сдвиги в атмосфере и в океане, но упустил из виду океанское дно.

Переоценил его незыблемость. Ведь это на Вдаге было, на водной планете, там ученые мало имели дела с сушей. Гидрография у них была в чести, а геология — в зачаточном состоянии.

И Ульд не угадал, что его ульдатрон мог вызвать подвижки на дне, подводные оползни и волну цунами. Дно дрогнуло, когда включился ульдатрон, океан всколыхнулся, и вал десятиметровой высоты нахлынул на увеселительные сооружения.

Вода поднялась по косым и отвесным стенкам, продавила их своей тяжестью. За несколько минут спортивные площадки, театры и балаганы превратились в груду щепок. И рухнула в кипящие волны четырехногая башня ульдатрона.

Ульду доложили о катастрофе, и это было последнее, что он осознал в жизни. Еще месяц он прожил, вернее, просуществовал в мутном полубреду. С лицом, искаженным отчаянием, снова и снова спрашивал, удалось ли спасти ульда-парк. Дочери и верный секретарь уверяли его, что станция работает, качает воду, показывали пачки мнимых благодарственных писем. Умирающий нерешительно улыбался, а через минуту снова спрашивал: «Удалось ли спасти? Ведь башня-то опрокинулась, ушла на дно».

— Выловили. У Здарга есть такая аппаратура. Она притягивает утонувшие башни, — фантазировал секретарь.

Ульд так и умер с горькой мыслью о провале: однажды ночью проснулся, закричал надрывно: «Рухнуло!» Рухнуло!

Катастрофа на ульда-станции была неприятна всей старой гвардии ученых. Провалился самый авторитетный из талантов, ошибся в расчетах, проявил неосновательность. Старикам хотелось бы загладить неудачу Ульда, показать, что ошибка ученого была случайна, объяснялась предсмертной болезнью.

Даже прежние противники Ульда предпочитали восстановить гравинасосную станцию. И Льерль (представьте себе — именно Льерль!) внес предложение поручить это Здаргу — самому активному из учеников покойного. Тут уж не стаж требовался, а деловые качества.

Возможно, Льерль надеялся, что и Здарг поскользнется.

Но Здарг отказался восстанавливать станцию. Здарг внес контрпредложение: затопить не одну низину, а все сразу: двести с лишним миллионов гектаров, не строя ни единого гравинасоса.

Узнаете Здарга? Всегда он прикидывает, нельзя ли как-нибудь иначе, наоборот. И предпочитает «наоборот».

Привожу выдержки из исторической записки Здарга, стараясь сохранить присущую ей вескую лапидарность: «Как известно, приливы зависят от влияния небесных тел. Ежесуточно наш главный спутник поднимает весь океан Вдага примерно на метр (на Земле — на полметра. — Прим. авт.), а в узких заливах — на десятки метров. При этом затапливается прибрежная зона площадью 50 млн. га, которая издревле используется для земноводной агрономии.

Но приливы возрастают пропорционально кубу расстояния до притягивающего тела. Если бы наша луна находилась ближе в 1,6 раза, высота приливной волны возросла бы вчетверо, т. е. достигала бы четырех метров в открытом океане, а у берегов до 50-100 метров. И под водой во время прилива оказалась бы добавочная площадь — около 210 млн. га.

Цифры эти в прошлом представляли только теоретический интерес. Но в настоящее время возникла техническая возможность перемещения небесных тел с помощью гравитационного буксира. Роль такового выполняет меньшее тело со станцией управляемой повышенной гравитации, включаемой и выключаемой по мере надобности. Так, посредством гравибуксира был смещен со своей орбиты и направлен к Вдагу астероид 4432.

В свою очередь указанный астероид может быть использован в качестве гравитационного буксира для изменения орбиты Луны.

Чтобы приблизить наш спутник к Вдагу, необходимо придать ему сначала отрицательное ускорение, переводя его с круговой орбиты на эллиптическую, вытянутую по направлению к Вдагу. Затем в нижней точке этого эллипса (в перивдагии) перевести Луну на стационарную круговую орбиту меньшего радиуса путем вторичного замедления.

Обе операции можно выполнить, произведя одиннадцать гравитационных атак (сближений астероида с Луной)».

Вот такое предложил Здарг: астероид как буксир, новая орбита для Луны, новая океанография всего Вдага. Нам все это показалось бы сказкой, если не бредом. Но у Здарга за плечами был осязаемый успех: управляемый астероид. Тут масштабы иные? Иные — 210 миллионов гектаров! Стоит постараться.

И проект был принят, несмотря на соперничество федераций, происки сателлитов, интриги маломощных стран. Решено было дождаться приближения Астреллы, подготовить площади для орошения и с ходу провести необходимые одиннадцать атак.

— А почему одиннадцать? — спросят любители точных цифр. — Почему не одна? Или не две хотя бы?

Вопрос, честно говоря, не принципиальный. Если хотите, любители цифр, проверьте сами, расчет тут несложный, основан на законе сохранения количества движения. Чтобы оказать заметное влияние на такое тело, как Их-Луна, нужно было придать Астрелле достаточную гравимассу, примерно такую же, как у этой далекой Луны. Но сама Астрелла была маловата, на поверхности ее при расчетной гравимассе получалось невыносимое напряжение, раз в 70 больше, чем на Вдаге. Выдержать семидесятикратную перегрузку живые сапиенсы не могли, их в лепешку раздавило бы. А доверять автоматике Здарг не решился. Потом оказалось, что он был прав.

Поэтому перегрузку снизили до десятикратной, а число атак увеличили. Семь атак для перевода с круга на эллипс, четыре для перевода с эллипса на малый круг. Одиннадцать!

Довольны вы, любители точных цифр?

Здарг сам руководил атаками. Рубка его была оборудована на полюсе Астреллы, чтобы вращение вокруг оси не мешало.

Там построили бункер с пятью окнами в потолке, под каждым окном пульт управления — всего пять. И пять кроватей с пневматическими перинами. И пятеро операторов — Здарг и четыре заместителя — возлегли на эти перины, уставились на потолок, где на кресте нитей повисла Их-Луна.

— Пора!

Здарг сказал «пора!», но включали гравитацию автоматы, по заранее разработанной программе. Живые пилоты только следили, чтобы автоматы сработали.

Щелкнули включатели, и десятикратный груз навалился на атакующих. Девять невидимых двойников легли на каждого, вдавили всем весом в перины, уселись на грудь — ни вдохнуть ни выдохнуть. И на всю Астреллу навалилась перегрузка, испытывая прочность каждого растения, каждого строения. Деревья, как по команде, положили ветви по швам, хрустнули стволы, не сумевшие согнуться. Сорвались со склонов отяжелевшие вдесятеро камни. Рухнули домики, беседки, мостики, заботливо выстроенные для вдохновения и отдыха, радовавшие глаз изяществом. Ведь они по строительным правилам были рассчитаны на двукратный, запас прочности, отнюдь не на десятикратный.

— Ничего, восстановим, — прохрипел Здарг, прислушиваясь к гулу обвалов.

Ему не ответили. Говорить было трудно, трудно набирать воздух в легкие, трудно думать. Помощники старательно вдыхали и выдыхали, скосив глаза на контрольные щиты. Лампочки успокоительно подмигивали зелеными глазками.

Именно это и требовалось: смотреть на зеленые лампочки, следить, чтобы Их-Луна висела на кресте нитей, вдыхать, выдыхать и не терять сознания по возможности.

Луна между тем распухала, заглатывая звезды и созвездия.

Заполонила четверть неба, полнеба, все небо. Нависли над головой зубчатые горы, вот-вот сожмут каменные челюсти.

Обычно космонавты спускаются на небесные тела, воспринимают их как аэродром. Астрелла же сохраняла собственное притяжение, неизменный низ под полом, и пассажирам ее казалось, что лунные горы валятся на них. Но страха не было.

Перегрузка выдавливала все эмоции. Так было тяжко, что сил не хватало на испуг. Думалось одно: «Сколько еще терпеть? Минуту, две? Сколько прошло? Кажется, горы смещаются вправо? Ну, значит, скоро конец мученью, можно будет отдышаться? А почему секундная стрелка не движется? Часы стали? Нет, переместилась. Но как же неторопливо! Сколько еще?»

Наконец можно открыть рот и сказать:

— Пора!

Включается гравитация сразу, отключается постепенно, как бы тает. Нагрузка меньше, еще меньше, сползают с тела невидимые двойники.

Уффф!

Долг выполнен. С чистой совестью можно лежать и дышать, лежать и дышать, потирая саднящие ребра. Дышать полчаса или час. Потом радио сообщит «эфемериды» — данные о новом положении Их-Луны и Астреллы — и можно будет прикидывать маневр: как с наименьшими затратами энергии и времени выйти на исходную позицию для следующей атаки.

А в результате: «Агентство Печати Южной Федерации уполномочено сообщить, что гравитационная атака прошла успешно. Луна получила приращение скорости, равное 47 метрам в минуту, соответствующее расчетному заданию. Команда Астреллы чувствует себя хорошо, настроение бодрое».

«АПЮФ уполномочено сообщить, что вторая гравитационная атака прошла успешно…» «…третья гравитационная атака прошла успешно…» «…четвертая…» Так вплоть до десятой, тоже успешной. Осталась последняя, одиннадцатая, отделочно-шлифовочная, даже не очень обязательная, в сущности говоря. Спутник Вдага уже находился на новой орбите, нужно было только подровнять ее, уменьшить эллиптичность.

Десять атак прошли безукоризненно, не было основания бояться одиннадцатой. Но статистика говорит, что аварии чаще всего бывают в последний час работы, перед въездом в гараж в особенности. Зрение устало, внимание притупилось, движения менее точны, а бдительность уже снята. Основное позади, и кажется, что позади все. И тут-то…

Десять раз автоматика срабатывала безупречно, дежурные выдержали десять атак. Но машины и машинисты снашиваются в работе. Ни один из четырех помощников Здарга не выдержал десяти атак. Двое лежали в больнице, двое отпросились на отдых. Здарг и сам чувствовал себя усталым, но не решался передоверить управление другим.

— Ты должен беречь себя для Вдага, — уговаривала Ридда. — Найди подмену. Не хочешь? Тогда я сама полечу с тобой. Ты нуждаешься в заботливом друге рядом. Мужчины так невнимательны.

Ридда умела быть настойчивой. И в результате оказалась рядом со Здаргом в полете.

«Пусть попробует, — подумал Здарг. — Посмотрю, как она там проявит внимательность при десяти «же».

Началось обычно. Тяжко по-обычному. Здарг сказал «пора!», автоматы включили тяжесть, навалили на рулевых невидимые грузы.

Скосив глаза, Здарг заметил, что соседка его бледнеет.

— Дыши, Ридда. Кислородом дыши чистым. Ни о чем не думай. Командуй себе: «Вдох — выдох, вдох — выдох!» Терпели, поглядывая на часы и на растущую Их-Луну. Но сегодня терпеть было труднее, минуты ползли медленнее.

Здарг думал, что не следовало брать с собой Ридду. Но кого?

Все одинаково — новички.

Как назло, полет был беспокойный, шлифовка орбиты требовала маневра, поворотов, включения и выключения. Вычислительные станции Вдага все время вносили поправки: «правее на полградуса», «левее на два градуса». Перемены утяжеляли самочувствие. И так перегрузка, еще позу менять!

Наконец лунный силуэт сползает вправо. Горизонт вышвыривает горсти звезд, словно сеятель из лукошка. Последние минуты.

— Здарг, слышите меня, Здарг? Прибавьте гравитацию.

До предела выносливости. До двенадцати «же», если сумеете.

— Есть до двенадцати.

Так было задумано, так запрограммировано. Под финал Астрелла проходит как можно ближе к лунному экватору, чтобы раскрутить Их-Луну, уменьшить сутки, укоротить двухнедельные дни и ночи.

Еще два невидимых садятся на ребра, рот затыкают подушкой.

Хриплый стон справа. Ридде плохо. Не надо было брать с собой женщину, не следовало.

— Риддушка, кислород! Вдох — выдох!

— Здарг, слышите меня? Отключайте гравитацию. Поздравляем с полнейшим успехом.

— Вас понял. Гравитацию отключаю.

Нажал кнопку и глаза закрыл устало. Все. Испытание позади. Полнейший успех. И сейчас будет легче.

Но легче не становится. Секунды текут и текут, а грузы лежат на груди, вдавливают в ложе.

От переутомления тяжко, что ли? Поискал глазами прибор.

Ого, почти тринадцать «же»! И стрелка упорно ползет вверх.

Механизмы, как и механики, снашиваются в работе. Десять атак выдержал контакт, на одиннадцатой отогнулся.

А может быть, техник проверил десять раз, а на одиннадцатый понадеялся на авось. Столько раз сходило, неужели не сойдет еще разик?

— Правый, бери на себя управление. Отключай гравитацию. Белую кнопку, Ридда!

Зашевелилась, захрипела. Кажется, вымолвила:

— Есть белую.

Если бы не усталость, если бы не перегрузка, мгновенно заметил бы Здарг непорядок. Но при перегрузке и мысли ворочаются еле-еле: «Сейчас отпустит. Ну же. Не легче. Почему? От нетерпения? Или Ридда не нажала кнопку? Ридда! Не отвечает. Почему? Глаза повернуть надо. Ну!» Свесив отяжелевшую голову, Ридда лежала в глубоком обмороке.

«Сам нажми! Самому надо!» Надо! Надо было переползти на соседнее ложе, отодвинуть Ридду и достать белую кнопку, чтобы спасти Луну, Астреллу и себя. И Вдаг обезопасить от случайностей.

Нажать кнопку. В обычных условиях секундное движение.

При тринадцати «же» — подвиг.

Обессилевшее тело просило покоя, но надо было дотянуться до кнопки, надо. И шла борьба воли и тела. Девяносто своих килограммов и еще тонну, добавленную гравитацией, тащил Здарг через жесткий край своего ложа. Руки, весом в два пуда каждая, упер в бок Ридды, чтобы сдвинуть ее тело: семьсот кило. Напрягся, надулся, не сумел. Уткнулся еще и чугунной своей головой, двухпудовой гирей с налипшими на лоб волосами, столкнул своей тонной семьсот кило Ридды, руку двинул к белой кнопке. Не достал. Еще подтянуться нужно было. Собрал силы, поволок тело. Кровь потекла из носу, из ушей, глаза застлал багровый дым. «Как бы не ошибиться, цвет кнопки не спутать». Разлепил набрякшие веки… «Эта? Эта белая? Почему-то краснеет она… Нет, именно эта, судя по тому, что сползают со спины, как одеяла, слои добавочной тяжести».

Здарг еще подумал, что теперь он имеет право потерять сознание. И потерял.

Заботливая Ридда отделалась синяками, а Здарг пролежал в больнице несколько месяцев с кровоизлиянием в мозг.

Опасались, что он не выживет, потом опасались, что утратит работоспособность, силу ума. Здарг все вынес, выкарабкался, даже времени потерял не так много, встал с койки с запасом новых идей.

А пока он лежал, началось освоение приобретенных гектаров. Луна работала исправно, нагоняя приливные волны на сухие пески, камни и глинистые площадки, накидывая на них водоросли, бурые, оливковые, серо-зеленые и яично-желтые.

А потом клокочущие воды по каналам и канавкам, разбегаясь по склонам, впитывались в почву, облизывали сухую серую пыль. Бежали и рокотали, наполняя жизнерадостным лепетом безмолвные издревле равнины. И проклевывались первые росточки, нежные, крохотные, неловкие, как младенцы, еще не научившиеся ходить. И с умилением смотрели на них бывалые хлеборобы, как смотрят взрослые на заплетающиеся шажки годовалого ребенка.

И вдруг:

— Здарг приехал! Сам Здарг!

— Эй, народ, Здарг в гостях у нас!

— Спасибо, Здарг, большущее спасибо!

— И от меня спасибо!

— И от меня! Можно я поцелую вас, Здарг?

Мозолистые в песке и мазуте руки жмут крепко. Тысячи рукопожатий в час, в каждом поселке рукопожатия. Даже у могучего Здарга болит ладонь, болит правая рука, болит плечо от дружеских ударов. А новоселы все идут и идут с протянутыми руками.

— Спасибо, Здарг! Большущее спасибо!

И это кульминация, венец жизни Здарга, вершина достижений.

Очень хотелось бы тут и закончить жизнеописание этого замечательного нечеловека, завершить повесть торжественным аккордом.

Но у нас, биографов, неприятная обязанность. Мы вынуждены писать книги с грустным концом, после кульминации рассказывать о спаде, после высших успехов — о полууспехах, ошибках, неудачах, после победы — о мелких поражениях, после удивительных взлетов — о заурядной хилости, вплоть до того неизлечимого недуга, когда врачи признаются, что медицина бессильна. Сколько бы ни было побед в середине, в конце — неизбежное поражение. Надежды, букеты, а в эпилоге — слезы. Что-то пессимистическое есть в самом жанре биографии. Видимо, таково свойство личной темы: хотя история продолжается, идет вперед, личность-то сходит со сцены.

Я еще напишу о склоне Здарга, но не сейчас, позднее, когда наберусь мужества. Впрочем, и тут, набравшись мужества, мне придется добавить несколько горьких строк.

Личная жизнь идет своим чередом, а история своим. Здарг был прославлен, награжден, одарен. Получил небывалый подарок: первую в истории Вдага космическую яхту — весь астероид 4432 был передан в его личное владение. Здарг набрал ученую команду — несколько сот молодых и немолодых потрясателей основ науки — и с этой командой отправился в многолетний круиз по планетам. Он не забыл своей трудной молодости, хотел облегчить путь к открытиям способным творцам.

Полагал, что в космическом рейде хватит времени для создания самой сложной теории, самого необычайного изобретения.

Астрелла двинулась в путь вокруг Их-Солнца по самостоятельной орбите. Вдаг удалился, превратился в глобус, в кружок, в ординарную звездочку одного из созвездий. И вот однажды, когда дежурный астроном, тоже потрясатель основ, направил свой телескоп на эту звездочку, он увидел несколько ярких точек на светлых прожилках пограничных хребтов.

Больше всего на том перешейке, который Ульд предлагал затопить, чтобы «наш непобедимый флот внезапно оказался в водах потенциального противника».

Милитаристы так и не смирились с тем, чтобы ульда-бомбы пылились в арсеналах. Кто платил, тот и заказал музыку: военные марши.

Часть 2. ЯХТА ЗДАРГА

Конфликт между великой планетой Вдаг и крошечной Астреллой начался с обмена посланиями. Не будь их, не было бы трагической, полной тяжких испытаний, поучительной, но горькой истории. Пожалуй, читатель сразу заметит роковые ошибки составителей нот, хотя самим авторам их рассуждения казались безукоризненными. Но лучше приведем подлинные тексты:

«Многоуважаемый Здарг!

Академия Южного Вдага поздравляет вас с пятой годовщиной подчинения Луны и приливного оживления берегов — величественного подвига труда и науки, в котором ваш личный вклад так весом.

Освоение орошенных земель прошло с полнейшим успехом.

Новые площади приобрели важное значение в деле восстановления нормального питания нашей планеты, так тяжко пострадавшей в результате разрушительной войны. Необходимы дальнейшие усилия для полного обеспечения всех народов Вдага, как существующего населения, так и ожидаемого, в соответствии с демографическими нормами естественного прироста.

В этой связи АЮВ считает рациональным, продолжая начатую работу по освоению сухих земель, повторить серию гравитационных атак, с тем чтобы приблизить орбиту Луны к Вдагу, сократив ее радиус до 0,5 первоначального (конкретная цифра подлежит уточнению) и подняв уровень прилива еще выше, затопить новые еще не используемые площади.

С получением настоящего послания предлагаем вам направить астероид 4432, именуемый также «Астреллой», на сближение со Вдагом и изготовиться для проведения гравитационных атак. Подробные расчеты будут в ближайшее время проведены вычислительными машинами и контрольные цифры сообщены вам по радио…»

Ответная радиограмма:

«Уважаемый господин президент!

Научный коллектив Астреллы не может согласиться с вашей рекомендацией относительно изменения орбиты Астреллы по причинам, изложенным ниже:

1. Мы не видим оснований, почему население Вдага должно безропотно подчиняться прогрессии, начертанной демографами. Общеизвестно, что рост количества потребителей вчетверо диктует увеличение промышленной продукции в шесть — восемь раз. И этот восьмикратный рост позволяет всего лишь поддерживать потребление на существующем весьма низком уровне. Согласны, возможны и более высокие темпы. Но согласитесь и вы, что бессмысленно при всяких темпах основную долю продукции отдавать на поддержание низкого уровня жизни, вместо того чтобы тратить усилия на развитие культуры, науки, искусства.

2. Но допустим, мы примем для руководства вашу демографическую статистику. Учетверение населения через сто лет, за два века — увеличение в шестнадцать раз, через пятьсот лет — в тысячу раз, через тысячу лет — в миллион раз, через три тысячи — в миллиард миллиардов. И тогда всей нашей Галактики с ее 10 звезд не хватит для создания новых домов. За три тысячи лет предстоит перестроить всю Галактику с ее диаметром в сто тысяч световых лет, не расселяться, а строить быстрее света.

Не ясно ли из этого примитивного арифметического расчета, что населению Вдага волей-неволей понадобится приостановить количественный рост? Так не разумнее ли это сделать сейчас, немедленно, вместо того чтобы заниматься поддержанием скудного послевоенного уровня?

(Читатель уже понял, что все это происходит после окончания большой войны, о которой было упомянуто в конце первой части истории Здарга).

3. Обращаем ваше внимание также и на то, что приливные акватории не сыграют никакой роли в демографических расчетах. Проектируемая зона затопления составляет не более 0,5 % площади Вдага. Полпроцента не обеспечат даже годичного прироста.

4. Напоминаем также, что Астрелла является единственной в своем роде базой, специально подготовленной для ведения исследовательских работ в космосе. На астероиде создан ряд специальных лабораторий, смонтировано уникальное оборудование, сконцентрированы тщательно подобранные кадры. Все сооружения и оборудование будут уничтожены сверхгравитацией, возникающей в процессе атак, кадры окажутся ненужными, они будут эвакуированы и распылены. Опять-таки вы ведете нас к бессмысленному уничтожению передовой науки, во имя животного размножения.

5. И наконец, чисто юридическое обстоятельство. Согласно акту от… (дата), астероид 4432 передан в пожизненное и бесконтрольное владение таланту I ранга Здаргу лично и может быть использован им в любом месте космоса по собственному усмотрению для любых целей, не противоречащих законам Южной Федерации и не угрожающих жизни ее граждан». Таким образом, данный астероид не является инвентарным имуществом АЮВ и вы как президент Академии не можете им распоряжаться.

Ввиду изложенного выше мы считаем нецелесообразными ваши рекомендации и предлагаем со своей стороны обсудить варианты развития цивилизации на специальной конференции. Местом ее может быть Астрелла или любой город Вдага по вашему усмотрению, подходящим сроком нам представляется середина будущего года, когда произойдет сближение Вдага и Астреллы.

По поручению сотрудников Здарг. Ридда. Ласах».

Пожалуй, тут требуются пояснения.

За пять лет до этого обмена нотами, когда Здарг находился в санатории после одиннадцатой трагической и героической атаки, к нему явилась делегация от Академии.

— Мы ценим твои заслуги, Здарг… твои теории… твою деятельность. Народ Южной Федерации хотел бы наградить тебя… Есть у тебя личные пожелания? Может быть, звание прижизненного гения?

— Отдайте мне Астреллу в полное распоряжение, сказал Здарг.

Просьбу сочли умеренной, и по выходе из санатория Здарг получил дарственную на сорок тысяч кубических километров базальта и оливина, носящихся где-то в околосолнечном пространстве. Академия предполагала, что Здарг устроит там космическую усадьбу, возможно, с лабораторией, будет опыты ставить.

Но замысел Здарга был обширнее серии опытов.

Астрелла была не так уж скудна, как представлялось.

Гравистанция сохранилась, стало быть, имелся неограниченный запас энергии, удержались воздух и вода. Постройки обрушились, но под ними лежали заботливо зарытые станки и механизмы, завезенные для обслуживания многолетней экспедиции, а также гравихимическая установка для сшивания молекул, способная изготовлять любые вещества по заданной формуле, практически могущая обеспечить тканями, мебелью, аппаратурой все население Астреллы. Деревья сломались, но уцелели травы, имелись площади, вполне достаточные, чтобы прокормить целый город, десятки тысяч жителей. И Здарг решил устроить на Астрелле городок ученых, поселить там несколько тысяч самых талантливых, предоставить им все возможности для творчества.

Он кинул клич. Призвал в космос жаждущих уединения и жаждущих спорить о формулах и рифмах, всех, вынашивающих идеи, многообещающих и обещающих.

И к нему, обеспечивающему условия для творчества, потянулись тысячи и тысячи желающих творить… и желающих обеспеченных условий.

Шли изобретатели, намеренные прокормить и облагодетельствовать все население Вдага. Шли медики, обещавшие лекарство от всех болезней и вечную молодость заодно. Шли физики, угадавшие новые свойства веществ, и химики, угадавшие новые вещества. Шли непризнанные поэты и признанные переводчики, конструкторы, режиссеры, математики, селекционеры, изголодавшиеся по творческому труду… и просто изголодавшиеся.

Здарг сам отбирал кандидатов. С прошлыми заслугами и званиями не считался: сказалась его давнишняя неприязнь к обрядовой защите рефератов. Требовал обширных знаний — можешь отвергать и опровергать корифеев, пожалуйста, но знать опровергаемое обязан. Требовал масштабности, размашистых идей.

— Ты пригреваешь нахалов и пустозвонов, — говорила Ридда. — Болтунов берешь, честным работягам указываешь на дверь.

— Скромность — украшение девушки, а не ученого, — смеялся Здарг. — Мне не нужны робкие крохоборы, верные последователи авторитетов. Да, скромники не подведут, выполнят обещанное, но они обещают так мало.

— А нахалы обещают так много, но не сделают и сотой доли.

— Этого вполне достаточно, Ридда. Если мы один процент обещанного выдадим на-гора, Астрелла оправдала себя.

И он продолжал набирать непризнанных гениев… а также прожектеров и обманщиков.

Здарг утешал себя тем, что в дальнейшем всех, не оправдавших надежд, он переведет в сферу обслуживания. Обслуживающих требовалось немало на Астрелле. Ведь вдохновенных творцов надо было вкусно накормить, одеть, согреть, умыть, обеспечить светом, столом, бумагой для записи гениальных мыслей. А научным гениям нужны были и помощники: лаборанты, вычислители, чертежники. В общем по два обслуживающих на каждого сочиняющего.

Среди обслуги много было и женщин, преимущественно молоденьких, хорошеньких. Семейных Здарг не хотел брать; это означало бы привозить детей, «умножать несамодеятельное население». Все равно дети появились. Не думаю, что молодые уроженки Вдага намеренно рвались на Астреллу, «чтобы устроить свое счастье». Девушки Вдага не склонны к циничному расчету, просто их тянуло в общество знаменитостей.

Они вертелись на глазах у прославленных, старались привлечь их внимание… и счастье устраивалось само собой. В результате уже через год на Астрелле оказалось несамодеятельное население ясельного возраста. Здарг был несколько смущен процентом демографического прироста, но высылать матерей с младенцами не решился. Примирился с голосом природы, объявил о создании на Астрелле экспериментального центра педиатрии и педагогики.

Но это было позже, когда Астрелла уже плавала между планетами.

За год с небольшим Астреллу удалось превратить в заповедный сад творчества. Жаждущие уединения получили уединенные усадьбы с гротами, беседками, говорливыми ручейками, задумчивыми прудами. Жаждущие выяснять истину в споре получили помещение в пансионате, где в многочисленных залах поэты нараспев читали стихи, а математики щелкали мелом, выписывая формулы на досках. И архитекторы соревновались, рисуя интерьеры, обеспечивающие сосредоточенность; врачи-диетологи составляли идеальные диеты для мозговой деятельности, врачи-психологи вели наблюдения, искали закономерности вдохновения, заполняли истории талантов.

Тогда-то дежурный астроном и заметил слепящие блестки на красновато-сизом диске Вдага — взрыв ульда-мин.

Война была кратковременной и страшной. Сотни городов были сожжены и сметены взрывами, миллионы гектаров загублены ядами, радиоактивными и нерадиоактивными; десятки миллионов сапиенсов, этих неразумных носителей разума, погибли в огне, а в дальнейшем от голода и эпидемий. Угроза полного уничтожения цивилизации Вдага стала реальной, и угроза эта заставила наконец сапиенсов взяться за ум. Силы мира победили, пока еще не во всех странах и не окончательно, но самые воинственные генералы были смещены, взяты под стражу жадные любители чужих акваторий и территорий. Начались переговоры о всеобщем мире.

Для Астреллы все это прошло стороной. Космические пространства обширны. Прежде чем Астрелла успела развернуться да набрать скорость, да преодолеть миллион километров и еще десять миллионов, и еще сто миллионов, и еще сто, война завершилась. К тому времени, когда красноватая звезда превратилась в глобус на небе Астреллы, соплеменники Здарга уже начали топить и плавить оружие. Жизнь медленно налаживалась. Велись переговоры об объединении всех народов Вдага в одно государство. Кто-то еще интриговал, саботировал, разрушал и составлял коалиции, кто-то грозил, намекая на некое тайное оружие. Но это были разрозненные реликты старого мира. Цивилизация Вдага была спасена.

Культура была спасена в масштабе планеты. Далеко не все носители культуры спаслись персонально. Многие таланты и знатоки всех категорий были сожжены, отравлены, похоронены под развалинами, бежали из Южной Федерации в Северо-Западную, из Северо-Западной в Южную, томились за колючей проволокой в лагерях для военнопленных или перемещенных, рыли гнилую картошку, корки выпрашивали. И даже те, кто сохранили дом и жилье, разве занимались творчеством?

Проводили ночи в очередях, чтобы отоварить карточку, собирали щепки для самодельных печурок, меняли мебель на старые штаны, а штаны на кулек муки. Какая тут наука? Инженеры чинили керосинки, химики торговали кустарным сахарином. И тут, представьте себе, внезапно является с неба громогласный космический архангел с курчавой бородой, приглашает в астрономический рай, где сытно, тепло, светло, бумаги дают без счета, энергию отпускают не по лимиту: профессору — на одну электрическую лампочку, академику — на две, за особые заслуги.

В ту пору и пришла на Астреллу вторая, главная волна поселенцев, в том числе и Ласах, чье имя стоит третьим под меморандумом Астреллы, а также Гвинг и Бонгр, о них речь впереди.

Приняв на борт тысячи три талантов разных категорий, космическая яхта Здарга ушла в новый рейс. Глобус с мазками облаков снова стал красноватой звездой, страдания его — радиосообщениями. Новых поселенцев надо было устроить, предоставить всем уютные каюты и уголки для вдохновения, оборудовать им лаборатории, прикрепить обслуживающих.

И эти женились, находя свое счастье, и эти радовались покою и сытости, рождали детей, отдавали их в педологический центр… Наконец все разобрались, надели белые или синие халаты, уселись за свои столы, взяли стило и скальпели в руки.

И тут как снежная лавина на голову: «…Академия поздравляет вас и предлагает все бросить, Астреллу освободить от пассажиров, изготовиться к гравитационной атаке на Луну…» Кому же хочется вернуться к хлебным талонам, щепочкам и лимитам на электрическую лампочку?

Пассажиры единодушно поддержали протестующий меморандум, тот, что подписали Здарг, Ридда и Ласах.

На сцене появилось новое действующее лицо. Ласаха надо представить.

Как изобразил его анапод? Удлиненное лицо, выпяченные толстые губы, полуоткрытый рот, выпуклые грустные глаза — облик наивного философа и добряка. Пожалуй, наивным Ласах не был в подлинной жизни. Но добряком был. Ведущей чертой характера была у него доброта.

В юности Ласах хотел стать священником, поскольку религия Вдага, как и христианская, прокламировала всепрощение, утешение, милосердие. Но на самом деле и там все сводилось к словам: несчастным выдавались векселя, подлежащие оплате на том свете. Ласах же хотел любить ближних всерьез, делать добро живым, а не мертвецам. Разобравшись в пустословии церкви, он перешел с богословского факультета на безбожный медицинский. Возложил надежды на психиатрию, точнее, на психотерапию — лечение словом.

— Доброе слово дороже денег, — говорил он Бонгру, своему другу-однокашнику и антиподу.

— Был ты попом, попом и остался, — язвил тот.

Во время войны Ласах, этот безобиднейший из жителей Вдага, оказался за колючей проволокой. Дело в том, что родной его город был оккупирован. Проходя по улице, Ласах увидел, что солдаты обижают какую-то женщину. Он попробовал воздействовать на них словом, объяснить насильникам, что они поступают нехорошо. Конечно, непрошеного наставника сочли бунтовщиком, выбив несколько зубов, заключили в лагерь. И в неволе Ласах нашел истинное свое призвание. Вооруженный утешающим словом, он бродил среди голодных, больных, умирающих, обездоленных, лишенных родных и родины, отчаявшихся, бодрящихся, сохраняющих и потерявших достоинство, раздавал им ложечки лекарства, раздобывал ломтики хлеба, вручал крошки бодрости.

Какие-то крохи доставались и талантам. И в дальнейшем, когда Здарг в поисках голодающих ученых проник в этот лагерь, ему настойчиво рекомендовали взять к себе Ласаха.

На Астрелле он как психолог занимался психологией вдохновения. Ласах считал, что взлет таланта порождается радостью, ему и поручили обеспечивать радость: выслушивать желания пассажиров Астреллы и удовлетворять их.

А кто удовлетворяет желания? Обслуга. И постепенно все обслуживающие оказались в ведении Ласаха. Он сделался третьим лицом на Астрелле, и подпись его стоит третьей в полемике с Вдагом.

Три подписи от имени всех жителей Астреллы, но три отношения к жителям.

Здаргу некогда было думать о подчиненных, хотя он и неплохо разбирался в них: умел отыскивать искру таланта, умел зажечь огонь творчества. Но со слабостями Здарг не желал считаться. Сам он был ненасытно трудолюбив, невероятно трудоспособен, больше всего на свете ценил свободное время, покой и хорошую библиотеку. И предполагал, что прочие, получив время, покой и книги (или лабораторию, или мастерскую), начнут самозабвенно творить и будут счастливы. К сожалению, на Астреллу попали разные работники: и не столь трудолюбивые, и не столь способные, и даже вовсе бездарные.

Но в бездарности ни один уроженец Вдага не признается даже себе. Неуспех он будет оправдывать отсутствием подходящих условий. Именно пустоцветы докучали Здаргу все новыми и новыми просьбами, именно лодыри мешали трудиться трудолюбцу. Ридда первая заметила это и ринулась на защиту своего кумира.

Для Ридды Вселенная была устроена просто: есть Солнце и есть спутники, светящие отраженным светом. Солнцем, конечно, был Здарг, прочие — в лучшем случае спутниками.

Солнце Ридда боготворила, всех остальных делила на полезных Здаргу, бесполезных, упрямо невосприимчивых и вредных. В характерах Ридда разбиралась не хуже Здарга, но совсем иначе. Здарг видел искры таланта, Ридда — только слабости. Легко замечала слабости и умела играть на них. Интересно, что и Ласах прежде всего замечал слабости. Но он был целителем по натуре, хотел бальзам проливать на раны, а не бередить.

Итак, три подписи, три позиции, три отношения к окружающим:

Здарг: «Талантлив каждый. Освободите его от забот, он проявит себя».

Ридда: «Таланты — исключение. Остальные должны служить лучшему, единственно одаренному, от него получать свет и счастье».

Ласах: «Талантлив каждый и каждый слаб. Излечите слабость, талант развернется».

Разные позиции, разные мотивы, а подписи стоят рядом.

По разным мотивам Здаргу, Ридде и Ласаху не хотелось ликвидировать летающую колонию. А всем остальным не хотелось покидать ее, возвращаться к неустройству послевоенного Вдага. Не хотелось! Но уроженцам Вдага, тут Ласах был прав отчасти, свойственна некоторая слабость. Они никогда не ссылаются на «хочется-не хочется». Это считается у них неприличным. Предпочтительнее доказать, что ты поступаешь разумно, справедливо и даже благородно. Хочется остаться на Астрелле… и доказываешь, что ты избранник, особенный, что от тебя зависит культура и цивилизация, что для счастья будущих поколений ты обязан жить в башне из слоновой кости.

И пишется меморандум с доводами демографическими, историческими, юридическими. Причины для неповиновения найдены веские. Пожалуй, возражения Астреллы выглядят очень логично. И вполне разумным представляется предложение обсудить спорный вопрос на конференции. Правда, срок назван невежливый: Вдаг предлагает поворачивать немедленно, Астрелла же отвечает: «Там посмотрим, поговорим будущим летом, после дождичка в четверг…» И в Академии обиделись, ответили резко и безаппеляционно: «…мы удивлены, что вместо рапорта о выполнении вы прислали уклончивый ответ. Предлагаем рассматривать предыдущую радиограмму как предписание. Ждем немедленного сообщения о точных сроках исполнения…» Позднейшие биографы единогласно отмечают и вызывающий тон, и неоправданную торопливость этого послания. Ведь участие Астреллы в передвижке Их-Луны действительно уничтожило бы все труды ее жителей. Почему бы не приспособить для буксировки небесных тел другой астероид, ненаселенный, незастроенный? В предписании нет никаких доводов. Можно только гадать, были ли веские причины. Некоторые историки подозревают, что на Вдаге снова назревала война и Астреллу хотели использовать как оружие или хотя бы как козырь в переговорах. Именно так и поняли астреллиты. В их личных дневниках мы находим обсуждение слухов о войне.

Мне представляется правдоподобной также гипотеза того биографа, который обратил внимание на подписи. Президент Академии был болен, вместо него резкую радиограмму подписал исполняющий обязанности… по имени Льерль. Конечно, бывший руководитель Здарга с раздражением относился к успехам взбунтовавшегося ученика. Завидовал? Не то слово.

Льерль недоумевал. Он считал взлет Здарга недоразумением, все еще был убежден, что все открытия в области гравитации должен был делать он — Льерль. Его несправедливо отодвинули, в обход порядка поручали Здаргу, а не Льерлю описывать, изучать, конструировать и строить гравистанции. Льерль считал, что это его законная слава, его законные награды достались Здаргу, в том числе и самая почетная из наград — космическая яхта, личный астероид. А теперь Здарг, этот выскочка, превознесенный выше всякой меры, еще смеет своевольничать.

Поставить его на место!

Конечно, Здарг разъярился. Кому предписывают? Ему? Кто предписывает? Кабинетные старички, протоколописатели, прозевавшие все открытия последнего столетия. И Здарг отрубил в ответ: «Подарки не отбирают. Астрелла — моя, куда хочу, туда верчу».

Тон делает музыку. Здарга задели, он ответил грубо. Грубостей Академия не могла стерпеть. Последовали репрессии:

«…Начальник космического филиала АЮВ талант I ранга Здарг с сего числа отстраняется от занимаемой должности с привлечением к ответственности за самоуправство…»

Приказ был зачитан на общем собрании астреллитов (все население умещалось на площадке стадиона) и встречен возмущенными возгласами: «Долой!», «Позор!» Затем на судейскую трибуну взошла Ридда и срывающимся голосом зачитала Декларацию:

1. Астрелла выходит из подчинения Академии Южного Вдага, перестает быть космическим филиалом, объявляет себя Независимым Сообществом Талантов — НСТ (Здарг отверг льстивое название «Здаргия»).

2. Народ Астреллы сам определяет орбиту.

3. Таланту доступно все. Целью истинных талантов является всестороннее развитие личности, прогресс науки, искусства и культуры.

И т. д., вплоть до последнего параграфа:

…Пожизненным президентом НСТ является Здарг.

Декларация была принята единогласно простым поднятием рук. Впрочем, и при тайном голосовании результат был бы таким же. Здарга любили все, на Вдаг возвращаться не хотел никто.

Возмущенный Льерль обратился в правительство Южной Федерации, требуя решительных мер:

«…Необходимо немедленно приступить к подготовке эскадры из четырех кораблей, вооруженных ульда-бомбами. Четыре корабля — обязательный минимум, чтобы атаковать Астреллу с четырех сторон одновременно. Бунтовщики не беззащитны: в их распоряжении имеется гравистанция, которая может быть использована как источник сжигающих ульда-лучей, но только в одном направлении. Маневрируя, наступающие легко уйдут из зоны поражения. В худшем случае ульда-лучи уничтожат два корабля на подходе, тогда как остальные два сумеют выполнить свое назначение: привести к повиновению мятежников или уничтожить их ядерным обстрелом.»

К записке были приложены расчеты выгодных орбит, схемы расположения ракет в бою, тактические варианты, смета…

Вся операция должна была стоить около шести миллиардов на наши земные деньги.

Доклад Льерля обсуждался на секретном совещании два дня. Штабисты, скучавшие без дела, с увлечением уточняли тактику космической войны. Но потом слово взял престарелый Ксатр, глава делегации южан на Конференции вечного мира и полного разоружения. Осторожный и неторопливый, старик считался образцом предусмотрительной рассудительности.

«Рассудил, как Ксатр», — говорят на Вдаге и ныне. Это означает: вдумчиво, толково и справедливо.

— Шесть миллиардов? — переспросил он дребезжащим голосом. — Я не ослышался? Нам предлагают потратить шесть миллиардов, чтобы привести к повиновению тысячу упрямых ученых. По шесть миллионов на ученую голову? Стоят они столько? И даже если стоят, все равно деньги будут выброшены в вакуум, ведь бунтовщиков-то казнить придется. И это не считая двух космических кораблей с экипажем, которые нам испепелят за ту же цену. Тут говорили, что это необходимые жертвы, нужны, чтобы другим неповадно было. Кому именно?

Потомкам, очевидно. Что именно — «неповадно»? Я прошу вас припомнить исходные положения спора. Вдаг растет численно, склонен расти в пространстве, покоряя и переделывая природу дома и в космосе. Астрелла возражает против роста и против переделки. Идет дискуссия о принципах будущего.

И на мой взгляд, ульда-бомбы не лучший аргумент в этой дискуссии, не самый убедительный для потомков. Для них, для потомков, убедительнее эксперимент, моделирование вариантов развития. Так не оставить ли нам Астреллу в покое? Пусть она будет экспериментальной моделью. Вдаг — модель неограниченного роста, Астрелла — модель с четкими граничными условиями. Потомки увидят, у кого получится лучше. Лично я вношу предложение: шесть миллиардов оставить в бюджете, записку сдать в архив, Академии же заняться своим прямым делом: составлять планы увеличения урожайности, не подменять генеральные штабы.

И всем это решение показалось единственно разумным.

В самом деле, думали-думали, как дешевле всего подавить ослушников. А дешевле всего не подавлять. Предоставить решение времени, Может быть, Астрелла сама себя накажет. А может быть, окажется права, тогда тоже карать незачем,

В космос была послана радиограмма: «Вдаг осуждает группу ученых, эгоистически отказавшихся принять участие в срочных заботах населения планеты. Вдаг лишает гражданства научных дезертиров, но полагает, что со временем они осознают свою ошибку, раскаются и будут просить о прощении. Прошения будут рассмотрены в индивидуальном порядке».

Итак, Астрелла настояла на своем. По этому случаю был устроен всеастероидный праздник. Музыканты исполняли праздничные симфонии, поэты читали стихи о раскрепощенном таланте, художники изображали этот талант на полотнах и утесах в манере реалистической, символической и абстрактной… а затем «раскрепощенные» с удовольствием отправились в свои кабинеты и лаборатории, взялись за справочники, словари, чертежи и колбы, чтобы довести до конца свои замыслы, которые не сумел сорвать Льерль.

И Здарг занялся своим замыслом. Персональное светило задумал он сделать для Астреллы. Искусственное солнце!

С ним Астрелла могла бы посещать все далекие холодные планеты, даже покинуть планетную систему, уйти в темные межзвездные просторы.

Собственное солнце зажечь! Для нас, жителей Земли, идея фантастическая и поэтическая, для Здарга — естественный этап.

Здарг умел управлять гравитацией. Отнимая миллиардные доли массы, изготовлял Грави-Вдаги все возрастающих размеров. Отнимая миллионные доли массы, изготовлял Грави-Солнца и, балансируя на критической грани, зажигал их, словно настоящие.

Дециметровые Грави-Солнца служили плавильными печами, метровые обеспечивали энергией электростанции, десятиметровые могли кипятить воду для опреснителей, стометровые — изгонять зиму из целых городов, в полярных странах создавать тропические оазисы.

Десятикилометровое Грави-Солнце могло стать светилом для небольшого бессолнечного мира, такого, как Астрелла.

Но у Астреллы был собственный спутник — гравибуксир.

На нем стояла гравистанция, буксирная. Подтягивала и доворачивала Астреллу, меняя орбиту по разумению Здарга. Та же станция при увеличенной мощности могла и зажечь этот спутник, превратив его в сияющее солнышко.

Такова общая идея. Всем читающим она приходит в голову.

А далее следуют «технические трудности», занимавшие Здарга не один год. Нарочно напоминаю о них. В литературном повествовании как-то выпадают из поля зрения эти технические трудности, все кажется, о чем тут размышлять, собственно говоря.

Во-первых, есть разница между Грави-Солнцем и настоящим Солнцем. Грави-Солнце меньше и притягивает не так надежно.

Раскаленные газы удирают с его поверхности. Нужно еще удержать их. Грави-Солнце склонно таять само собой.

Во-вторых, Грави-Солнце зажигается гравистанцией, а гравистанции строятся из металла и керамики, они могут расплавиться при солнечных температурах.

В-третьих, Грави-Солнце служит, кроме того, и буксиром, а для буксира нужны одни параметры, для солнца — другие.

Переставлять надо было с места на место единственный спутник Астреллы. И рассчитать все изменения орбиты при изменении гравитации на этом капризном Грави-Солнце.

Были еще «в-четвертых», «в-пятых», «в-шестых»… «в-сотых». Хватало головоломок Здаргу. Но в конце концов дело было сделано. К годовщине объявления независимости таланты Астреллы получили подарок — свое собственное солнце.

Это действительно был торжественный момент, когда на ночном небе бледный круг зажегся ярким огнем. Свет разгорался постепенно, наливаясь алой кровью, спутник-солнышко как бы осветился изнутри, пожелтел, поголубел, раскалился и засиял, насыщая звонким цветом каждый предмет. И травы Астреллы стали зелеными, небо — темно-синим, скалы приобрели все оттенки — от песочно-желтого до черного, прорисовались колонны и капители во всей узорности, лица зарумянились, блондинки стали светлее, брюнетки — чернее. Впрочем, к чему перечислять краски? Мы на Земле видим это чудо каждое утро, когда серый предрассветный сумрак сменяется пестрой палитрой дня. Но астреллитам после полугодового блуждания в поясе вечной прохлады, в отдалении от собственного солнца, возрождение лета казалось счастьем, если не чудом.

Мерзли, мерзли и вдруг по мановению Здарга — грейтесь, загорайте!

Позже художники написали сотни картин с обнаженной натурой под названиями: «Праздник нового солнца», «Солнце подарено», «Первая ласка Солнца», «Обручение Астреллы с Солнцем»…

И скульпторы высекли сотни фигур, изображающих Здарга с солнцем в руке.

И поэты написали тысячи стихов о свете разума, разгоняющего тьму, о солнце, жарком и страстном как возлюбленная, о солнце, подобном верной жене и даже… верному псу, бегущему за хозяином на край света, в данном случае — на край планетной системы.

Славная была победа. И время — самое славное в истории Астреллы — время покорения вершин. К сожалению, таково правило альпинизма — после покорения вершины следует спускаться.

И на Астрелле начался спад — возникли раздоры.

Раздоры возникли в связи с обсуждением Устава Талантов.

Здарг все откладывал это обсуждение: ему организационные дела представлялись маловажными. Предоставили тебе возможности — твори, работай! И Ридда не спешила: к чему Устав, к чему Свод Законов Астреллы, когда она сама — свод законов.

Но многие таланты напоминали, даже настаивали на дискуссии.

В конце концов Ридда зачитала составленный ею же текст на празднике Рождения Солнца. Думала про себя, что в обстановке всеобщего ликования ненужная ей дискуссия смажется сама собой.

Споры мог вызвать только параграф третий: «Целью истинных талантов является всестороннее развитие личности, прогресс науки, искусства и культуры…» К этому Ридда предлагала добавить разъяснение: «… Прогресс качественный, а не количественный, совершенствование чувств и разума сапиенса как высшего достижения природы, создание оптимальных условий для духовного роста».

Ридде казалось, что возражений не будет. Формулировка широкая, неопределенная и лестная. Кто же против прогресса, культуры и науки? Кто же откажется считать себя высшим достижением природы? Кто не захочет оптимальных условий для развития собственного духа? И кто же, наконец, захочет отложить праздничное угощение ради уточнения каких-то параграфов? Проголосуют, утвердят, предоставят Ридде самой решать, кто есть талант истинный и что такое оптимальные условия.

Но отыскался оппонент. Нашелся рьяный спорщик с возражениями: некто Гвинг, изобретатель, инженер-химик. Промышленной генетикой занимался он в жизни и на Астрелле.

«Нескладный», — говорили о нем сдержанные историки.

«Уродиной» называли недруги. Мне анапод нарисовал могучий торс на кривых ногах, длинные волосатые руки, широкое бугристое лицо, черную повязку на поврежденном глазу. Гвинг был земляком Ласаха, даже ровесником, они учились в одном институте, оба попали на Астреллу из заключения. Судьба почти одинаковая… но в одинаковых условиях по-разному вели себя Ласах и Гвинг.

Ласах отлично ладил с окружающими, каждому умел сказать и сделать приятное. Гвинг всех раздражал своей непримиримостью, его считали сварливым скандалистом, ругателем и циником, не знающим ничего святого. На самом деле был у Гвинга свой кумир: Святая Справедливость; не задумываясь, приносил он в жертву этому кумиру и близких, и себя.

От рождения Гвинг был здоров и даже благообразен. Его изуродовал, сделал одноглазым взрыв в лаборатории. Неловкая и бестолковая уборщица уронила бутыль с химикалиями.

Гвинг кинулся и заслонил женщину от осколков. По его понятиям о справедливости, женщину полагалось заслонять.

В дальнейшем он работал фармацевтом, аптекарем. На нищем и безграмотном Вдаге эта работа давала некоторый достаток. Семья Гвинга была сыта, одета, девочки учились в школе.

Но когда голодающие штурмовали хлебные склады спекулянтов, Гвинг оказался во главе, был схвачен и заключен в тюрьму на долгий срок. Испуганные власти пошли на уступки, несколько ограничили жадность спекулянтов, миллионы голодающих получили хлеб. Но семья Гвинга пошла по миру, его собственные дочери умерли от дистрофии.

В тюрьме было достаточно времени для размышлений. Сидя в камере, Гвинг написал трактат о производстве синтетической пищи. Синтез мог бы решить проблему прокормления Вдага.

Позже, узнав о летающей космической академии Здарга, Гвинг переслал туда свой трактат, настаивая на том, чтобы ученые астероида энергично продолжали работы по синтезу. Но Здарг верил в головы, а не в формулы. Он сумел вызволить Гвинга из тюрьмы, взял его на свою космическую яхту. Ридда отнесла его к привилегированной группе «самых перспективных». Гвингу отвели просторный участок; он превратил его в хлев в прямом смысле и в переносном: заставил смрадными свинарниками и еще более вонючими чанами, где варились эрзац-амины, эрзац-углеводы, синтетическое пойло, которое свиньи затем превращали в качественную ветчину. Опыты были в самом разгаре, когда пришло распоряжение Льерля сворачивать работу, перегонять Астреллу к Их-Луне. Тогда Гвинг возмущался громче всех, кричал, что в Академии Южного Вдага засели людоеды, только людоеды могут срывать самую важную из задач науки во имя проблематической погони за жалкими приливными акваториями, что, если он Гвинг не завершит свое исследование, вообще никаких сапиенсов не будет на Вдаге. В ту пору Гвинга называли «большой дубинкой Ридды».

И вдруг эта дубинка ударила по руке хозяйки. Гвинг выступил со своей формулировкой параграфа третьего.

«Целью истинных талантов, — возглашал он своим трубным голосом, — является развитие науки, искусства и культуры для обеспечения благоденствия всех жителей Вдага.

Живым существам для благоденствия необходимы: а) еда, б) одежда, в) жилье, г) транспорт, д) связь, е) здоровье, ж) безопасность, з) духовное развитие, знание, просвещение, и) отдых, к) свободное время. а) Для создания изобилия еды таланты Астреллы разрабатывают… б) Для создания изобилия одежды таланты Астреллы разрабатывают… и т. д., вплоть до раздела десятого. к) Для обеспечения изобилия свободного времени таланты Астреллы разрабатывают автоматы, избавляющие от отупляющего нетворческого труда. Главный вклад в данное время — комнатно-кухонный автомат «киберприслуга», освобождающий женщину от одуряющего труда по домашнему хозяйству».

В общем десять разделов, в каждом перечень тем с указанием «главного вклада» — самой злободневной темы. Гвинг даже предлагал составить список ответственных за вклады и указать сроки выполнения.

Не скрывая негодования, Ридда отвечала с сердитой иронией. Она сказала, что выступавший, видимо, не очень четко понимает разницу между интуицией и инструкцией, советовала заглянуть в толковый словарь. Сказала, что привлекательная на первый взгляд конкретность Гвинга на самом деле сковывает инициативу; нельзя же из-за каждой новой идеи ученого собирать общее собрание жителей Астреллы, чтобы внести поправку в свод законов. Сказала, что подлинные «чистые» таланты не пойдут на пустопорожнюю дискуссию о том, какой «вклад» главный и какой — не самый главный; назвала речь Гвинга псевдологическим «дляканьем» (для обеспечения, для благоденствия, для еды, для одежды…). Впоследствии сторонников Гвинга так и называли «дляками».

Приверженцев же Ридды именовали «нутристами», поскольку они говорили, что у настоящего таланта есть внутренняя потребность творчества, ему наставление не нужно.

Полемика дляков с нутристами продолжалась устно и в печати. Сохранились многочисленные статьи тех и других. Вот, например, статья Бонгра, личного друга Ласаха, одного из самых речистых сторонников Ридды: «По должности мне, как старшему психологу Астреллы, приходится иметь дело и с самыми младшими из жителей.

Крайне поучительно наблюдать, как в детской психике средства вступают в противоречие с целью. Дети очень конкретны в своих представлениях, обобщение приходит к ним не сразу.

Нередко они не хотят учиться читать, но просят, чтобы их научили читать любимую сказку. У взрослых редко встретишь такую наивность, но как анекдот могу припомнить: на Вдаге в одном художественном училище группа первокурсников потребовала отменить пространный курс рисования и научить их рисовать только необходимое: знамя, пушку, дом, трактор… всего тридцать семь наименований по списку. Это анекдот, мы смеялись, читая этот список. Я не подозревал, что когда-нибудь мне придется ученым-знатокам и талантам объяснять, что талантливый художник превосходно изобразит что угодно, знамя и трактор в том числе, а бездарный маляр худо намалюет свой стандартный трактор.

Дорогие практичные дляки! Я понимаю, что у вас добрые души и наилучшие намерения. Но согласитесь, что Астрелла — не рядовая заводская контора с планом выпуска чертежей: сто листов в месяц. Астрелла — лаборатория талантоведения, полигон талантов и питомник талантов. Нигде не собрано столько талантов, способных передать потомкам свой уникальный опыт и уникальные гены. И хорошо, что мы изолированы от влияния среднеарифметической массы. Мы должны всячески оберегать эту изоляцию, чтобы в чистоте провести эксперимент по созданию великолепных людей будущего. И надо ли гадать, какими будут эти великолепные люди будущего, надо ли вдаваться в примитивную детализацию. Они будут лучше нас, они сами определят, какими им быть.

Единственная наша цель — показать Вдагу сапиенсов будущего, стать опытным полем, примером и мечтой.

А не подтягивать обывателя с низкого уровня на полусредний».

Тут же статья самой Ридды: «Про самых упрямых сторонников реакции говорили некогда, что они ничего не забыли и ничему не научились.

И очень больно, когда в среде талантов мы встречаем таких, которые, пройдя мрачный период военной жестокости, ничему не научились… а кроме того, все забыли и все хотят повторить сначала.

Пища, гектары, площади, машины, руда для машин, сырье!

Но из-за этого и началась война; из-за источников сырья — так в газетах писалось. И вы, именно вы, господа рационалисты, мастера логики и математической точности, изобрели чудовищные бомбы, сметавшие целые города, уничтожавшие матерей и младенцев во имя акваторий и месторождений, во имя прокормления будто бы. Разум неразумно чуть не уничтожил все народы Вдага, а вы сейчас строите планы, опираясь на тот же самый дискредитировавший себя разум.

А где у вас гуманность? Где внимание к чувствам соседа? Где любовь?

Я читаю параграфы вашей программы: «Для еды, для одежды, для отдыха…» Как будто бы «все для сапиенса». На самом деле гуманность мнимая. В конечном счете она оборачивается жестокостью. Вы предлагаете будто бы синтетическую пищу, скармливаете ее свинушкам, овечкам, коровкам… а потом собираетесь резать невинных животных. Опять потоки крови, опять боль, крики, мучения и самое страшное: опять привычка к убийству. Как вы не понимаете, что мясник, хладнокровно вонзающий нож в сердце невинного животного, с таким же хладнокровием станет палачом.

Когда я пишу эти строки, на столе сидит мой пушистый друг, породистый кот Агат. Терпеливый как все коты, он терпеливо ждет, когда я кончу, прищуренными глазами следя за ручкой, словно мышка бегущей по бумаге. Он знает, что его ждет награда за примерное поведение — кусочек вареной трески из холодильника, слегка подогретой кипятком. «Агат, — спрашиваю я, — можно ли прийти к справедливости через массовые убийства?» Он уверенно отвечает: «Мурра!» И тычется носом мне в щеку, просит, чтобы я почесала ему за ухом.

Нет, я не уклонилась от темы. Я думаю, что доброту можно воспитывать, с детства приучая заботиться о домашних животных, о наших друзьях, еще не научившихся говорить, но умеющих понимать и любить нас.

Вы точно подсчитали, господа рационалисты, сколько нужно стандартных столовских котлет с томатным соусом, чтобы всех накормить поровну. Но у сапиенсов разные вкусы и разные аппетиты. Мужчина ест больше, женщина — гораздо меньше. И воспитанный всегда разделит порцию с тем, кто не наелся.

А как воспитать воспитанность, как доброту воспитать, об этом вы подумали?

Нет, не подумали. И нечего вам ответить?» Нашлись ли возражения у дляков? Нашлись, конечно. Для примера приводим статью самого Гвинга: «Нечего вам ответить?» — восклицает добрая и нежная Ридда. Неправильно. Ответ есть. Старинная и убедительная пословица: «Сытый голодного не разумеет».

Сытый сыт, избавлен от беспокойства о пище, у него в холодильнике пирог для гостя, морковные котлетки для себя, вареная треска для кота (а какой это палач поливал землю тресковой кровью?). Сытый радушен, добродушен, рассуждает о том, о сем, о расчетливости, черствости, любви и возвышенных чувствах. И дела ему нет, он забыл даже, что на родной его планете три миллиарда из шести голодают. Выразимся мягче: три миллиарда не получают полный набор жиров, белков и витаминов в пищевом рационе. И дети (примерно миллиард) растут плоховато, часто болеют. Некоторые (миллионов пятьдесят в год, не больше) умирают от хилости.

Гуманный и воспитанный, черт бы его драл, разделит трапезу с теми, кто не наелся, уверяет нас Ридда.

Но те дети плачут на другой планете. Сытый сыт и глух.

Как же их накормить все-таки? Утешениями Ридды?

Плачущих от голода не утешает поглаживание по головке.

Хлеб с молоком лучше, питательнее.

Сытый не разумеет голодного, а голодный не разумеет сытого. Голодный просто не услышит наших превосходных рассуждений о красоте и добре. Накормите и обучите его сначала.

Поставьте на ваш уровень ума и снабжения, дайте ему диплом и холодильник.

Да, не всякий сытый добреет. Да, не всякий обученный умнеет. Да, существует проблема пресыщенных преступников и образованных идиотов. Но это второй этап забот. Без еды не может быть эстетов, без грамоты — интеллектуалов. Почему такая простая истина не доходит до чистых поборников чистого таланта?» Перебирая эти статьи, вслушиваясь в раскаты давно отгремевших споров, невольно пожимаешь плечами: к чему столько страсти? Астрелла — питомник свободного творчества. Вот и твори каждый по своему вкусу: дляки — для практической пользы, нутристы — по внутреннему побуждению, от нутра.

Но в том-то и дело, что отвлеченные, казалось бы, споры о творческих задачах были тесно связаны с насущным вопросом выбора орбиты. Дляки требовали держаться поближе к Вдагу, нутристы предпочитали удалиться. А эта астрономическая альтернатива в свою очередь определялась житейскими желаниями. Дляки хотели перенести свои опыты на Вдаг, а чистые не нуждались во Вдаге, даже боялись возвращения. Возможно, они опасались, что Вдаг начнет пересортировку. Дляки явно были полезны планете, их могли и оставить на Астрелле, нутристы же со своими отвлеченными и эстетическими идеями могли показаться и необязательными.

Однако по неписаному этикету Вдага о житейских нуждах не полагалось говорить вслух. Рассуждать надо было о нравственности, справедливости, доброте, красоте. И самих себя спорщики убеждали, что «хочется — не хочется» для них не играет роли. Они пекутся только о правде, о всеобщем благе.

Толковали о всеобщем благе, а руки поднимали за «хочется».

Большинству не хотелось возвращаться на голодающий Вдаг.

Большинство проголосовало за удаленную орбиту.

Ридда победила, но победа ее не успокоила. Дляки остались в меньшинстве… чересчур влиятельном. Ведь почти все «перспективные» принадлежали к длякам. (О, неблагодарные, именно их Ридда окружала особенной заботой!) Такова была логика их деятельности. Практичные изобретения «перспективных» были близки к завершению, пора было переносить их на поля и в цехи. К длякам примыкали и «масштабные», для которых Астрелла была маловата, например Грд — теоретик управления климатом, инженер Чрз — автор проекта укрощения землетрясений, бесполезного на астероиде, где землетрясений не бывало вообще. Все народ активный, деятельный и настойчивый. И Ридда понимала, что дляки не успокоятся, чтото будут предпринимать.

Действительно, на следующее же заседание Правления дляки явились с петицией. Они хотели покинуть Астреллу, просили им предоставить ракету.

— И скатертью дорога! — фыркнула Ридда сгоряча. — Без вас воздух будет чище. Копоти меньше, в прямом смысле тоже.

Хитрый Бонгр, однако, переубедил ее. На заседании он произнес речь о благородстве товарищеской солидарности и трусливой подлости предательского сепаратизма. Позже Ридде объяснил, что раскол бунтовщиков на «раскаявшихся» и «неисправимых» подрывает позиции оставшихся. Дурной пример заразителен. За первой группой побежит каяться вторая, начнется бегство вперегонки, а с немногочисленными оставшимися («с возвышенными душами, с рыцарями чести и принципа», — сказал Бонгр) Вдаг церемониться не будет.

Короче: без дляков нутристы не чувствовали себя уверенно.

Петицию отклонили под тем предлогом, что ракета на Астрелле единственная.

Получив отказ, Гвинг подал прошение о том, чтобы длякам разрешили по радио передать результаты своих исследований.

Казалось бы, и бескорыстно и благородно и для нутристов безвредно. Но Бонгр воспротивился и тут, произнес еще одну речь, на этот раз о скромности, хулил выскочек, старающихся выделиться на общем фоне. Мотив был тот же: не показать Вдагу, что на Астрелле раздоры. Проголосовали. Гвинг остался в меньшинстве.

Но Ридда понимала, что главный дляк не отступится.

В просьбах отказали, попробует захватить ракету силой.

Ридда уговорила Здарга поставить охрану на ракетодроме, расставила посты и возле дома Здарга. Все предусмотрела она, не догадалась о самом существенном — о том, что глава талантов колеблется сам, сочувствует длякам… даже не прочь покинуть Астреллу.

Странный каприз, непонятная прихоть гения, даже некрасивая, этакая непоследовательная неустойчивость. Но если проследить ход научной мысли Здарга, вывод получается очень последовательный.

Всю жизнь Здарга тянуло в неведомое, всюду он хотел быть открывателем, самым-самым первым, пионером мысли, разведчиком разведчиков. Его Грави-Вдаги были лестницей в неслыханное. Грави-Вдаг 1 м — это лаборатория, Грави-Вдаг 10 м — новая медицина, Грави-Вдаг 100 м — новая агротехника, Грави-Вдаг 1 км — новая техника. Рычаги погоды, рычаги природы, рычаги, переворачивающие небесные тела, осуществленная мечта нашего Архимеда. Грави-Вдаг — точка опоры для переворачивания миров. И довольно возни с рычагами! Пусть повторялыцики повторяют Здарга, двигают Их-Луну туда-сюда.

Здаргу надоели орбиты и приливы. Здарг увлечен искусственным солнцем. Опять неслыханное, небывалое! Солнца еще не зажигали смертные. Наш античный титан Прометей всего лишь украл готовый небесный огонь.

Но вот солнце зажглось, сияет, греет, нежит, загаром красит стройные тела астреллиток. Проверено, стало привычным. Повторялыцики, если хотят, могут развлекаться новенькими солнцами. А чем заняться Здаргу? Где еще осталось невозможное?

И вспоминается то, от чего он сам отказался много лет назад, одернув журналистов, размечтавшихся насчет оживления небесных тел.

Приливами невозможно прокормить Вдаг. Но нельзя ли прокормиться на самой Луне?

Гравитация мала? Их-Луна не удержит воздух и воду. Увеличить гравитацию? Но для этого мощность гравистанций должна быть в десятки тысяч раз больше, чем на Астрелле, техника не сразу делает такие скачки. Кроме того, нужна еще шахта к центру тяжести Ilx-Луны, колодец в полторы тысячи километров глубиной. Для водного Вдага что-то невероятное.

«Невозможная мощность, невозможная шахта» — так возражал Здарг мечтателям в свое время. Но сейчас он подумал: нет ли других решений? Наука, как и транспорт, не штурмует вершины в лоб, ищет пологие, хотя бы и более длинные пути.

Если сверхглубокая шахта — главное препятствие, нельзя ли обойтись без сверхглубоких шахт?

«Наоборот, нельзя ли?» — как всегда, вопрошает себя Здарг.

Не одна сверхшахта, а десяток тысяч мелких. Не одна сверхстанция, а десяток тысяч стандартных, таких же, как на Астрелле, давно освоенных техникой. Расставить их можно в шахматном порядке, заглубив километров на тридцать. Горбы тяготения снять добавочными станциями на пересечении диагоналей.

Удивительное получится небесное тело с усиленным напряжением тяжести только в коре.

Хватит ли прочности у пород? Не начнет ли кора отслаиваться от мантии?

Опыты провести бы.

Нет возможности. Их-Луна далеко. Здарг делает расчеты, накладывает сетку станций на карту, делает привязку в зависимости от кратеров и хребтов, составляет пояснительную записку… и кладет папку в шкаф.

Астрелле этот проект не нужен. И нет возможности опробовать его даже для личного удовольствия Здарга. Имеется одна-единственная станция — Грави-Вдаг 35 км, обеспечивающая все нужды, еще одна — на гравибуксире. Третью и соорудить нельзя. Нет промышленности, рук рабочих нет.

Остается теоретизирование.

Предположим, оживление Их-Луны удалось. Добыто нужное количество воды и газов, моря залиты, атмосфера заполнена, почвы созданы, засеяны…

Вероятно, лет через сорок — пятьдесят потребуется еще одна луна, третья, четвертая. Спутники можно отобрать у дальних планет, гравитационными атаками изменить их орбиту, привести ближе к Солнцу и Вдагу. Но вот вопрос: как располагать их? Системы из трех-четырех тел неустойчивы, орбиты их изменчивы, соседи становятся антиподами, антиподы — соседями. Планировать экономику плавучих островов не так удобно.

Еще труднее агротехника на планетах с неопределенными орбитами, изменчивыми сезонами, растяжимыми зимой и летом.

Но самое страшное — взаимное притяжение, вечная угроза космического столкновения, страшнейшей из катастроф. Нелегко регулировать движение на магистрали, если автобусы сами собой склонны притягиваться друг к другу.

Зная все это, Здарг написал в свое время: «Неизбежно мы приходим к необходимости ограничить рост…» О росте он подспудно думал все время. И где-то ему вспомнилось ядро нашей Галактики. Ядро вращается как твердое тело. Почему-то оно не сжимается, звезды там не притягиваются друг к другу. Почему? Чтобы расставлять планеты в космосе, надо бы узнать тайну Галактического Ядра.

К сожалению, Здарг живет в эпоху ядерных ракет, когда сотни километров в секунду — предел для техники. Скорость света для него — далекое-далекое будущее, межзвездные перелеты — научная фантастика, полет в Ядра — фантастика почти ненаучная. Мечтать об экспедиции не приходится. Остаются опыты. Надо расставить в космосе сотни, а может, и тысячи Грави-Вдагов, посмотреть, как они будут двигаться, в каких условиях парализуется тяготение.

Здарг составляет проект гравитационного полигона.

Но Астрелле такой размах не под силу, и нет в нем нужды.

Астрелле с лихвой хватает своей территории. У каждого таланта усадьба в сто гектаров, а хочешь триста — получай триста. Вот для Вдага расстановка жилых планет — практическая задача ближайших десятилетий.

Папки лежат в шкафу.

Здарг томится от невозможности перейти от формул к делу.

Был бы молодым, бросил бы все и удрал на Вдаг. Молодые легки на подъем; у них багажа мало. Багажом Здарга была Астрелла, он задумал эту школу талантов, привлек в нее ученых, отвечал перед ними. Здарг разрывался, и кто знает, что перевесило бы: чувство долга или тяга к новизне? Но тут Ридда совершила непростительную ошибку: невольно ускорила события, приведя к Здаргу вождя дляков.

Зачем? По обыкновению, Ридда переоценила своего кумира. Она полагала, что Здарг своей логикой, эрудицией, авторитетом раздавит неуклюжего дляка. Просветленный и пристыженный Гвинг превратится в верного здаргиста, прекратит утомительную борьбу.

Но коса нашла на камень.

И косой оказался Здарг, потому что сам он колебался.

Художники Вдага не раз изображали сцену встречи. Если анаподировать ее, перевести на земные образы, получится примерно такое: полумрак просторного кабинета, на большом пустоватом столе (Здарг методичен, не разбрасывает бумаги как попало) — настольная лампа. Она отражается в чистом стекле, скупо освещает две фигуры, такие разные. Рассеченное шрамом лицо Гвинга почти страшно, единственный глаз выпучен, губы закушены. Он уселся в кресле глубоко и прочно, мощными руками держится за подлокотники, всей позой показывает, что его не сдвинешь на волос. А перед ним возвышается статный Здарг, этакий былинный богатырь. Кажется, одной рукой нажмет — и мокрое место останется от противника. Но не нажимает богатырь. Нет в его позе уверенности. Руки убрал за спину, склонился, слушает. Мог бы раздавить — спрашивает вместо того.

Не было твердости у титана. И кончилась встреча победой мрачного гнома. Здарг обещал помочь длякам, способствовать их побегу. Так по крайней мере утверждал Гвинг впоследствии.

Так утверждал Гвинг. Свидетельства Здарга нет. Он дал слово молчать.

Все равно тайна не осталась втайне. Ракета была рассчитана на двенадцать мест; Гвингу нужно было набрать двенадцать участников. Двенадцать ученых готовились к отъезду, этого нельзя было не заметить. У кого-то были жены, жены догадались или выведали, по секрету рассказали лучшим подругам…

Короче, не прошло и двух дней после той решающей беседы, как Ридда, вбежав к Здаргу, еще с порога объявила, что эти подлецы, эти скоты неблагодарные, эти подонки, выродки, крохоборы безмозглые (в лексиконе Вдага достаточно ругательств) задумали побег.

И тут она узнаёт, что Здарг сочувствует безмозглым крохоборам. Больше того, сам хотел бы вернуться на Вдаг.

Последовала бурная сцена. Ридда стыдила Здарга и умоляла его. Ридда плакала, стояла на коленях и грозила отравиться. Ридда кричала на своего полубога и целовала ему руки.

Если вдуматься, пожалуй, в тот вечер Ридда изменила сама себе. Всю жизнь она сражалась за интересы Здарга, поддерживала все его начинания, оправдывала все прихоти, все зигзаги поведения. Почему же именно на этом зигзаге она вступила в спор со своим кумиром? Вероятно, испугалась за него.

Испугалась, что от кумира отвернутся и Вдаг и Астрелла, он окажется между двумя стульями. Да, жители Астреллы боготворили Здарга, считали если не богом, то пророком во всяком случае. Но пророк, Ридда понимала это, должен потакать своим приверженцам. Верующие позволяют вести себя, но только туда, куда им хочется идти. Лидер, сворачивающий слишком резко и часто, рискует остаться без последователей. А потеряв последователей, теряет вес, с ним перестают считаться и противники. Ридда подумала, что академики Вдага будут мстить Здаргу за непокорность, навяжут ему унизительную роль раскаявшегося блудного сына, вместо того чтобы рассматривать проекты по существу. И превратится он в прожектёра, борца с ветряными мельницами. В конце жизни испытает то, чего избежал вначале.

— Только не бегство, только не бегство! — молила она ломая руки. — Обещай мне не торопиться. Дай честное слово!

Здарг дал слово… и нарушил его немедленно. Не было возможности не торопиться. Здарг понял, что Ридда утром, не откладывая, оповестит Астреллу о заговоре. Стало быть, раздумывая и медля, Здарг предаст доверившихся ему дляков.

Как только Ридда ушла, Здарг прошелся по комнате раз, другой, все взвесил, решился и снял трубку видеофона, чтобы позвонить Гвингу.

Ридда вышла от своего любимца измочаленная и заплаканная, с грязными потеками краски, смытой слезами с ресниц.

Было уже очень поздно — около часу ночи по нашим понятиям — и очень темно, потому что собственной луной Астрелла еще не обзавелась. Придерживая пальцами виски, Ридда брела по каменистым тропинкам. У нее разыгралась мигрень.

Казалось, кто-то залез в мозг и никак не может выбраться, давит на череп изнутри, то ли сверлит кость буравчиком, то ли проломить старается. И всю дорогу Ридда думала только о головной боли: скорее бы добраться до дому, принять снотворное, вытянуться в постели, дождаться, чтобы дурман заглушил боль.

На все это ушло полчаса («Проклятые полчаса!» — писала она позже в воспоминаниях). Когда боль растворилась, Ридда подумала, что дляки трепыхаются последнюю ночку, завтра поутру их всех приберут к рукам, голубчиков… И вдруг отчетливо поняла, что и Здарг это понял тоже, совесть заставит его предупредить Гвинга, и побег состоится именно в эту ночь.

Рывком сбросив одеяло, Ридда схватила видеофон.

Но кому звонить? Ласаху? Разве этот мягкотелый может сопротивляться кому-нибудь? Бонгру? Этот пожестче, но и похитрее, предпочитает жар загребать чужими руками. Эх, мужчины, мужчины, нет на свете мужчин! Напрасно смелость называют мужеством.

Ридда вызвала охрану космодрома.

— Да, к ракете прошла группа, — сонным голосом сказал дежурный. — Но сам президент провожал их. Он и сейчас с ними.

— Задержите! — закричала Ридда не своим голосом. — Любыми средствами не допустите взлета, Здарга похитили.

Его увели силой.

— Есть задержать. Есть, не допустить. — Дежурный испуган. Боится, что ему придется отвечать за недосмотр.

— И осветите ракетодром. И меня подключите к селектору.

Я хочу видеть, как вы шевелитесь там.

Когда экран осветился, Ридда увидела обширное ровное поле, единственное ровное поле на скалистой Астрелле.

По нему метались лучи, освещая суетливые фигурки.

И вдруг фигурки ложатся все разом.

— Дежурный, в чем дело? Почему охрана залегла?

— Нарушители отстреливаются, госпожа Ридда. Оказывают вооруженное сопротивление.

Действительно, экран исчерчен резкими светлыми линиями.

Так выглядят трассы смертоносных лучей фотонных пистолетов.

Оторвавшись от экрана, Ридда сама звонит в милицию, в штаб ополчения, разыскивает командиров десяток, связных.

А минуты идут. Фигурки все еще лежат. Приподнимаются на миг и тут же падают. Над их головами ходят, скрещиваясь, как бы фехтуют лучевые шпаги. Фехтуют, пожалуй, все ленивее. То ли батареи в пистолетах иссякают, то ли иссякает живая сила. Некоторые из сражающихся уже не поднимают головы.

Но вот появилась подмога. По полю мчится машина, за ней другая. Новые фигурки раскатываются горошинами. Расцветают букеты лучей. Все они упираются в кучку беглецов.

Дляки, видимо, поняли безнадежность своего дела. Кто-то рослый поднялся на их стороне, кричит, размахивая руками.

Сдается или зовет в атаку — не разберешь. Луч чиркнул по нему, рослый рухнул разом, как подпиленный. Преследователи поднялись с жидким «ура!», уцелевшие дляки подняли руки.

Круглое лицо дежурного заслонило экран. Круглые глаза смотрели растерянно, пухлые губы шлепали беззвучно, не сразу сумели выговорить:

— Госпо-спожа Ридда. Там убитые. Там Здарг убитый.

Ридда завизжала и кулаком ударила по экрану. Трубка лопнула с треском.

Здарг еще не был мертв, но приближался к смерти. Умирал тяжело, страшно и неаккуратно, как умирают рассеченные лучом надвое. Могучее тело еще боролось, руки судорожно удерживали бесчувственную парализованную нижнюю половину, глотка взывала: «Я Здарг. Я ранен. Ко мне! Доктора Здаргу!» Слова перемежались звериным воем боли. И снова: «Я Здарг. Доктора. Ранен Здарг!» Кто-то побежал за врачом, может быть, тот самый, который раскроил Здарга. Кто-то пытался перевязать рану, стянуть артерии. Но кровь лилась наружу и внутрь… и с кровью уходила сила. Крик становился все глуше; Здарг уже не вопил, а подвывал, не требовал, а просил: «Доктора… пожалуйста! Здаргу плохо… худо Здаргу…» Стон переходит в хрип, в шепот. И выплывает из самых глубин мозга последняя мольба, последняя надежда, самая сокровенная: «Мама, бо-бо!» Так ушел из жизни Здарг, величайший из ученых планеты Вдаг, самый волевой, самый напористый, самый непреклонный. Ушел непреклонный в тот день, когда заколебался.

Проклятая обязанность у биографов. Вынуждены мы описать смерть своего героя.

Целый месяц Астрелла была в трауре: ни единой песни, ни кино, ни концертов, по ночам свет вполнакала. У женщин заплаканные лица, у мужчин нахмуренные. Даже молодожены были не очень счастливы в тот месяц.

Астреллиты искренно любили Здарга. Ему были благодарны за избавление от скудной жизни на Вдаге, им восхищались как ученым и как мыслителем, без зависти признавали превосходство. Здарг был выше корысти и выше зависти. После смерти он стал эталоном добродетели.

В разгаре траура начался суд над убийцами Здарга. Обвинялись трое: Гвинг и два его спутника, захваченные на космодроме. Удивляться тут нечему. Луч не пуля, на нем не написано, из какого ствола он вылетел. В сражении все водили лучом направо-налево, установить, кто именно скосил Здарга, было невозможно. Здарга любили. Считаться даже нечаянным убийцей никому не хотелось. Говорилось уже не раз, что астреллиты очень склонны к самообману. Они легко уговаривают себя, что виноваты другие: «Кто угодно, только не я».

Охранники хором и по одиночке уверяли, что их лучеметы в этот момент бездействовали. Чей же работал? Видимо, лучемет беглецов. Так к обвинению в похищении Здарга было добавлено еще и обвинение в умышленном убийстве: дляки прятались за спину Здарга и в ярости убили его, видя неизбежность поражения.

Выгораживая себя, дали нужные показания и спутники Гвинга. Испуганные до тошноты, не глядя в сердито гудящий зал, они каялись, проклиная зачинщика. И кто-то припомнил, будто бы Гвшзт говорил, что Здарга надо увезти силой, если он будет колебаться, что его присутствие — залог их безопасности.

Стало быть, похитил, считал заложником, заложника убил.

Только Гвинг не испугался. Сутулый и корявый стоял на помосте, сверлил единственным глазом враждебные лица. Он ничего не смягчал, ни на кого не сваливал, себя не выгораживал.

Да, он хотел похитить ракету, чтобы бежать от своры эгоистов.

Нет, Здарга не собирался похищать, но думал, что Здарг колеблется, сам будет благодарен, если его увезут силой. Нет, не считал Здарга заложником, но понимал, что присутствие Здарга — залог их безопасности, может, и говорил такие слова.

Конечно, эти полупризнания были приняты за признание вины.

И держался Гвинг вызывающе, почти грубо. Он оскорбил Ридду, оскорбил Бонгра, назвал его эстетствующим циником, а Ласаха — юродивым. И оскорбил всех талантов Астреллы, сказавши в заключительном слове:

«Я ничего не прошу у вас, ханжи. Вы сами убили Здарга нечаянно, но убили бы его умышленно, если бы он повернул Астреллу назад. Все ваши словеса о чистоте и нравственности — болтовня, вы цените только свои тухлые домишки, вонючий ужин и мягкую постель. И меня вы убьете, потому что я ваша совесть, а совесть — неприятное чувство, раздражающее, жевать мешает спокойно».

И крикливая совесть была уничтожена. Гвинга казнили, соучастники его отделались домашним арестом. Впрочем, через год их амнистировали.

«Король умер!» За этим следует: «Да здравствует король!» Здарга похоронили, оплакали, отомстили, кто-то должен был занять его место. Ридда была законным заместителем, но Ридда отказалась. Она даже не явилась на общее собрание астреллитов, просила Бонгра зачитать ее послание. Ридда писала, что недостойна управлять Астреллой, потому что не сумела уберечь Здарга, подавлена и понимает свою вину. Вина же ее в том, что она допускала и даже поощряла длячество, вместо того чтобы вырвать самые корни этого ядовитого дерева. Корнем же длячества является, по ее мнению, творческое бесплодие, нескромный гигантизм, заменяющий недоступную бездари оригинальность. И Ридда настаивала, чтобы в дальнейшем гигантизм не допускался, чтобы даже в Устав Астреллы в параграф третий внесли слова: «Целью истинных талантов является прогресс науки… качественный, а не количественный».

Поправка была принята охотно и без обсуждения. Половину присутствующих вообще не интересовал прогресс: качественный, количественный — какая разница? И только историки задним числом отмечают, что в этот день Астрелла окончательно встала на путь ограничительного развития. Талант превозносился по-прежнему, но тематика творчества направлялась в одну сторону. Нежелательными признавались количественные изобретения, то есть нужные для массового производства, для промышленности. Вся техника отбрасывалась.

Один из моих редакторов заметил, что я тут должен был бы раздвоить повествование. Вероятно, в Звездном Шаре с его миллионами миров, тысячами и тысячами цивилизаций нашлись и такие, где история сложилась иначе: грубые и фанатичные дляки подавили чувствительных нутристов, казнили какую-нибудь другую Ридду, капитаном поставили другого Гвинга.

Представьте себе, и я задал этот вопрос моему куратору в Звездном Шаре.

— Не припомню, — сказал он. — Кажется, не было такого варианта. Пожалуй, и не могло быть. Ведь дляки хотели вернуться на Вдаг. Они и вернулись бы… и влились бы в общепланетную науку. У них не могло быть изолированной самостоятельной истории. За изоляцию стояли нутристы, те, которые могли творить в башне из слоновой кости. Вот они и отстояли изолированность своей космической летающей башни. А дляки ликвидировали бы ее.

И в президенты Ридда предлагала убежденного изоляциониста — Ласаха. Имя это встретили овациями. Ласаха, мягкого, доброжелательного и снисходительного исполнителя просьб, любили все.

Бонгр вытащил на трибуну упирающегося друга.

— Я боюсь не оправдать вашего доверия, — негромко сказал он, глядя на толпу светлыми глазами. — Вы вручаете мне так много: и все имущество Астреллы, и судьбу стольких хороших талантов — это еще дороже. Я постараюсь распоряжаться наилучшим образом, так, чтобы все были счастливы. Какое нужно вам счастье, это мы обсудим с каждым в отдельности. Это хорошо, что вы все рядом. Я всегда полагал, что счастье можно дать только конкретному лицу, соседу, близкому. Далекий далеко, его не видишь, не чувствуешь, не слышишь возражений и поправок. Я всегда удивлялся тем, кто брался осчастливить всю планету Вдаг, но семье своей не дал счастья. Однако разрешите мне не теоретизировать, Позвольте приступить к делу…

Все были в восторге. Мужчины кричали «ура!», женщины утирали слезы, восклицали в умилении: «Какой у нас хороший президент! Он гораздо лучше Здарга».

Конечно, величественный Здарг, слишком умный, слишком могучий, был далек и непонятен. Куда ближе этот — заботящийся о ближних.

Ласах в дальнейшем выступал мало, предпочитал делать, а не рассуждать. А разъяснение его позиции и полемику с подавленными, но не переубежденными дляками взял на себя Бонгр.

Привожу отрывки из его печатных высказываний:

«…Никто не будет спорить, что сапиенс — вершина достижений природы. Долгим извилистым путем взбиралась материя к этой вершине, сбрасывая в утиль неудачные варианты, пока не сформировала самое совершенное из живых существ — разумное.

Долгим извилистым путем шла мысль разумных существ, сбрасывая в утиль ошибочные варианты, пока наука не пришла к величайшей из вершин — создала управляемую планету — Астреллу.

Сапиенсы — авангард природы, таланты — авангард сапиенсов. Здесь, на Астрелле, собран авангард авангарда. Чем мы заняты? Изучением самого сложного, самого увлекательного, самого наиважнейшего: авангарда авангарда. Мы познаем себя…»

«Мы авангард, а не буксир, вытаскивающий застрявших в грязи. Мы — разведка. Мы впередсмотрящие, мы — пример и идеал. Преступно сводить всю науку к вытягиванию отстающих на средний уровень. Это означает топтаться на месте, на этом самом среднем уровне. Быть ли Астрелле ракетой в небе или тягачом, буксующим в грязи, — вот о чем спор у нас с дляками».

«…Недоброй памяти дляки обвиняли нас в пренебрежении к простым сапиенсам, к преувеличенной заботе об элите — об исключительных личностях — о гениях.

Упреки напрасны. Мы лелеем не гениев, а гениальность.

В чем разница? Мы считаем, что каждый сапиенс — потенциальный гений, нужно только пробудить скрытые в нем возможности, чудесные резервы мозга, которые мы обнаруживаем только изредка и всегда с удивлением.

Нас потрясают гениальные арифметические способности простых сапиенсов, перемножающих в уме шестизначные числа. Потрясают гениальные всплески памяти, когда из глубины выплывают сценки детства с мельчайшими подробностями: слова, голоса, обивка мебели, узоры на обоях. Еще примеры? А таинственная телепатия: сверхслух, сверхзрение любящих родителей, жены, сестры, брата, узнающих о трагической гибели родных, улавливающих призывы о помощи за тысячи километров! Ведь это все есть в мозгу, только проявляется не всегда, обычно в час смертельной опасности.

Нет, я не предлагаю подвергать вашу жизнь смертельной опасности, чтобы изучать телепатическую сверхчувствительность. Есть и другие ворота в заповедный сад сверхспособностей. Не только большое горе, но и большая радость рождает вдохновение. Вспомните, сколько стихов, картин, мелодий, танцев породило упоение любви, торжество победы. Вдохновение в экстазе счастья — вот наш метод…»

В идеях Бонгр не расходился с Ласахом. Тон у него был несколько иной: чуточку хвастливый, чуточку льстивый. Но историки не называют Бонгра ни хвастуном, ни льстецом. Его считают циником и дипломатом. Как дипломат Бонгр полагал, что астреллиты падки на лесть. И в самом деле, легко ли устоять, когда тебя убеждают, что ты избранник, авангард авангарда, потенциальный гений. И обещают, что ты проявишь гениальность в экстазе счастья. Кто же откажется от такой теории, таких опытов?

Возможно, вы заметили также, что высказывания Бонгра противоречивы. Если «мы авангард, а не буксир», зачем же пробуждать талант у тех, кто не проявил таланта, брать на буксир отстающих. Но тут сказалась противоречивость позиции всех нутристов. Они были противниками дляков, но вместе с тем дляками… для жителей Астреллы. Обещали счастье, но ограниченному кругу: только пассажирам космической яхты.

Строили модель с четкими граничными условиями.

Так или иначе, пока Бонгр занимался теоретизированием, Ласах всерьез приступил к выполнению своей программы пробуждения талантов.

Щедрые богатства Астреллы позволяли дать очень много.

Но что давать? Ласах подошел к проблеме как исследователь.

Создал специальный Институт Теории Счастья (НИИТС) с лабораториями счастья долговременного, мгновенного, внешнего, внутреннего, чувственного, разумного, вдохновенного. И начал обследование, чтобы выяснить, в чем персональное счастье каждого астреллита. Начал, как водится, с анкет.

Некоторые из них сохранились. Мне доставили их из архива. Я сам держал в руках эти тетрадочки, довольно толстые, 24 странички, несколько сотен вопросов по семи разделам в соответствии с семью лабораториями МКИТС.

Во введении писалось:

Задача анкеты выяснить, какое счастье, долговременное или экстатическое, для вас желательно, которое доставляет вам наибольшее удовольствие, какое вызывает творческий подъем.

Просим отнестись к анкете внимательно, отвечать продуманно и чистосердечно. Точность ваших ответов будет способствовать и личному вашему счастью и совершенствованию будущих поколений.

Далее следовал вопросник:

1. О чем вы мечтали в детстве до 12 лет (подвиги, слава, богатство, дом, вещи, одежда, любовь, семья, путешествия, приключения, спортивные успехи)? Нужное подчеркните, ненужное зачеркните, главное подчеркните дважды, не упомянутое впишите.

2. Сбылись ли ваши мечты (не сбылись, сбылись, сбылись частично, сбылись позже… и т. д.)?

3. О чем мечтали ваши родители (подвиги, слава, богатство…)?

4. Сбылись ли их мечты?

Второй раздел был посвящен экстатическому счастью:

1. Бывали в вашей жизни полностью счастливые дни, часы, мгновения? Сколько вы можете припомнить?

2. Что именно доставляет вам наибольшее счастье (любовь, веселье в обществе, опьянение, вдохновение, похвалы, подарки, награды, приобретения, исполнение желаний, самоудовлетворение, красивые вещи, творчество, искусство, восприятие искусства…)? Зачеркните, подчеркните, подчеркните дважды, не упомянутое впишите…

3. Что вы испытываете в мгновения полного счастья (восторг, тихое блаженство, спокойное удовлетворение, экстаз, прилив энергии, творческий подъем)?

4. Как вы выражаете радость (песни, хохот, танцы, бурные телодвижения, не выражаете внешне)?

Привожу также вопросы из последнего раздела анкеты:

1. Ваша творческая деятельность (находится в активной фазе, в латентной, скрытой, фазе, получила признание, признана частично, не получила признания).

2. Вашу творческую деятельность подготовили (отличные успехи в учебе, любознательность, мечтательность, склонность к фантазии, независимость суждений, самоуверенность, находчивость, богатое воображение, другое — что?).

3. Наиболее важные результаты у вас получаются (в итоге целеустремленных действий, при размышлении, случайно, по аналогии, в спорах, интуитивно, другим способом — каким?).

4. Наилучшие идеи приходят к вам (в рабочие часы, на отдыхе, при сильной радости, в опасные минуты, в подавленном состоянии, во сне, в момент пробуждения, при опьянении, в других условиях — каких?) и т. д. и т. д. Не будем переписывать 24 страницы.

Анкетой обследование не исчерпывалось. Ласах считал, что анкета только черновик истины. Говорил: «Не каждый знает о себе правду, не каждый пишет правду. Кое-что скрывает, грешки оправдывает, себя приукрашивает, нередко переоценивает». Поэтому за анкетой следовали собеседования с глазу на глаз, с вызовом на откровенность. Последняя беседа проводилась под гипнозом. Из протоколов известно, что не все соглашались на гипноз, особенно неблагонадежные дляки. Видимо, боялись выдать свои симпатии к Гвингу. Женщины шли охотно, легко поддавались гипнозу, подробнейшим образом выкладывали самые интимные тайны. Возможно, пресловутая женская стыдливость утомляла уроженок Вдага, как утомляют нарядные, но слишком тесные туфли. И примерно каждая третья девушка под гипнозом объяснялась Ласаху в любви. Тот был крайне смущен, он совсем не добивался массового успеха. Но видимо, тут играла роль его должность. Девушки Вдага с детства мечтают о прекрасных принцах. Прекрасным Ласах не был, но по положению — выше принца. Его возлюбленная стала бы первой дамой Астреллы.

После анкет, бесед и гипноза писалось психологическое заключение: «Путь к личному счастью гражданина Астреллы».

Многие из заключений писал сам Ласах. Любопытно отметить, что этот доброжелатель становился беспощадным в своих психомедицинских выводах. Насмешливый циник Бонгр не мог бы писать жестче.

Например:

I. Скульптор Г. 34 года. Женат. Двое детей.

Жалобы: пишет, что ему мешают прославить освобожденную Астреллу небывалыми произведениями искусства. Предлагает все горы и утесы превратить в портреты и аллегорические фигуры, изображающие подвиги независимых талантов.

Пишет о талантах и Здарге, думает о личной славе, о том, что навеки веков останется в космосе планета, облик которой сформирован скульптором Г.

Анамнез: действительно погружен в творчество, других интересов не имеет. К семье равнодушен, о детях заботится мало, друзей не нашел. Сходится туго, в обществе молчит, замыкается в себе. Малообразован, слова подыскивает с трудом, за пределами специальности ничего не знает, разговор поддержать не может. В мире искусства авторитетом не пользуется, считается середняком, Диагноз: по-видимому, гигантомания — подсознательный реванш за поражения в главном русле искусства. Не сумел превзойти в качестве, надеется выделиться размахом, масштабом. Если не самая художественная скульптура, пусть будет самая грандиозная!

Разрешить ему уродовать Астреллу?

Вообще, будет ли это красиво, если у гор появятся носы, уши и усы? Будут ли способствовать уважению к Здаргу шоссе, проложенное по переносице, и туристские костры в ноздре?

Терапия: путь к счастью скульптора Г.

Поручить ему представить макет пластического оформления Астреллы: для начала метровую, потом трехметровую, потом десятиметровую модель. Макеты выставить, обсудить. Вне зависимости от обсуждения, разрешить Г. испортить одну из гор, снабдив его необходимой техникой. Думаю, что этой деятельности Г. хватит на всю жизнь, если он не остынет к своему проекту.

Так личность за личностью. У каждой как бы история болезни: жалобы, анамнез, диагноз и предписания.

II. А.С. Хранитель склада. 37 лет. Женат. Трое детей.

По происхождению — крестьянин среднего достатка. Работал грузчиком на складе, стал кладовщиком. Оказался рачительным, бережливым работником. Со складов Академии Вдага перешел на Астреллу. Не образован, но сметлив. Управляется с вычислительной машиной, не зная алгебры.

В анкете пишет, что мечтает об исследовательской работе, хочет получить образование, стать психологом, пробуждать дремлющие таланты. Как выяснилось в собеседовании, на самом деле не интересуется наукой, просто подлаживается к общему веянию. Уверен, что отлично разбирается в характерах, хотя всех одинаково считает выжигами и жуликами. Учиться вовсе не хочет, учение и всякий труд считает вынужденной платой за снабжение, научные занятия — платой за самое щедрое снабжение.

Основная черта характера — жадность. Скопидом по натуре. Именно поэтому был рачительным кладовщиком. Вещи уважает и понимает, о вещах говорит с упоением, знаток мебели и фурнитуры, тканей и одежды: летней, зимней, демисезонной, расцветки, фасона, покроя, подкладки, бортовки. Все свободное время проводит дома: благоустраивает, красит, мастерит шкафчики, вешалки, полочки для книг, книги переплетает, но не читает. Говорит: «Некогда!» Путь к личному счастью: поручить А.С. отделку жилья талантов. Объявить его собственный дом образцово-показательным жильем, разрешить ему брать со складов любые предметы обстановки «для обкатки». Уверить, что это и есть научно-исследовательская работа по психологии быта. Пусть даже пишет диссертацию: «Взаимоотношения личности с предметами домашнего обихода».

III. Т. Секретарша. Вдова. 48 лет. Одинока. На войне потеряла мужа и обоих сыновей, уже взрослых. Всю жизнь была домашней хозяйкой, посвятила себя семье, на склоне лет оказалась ненужной и без профессии.

На Астреллу попала случайно. Исполнительна, старательна, аккуратна, но бестолкова. Слабость свою сознает, робеет, безропотно принимает нарекания, переделывает все дважды и трижды, трудом искупая несообразительность.

Тоже просится в психологи, пишет о тяге к научной деятельности. Учить ее — напрасный труд. Ум Т., погруженный в кухонные заботы, совершенно не приспособлен для творчества. Она помощница по натуре, подсобница, берущая на себя неквалифицированный труд. В сущности и не хочет быть ученой. Мечтает в кругу ученых встретить пожилого, солидного, пусть даже не очень здорового мужчину, который позволит ей заботиться о себе и оценит ее преданность.

Но кто оценит? Увядшая, полная, с невыразительным желтым лицом. Пожилые мечтают о преданности красивых.

Терапия: Рекомендую сделать из Т. медицинского работника, но не психолога, а диетолога или гигиениста. Подобрать ей работу в домах для престарелых творцов, поручить заботу о быте. Пусть она там кормит, обхаживает, делает процедуры. Будет любить всех жильцов подряд, будет счастлива даже без взаимности.

IV. Лаборантка В. 23 года. Незамужняя.

В анкете пишет, что мечтает стать киноактрисой, играть классические роли, раскрывающие творческие возможности женского сердца. Перечисляет образы молоденьких героинь-любовниц.

Держится кокетливо, даже вызывающе, как будто каждого мужчину приглашает вступить в любовную игру. В действительности не чувственна, отличительная черта — сексуальное тщеславие, Хочет, чтобы мужчины соперничали, стараясь привлечь ее внимание, ссорились, еще лучше — дрались на дуэли, даже кончали бы из-за нее самоубийством. О платьях думает больше, чем о поцелуях. По-видимому, кино для нее — возможность показывать себя в разных платьях, позах и ракурсах.

Обладая нормальной дозой женского притворства, сумеет на сцене удовлетворительно притворяться равнодушной, ласковой, ревнующей, несчастной, но чувства при этом не выразит, потому что сама В. не способна на чувства, может хорошо сыграть только самое себя: тщеславную притворщицу.

Рекомендация: написать специально для В. сценарий и дать ей главную роль. Сюжет примерно такой: первая красавица мира, или наследница престола, или наследница миллиардов окружена всеобщим вниманием. Но она всех отвергает, потому что нет среди мужчин достойного ее или же (по желанию В.) выбирает идиллического пастушка, ничего не слыхавшего о ее величии и проявившего подлинную любовь.

Анкеты эти мне принес Гилик. Чтобы избежать нарочитости при отборе, я заказал ему круглые номера: № 100, № 200, № 300… Прочитал и гляжу: косяком идут граждане, не столь уж характерные для Астреллы — секретарши, лаборантки, кладовщики… А где же таланты в этом питомнике талантов?

— Но ты же сам записал: «На одного ученого два помощника», — напомнил все помнящий эрудит.

— Стало быть, должна быть все-таки треть талантов.

— Вероятно, добрая половина из них дляки.

— Но другая половина — нутристы. Найди мне талантливого нутриста, Гилик. Не все же болтуны, не все же больны гигантоманией как скульптор Г.

Карманный эрудит запросил Центральный склад эрудиции, там заложили анкеты в сортирующую машину и мне прислали № 159. Число не круглое.

V. Художник Дв. 57 лет. Женат. Взрослые дети на Вдаге.

Пишет, что мечтал создать картину, которая потрясала бы ум и очищала душу. Десять лет писал полотно «Добрый бог Грза в камере смертников». Картина закончена, выставлена, имела успех на Астрелле. Бонгр написал одобрительную рецензию, Ридда хвалила, Ласах прослезился («Было такое», — примечание на полях). Картина висит в музее Астреллы, в общем о ней забыли через неделю. Молодежь говорит, проходя мимо: «Зачем мусолить прошлое?» Дв. чувствует пустоту в душе.

Стоило ли трудиться десять лет ради недельного успеха?

— Все-таки, этот нутрист немножечко дляк в душе, — сказал я Гилику. — Или настоящий талант не может не быть дляком? Посмотрим, однако, что советует Ласах.

Терапия: поскольку Дв. пожилой сложившийся художник, нельзя послать его в гущу молодежи, проникнуться ее духом, отразить ее стремления. Рекомендовал Дв. взять темой мудрого бога Бда, постараться проникнуться духом его учения, вжиться в образ.

— Гилик, что это за бог Бда? В чем его мудрость?

Поскольку в хвосте у моего эрудита не было блока богословия, пришлось снова запросить Центральный Склад. Вскоре пришел ответ: «Бда — бог, почитавшийся в Северо-Западной Федерации Вдага. Служители его культа учили, что счастье сапиенса в нем самом. Надо соблюдать душевное равновесие, не искать ни одобрения, ни признания, ни денег, ни почестей, ни любви, ни семейного счастья. Кто ничего не добивается, тот не разочаруется. Жизнь — легкая рябь на поверхности океана, она не стоит волнений, ни своя, ни чужая. Знания — пар от океана.

Его вдыхают многие. Болтун, вдохнувши крупицу, вопит о своем открытии, мудрец знает, что пар вдыхают все. Первоначально культ возник как религиозное отражение философии бессилия. Ставши официальной религией, не помешал начать мировую войну с ульда-бомбами».

Я прочел и руками развел. Так вот какое счастье дает Ласах подлинному художнику: не искать одобрения, ничего не добиваться, углубиться в себя и таить все, что приходит в голову. Отказаться от творчества, чтобы не разочароваться позднее! Ничего себе рецепт для счастья таланта!

Но в сущности что мог посоветовать Ласах?

Что я посоветовал бы художнику, оказавшемуся в изоляции среди немногочисленных зрителей? Я бы его послал на Вдаг — за новыми темами и к другим зрителям.

Трудно пришлось Ласаху. Всем, не нашедшим себя в творчестве, он обещал счастье для вдохновения. Но как это выполнить практически? Бонгру Ласах говорил с полнейшей откровенностью: «На Астрелле у меня громаднейшие возможности, а результаты меньше, чем за колючей проволокой. Чем богаче сапиенс, тем труднее его осчастливить. Для изголодавшегося корка хлеба — радость, для униженного уважительное слово — благодеяние. А что избалованному астреллиту вежливые слова? Видимо, таковы законы восприятия. От нуля до единицы — громаднейший скачок, от тысячи до миллиона — куда ближе».»

— Не вернуться ли к нулю? — ехидно улыбался Бонгр.

Да, у Ласаха были громадные возможности, но какие? Вещи имелись в его распоряжении. Он мог осчастливить тех, кто мечтал о вещах, вроде кладовщика А.С. Но таких уже немного осталось на обеспеченной Астрелле. Большинство насытилось вещами, искало счастья в духовной сфере: хотело признания, власти, любви, славы. Кто-то любил без взаимности, кто-то вздыхал о нежных поцелуях, хотя возраст уже прошел.

Кто-то мечтал о победах. А. хотел нокаутировать Б. на ринге, X. хотел нокаутировать У. на конкурсе поэтов. Их победа означала чье-то поражение, их счастье — отказ другого от счастья.

Как быть? Ласах чувствовал, что он выдает псевдорецепты: не заказ на оформление планеты, а заказ на макет скульптору Г., не признание, а равнодушие к признанию художнику Дв., а тщеславной В. не поклонников, а артистов, играющих поклонение. К видимости счастья склонялся Ласах и на путь видимости толкал его Бонгр.

Пожалуй, надо подробнее рассказать о Бонгре — этом сапиенсе, сыгравшем такую важную, по мнению некоторых историков, роковую роль в судьбе Астреллы.

Как изобразил его анапод? Ничего рокового. Бледное удлиненное лицо, тонкий нос, тонкие губы с легкой усмешкой. Пристальный проницательный взгляд холодноватых глаз, редкие волосы с белой ниткой пробора, накрахмаленный воротничок, манжеты с запонками, узкие ладони с удлиненными пальцами музыканта. Что сказал бы я на Земле, познакомившись с похожим человеком. Сказал бы, что это сноб, личность равнодушная, очень занятая своей внешностью и своими желаниями, что он никого не любит и не способен к сильной любви, ценит наслаждения, но изысканные, гурман, а не обжора. Тонкие ломтики тонких кушаний на стильных тарелках, тонкий юмор собеседников — вот его стихия, его идеал.

На Вдаге он был адвокатом, даже преуспевающим. За хорошую плату старался выгородить, избавить от заслуженного наказания разных воров, мошенников, грабителей, убийц, растратчиков и растлителей, если они могли внести хорошую плату, конечно. Выгораживал словом, умным, уместным, впечатляющим. И Бонгр верил в слово, прикрывающее суть, искажающее суть, обеляющее суть. А суть ему представлялась всегда одинаковой: противной и грязной.

Он владел искусством воздействия словом. Отсюда его интерес ко всякому воздействию искусством: красками, звуками, мелодиями, формами, размерами, позами, жестами, телодвижениями, намеками, тоном, мимикой. Как любитель психологии искусства попал на Астреллу, занимался там психологией искусства, благодаря красноречию начал оказывать влияние, потом заведовал всеми искусствами. Историки отмечают, что Бонгр поддерживал не все направления. Форма занимала его больше содержания. Симфонию он предпочитал опере, балет — драме, архитектуру — скульптуре. А литературу Бонгр вообще не жаловал, ценил только звучные стихи изощренной формы с богатыми аллитерациями и ассонансами, акростихи, буриме, словотворчество. Бонгр отворачивался от ясного изображения жизни. Ибо он верил в слово, но не верил словам.

И именно он поддержал и распространил на Астрелле квази.

Что такое «квази»? Мы бы сказали, что это кино с эффектом присутствия и педалированием сопереживания. Благодаря совершенной стереоскопичности зрителю квази казалось, что он сидит за одним столом с героями, может вступить с ними в спор, может дотронуться до них, чокнуться, тарелку передать.

Что касается сопереживания, оно есть и в обычном кино. Ведь каждый мальчишка в зале мысленно скачет за Чапаевым на лихом коне, каждая девушка выслушивает признание в любви. В квази сопереживание усиливалось особыми химическими таблетками с тем самым ферментом, которого так не хватает шизофреникам. Таблетки эти подавляли критичность зрителя, и он легко верил голосам, уверявшим, что он и есть герой фильма, это он дерется на шпагах, обнимает красавицу, забивает голы под верхнюю планку, одевает лавровый венок.

Квази распространились повсеместно, сразу же стали любимейшим развлечением астреллитов. Снять квази было легче легкого, тут внушение заменяло качество, маскировало все огрехи артистов и декораторов. Изготовлялись фильмы на все вкусы. «Дочь богини красоты» — фильм по сюжету, предложенному Ласахом для лаборантки В., брали нарасхват все молоденькие женщины Астреллы. Так приятно было воображать и чувствовать себя желанной, снисходительно дарить мелкие знаки внимания этим «несносным мужчинам». Тому руку дала поцеловать, тому цветок кинула, вот они и счастливы, глупые.

Пожилые одинокие женщины вроде секретарши Т. предпочитали квази «Вечерняя песня». Героиня его — хозяйка придорожной гостиницы. В голове ее — одни житейские мелочи: заботы о постельном белье, жуликоватые служанки, пьяные гости. Но вот в гостинице проездом останавливается друг де. тства хозяйки — ныне пожилой профессор с молоденькой женой из студенток. Жена красива, жадна, расчетлива и развратна, ждет только смерти неразумного ученого. Он заболевает в гостинице, жена его тут же убегает, прихватив все деньги. Но хозяйка самоотверженно выхаживает больного, ученый понимает, кого надо ценить в этой жизни. И последние годы они проводят вместе в увитом плющом домике на склоне горы. Он пишет свои важные книги, она трогательно следит за его режимом питания.

Мужчины Астреллы, в особенности зеленые юноши и старики, охотно смотрели квази «В гареме». Но тут и пересказывать нечего, сплошная порнография. Пользовалась популярностью серия «Чемпион мира», по каждому виду спорта — о чемпионах. Смотрелись квази о знаменитых ученых или художниках, в молодости непризнанных и осмеянных, к концу фильма — увенчанных лаврами. И женщины охотно брали эти квази, если в них вплеталась романтическая история: героя нежно и верно любит школьная подруга (невеста, соседка, бедная родственница, служанка), верит в его талант, поддерживает в минуты уныния. Но первые же успехи кружат ему голову, к перспективному жениху присасывается хищница — «вамп». Однако за удачей следует неудача, недальновидная хищница предает героя, он возвращается к любящей подруге (невесте, соседке, служанке), чья вера и поддержка обеспечивают окончательную победу таланту, он становится первым музыкантом (математиком, медиком, медиумом) планеты, получает премию из рук короля, представляя ему свою молодую жену (бывшую подругу, соседку, служанку).

— С такой спутницей и я стал бы великим, — изволит шутить король.

Некоторые, особо заслуженные граждане Астреллы имели возможность заказать квази по собственному сценарию. Эти картины интересны не с точки зрения художественной, а для характеристики заказчика. Конечно, стоит пересказать личный фильм Ласаха.

На окраине большого города доживает свой век некогда знаменитый, а ныне забытый врач. Любимое его занятие: подслушивать мечты ребятишек и подбрасывать им желанную игрушку, потом из-за угла смотреть, как дети выражают восторг.

Конечно, желания у ребят были конкретны, восторг получался стопроцентный. Но вот один из маленьких клиентов тайного Деда Мороза заболевает чем-то похожим на дифтерит. Доктор, раскрыв инкогнито, спасает малыша, но заражается и умирает сам.

История на том не кончается. Доктор попадает в рай. Там признаются его заслуги, бог самолично предлагает выполнить посмертное желание. Доктор высказывает одно: он просит разрешить ему выслушивать и выполнять моления, обращенные к небу. И выполняет. Посылает девушкам женихов, женам — потерянных мужей, матерям возвращает умерших младенцев.

Все счастливы, каким-то образом узнают, что не бог их осчастливил, начинают молиться доброму доктору.

Ревнивый бог разъярен, велит привести непрошеного помощника, гневно укоряет его. Нельзя дарить старикам молодость, нельзя возвращать мертвых к жизни, это вносит путаницу в божественный порядок. «Значит твой порядок плох!» — отважно возражает доктор Ласах.

Ласаха сбрасывают в ад. Но смертные рыдают, в раю волнение. В конце концов ангелы свергают бога, очень похожего на Здарга, и Ласаху предлагают стать новым богом. (Все-таки немалое честолюбие было у этого милосердного исполнителя желаний!) Однако герой фильма отказывается. Он понимает, что божественный порядок плох, но не берется установить лучший.

Не знает, какие законы нужны Вселенной для счастья. (Увы, горькое признание бессилия!) Пусть ангелы сами пишут новый кодекс для мира, он же просит для себя только одну привилегию: право нарушать любые кодексы, исправляя недосмотры новых богов, которые не могут же заметить огорчения каждого отдельного существа.

Сохранился и личный фильм Бонгра, явно созданный под влиянием сюжета Ласаха, как бы в полемике с ним.

Тоже рай. В рай прибыла душа некоего судьи, проницательного, трезвого и усталого скептика (подразумевается Бонгр).

В раю в это время волнение. Выборы. Оказывается, архангелы там выборные. Предлагаются кандидаты из числа самых великих гениев Вдага. Если переводить на земные примеры, речь идет о таких фигурах, как Шекспир, Колумб, Наполеон, Ньютон, Уатт… Некоторые кандидаты выводились под псевдонимом, но в них без труда можно узнать Здарга, Ласаха, Ридду…

Для выборов создаются биографии с описанием заслуг гениев, к этой работе привлекают и бывшего судью. Но он привык разоблачать преступников, он каждого выводит на чистую воду. Доказывает, что Шекспир был плагиатором, Наполеон — просто удачливым игроком, все его победы объяснялись разрозненностью противников. Колумб, по мнению Бонгра, был жадным грабителем. Уатт — стяжателем, Ньютон — нелюдимом, наслаждавшимся пустой игрой ума, и т. д. В конце концов судья разоблачает и самого бога. На самом деле, это не бессмертный вседержитель, а некий космический пришелец, изгнанный из своего мира за эгоизм и маниакальную жажду почестей. Всеобщее негодование, бог бежит из рая. Души предлагают стать богом единственному неподкупному и самому мудрому — прозорливому судье. Но квази-Бонгр подобно квази-Ласаху отвергает честь. Не хочет он управлять сонмом фальшивых душ, прикрывающих мелкие грешки громкими речами. Ему осточертела ложь и разоблачение лжи. Удалившись в заброшенный уголок рая, он в одиночестве наслаждается бессловесной музыкой сфер.

Есть в архивах и личный заказ Ридды. Но ее квази не сюжетный, а документальный. Ридда велела переснять все кадры хроники, где она находилась рядом со Здаргом. Она уже не мечтала ни о чем, жила только воспоминаниями, доставляя себе сладкую боль видеть и воображать Здарга живым. Лишь одну поправку вносила она в судьбу. После ночного разговора, снятого по сценарию Ридды, Здарг соглашался со своей верной помощницей и приказывал немедленно схватить Гвинга. Затем была вмонтирована документальная съемка процесса и казни, а после нее следовали ранние кадры праздника Рождения Солнца. Небольшая перестановка дат, и счастливый конец вместо горького.

Эх, если бы и в жизни удавалось такое: небольшая перестановка кадров, верный шаг вместо рокового, счастливое прошлое после неудачного настоящего! Если бы можно было вычеркнуть из жизни неудачный день, как из рукописи вычеркиваешь невыразительное слово!

Долго ли, коротко ли, как говорится в сказках, а точнее года через три, квазифильмы стали повальным увлечением и повальным бедствием. Увлеченные таланты смотрели по два, по три, по четыре фильма подряд, смотрели все больше, работали все меньше. Жизнь в квази была куда приятнее и несравненно легче подлинной. В самом деле, зачем спортсмену тренироваться с мешком и прыгалкой, зачем изнурять себя режимом и кроссами, если победить так легко… в воображении.

Зачем терзаться в муках творчества, через силу усаживать себя за стол, искать по ночам «слово, величием равное богу», если квази «Поэт века» сделает тебя признанным гением к концу сеанса?

И поэты Астреллы забросили свои лиры, музыканты оставили партитуры, высохли мокрые тряпки на глиняных моделях незавершенных статуй, пылью покрылись письменные и лабораторные столы. Таланты бездействовали, воображая себя талантами. Бездействовали, воображая себя талантами их помощники: печатники, чертежники, секретари. Бездействовали транспортники, снабженцы, садовники. И продукты плесневели на складах, осыпалась в поле неубранная пшеница, гнили опавшие плоды в садах. Все плесневело, осыпалось, дохло, а одуревшие от видений работники смаковали несуществующие яства на квазипирах.

Конец квазифильма приносил похмельную боль в голове, усталость, опустошение. Квазипища не насыщала, а квазижизнь требовала усиленного расхода нервной энергии. И очнувшемуся зрителю мир казался таким серым, таким невыразительным. Наскоро закусив, если было чем, потребитель квази спешил вернуться к грезам. А если закуски не было в доме, возвращался к грезам натощак. В результате голодные обмороки. Были и случаи голодной смерти. И трупы по неделям гнили в запертых комнатах, потому что соседи перестали посещать соседей, не искали общества, чтобы выяснять истину в спорах. Каждый сидел в своей келье, наслаждался в одиночку персональной истиной.

И кто знает, может быть, вся Астрелла вымерла бы через несколько лет, иссушенная сновидениями, если бы не нашлась в ней здоровая жизнелюбивая прослойка граждан… маленькие дети.

Для детей редко делали квази, самых младших мнимые существа только пугали, вызывали неудержимый рев. Дошкольников (применяя наш термин) удовлетворяли книжные картинки, воображаемые баталии с подлинными игрушками. А насмотревшись и наигравшись, детишки настырно горланили, требуя каши и молока четыре раза в день.

И матери, оторвавшись от своих женских квази, с почтительной, возвышенной и сентиментально-красивой любовью, слышали этот настырный рев. Материнский инстинкт просыпался, женщины спешили накормить горлопанов натуральной кашкой и подлинным молоком. При этом нередко выяснялось, что в доме нет ни крупинки. И ближайший склад заперт, а муж витает в неких джунглях, геройски спасая от тигра постороннюю красавицу. В результате в самый патетический момент красавица исчезала вместе с тигром, потому что законная супруга вдребезги разносила «распроклятую забаву», из-за которой ребенку есть нечего. Ребенок надрывается, а этот сонный бездельник между тем…

Выслушав хорошую нотацию, «сонный бездельник» отправлялся на розыски пищи; с каждым днем это становилось все труднее. И нередко не возвращался. В процессе выпрашивания и обмена завязывались новые знакомства, заключались союзы против «этих глупых баб». Разбитые аппараты чинились втихомолку и… слаба мужская натура, новые друзья удирали в горы, чтобы в какой-нибудь укромной пещере без помех добить тигра и доосвободить бездетную красавицу. Попробуй разыщи блудного кормильца на необжитой Астрелле. Мало ли пещер на четырех тысячах квадратных километров!

И, проклиная квазифильмы с их изобретателями, изготовителями, распространителями и потребителями, матери сами отправлялись одалживать, выпрашивать, собирать, выменивать и выкрадывать съедобное. Заводили огородики у себя под окнами, поросят откармливали остатками синтетической барды Гвинга, объединялись, помогали друг другу…

Так сложилось содружество заботливых матерей — Общество Пчел-Работниц.

Возглавила его Хитта, директор педологического центра талантов младшего возраста (детского сада, проще говоря) — женщина выдающейся энергии.

Грудастая великанша (такой нарисовал ее анапод), толстая, но подвижная, даже стремительная, Хитта была возмущена шестнадцать часов в сутки, с перерывом на сон, но без перерыва на обед. Шестнадцать часов в сутки она отчитывала детишек за мокрые штаны и недоеденную кашу, поварих за пережаренные котлеты, нянек за пыль в углах, отчитывала истопников, шоферов, огородников, родителей, бабушек, дедушек, всех, кто имел касательство к детскому саду (т. е. к педологическому центру). Ее ядовитого языка боялись все дети, все взрослые, боялся Ласах и даже Бонгр немножко. Но зато ребятишки были умыты, накормлены, здоровы и розовощеки. И обруганные родители благословляли и благодарили ругательницу.

Но вот с некоторых пор ругань перестала быть эффективной. Шоферы доставляют молоко с опозданием или не доставляют вообще. Детям неделю не меняют белья, потому что сломалась стиральная машина, а механик в какой-то пещере смакует свои квазипобеды на квазистадионе. И самое страшное: у близнецов из малыпговой группы расстроен желудочек, но два часа нельзя доискаться педиатра. Хорошо, что простая клизма помогла. А если бы дизентерия?

Хитта собирает мам. «Ваши чада на краю пропасти! — восклицает она. — Я не ручаюсь за их жизнь. Спасайте потомство, пчелы-работницы, не надейтесь на трутней!» Для начала пчелы, избрав делегацию, жужжа пошли к Ласаху. Хитта требовала полицейских мер. Пусть военная охрана, делать ей все равно нечего, разыщет блудных отцов и под конвоем доставит их в лоно семейства. И пусть квази будут уничтожены, а тайный просмотр фильмов карается принудительными работами на мусорной свалке на срок от пятнадцати суток и выше.

Ласах, однако, не удовлетворил пчел. Он призывал к терпению. Уверял, что поклонники квази пресытятся, им надоест псевдожизнь («Как надоела вам всем», — сказал он). Ласах был противником насильственных мер, а может, понимал, что его никто не послушает.

Бонгр же отшутился. Семья, дескать, испокон веков держалась на любви, на ласке, на привлекательности женщины. Не может быть, чтобы такие очаровательные дамы не сумели удержать при себе мужа. Просто им нужно успокоиться, обрести форму, перед зеркалом посидеть, приодеться к лицу. Он лично верит в их обаяние…

Наслушавшись комплиментов, женщины удалились умиротворенные. Детишки, однако, продолжали реветь, их надо было кормить. И пчелы, Хитта первая, поняли, что спасение утопающих дело рук самих утопающих. Был задуман День Избиения Трутней.

Хитта проявила редкостный организаторский талант. Операция была подготовлена тщательно. С помощью детей были выслежены все убежища беглых отцов, нанесены на карту, составлена диспозиция. И трутней захватили врасплох. Не потому, что удалось сохранить тайну, нет. Каждая пчела выдала секреты операции своему мужу или возлюбленному. Но мужчины в своем мужском самомнении не обратили внимания на предупреждение, сочли все бабьими сплетнями, пустой брехней. Однако ударные отряды обиженных жен были подготовлены, вооружены и однажды вечером подняты по тревоге. Одуревшие от видений, разморенные и истощенные, квазигерои не смогли оказать сопротивления. Свирепые пчелы оттаскивали их за руки и за ноги, награждая тычками и пощечинами, а совершенные квазиаппараты с помощью палок и скалок превращались в груду стеклянных осколков и проволочек.

Историки не считают, что это женское восстание было действительно задумано, как день избиения. Конечно, женщины хотели не уничтожить, а образумить мужской пол, вернуть супругов к семейному очагу. Но видимо, в разгаре разрушения мстительницы перенесли свою ярость с одуряющих аппаратов на одуревших потребителей.

И нескольких искалечили, троих забили насмерть, Бонгра в том числе.

Жестокий день избиения трутней знаменовал начало новой эпохи в истории Астреллы. Эпохой Чистых Радостей окрестили ее современники. Естественно, в первые же дни после победы пчелы собрали общее собрание жительниц и приняли поправку к многострадальному параграфу третьему. После слов: «…целью истинных талантов является прогресс… качественный, а не количественный» было добавлено: «И всестороннее развитие искусства, отражающего жизнь, а не подменяющего ее».

И в силу той же удивительной логики астреллитов маленькая добавка, часть придаточного предложения, стала главным содержанием их борьбы на многие годы. Борьба шла за искоренение искусства, подменяющего жизнь, прежде всего против рецидивов увлечения квази.

Рецидивы были, конечно, но только у мужчин — этой слабохарактерной половины человечества, непрактичной и увлекающейся, склонной жить только чувством. Не раз бывало, что, заскучав от здоровой и правильной жизни в семье, безвольные отцы тайком удирали в горы, собирали кустарные квазиаппараты и в укромных пещерах пробовали предаваться воображаемым оргиям. Но стоило хотя бы одному отцу исчезнуть на ночь, колокол поднимал пчел по тревоге, ударные отряды разыскивали убежища падших мужчин, аппараты уничтожались. Восстановить их было все труднее.

И распущенность была вытравлена. Не без удивления читал я об этой победе женского здравомыслия над мужской мечтательностью. Усмехался про себя: «У нас на Земле мужчины поставили бы на своем». Но если вдуматься, поклонники квази ни при каких условиях не могли одержать верх. Они вычеркивали себя из деятельности, были дезертирами, даже духовными самоубийцами. Полк самоубийц не может одержать конечную победу, как бы ни был он силен вначале. Ведь каждое самоубийство уменьшает его живую силу.

Пчелы изменили и структуру управления. Президента у них не было, а делами заправлял триумвират из Главного Воспитателя, Главного Учителя и Главного Врача.

Воспитателем выдвинули Ридду. Тут преемственность играла роль. Пчелы хотели подчеркнуть, что они ничего не меняют, только восстанавливают справедливый порядок. Но Ридда возглавляла правление только формально. После смерти Здарга она как-то осела, потеряла апломб, даже внешне опустилась, одевалась неряшливо и говорила невнятно, все о Здарге, о принципах Здарга, о чистоте настоящего здаргизма. После нее обычно брала слово Хитта — ее заместитель и простыми доходчивыми словами поясняла, как понимать принципы в данном конкретном вопросе.

Как же она толковала, как понимала Здарга?

— Здарг вел нас в будущее, — говорила она. — А что такое наше будущее? Это дети, развитые духовно и физически, умные, нравственно чистые, красивые, здоровые. Здоровье — прежде всего, потому что красота — это здоровое тело, нравственность — здоровое поведение, ум — здравый смысл. Что же нужно для здоровья? Естественность в первую очередь: чистый воздух, чистая вода, простая сытная пища, естественный труд на чистом воздухе. Астрелла достаточно просторна, чтобы прокормить всех своих детей естественными продуктами. Нужно только не лениться, спину гнуть от зари до зари. И не требуются нам фабрики, загрязняющие легкие ядовитой копотью, а желудок — анилиновыми приправами. Меньше химии и больше зерна! Да здравствует простая жизнь, простая пища, простые отношения, простые радости!

Упрощение стало главным лозунгом при Хитте и ее преемниках, не только лозунгом, я бы сказал — религией. Труд физический, труд с напряжением мускулов считался почетным, умственный труд — блажью, работенкой для ленивых и слабосильных. О закрытии фабрик, ликвидации лаборатории сообщали как о славном достижении. Утонченное называли извращенным, философские споры — пустословием, чтение — потерей времени, сибаритством. И поэты воспевали опрощение простыми словами, их стихи твердили наизусть, пели на простые мотивы. Гирдл-Простак был самым знаменитым из поэтов той эпохи. Приведу несколько его сонетов в прозаическом переводе. Рифмовать не берусь, хотя рифмы в школе Опростителей были простейшие: четкие, точные и привычные типа «день-тень», «кровь-любовь».

Итак, стихи:

1. «В лаборатории, затхло прокисшей, заплесневелой, как могила, в запаянных колбах, наполненных удушливым дымом, ветхий старец слезящимися глазами пытается подсмотреть тайну рождения жизни.

Но жизнь рождается не в стеклянной банке, она рождается в поле, когда солнце припекает чернозем, свежий ветер обдувает, говорливые ручейки омывают комочки почвы. Открой глаза пошире, в крыльях бабочки ты увидишь блики солнца; увидишь свежесть ветра в прыжках козочки, в мелькании рыбки — проворство ручейка. Посмотри, старец, на свою внучку, посмотри мужчина на жену-хлопотунью. Разве ты не замечаешь в ней порывы ветра, резвость ручья, не чувствуешь жар солнца в ее крови?

А подслеповатый мудрец что-то ищет в мутной колбе».

2. «На стене картина. Говорят: чудо искусства. Девушка на ней словно живая. Словно, да не совсем. Молчит, не дышит, не смеется. Тронул пальцем — заскорузлый холст с буграми липкой краски. Пальцы запачкал, не отмываются. Вот тебе и красавица, «словно живая»!

Рядом ценительница искусства, знаток, художественная натура. Восхитилась, глазки горят, волнение колышит грудь.

Тронул пальцем — не бугристая и не липкая, теплый атлас.

И сразу все пришло в движение: щеки зарделись, глазки мечут молнии. Если в гневе так хороша, какова же в любви?

А ту, на холсте, хоть ножницами режь. Ничего в ней нет, кроме серых волокон и липкой краски».

3. «Сладка вода для того, кто спину гнул под плугом. Отдых сладок тому, кто потрудился на славу. Вот старик сидит на завалинке, вокруг галдят внучата. Галдят, а он дремлет, подставив лицо солнышку. На лице покой и довольство. Звенит многочисленное потомство. Не зря гнул спину, жизнь прожита не даром».

Таких стихов от Гирдла остались сотни. Их декламировали на свадьбах и крестинах, пели на простые мотивы. И выпало Гирдлу счастье быть знаменитым при жизни, уважаемым и популярным. Его почитали, не потому что Гирдл вел за собой, а потому что шел за почитателями, выражал их точку зрения на жизнь: «Человек живет для будущего, а будущее — это дети. В детях счастье, много детей — много счастья».

Результат нетрудно угадать. Прирост населения на Астрелле был завидный. Число жителей увеличивалось вдвое в каждом поколении. Удвоение за четверть века, за столетие народонаселение выросло в 16 раз, за полтора века — в 64 раза, через два перевалило за триста тысяч.

И тут встала перед астреллитами проблема, которая у нас на Земле находится в ведении географии: проблема природных ресурсов, их учета, подсчета и расчета.

Снова вспоминается совет Владимира Ильича Богданову: написать роман о том, как хищники-капиталисты разорили Землю дотла. Для Земли это был бы роман-предостережение.

У нас капиталисты не успели разорить Землю. Вдаг уже приближался к разорению, об этом говорилось выше. В те времена при Здарге Астрелла была просторным вольным парком» но на крошечном астероиде циклы развития завершались быстрее: всего полтора века понадобилось, чтобы плотно заселить просторный парк. Противоположности сходятся. И хищник-расточитель, и нерадивый лентяй остаются ни с чем. Хищники, безрассудно разбазаривающие природу, вскоре доходит до самого дна. Инертно-пассивные, лениво скребущие поверхность, столь же быстро соскребают пенки.

Там, где три тысячи разгуливали на просторе, триста тысяч толкали друг друга. Ласах мог выделить сотню гектаров скульптору-чудаку: пусть тешит душу, высекая брови и носы из утесов! Теперь вокруг недоделанного идола ютилась сотня правнуков скульптора. Там, где один тосковал в одиночестве, сотня вынуждена была урезывать себя, экономить даже на питании.

Гирдл еще мог воспевать поджаристые отбивные, нежно-розовый ростбиф, заманчивый запах окорока, истекающего соком на вертеле. Но когда поля маловаты, уже нет возможности скармливать зерно скотине, расточительно превращающей добрую половину пищи в кости, рога, копыта и навоз. И вот, изображая необходимость добродетелью, астреллиты сделались убежденными вегетарианцами. Врачи говорили теперь, что мясо вредно, перегружает желудок, отравляет организм продуктами распада, сосуды засоряет солями. Воспитатели вспомнили, что животные тоже хотят жить, а привычка к пролитию крови развивает в детях бессердечие. В общем моральный или вынужденный отказ от мяса сэкономил процентов двадцать зерна. Но население увеличивалось вдвое за четверть века.

Появился обычай, позже он стал правилом, а затем и законом: не жениться, пока не приготовил участок для пропитания семьи. Земледелие, как известно, требует пологих, более или менее ровных полей, в особенности озерно-болотное земледелие, к которому привыкли уроженцы Вдага. Некогда при Здарге площадки выравнивали ульда-плавителями. Но при пчелах техника была искоренена и за полтора века начисто забыта. Ныне астреллиты долбили скалы киркой, почву носили на носилках. Чтобы сделать террасу на горном склоне, создать огород в несколько соток, надо было работать много лет. Младенец еще чмокал соской в колыбели, а отец уже долбил камни ломом, чтобы не задерживать будущей свадьбы.

Времена Гирдла ушли в прошлое. Сам он давно смежил очи, окруженный многочисленными внуками. Гирдла чтили и потомки, но больше по традиции. Властительницей же дум поколения стала поэтесса Нонна. Самопожертвование было ее излюбленной темой. Например: друзья любят одну девушку, чона выбрала безземельного; благородный соперник желает ей счастья и отдает свой наследственный участок избраннику.

Сестра отдает участок сестре, подруга подруге, родители убивают себя, чтобы не оттягивать счастье детей. Длинные и сентиментальные поэмы Нонны вызывали восторг и слезы умиления, влюбленные девушки заучивали их наизусть. Едва ли кто-нибудь из них собирался жертвовать своим приданым, вероятнее, они мечтали, чтобы жертву принесли им.

Горькая нужда и тут изображалась доблестью. Врачи уверяли, что раннее супружество расшатывает неокрепший организм, высасывает соки мозга и пресекает умственную деятельность (как будто она остро необходима для долбежки камней). Воспитатели предостерегали против чрезмерного увлечения телесными радостями, хулили невоздержанных, призывали к радостям духовным. Был даже создан Орден Чистой Духовности. Члены его давали обет безбрачия, отказывались от своего надела в пользу неимущих сирот.

От культа многодетности к культу безбрачия — любопытный разворот. Полная переоценка ценностей!

Возможно, переоценка эта прошла бы плавно и незаметно, если бы не впутался тут доктор Дэнтр с его потрясающим открытием.

Врачи на протяжении всей эпохи Чистых Радостей оставались в числе самых почетных граждан Астреллы. Еще при Хитте было установлено, что в триумвират правителей наравне с Главным Воспитателем и Главным Учителем входит и Главный Врач. Естественное решение для директора детского сада, превращающего всю планету в детский сад. В дальнейшем, при всеобщем неодобрении умственного труда, роль Учителя стала третьей и даже третьестепенной, но Врач оставался в почете. Врачу — избавителю от страданий, Врачу — спасителю жизни, хранителю маленьких детей (сиречь, счастья) посвящали свои рифмы и жизнелюбивый Гирдл и чувствительная Нонна. О подвигах проницательных диагностов слагались легенды и эпические песни. И над чем тут посмеиваться? Разве лучше воспевать подвиги рыцарей, наносящих колотые и рваные раны, заносящие инфекцию в кровь с помощью нестерильного копья?

Но самое важное: для врачей, спасителей младенцев, было сделано исключение. На фоне общего увядания наук медицина кое-как поддерживалась. Гирдл мог сколько угодно проклинать дымные колбы, во врачебных кабинетах они сохранились. Врачи делали анализы, писали диссертации, продолжали поиски. Самые даровитые дети шли к ним в ученики. Если у ребенка проявлялись способности в начальной школе, о нем говорили с похвалой: «Этот станет доктором», Не было иного пути для живого ума на Астрелле.

Дэнтр был даровит, любознателен, трудолюбив, а кроме того, еще и жалостлив. Он сочувствовал каждому больному, ощущал его боль, горевал, провожая в могилу. Детским врачом он так и не сумел стать, выше сил его было смотреть на страдания несмышленышей, занялся гериатрией — лечением стариков. Но в работе детского врача есть нечто оптимистическое: несмышленыши легко заболевают, легко и выздоравливают, как правило, болезни у них проходят бесследно. Старик же болеет нудно, натужно и длительно, никогда не излечиваясь до конца. Он как бы спускается по лестнице, пятясь и цепляясь за перила. Врач может только продлить, растянуть этот спуск, оттянуть на пять лет, на год, на полгода последний вздох.

Мириады врачей на миллионах планет Звездного Шара мирились и мирятся с этой грустной ролью, даже гордятся своей выдержкой, подбадривая себя сентенцией, что «врач не имеет права умирать с каждым больным». Но Дэнтр продолжал умирать с каждым, корчиться от чужой боли, терзался, искал выход… и нашел. Нашел причину старости, а следовательно, и путь к ее устранению.

К величайшему сожалению, нет возможности изложить суть открытия Дэнтра во всех подробностях. Его записки были тщательно уничтожены (ниже рассказано, как и почему). Но, судя по устным воспоминаниям, Дэнтр нашел в мозгу своих соплеменников некий центр переключения жизненных стадий: от юности к зрелости, от зрелости к старости. И сумел найти способ для обратного переключения — с режима старости на режим молодых лет.

Первый опыт, не безукоризненный, но достаточно наглядный, он сделал на собственной матери. Ветхая старушка в течение одного месяца стала моложавой, интересной, даже кокетливой женщиной. Стан ее выпрямился, волосы почернели, морщины разгладились. 70-летняя женщина стала поговаривать, что личная жизнь еще не кончена.

На маленькой Астрелле такое событие не могло остаться незамеченным. Сотни свидетелей знали старушку, рассказали всем остальным тысячам. И тысячи и тысячи повторяли слова Дэнтра: «Если мне дадут сотню учеников и выстроят сотню больниц, смерть навсегда распростится с Астреллой».

Когда пишешь о Дэнтре, очень хочется порассуждать: «Что было бы, если бы…» Что было бы, если бы Дэнтр оказался современником Здарга? Наверное, он стал бы гордостью Астреллы, ему при жизни поставили бы памятник. Наверное, и при Ласахе его носили бы на руках, и Гирдл посвятил бы ему немало вдохновенных строк. Но что гадать попусту? Дэнтр выступил, когда основной добродетелью Астреллы становилось воздержание: воздержанность в пище, воздержанность в браке, еще лучше — воздержание от брака. И вдруг на этом фоне появляется расточительная идея всеобщего и многократного омоложения.

А чем кормить всех выживших? Наделы где брать для их потомства?

И у победителя смерти нашлись, как ни удивительно, враги. Самым непримиримым был Тот — глава Ордена Чистых Душ — в хронике приводился портрет этого Тота, конечно, я тут же наставил анапод. И увидел высокого иссохшего мужа с безбородым лицом, поджатыми старушечьими губами и громадными горящими глазами: лицо пророка, фанатика или шизофреника. Дэнтр же выглядел очень заурядно: плешивый толстячок, рыхловатый, с толстыми губами простодушного любителя покушать и добрыми, немножко грустными глазами над обвисшими веками сердечного больного.

Случилось так, что оба соперника выступили почти одновременно: Дэнтр с призывом к всеобщему омоложению, а Тот со своей мистической книгой «Откровения Здарга». В ней утверждалось, что Здарг не был рожден на Вдаге, точнее был «как бы рожден», но душа его явилась с неба, с одной из звезд, чтобы принести счастье обездоленным и тоскующим. Был ли Здарг богом или только космонавтом, у Тота разобрать невозможно. Книга его написана темно и замысловато, каждую фразу можно толковать и так и этак.

Итак, Здарг хотел спасти население Вдага, но, увидев, что оно погрязло в грехах и нечисто в помыслах, отобрал самых достойных. Однако и эти достойные тоже не оказались достаточно чистыми. Поэтому Здарг назначил испытательный срок — десять тысяч лет. По истечении его Астрелла прибудет к месту назначения, где выдержавших испытание ожидает вечное блаженство.

Между прочим, срок взят не с потолка. Здарг действительно направил Астреллу к одной из ближайших звезд. Путь должен был занять около десяти тысяч лет.

— И все эти годы будет продолжаться великая сортировка, — уверял Тот. — Жизнь — это экзамен. Выдержавшие после смерти устремятся вперед на звезду Здарга, будут приняты в сонм блаженных; провалившиеся, погрязшие в грехах, падут обратно на Вдаг, в юдоль вечного страдания. При жизни надо очищать душу, освобождаясь от нечистых помыслов о питании, размножении и житейских радостях, от забот о временной телесной оболочке. Долголетие же — нечто ненужное, даже опасное. Ведь это затягивание испытательного срока, лишний риск загрязнить душу телесными заботами.

Тот был достаточно последователен. Если долголетие — рискованная отсрочка желанного блаженства, значит, Дэнтр — враг номер один. Тот назвал врача Антиздаргом, исчадием мрачного Вдага, змеем, отравителем душ. Пророка слушали, верили, отрекались от Дэнтра публично, по ночам пробирались к нему за советом. Пациентов и учеников становилось все больше.

И тогда Тот решился взять на свою чистую душу грех кровопролития. «Пусть моя бессмертная душа погибнет, — сказал он единомышленникам, членам Ордена, — но зато спасутся тысячи и тысячи невинных душ». И однажды ночью во главе сотни «душевников» Тот окружил домик врача, завалил двери камнями и сжег дотла лабораторию, самого Дэнтра, его омоложенную мать и двух очередных пациентов. В ту же ночь были убиты все до единого ученики Дэнтра, а заодно и большая часть врачей Астреллы, записи Дэнтра уничтожены, имя его проклято, предано забвению, его даже запрещалось произносить вслух. Потому память о Дэнтре и сохранилась, что его уж слишком часто проклинали.

Итак, Тот победил, и Астрелла приняла единогласно (под страхом проклятия и казни) поправку к пресловутому третьему параграфу: «Целью истинных талантов является всестороннее развитие личности, качественное, а не количественное, духовное, а не телесное».

И понималось это в том смысле, что на Астрелле ведется борьба против количественного роста населения и количественного удлинения жизни.

Таковы факты истории. Излагая их последовательно, я как-то не очень удивлялся: одно вытекало из другого. Сначала ограничили научную тематику, потом ограничили тематику искусства, потом ввели ограничения в брак, теперь еще одно.

Но, дойдя до этого ограничения, я руками развел. Как это, астреллиты сожгли своего лучшего врача, продлевателя жизни. Жить им не нравилось, что ли?

Допустим, Тот — маниак, психически больной, на это похоже. У него были явные галлюцинации зрения и слуха. В своем «Откровении» он описывает личные беседы со Здаргом. Но почему за этим маниаком дружно идет весь Орден Чистых Душ, почему население Астреллы столь единодушно и безропотно поддерживает смерть против жизни?

Странно!

Единственное объяснение: практически Астрелла могла принять путь Тота и не могла последовать за Дэнтром. Всеобщее продление жизни еще усиливало бы бурный рост населения, а на Астрелле каждый рот был лишним. Правда, в головах еще хранились смутные воспоминания о некоем дьяволе, кормившем скотину пойлом, сделанным из воздуха (речь идет о Гвинге, видимо). Дэнтр поручил ученикам поискать материалы о химической пище. Но полтора века упрощения не прошли бесследно. Полтора века астреллиты декларировали презрение к науке, истребили математику, химию, технику, уничтожили вкус к изобретательству. Возвращение к технике представлялось им сказкой. Тот же предлагал знакомый путь самоограничения. Астрелла встала на него полтора века назад, отказавшись от сложностей покорения природы, потом от сложной техники, потом от сложного искусства, от науки, образования. Так естественно было отказаться и от трудностей продления жизни.

Да, Тот проявил жестокость, истребив сотни три невинных и виноватых, но тем самым он освободил три сотни наделов.

Кому-то подарок, кому-то облегчение — вот уже тысяча довольных и благодарных. Получалось, что Тот щедрее Дэнтра.

Врач доставлял одни хлопоты, а пророк давал синицу в руки… некоторым, а прочим сулил журавля в небе… бессмертие за могилой.

Бессмертие проблематичное, но без трудов, без необходимости сегодня ломать голову, изобретая новые способы прокормления.

Астреллиты поддержали поправку насчет духовности.

И Эпоха Чистых Радостей кончилась, неприметно началась новая — Эпоха Высокой Нравственности.

Именно нравственность считалась качественным началом у астреллитов. Все остальные начала осуждались и подавлялись.

Запреты стали главным содержанием эпохи. Тот организовал гонение на искусство, на изобразительное прежде всего, поскольку оно привлекало внимание к красотам жизни, уводя от нравственного совершенствования. Танцы осуждались тоже как пустая трата сил, которые с пользой можно употребить на дробление камней. По той же причине осуждался спорт (игрища). Тот говорил, что нравственный астреллит целиком выкладывается на работе, он не может прыгать попусту как бесенок.

Но строже всего запрещалась наука (суемудрие), отвлекающая от нравственного самоочищения. Школа свелась к минимуму: грамота, сложение, вычитание. На всех остальных уроках дети твердили наизусть целые главы из «Откровений» Тота, бубнили, не понимая, не вдумываясь, щеголяя механической памятью.

И рек Здарг-спаситель: «Человек рожден для счастья». Ты же, Тот, вразуми непонятливых. Толкуй: «Счастье духа в чистоте. Радость же телесная — позор, чревоугодие и блуд».

И детишки тоненькими сюсюкающими голосками пищали что-то про чревоугодие и блуд.

Вот ирония истории: Здарг в роли христосика-наставника.

Вышел бы из могилы, как хохотал бы. И вразумил бы Тота хорошим пинком пониже спины, не постеснялся бы.

Увы, мертвые молчат, и пророки приписывают им все, что вздумается.

Постепенно все книги, кроме «Откровения», были изъяты.

Казалось бы, Астрелле с ее искусственной атмосферой, искусственной гравитацией и искусственным солнцем технические знания были необходимы. Но их свели к минимуму — к инструкции. И дежурные твердили наизусть эти инструкции, перефразированные в духе «Откровений»: «…Если же на вечерней заре солнце, отвернув свой лик, показало черную косынку, с молитвой нажми левый алый кружок на священной доске Здарга Великого и не отпускай кружка, пока велением всемогущего Здарга черная косынка исчезнет с глаз твоих и лик солнца засияет благостно».

Так излагалась поправка, необходимая для центрирования солнечного диска. Черная косынка — тыловая нераскаленная часть.

Кровь не терпит застоя; застой — это загнивание. Не терпит застоя природа, и техника тоже не терпит. Существование Астреллы зависело от технических устройств. У нее было искусственное солнце, искусственная гравитация, искусственная атмосфера с синтетическим небом из самозарастающей пленки. Два века все это поддерживалось автоматически, по инерции, не проверяясь, не ремонтируясь. Изнашивалось без обновления. И должно было сдать когда-нибудь. Одно раньше, другое позже.

Сдала гравитация.

Еще Здарг установил, что повышенное тяготение неустойчиво, склонно к самораспаду. При всех гравистанциях с самого начала ставились автоматические устройства, предупреждающие переход в критический режим. Имелось, кроме того, и ручное управление на случай, если автоматы не сработают.

И к тому прилагалась инструкция, составленная для инженеров с высшим образованием и с головой на плечах.

Но в эпоху Тота инструкция излагалась так: «Если Здарг Всемогущий чудотворно вселил в твое тело невиданную легкость, если монета не успевает упасть со стола на пол, пока ты произносишь «Тот мудрее всех», нажми с молитвой рычаг черного щита (молитвой в данном случае измерялось время. — Прим. авт.) и не отпускай рычаг, пока не исчезнет наваждение».

Так вот, с некоторых пор рычаг перестал помогать.

Почему перестал помогать, можно лишь гадать сейчас.

Возможно, очередной блюститель рычага ощущал легкость от вина, а не от чудес Здарга, жал и жал на рычаг, пока не испортил. Возможно, виновато было не вино, а благочестие; полагая, что избыток религиозного рвения не повредит, блюстители нажимали с пятью молитвами вместо одной. Может быть, сыграло роль время, усталость металла, сырость, ржавчина.

Но так или иначе гравитация стала таять, и Астрелла начала возвращаться в свое первобытное состояние — в ранг обыкновенного астероида.

Сначала жители даже радовались. Легче стало работать, легче оттаскивать и перекатывать валуны. «Здарг-милостивец сжалился и облегчил наш труд», — говорили они. Оптимисты ждали, что заодно и скалы станут мягче, вскоре можно будет резать их ножом.

Вышло, однако, иное. Здарг-милостивец облегчил не только труд, но и амбары. Колосья вытянулись выше головы, видимо, их высота регулировалась весом, давлением на корни. Тощие стебли оказались непрочными, хлеба полегли. Зерна не вызрели или осыпались. Астрелла встала перед угрозой всеобщего голода.

На Вдаге об этом ничего не знали. На Вдаге давным-давно перестали интересоваться Астреллой. В первые недели бунта Астрелла действительно была сенсацией номер один. Тогда во всех газетах на первой полосе печатались астрономические карты, крестиком отмечалось положение непослушного астероида, на всех бульварах стояли телескопы, желающим можно было за мелкую монету поглядеть на непоседливую звездочку. И специалисты ежечасно производили измерения, высчитывали кульминации, противостояния, элементы орбиты и возможные изменения элементов; научные обозреватели помещали статьи, строя прогнозы намерений Здарга.

Потом Вдаг узнал, что Астрелла удаляется из планетной системы прочь, зажгла собственное солнышко, уходит с ним в межзвездные дали по направлению к Альфе Крокодила. Движется месяц, другой, третий все к той же Альфе, прибудет к ней через десять тысяч лет, видна на фоне созвездия Крокодила. Сегодня, завтра, ежедневно видна на фоне созвездия Крокодила как звездочка восьмой величины. Сегодня, завтра, через месяц и через год — одно и то же. Читателей это уже не волновало.

На седьмом году после разрыва Вдаг предпринял попытку возобновить отношения. На Астреллу прибыла экспедиция (было это во времена Хитты). Но гостей приняли недружелюбно, окружили кордоном, не выпускали с космодрома, препятствовали общению с астреллитами и настойчиво требовали, чтобы они удалились. Капитан счел за благо отчалить. У него было предписание вести переговоры мирно, силу не применять.

Единственный результат экспедиции: Ридда, она была еще жива тогда, передала капитану звездолета последние проекты Здарга. И реконструкция луны Вдага проводилась по проекту Здарга. А с галактическим полигоном пришлось подождать.

Тут Здарг опередил свое время на века. Полигон Физических Законов строился гораздо позже, уже силами Межзвездной Федерации.

Упрямых же астреллитов Вдаг оставил в покое. Большой планете, теперь она называлась Планетой Дружных Народов, хватало своих забот. Каких? Да первейших: прокормить все население, и не три-четыре тысячи, а шесть миллиардов; расселить эти шесть миллиардов с растущим потомством не только на Вдаге, но и в космосе, обеспечить им всем здоровую жизнь, долгую жизнь, продленную жизнь, увеличивать ее количественно и улучшать качественно, материально и духовно и т. д. и т. д. (см. все декларации Гвинга, Ридды, Бонгра, Хитты…) За всеми этими трудами Астрелла забылась. Межзвездные экспедиции к ней не снаряжались, случайные звездолеты не заглядывали, даже если пролетали мимо.

Земному читателю, мыслящему пока в масштабах одной планеты, может и покажется странным: как это — пролетали мимо и не заглядывали? Но у морской и космической навигаций различные законы. Морское судно тратит топливо на километры, для него тысяча километров — крюк, а остановка в пути — ничто, приятное развлечение. Судно же космическое тратит топливо на разгон и торможение, ему лишний километр — ничто, а остановка в пути — двойной расход топлива. Морской рейс планируется на расстояние, а космический на посадки — на одну, реже — на две. Лишняя посадка на Астрелле удваивала бы стоимость и сложность рейса.

В результате только раза три за все двести лет Вдаг получал какие-то сведения, да и то косвенные, относительно Астреллы. Проходящие мимо звездолеты делали съемки с ходу.

На кадрах удавалось различить ниточки дорог, лоскуты пашен, ухоженные сады, не было никаких намеков на технические сооружения. Космонавты докладывали: «Земледельческая культура, медлительно развивающаяся». Даже в школьных учебниках Вдага писалось: «В изолированных обществах, например в обособленных горных долинах, на островках или на одиноких малых планетах, таких, как Астрелла, хозяйство приобретало консервативный характер, сохранялись патриархальные, архаические черты в быту, обычаях, устаревшие языковые формы…» Да, вероятно, по прошествии двух веков Астрелла могла бы служить живым музеем старины для Вдага. Но историки помнили, что астреллиты негостеприимны, склонны запирать двери перед носом любопытных. Стоит ли лететь за миллиарды километров, чтобы замок поцеловать?

И за Астреллой следили только астрономы, ловили красноватую точку в созвездии Крокодила, вписывали эфемериды в каталоги блуждающих тел, выверяли скорость по доггалеровскому смещению. Цифры менялись мало. С годами Астрелла стала своего рода опорной точкой для астрономических измерений.

Но вот однажды один из астрономов-наблюдателей отметил, что красноватая точка мигает: становится ярче и слабее, ярче и слабее. И мигает не случайно: три вспышки — пауза, четыре вспышки — пауза, три вспышки — долгий перерыв.

3-4-3! По радиокоду Вдага это сигнал бедствия — наш SOS.

Отправлять спасательную экспедицию? Есть ли смысл?

Двести миллиардов километров — полтора месяца пути для самой совершенной ракеты того времени. Плюс время на снаряжение — столько усилий, столько затрат из-за каких-то миганий. Нет же уверенности, что это сигнал бедствия, может, иные причины. Но если Астрелла просила о помощи, стыдно же игнорировать.

И гуманность победила сомнения. Два месяца спустя ракета прибыла на Астреллу. Спустилась на алых клубах дыма и встала свечкой на перепаханном космодроме, на том, где некогда убили Здарга.

Первым делом прибывшие инженеры отремонтировали тяготение. Привели в порядок небо, подкачали кислорода в атмосферу. Потом желающим было предложено переселиться на Вдаг.

Блюстители нравственной чистоты, фанатичные слуги Тота, сопротивлялись как могли. Власть их пала не сразу, но авторитет был подорван. Пришельцы наглядно демонстрировали силу инженерии, исправляя то, что блюстители не могли исправить ни молитвами, ни массовыми казнями мнимых грешников. А через полгода, когда со Вдага вернулись делегаты, захлебываясь от восторга, перечисляли достижения планеты «дьяволов», началось массовое переселение на «старую родину». На Астрелле остались только старики и стареющие. Но даже и оставшиеся попросили повернуть блудный астероид вспять, подвести его поближе к Вдагу.

Так завершилась самостоятельная история Астреллы. Непокорная струйка попетляла, поплутала и влилась наконец в главное русло. Влилась и растворилась. Тысячи астреллитов рассеялись среди миллиардов. И едва ли они, отставшие на два века, могли внести что-либо весомое в цивилизацию большого Вдага. И наследственность истинных талантов никак не сказалась. Во всяком случае не встречал я в анналах истории Вдага имен потомков бывших астреллитов. Впрочем, на новом Вдаге вообще не очень интересуются именами. Спрашиваешь их: кто открыл, кто изобрел, кто построил? Отвечают: «Мы сделали».

И гордятся этим дружным словом «МЫ».

Эпилог

Материалов по Астрелле очень много. Гилик — мой карманный киберэрудит — выписал мне целый ящик. В основном я пользовался «Хрестоматией по истории Звездного Шара для старших классов школы». Видимо, составитель считал пример Астреллы очень поучительным, если выбрал этот астероид из миллиона с лишком населенных небесных тел. А заканчивал он таким рассуждением: «Это история сапиенсов, благожелательных, добросердечных и даже чистосердечных. Они все были очень искренни, очень доверяли своим чувствам и не очень замечали, как к их благожелательному человеколюбию примешивается инстинктивное себялюбие.

В эпоху материального неравенства (все планеты прошли через такой период), когда сапиенсы оценивались по имуществу, а не по уму и таланту, многие умные и талантливые творцы мечтали удалиться от мира в этакий замок из слоновой кости, отгородиться от забот и творить без помех в одиночестве.

Но слоновая кость мстила по-своему. Глухая стена отгораживала от холодного ветра и не пропускала свежего воздуха.

Творец не видел потребителя, не слышал оценки, забывал его нужды. Творить становилось незачем, а потом и некому.

Астрелла — редкий пример космического замка из слоновой кости. Там спряталась целая группа творческих индивидуальностей, ушла из беспокойного мира, чтобы сосредоточиться, избавиться от житейских забот своего века. Но со временем уход от забот стал самоцелью. Астреллиты уклонились от трудностей общества, потом от трудностей творчества, от трудностей умственного труда. Жизнь поддерживали минимальными простейшими усилиями. Так и жили на минимуме два века, а когда минимум перестал кормить, оказалось, что новые необходимые усилия не под силу кучке беглецов из большого мира».

Москва, 1969.

1

Путешествию в Звездный Шар посвящен роман Г.Гуревича «Приглашение в зенит». «Здарг» — часть этого романа. Другие части публиковались в журналах «Искатель», «Техника — молодежи», «Химия и жизнь».

Content

Георгий Гуревич
ТОПОЛЬ СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ (СБОРНИК)

Тополь стремительный

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В БУДУЩЕМ

ГЛАВА 1 ЗЕМЛЯ ЗА ЗЕЛЕНЫМ ЗАБОРОМ

ГЛАВА 2 САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ

ГЛАВА 3 ЗАЧЕРКНУТО КРЕСТ-НАКРЕСТ

ГЛАВА 4 МНОГО ВОПРОСОВ И НИ ОДНОГО ОТВЕТА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ГДЕ ДЕЙСТВИЕ ПРОИСХОДИТ В НАШИ ДНИ

ГЛАВА 5 КРУТОЙ ПОВОРОТ

ГЛАВА 6 КОНДРАТЕНКОВ СОБИРАЕТ ЛЮДЕЙ

ГЛАВА 7 КОНДРАТЕНКОВ ПИШЕТ ПИСЬМА

ГЛАВА 8 НАРОД БЕРЕТСЯ ЗА ДЕЛО

ГЛАВА 9 ТЫСЯЧА ДВЕСТИ БИОГРАФИЙ

ГЛАВА 10 ВЕРОЧКА И ЗАЙЦЫ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СНОВА В БУДУЩЕМ

ГЛАВА 11 Я СТАНОВЛЮСЬ БИОХИМИКОМ

ГЛАВА 12 ДЕЛО ИДЕТ К КОНЦУ

Иней на пальмах

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 18

Глава 19

Человек-ракета

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

ЦНИИХРОТ-214

I

II

III

IV

Черный лед

Гиппина

Игра в "Ничего не выйдет"

Открытие секунды

Погонщики туч

Приключения машины

Троя

Восьминулевые

Все, что из атомов

Здарг

Часть 1. ЗДАРГ

В гостях у волшебника

Все планеты в комнате

Водовспрыг

Не узнаю знакомых

Все богатыри

Романтике вход запрещен

Часть 2. ЯХТА ЗДАРГА

Эпилог

1