Флинн Берри

В опасности

Flynn Berry

UNDER THE HARROW

© Flynn Berry, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Послушай, никакие уловки нам не помогут. Нам отсюда не убежать, мы в безвыходном положении.

Клайв Стейплз Лью́ис.

«Исследуя скорбь»

Часть 1. «Охотники»

Глава 1

В Ист-Райдинге пропала женщина. Она исчезла в местечке Гедон, где мы сами выросли. Когда Рэйчел об этом узнает, она подумает, что во всем виноват он.

На ветру поскрипывает вывеска паба «Сюрприз», изображающая изящный парусник на фоне зеленого моря. Заведение расположилось на тихой улочке в Челси. Закончив работу на Фин-стрит, я зашла сюда пообедать и выпить бокал белого вина. Я работаю помощником эксперта по ландшафтному дизайну, мы оформляем лужайки. Все они выглядят так, словно ими никто никогда не занимался.

На телеэкране корреспондент проходит через тот самый парк, где в последний раз видели пропавшую женщину. За пределами города по холмам рассредоточились полицейские с собаками. Можно рассказать об этом вечером Рэйчел, хотя это испортит мой визит к ней. Возможно, это не имеет отношения к тому, что произошло с ней самой. Может, этой женщине вообще никто не сделал ничего плохого.

Строители в доме напротив перекусили, побросали к ногам скомканную в шарики бумагу и теперь лениво развалились на ступеньках лестницы под холодными солнечными лучами. Я могла бы уже отправиться на поезд в Оксфорд, но продолжаю сидеть в баре в пальто и шарфе, а детектив с вокзала в Галле тем временем опрашивает народ в надежде раздобыть нужную ему информацию о пропавшей.

Потом в новостях передают репортаж о шторме на севере страны, и я ухожу из бара, оставляя позади висящую вывеску, сворачивая на следующем углу в сторону Роял-Хоспитал-роуд. Я прохожу мимо ухоженных скверов Бертон-Корт, миную агентство по продаже недвижимости. В Кенсингтоне домики яркие и солнечные. Сама я до сих пор живу в Килберне, в районе высоток, там, где лестничные пролеты всегда пахнут свежей краской и чайки пикируют рядом с балконами. Сада у меня нет, что вполне очевидно. Сапожник без сапог…

По Слоан-стрит едут черные такси. На стенах зданий отражаются неясные световые круги от окошек напротив. В витрине книжного магазина выложена целая стопка книг – демонстрируется новый перевод «Тысячи и одной ночи».

В одной из сказок волшебник пьет зелье из травы, которое приносит ему вечную молодость. Проблема в том, что эта трава растет только на вершине горы, и поэтому каждый год волшебнику приходится заманивать туда юношу. Скинь мне эту траву вниз, просит он молодого человека, а потом я поднимусь за тобой. И юноша послушно кидает ему траву. Чем история заканчивается, я уже не помню. Вот в чем проблема: я забываю окончание почти всех историй, кроме самой важной – той, в которой говорится, что Шахерезада жива.

Несколько минут поездки на метро, и снова я выхожу на улицу, поднимаюсь по ступеням вокзала в Паддингтоне. Покупаю билет, а в «Уислстопе» беру бутылку красного вина.

На платформе уже гудит двигатель поезда. Я хочу, чтобы Рэйчел переехала жить в Лондон. «Тогда тебе не придется больше приезжать сюда», – говорит она, а я действительно люблю ее дом, старый фермерский дом, стоящий на невысоком холме, с двух сторон окруженный вековыми вязами. Шелест их листьев на ветру доносится в спальни на втором этаже. И ей нравится жить тут, в полном одиночестве. Два года назад она чуть не вышла замуж. «Еле-еле увернулась», – шутит Рэйчел.

Сидя в поезде, я прижимаюсь головой к спинке сиденья и смотрю, как за окошком мелькают зимние поля. В вагоне пусто, только несколько человек возвращаются домой пораньше из города на выходные. Небо серое, на горизонте виднеется пурпурная полоска. Здесь холодней, чем в городе. Это заметно по лицам людей, ждущих поезда на станциях. Тонкая струйка воздуха свистит через трещину в раме моего окошка. Поезд похож на светящуюся капсулу, путешествующую по местам угольных месторождений.

По улице вдоль моего вагона семенят двое парней в куртках с капюшонами. Но я не успеваю доехать до них, они ловко перепрыгивают через невысокую стенку и исчезают где-то за обочиной. Поезд ныряет в туннель из плотной живой изгороди. Летом в этом месте в вагоне свет становится зеленоватым и постоянно мерцает, как будто мы плывем под водой. Сейчас листвы нет, и поэтому освещение совсем не меняется. Я даже вижу птичек между веток, оплетенных лозами.

Несколько недель тому назад Рэйчел заявила, что собирается разводить коз. И добавила, что огромный боярышник, который растет у нее в саду, идеально годится для того, чтобы козы на него забирались. Собака у нее уже есть, здоровая немецкая овчарка.

– А как же Фенно отнесется к твоим козам? – спросила я тогда.

– Наверное, просто спятит от счастья, – ответила она.

Интересно, а все козы умеют лазить по деревьям или только некоторые их виды? Я не поверила ей, пока она не показала мне фотографию, на которой коза ловко удерживала равновесие, стоя на ветке раскидистого кедра, а еще небольшая группа коз расположилась в ветвях белой шелковицы. Правда, ни на одной из фотографий нельзя было увидеть, каким именно образом козы туда забираются.

«С помощью копыт, Нора», – пояснила Рэйчел, хотя смысла в ее словах я так и не уловила.

По проходу движется женщина с тележкой, я покупаю батончик «Твикс» себе и «Аэро» для Рэйчел. Папа называл нас жадными девчонками. «Точней и не скажешь», – говорила Рэйчел.

Я наблюдаю за тем, как за окошком проносятся поля. Сегодня вечером я расскажу ей о том, что собираюсь отправиться на учебу уже через два месяца, это будет в середине января. Двенадцать недель изучения литературы и искусства во Франции с полным проживанием и даже небольшой стипендией. Я подала заявку на участие, отправив свою пьесу, которую сочинила еще в университете и назвала «Жених-разбойник». Стыдно, конечно, что с тех пор ничего лучше я так и не написала, но сейчас это уже не имеет никакого значения, поскольку во Франции я обязательно сотворю что-то новое. Рэйчел порадуется за меня и нальет нам по праздничному бокалу. А уже потом, за ужином, будет рассказывать мне всякие истории, которые случаются у нее на работе, а я ничего не скажу ей о пропавшей женщине в Йоркшире.

Поезд дает долгий и раскатистый гудок, когда проходит мимо меловых гор. Я пытаюсь припомнить, что именно собиралась приготовить на ужин Рэйчел. Я почти вижу, как она ходит по кухне, переставляя огромную миску с каштанами на край плиты. Кажется, это будет курица в вине и полента.

Рэйчел очень любит готовить, частично из-за своей работы. Она утверждает, будто ее пациенты постоянно заводят разговоры о еде, поскольку сами уже не могут есть все, что им хочется. И поэтому часто спрашивают, что именно она готовит, а ей нравится давать им подробные ответы.

Глиняные крыши, металлические колпаки дымовых труб возвышаются над высокой кирпичной стеной, идущей вдоль рельсов и окружающей по периметру целую деревню. Рядом со стеной расположилось целое поле сухих кустарников и живых изгородей, с проходами внутри. У самого края поля стоит мужчина в зеленой шляпе и аккуратно сжигает мусор в костре. Ветерок подхватывает обугленные листья, поднимает их высоко в белесое небо – и вот они уже плавно парят в воздухе.

Я вынимаю из сумки папку с документами о собственности, которая сдается в Корнуолле. Ранним летом мы с Рэйчел снимали домик в Полперро. В рождественские праздники у нас обеих будет свободное время, и уже в эти выходные мы собираемся вместе с ней снять такой домик.

Полперро выстроен в складках прибрежного ущелья. Выбеленные известью дома с шиферными крышами гнездятся между крохотными извилистыми речушками. Между двумя утесами расположилась гавань, а за дамбой, во внутренней маленькой бухточке, вмещается с дюжину небольших парусных лодок. У причала, на самой границе с водой, построены дома и пабы. Во время отлива лодки во внутренней бухте лежат на боку в грязи и иле. На западном изгибе ущелья видны два квадратных дома местного торговца, один из коричневого кирпича, другой из белого. Над ними на фоне неба высятся зонтичные сосны. Далее располагается небольшое владение рыбака, буквально врезанное в скалы. Его жилище построено из неотесанного гранита, так что в туманные дни оно сливается с камнями, окружающими его со всех сторон. Домик, который мы снимали, стоял на мысе в десяти минутах ходьбы от самого Полперро, а вела к нему частная лестница из семидесяти одной ступеньки, проходящая через утес прямо к берегу моря.

Я безумно люблю Корнуолл. Мне было двадцать девять лет, когда я поняла это. Корнуолл стал мне родным. Список того, что мне нравилось в нем больше всего, был длинным и далеко не полным.

Разумеется, это наш дом, сам городок, мыс Лизард, легенда о короле Артуре, который родился в нескольких милях дальше по берегу, в Тинтагеле. Это город Маусхоул. Как писала Дафна дю Морье, «Вчера мне снилось, что я опять в Мандерли»[1]. И правда, Корнуолл будет сниться тем, кто в нем побывал. А еще площадки с перилами на крышах домов и с видом на море, и фотографии развалин, развешанные в пабах, и снимки местных жителей в длинных коричневых юбках и жакетах, кажущихся карликами рядом с разрушенными остовами зданий.

Этот список можно было дополнять каждый день. Я добавила туда зонтичные сосны и гостиницу «Крамплхорн». Корнуоллские пирожки и корнуоллский эль. Еще мне нравится плавать – и в открытом море и в тихих влажных пещерах, где вода капает с потолка. Моя любовь к Корнуоллу бесконечна.

– Здесь все лучше, – сказала я как-то.

– Ну да, – согласилась Рэйчел.

– А что тебе больше всего нравится в Корнуолле? – спросила я, и она застонала. – Тогда я скажу, что нравится мне.

– Ну для начала тут есть море.

Раз на то пошло, она любила Корнуолл куда больше, чем я, и восхищалась им гораздо сильней. Но в последнее время она была сама не своя. Похоже, совсем замучилась на работе, буквально вымоталась до предела.

На следующей станции кондуктор предупреждает пассажиров о возможных задержках и опозданиях поездов завтра из-за надвигающейся снежной бури. Отлично, размышляю я, значит, будет метель.

Мы проезжаем очередной городок, где машины уже включили фары, желтые светящиеся кружочки света в приближающихся сумерках. Потом поезд объезжает живую изгородь из тополей и мчится уже по прямой в Марлоу.

Рэйчел на станцию не пришла. Впрочем, тут нет ничего необычного. Она частенько дежурит в больнице допоздна. Я ухожу с платформы, в слабом сумеречном свете мне кажется, будто крыши городских домов уже припорошил снежок. Я покидаю деревню и направляюсь к ее дому, вышагивая по узкой ленте бетонной дороги, бегущей между редкими фермами.

Интересно, она выйдет встречать меня вместе с Фенно? Бутылка красного вина с каждым шагом тихонько бьет меня по спине. Я представляю себе кухню в доме Рэйчел. Вот миска с каштанами, а вот и полента закипает, пузырится на плите. Ко мне подъезжает машина, я отступаю на обочину. Приблизившись, машина замедляет ход. Сидящая за рулем женщина кивает мне, и автомобиль снова начинает увеличивать скорость.

Я иду быстрей, пытаясь согреться, руки в карманах сжаты в кулаки, чтобы не мерзли пальцы. Над головой сгущаются тучи, и от окружающей меня тишины звенит в ушах.

Но вот в поле зрения появляется и дом Рэйчел. Я взбираюсь на холм, под ногами хрустит щебень. Ее машина припаркована возле дома. Сама она, наверное, уже пришла с работы. Я открываю дверь.

И отшатываюсь, даже не осознав, что произошло. Меня буквально сбивают с ног.

Первое, что я вижу, – собака. Она свисает на поводке с верхней лестничной площадки. Шнур поводка поскрипывает, и собака медленно раскачивается. Я понимаю, это очень плохой знак, но это слишком невероятно. Разве такое возможно?

Поводок намотан на стойку перил. Наверное, пес свалился, запутался и сам удавился. Но на полу и стенах я замечаю кровь.

Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь, а вокруг тишина. Надо срочно что-то предпринять, но я не знаю что… и почему-то не зову на помощь Рэйчел.

Я поднимаюсь по лестнице. Чуть ниже плеча вижу полосу крови, как будто кто-то прислонился к стене и шел наверх. Полоса заканчивается, над ступенькой кровавые отпечатки ладоней и такие же на верхней площадке.

В коридоре наверху кровавые следы становятся беспорядочными. Четких отпечатков ладоней уже нет. Похоже, кто-то здесь ползал или кого-то тащили. Я ошеломленно смотрю на кровь, потом перевожу взгляд в глубь коридора.

Теперь я слышу собственное неровное дыхание и подползаю к ней. Ее рубашка темная и влажная. Я аккуратно приподнимаю Рэйчел и кладу себе на колени. Потом пытаюсь нащупать пульс на ее шее, нагибаюсь к лицу, чтобы уловить дыхание. Щекой задеваю ее нос, и у меня по спине пробегают мурашки. Я выдыхаю ей в рот воздух, надавливаю на грудь, потом резко останавливаюсь. Я ведь могу только еще больше навредить ей.

Вокруг меня сгущается темнота.

Мой телефон в ее доме никогда не работал. Придется идти на улицу, чтобы вызвать «Скорую». Я не хочу оставлять ее здесь, но все же, спотыкаясь, спускаюсь с лестницы и вываливаюсь наружу.

После звонка я не могу вспомнить, что именно наговорила. Вокруг не видно ни души, только дома соседей Рэйчел и вереница высоких холмов позади. В полной тишине мне даже кажется, что я способна уловить шум моря. Надо мной высокое небо. Я смотрю наверх и хватаюсь руками за голову. В ушах звенит так, будто кто-то оглушительно кричит.

Я жду, в надежде, что вот сейчас в дверях появится сама Рэйчел. Она смущенно и внимательно смотрит на меня. Кажется, я слышу звук ее мягкой поступи, но на самом деле приближаются сирены.

Ей надо успеть спуститься еще до того, как «Скорая» приедет сюда. И как только ее увидит еще кто-нибудь, все закончится. Я молю ее спуститься. Сирены звучат громче, а я продолжаю смотреть на дверь.

В поле зрения появляется «Скорая помощь». Машина мчится по дороге между фермами. Вот она приближается к дому. Из-под шин вырывается мелкая щебенка. Дверцы раскрываются, из машины выскакивают люди. Они бегут ко мне, а я не в состоянии говорить. Первый врач отправляется домой, второй интересуется, не ранена ли я. Я гляжу на себя, а моя рубашка вся в крови. Я ничего не отвечаю, и тогда он начинает осматривать меня.

Я отстраняюсь от него и бегу вверх по лестнице за первым врачом. Лицо Рэйчел повернуто к потолку, ее темные волосы разметались по полу, руки вытянуты по бокам. Я вижу ее ступни в толстых шерстяных носках. Мне хочется подползти к ней, к ее ногам и сжать их между ладоней.

Женщина-врач указывает на шею Рэйчел, потом касается себя там же. Я не слышу ее голоса из-за шума в ушах. Она помогает мне спуститься со ступенек. Потом открывает дверцу «Скорой помощи», усаживает меня в машине и накидывает на мои плечи плед. Влага на моей рубашке леденеет, ткань прилипает к животу. Зубы стучат. Врач включает отопление, и сзади начинает изливаться тепло, согревая мне спину.

Вскоре приезжают патрульные машины, на дороге и на лужайке собираются полицейские в черной форме. Я смотрю на них, переводя взгляд с одного на другого. У некоторых на ремне аппаратура, щелкающая статическим электричеством. Я жду, когда кто-то из них улыбнется, и все окажется шуткой. Один из полицейских вбивает в землю колышек и протягивает через дверь наискосок ленту. Она разворачивается с большой бобины и, раздуваясь на ветру, прямо выпрыгивает у него из рук.

Боковое зрение у меня затуманивается, потом картинка размывается совсем. Я устала. Но я все равно стараюсь следить за работой полицейских, чтобы потом обо всем этом рассказать Рэйчел.

Небо пенится, как будто нас сейчас накроет невидимая огромная морская волна. Кто же это сотворил с тобой, думаю я, но это не так-то и важно, важно, чтобы ты вернулась. В доме напротив открыт сарай, где обычно оставляют машину, но сейчас он пуст. Там живет профессор из Оксфорда. Рэйчел называет его «фермер-джентльмен». За домом профессора начинается ряд высоких холмов, в котором видны врезанные ступеньки. Я смотрю на камни до тех пор, пока мне не начинает казаться, что камни расшатались и холмы приблизились ко мне.

В дом никто не заходит. Все кого-то ждут. Впереди стоит тот самый полицейский, который разматывал ленту. Он охраняет вход. На огороженном участке земли у дома, соседнего с владением профессора, какая-то женщина катается верхом на лошади. Ее домик стоит за площадкой для верховой езды, у подножия холмов. Всадница галопирует большими кругами под темнеющим небом.

Женщина наклоняется вперед, чтобы слиться с ветром, и я думаю о том, видит ли она сейчас всех нас или нет. Наш дом, «Скорую помощь», полицейских в форме, стоящих на лужайке.

Где-то возле дома раздается звук закрывающейся дверцы, и на гравиевую дорожку выходят мужчина и женщина. Все наблюдают за тем, как эта пара движется вверх по холму. Они оба в светло-коричневых пальто, руки в карманах, фалды развеваются. Они смотрят на дом, потом женщина переводит взгляд на меня, и наши глаза встречаются. Ветер и холодный воздух толкают меня вперед. Женщина приподнимает ограничительную ленту и заходит в дом. Я закрываю глаза. Я слышу шаги человека, идущего по гравию. Мужчина опускается на корточки рядом со мной и ждет.

У меня темнеет в глазах. Скоро все вокруг станет черным, а потом я услышу, как где-то над головой вздыхают и шелестят листвой старые вязы. Наши тарелки будут видны и в раковине, и на плите. На дне горшка остатки прилипшей высохшей поленты. Кожура от каштанов на столе и везде, где мы очищали их, обжигая при этом себе пальцы.

Если я пройду к ней в комнату, я увижу тени от вяза, растущего на южной стороне, пляшущие на стенных панелях. Спящая собака распласталась под ее кроватью, так близко, чтобы Рэйчел, всего лишь опустив руку, всегда смогла погладить и приласкать ее. И спящая Рэйчел, конечно, тут же.

Я открываю глаза.

Глава 2

Мужчина, опустившийся возле меня на корточки, здоровается со мной. Он прижимает галстук к своему животу. Позади него ветер пригибает траву на холмах к земле.

– Здравствуйте, Нора, – говорит он, и мне становится интересно, встречались ли мы с ним где-нибудь раньше. Я не помню, чтобы называла здесь кому-то свое имя. Наверное, он знает Рэйчел. У него квадратная челюсть, крупные черты лица, нависшие веки, и я пытаюсь вспомнить, может, я видела его раньше в городе. То ли в ночь Гая Фокса, то ли при сборе денег для пожарной команды.

– Инспектор детектив Моретти. Я прибыл из Абингдона.

Вот так удар. Он не был с ней знаком, но в ее городе нет детективов, расследующих убийства. Чтобы расследовалось серьезное дело, надо обращаться в Оксфорд или в Абингдон. Мы идем мимо дома, а нам навстречу движутся две женщины, и по их одежде я определяю, что они сотрудницы службы судебной медицины.

Мы отъезжаем от дома, и я понимаю, что мне трудно дышать. Я смотрю в окошко на ряд плоских деревьев, проносящихся мимо нас. Можно было бы предположить, что я стану воспринимать случившееся как сон. Но на самом деле все не так. Мужчина за рулем, сидящий рядом со мной, вполне реален. Пейзаж за окошком автомобиля тоже реален, так же как и влажная рубашка, прилипающая к моему телу, и мысли, которые сейчас вертятся у меня в голове.

Я хочу, чтобы шоковое состояние, в котором я пребываю, дало мне немного времени, чтобы прийти в себя, но горе уже охватывает меня. Осознание пришло резко, как будто опустилось лезвие гильотины, в тот самый момент, когда та женщина в доме Рэйчел коснулась пальцем ее шеи. Я постоянно думаю о том, что больше никогда не увижу свою сестру, хотя я ведь только что ехала повидаться с ней. Мы проезжаем Марлоу, и я понимаю, что сейчас мысленно разговариваю сама с собой. Больше здесь никого нет. Обычно, если меня охватывают такие вот странные ощущения, будто я наблюдаю за тем, как мысленно разговариваю сама с собой, значит, я формирую в голове мысли, которыми вскоре поделюсь с Рэйчел.

Я сжимаюсь на сиденье. Мимо нас по шоссе проносятся машины. Интересно, неужели этот детектив всегда так медленно ездит или только в том случае, когда в автомобиле находится кто-то посторонний? В этот момент я осознаю, что уже некоторое время не слежу за дорогой и теперь понятия не имею, куда он меня везет. Какая-то часть меня самой надеется, что он завезет меня куда-нибудь в темное сырое поле, далеко от городских огней. И получится некая симметричная история. Сначала убивают одну сестру, потом другую, и все это происходит в течение нескольких часов.

Он так и поступит. Сначала обошел дом, остановился у выездной дорожки, потом убедил меня уехать вместе с ним именно в тот момент, когда все остальные были чем-то заняты и нас не видели. Впрочем, убедить себя в чем-либо довольно легко. И вот уже появился давящий страх. Я достаю ручку из сумочки и крепко сжимаю ее под бедром.

Я жду, когда же он свернет в сторону и направится к заброшенной фабрике или опустевшему саду. Вокруг шоссе пустынная местность, и у него полно вариантов. Я уже готова вонзить ему ручку прямо в глаз, а потом бегом бежать снова к дому Рэйчел. Она окажется у себя в гостиной, посмотрит на меня и нахмурится: «Получилось?»

Но тут появляется указатель на Абингдон, детектив сворачивает с шоссе и тормозит у конца длинной скользкой дорожки. Лицо его не выражает ровным счетом ничего, глаза привычно следят за светофором.

– Кто это сделал? – спрашиваю я.

Он не смотрит на меня. В тишине машины тикает какой-то механизм.

– Мы еще это не выяснили.

Огни светофора поменялись, и машина снова трогается с места. На столбе висит светящийся знак, указывающий, что мы подъехали к зданию полицейского участка «Темз Вэлли».

Наверху помещение с открытой планировкой, перед белой доской стоит светловолосый мужчина в темном костюме, который явно великоват и буквально свисает с него. Вот он слышит, как мы вошли, и отходит от доски, на которую только что прикрепил фотографию Рэйчел.

Я издаю стон. Это снимок с сайта больницы. Ее овальное лицо обрамлено темными волосами. Оно такое родное, как будто я сейчас вижу саму себя. Правда, кожа у нее более бледная, и скулы очерчены четче, чем у меня. Из нас двоих именно она в первую очередь привлекала внимание. На фото она улыбается с закрытым ртом, чуть сжав губы и сдвинув их в одну сторону.

В комнате для допросов Моретти садится напротив меня и одной рукой расстегивает пуговицы на пиджаке.

– Вы устали? – спрашивает он.

– Да.

– Это шоковое состояние.

Я киваю. Как странно чувствовать себя такой уставшей и при этом такой напуганной, как будто мое тело заснуло, но одновременно воспринимает некие электрические разряды извне.

– Вам принести чего-нибудь? – интересуется Моретти. Я не понимаю, что он имеет в виду, и когда не отвечаю ему, он решает принести мне чаю, который я не пью. Потом дает мне синий свитер и спортивные штаны.

– Если хотите переодеться, то вот.

– Нет, спасибо.

Еще некоторое время он говорит ни о чем. У него есть маленький домик в Уитстейбле. Там очень красиво, утверждает он, особенно во время отлива. Я начинаю нервничать, даже несмотря на то, что он рассказывает о море.

Он просит меня поведать о том, что я увидела сразу же, как только вошла в дом. Я слышу, как поднимается мой язык во рту, издавая при этом щелчок, и это повторяется в каждом произносимом мною предложении. Моретти потирает себе шею у затылка, и под тяжестью ладони его голова чуть нагибается вперед.

– Вы жили вместе с ней?

– Нет, я живу в Лондоне.

– Вы раньше приезжали к ней днем в пятницу?

– Да, я ее часто навещаю.

– Когда вы в последний раз говорили со своей сестрой?

– Вчера вечером, часов в десять.

Небо потемнело, и мне видны бледно-желтые квадратики офисных окошек в здании через улицу напротив.

– И каким был ее голос?

– Как обычно.

Над его плечом таким же квадратиком отсвечивает желтая кафельная плитка. Интересно, уж не думает ли он, что это я во всем виновата? Похоже, что нет. Страх перед этим обвинением еще какой-то далекий, он едва достигает меня. В какой-то момент мне даже хочется, чтобы во всем обвинили именно меня. Тогда все мои чувства были бы совсем другими – беспокойство, возмущение, требование восстановления справедливости – только не то, что я испытываю сейчас. А именно – ничего. Это как будто проснуться в чистом поле и при этом не помнить, как ты здесь очутилась.

– Сколько это будет продолжаться?

– Что?

– Шоковое состояние.

– Бывает по-разному. Может, и несколько дней.

В офисе напротив уборщица поднимает шланг пылесоса и убирает стулья, мешающие ей пройти вперед.

– Простите, – говорит детектив, – я понимаю, что вам хочется уйти домой. Вы не заметили, Рэйчел в последнее время ничего не тяготило?

– Нет. Может быть, только ее работа, и то чуточку.

– Вам никто не приходит на ум, кто мог бы желать зла Рэйчел?

– Нет.

– Если бы ей угрожали, она рассказала бы об этом вам?

– Да.

Мне проще увидеть совсем другой исход событий. Я вижу Рэйчел, всю в крови, она сидит на стуле и спокойно объясняет детективу, как и почему убила нападавшего на нее мужчину.

– Это долго продолжалось? – спрашиваю я.

– Я не знаю, – отвечает он, и теперь я наклоняю голову, чтобы не слышать звона.

Дверь открывает та самая женщина, которая появлялась вместе с ним перед домом. У нее мягкое, чуть пухлое лицо, волнистые волосы стянуты в узел.

– Алистер, – говорит она. – На пару слов.

Когда Моретти возвращается, он задает вопрос:

– У Рэйчел был бойфренд?

– Нет.

Он просит меня написать имена и фамилии всех мужчин за последний год, с которыми она встречалась. Я аккуратно вывожу каждую буковку, начиная с недавних парней и заканчивая самым первым бойфрендом, а это было шестнадцать лет назад в Снейте, где мы выросли. Когда я заканчиваю список, я остаюсь сидеть за столом, положив на него сжатые в кулаки руки, а Моретти стоит у двери, нагнув голову над бумагой. Я наблюдаю за ним, чтобы понять, знакомы ли ему какие-нибудь имена, но выражение его лица не меняется.

– Первый парень, – говорю я, – Стивен Бейли. – Они чуть не поженились пару лет назад. Она иногда потом встречалась с ним. Он живет в Дорсете, в Уэст-Бей.

– Он когда-нибудь проявлял насилие в отношении ее?

– Нет.

Моретти кивает. Стивен будет первым, кого надо будет исключить из подозреваемых. Детектив уходит из комнаты, а когда возвращается, в руках у него уже ничего нет. Мне вспоминается паб, в котором я была сегодня утром, и та самая пропавшая женщина.

– И еще кое-что, – начинаю я. – Когда Рэйчел было семнадцать лет, на нее напали.

– Напали?

– Да. И обвинение должно было звучать как «нанесение тяжких телесных повреждений».

– Она знала нападавшего?

– Нет.

– Кого-нибудь задержали?

– Нет. В полиции ей не поверили. – Они только предположили, что нападение, если и происходило, то совсем по-другому, иначе, чем Рэйчел рассказывает. Они выдвинули предположение, что она сама хотела кого-то ограбить и начала приставать, а ей просто дали достойный отпор. Это были представители последней, старой волны полицейских, которых больше волновало то, сколько Рэйчел выпила после этого, и еще тот факт, что она не рыдала. – Это было в Снейте, в Йоркшире. Не знаю, сохранились ли у них документы в архиве. Это произошло пятнадцать лет назад.

Моретти благодарит меня.

– Нужно, чтобы вы пока оставались здесь поблизости. У вас есть где переночевать сегодня?

– В доме у Рэйчел.

– Там вам оставаться нельзя. Вас кто-нибудь может подвезти?

Я сильно устала. Я не хочу это никому объяснять и не хочу ждать на вокзале, когда кто-нибудь из лондонских друзей приедет за мной. Когда допрос заканчивается, полицейский отвозит меня в единственную в Марлоу гостиницу.

Я надеюсь, что мы в кого-нибудь врежемся. Впереди нас по Абингдон-роуд движется грузовик, перевозящий тонкие металлические трубы. Я представляю, как лопается связывающая их нейлоновая лента, трубы высыпаются на дорогу, одна из них подпрыгивает и пронзает меня, пригвоздив навсегда к сиденью автомобиля.

Центральная улица Марлоу изогнута, как серп, с одного конца которого расположено здание муниципалитета, с другого – вокзал. Гостиница «Охотники» находится на краю этого серпа, по соседству с вокзалом. Это квадратная постройка из светлого камня с черными ставнями на окнах. Полицейский оставляет меня в гостинице. На станции несколько человек ждут поезда, и все они разом оборачиваются, чтобы поглазеть на полицейскую машину.

Оказавшись в номере, я сразу запираю дверь и набрасываю цепочку. Провожу рукой по стене, оклеенной обоями, прижимаю к ней ухо и задерживаю дыхание. Мне хочется услышать женский голос. Например, матери, разговаривающей со своей дочерью, пока они собираются ложиться спать. Но за стеной не слышно ни звука. Наверное, все уже спят, говорю я себе.

Я выключаю свет и ползу под одеяло. Я понимаю, что все происходящее реально, и все равно жду, что Рэйчел мне позвонит.

Глава 3

Предполагалось, что сегодня мы отправимся в Бродуэлл в музей и там же полакомимся блинчиками с брусникой. Я просыпаюсь сердитая, так как думаю о том, что наши планы придется перестроить и поездку отложить.

На половине пути от спальни до ванны мои колени подгибаются, но что-то заставляет меня устоять. Собака продолжает вращаться на шнуре, свисающем с потолка. Рэйчел лежит на полу, свернувшись и прижавшись спиной к стене. На лестнице повсюду кровавые отпечатки ладоней. На перилах три чистых столбика, а один – грязный, вокруг него и намотан собачий поводок.

Не знаю, сколько времени я пребывала в подобном состоянии. Наступает момент, когда я решаю помыться. Но под душ я не могу встать, потому что считаю, что мои волосы начнут пахнуть ее домом. Вместо этого я обтираюсь влажным полотенцем, наблюдая за тем, как его ткань становится сначала розовой, а потом бурой.

Я одеваюсь, кладу свою вчерашнюю одежду в пластиковый пакет и уношу его за гостиницу в съемный кузов от самосвала. У меня возникает какое-то странное чувство, будто я пытаюсь избавиться от улик, хотя полиция и не просила меня сохранить их. Они должны были тщательнее проинструктировать меня. Прохожу мимо картины на стене, изображающей охоту на лис, где за деревьями прячутся охотники в красных костюмах.

Поднимаюсь по лестнице, и в этот момент мне звонит Моретти и сообщает, что у него возникло ко мне еще несколько вопросов.

– Через час мне нужно будет представить заявление для прессы. В нем я не буду ничего говорить о собаке.

– Почему?

– Люди, как правило, сосредотачиваются именно на подобных деталях. Я не могу подготовить вас к тому, – продолжает он, – что может начаться потом, когда об этом преступлении узнает вся страна. Мы не можем заставлять вас отказываться от интервью с прессой, но могу вас заверить в том, что расследованию это в любом случае никак не поможет. Они только начнут встревать не к месту, а потом, когда все это им наскучит, они станут искать в Рэйчел то, что их сможет как-то заинтересовать.

– А что же их могло бы заинтересовать?

– Все только самое худшее, что с ней происходило.

В пять часов за мной в гостиницу должен заехать полицейский. Я решаю подождать его у себя в номере. До его приезда я буду предоставлена самой себе, а это целых шесть часов, и мне даже становится интересно, чем я смогу занять себя на это время.

Через несколько часов раздается стук в дверь.

– Я выслушиваю жалобы от других постояльцев, – сообщает мне администратор гостиницы. За ней в коридоре видны зажженные лампы. На шею она намотала темный клетчатый шарф, и мне хочется сказать ей, что я когда-то жила в Шотландии, а моя сестра приезжала туда ко мне в гости. – Им мешает шум.

– Простите. – Мне приходится облокотиться о дверную раму. У меня сегодня не было ничего ни поесть, ни выпить. Еда теперь может стать для меня проблемой.

– Если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать, – говорит администратор. – Мне очень жаль, что с вашей сестрой случилось такое несчастье. Настали очень трудные времена. Сначала Каллум, а вот теперь еще и она.

– Каллум?

– Молодой человек из города, погибший в катастрофе на Бристол-роуд. Ему было всего двадцать семь лет.

Теперь я его вспоминаю. Рэйчел как раз была одной из медсестер, которые за ним ухаживали. Мне хочется поделиться с этой женщиной тем, что говорила о Каллуме Рэйчел, но я все же меняю свое решение и молчу.

В пять часов за мной заезжает полицейский, и мы отправляемся в Абингдон. В допросной Моретти говорит мне:

– Мы не можем разыскать вашего отца. Вы с ним общаетесь?

– Нет.

– А Рэйчел с ним встречалась?

– Нет.

На потолке над нами где-то щелкнули трубы обогрева. Снаружи небо нахмурилось, тучи сгущаются. В Ланкашире и Кумбрии уже идет снег. Детектив не спросил меня о нашей матери. Наверное, ему уже известно, что она давно умерла, вскоре после того, как родилась я.

– Когда вы в последний раз разговаривали со своим отцом?

– Три года назад.

– Он когда-нибудь проявлял насилие?

– Нет, – говорю я, хотя сама не до конца верю в то, что это чистая правда. – Кроме того, он достаточно хрупкий. Рэйчел была намного сильней его. Вы должны рассказать ему про нее?

– Да.

Им придется еще изрядно потрудиться, чтобы отыскать его. Когда он перестал доверять правительству, то в то же время не стал и пользоваться государственными пособиями. Несколько месяцев назад он прислал Рэйчел открытку, где писал, что находится в Блэкпуле, но я решаю не говорить детективу про это.

– Вы со Стивеном еще не общались? – интересуюсь я.

– Он весь день провел у себя в ресторане.

От этой новости я испытываю облегчение и чувствую себя неловко за то, что подозревала его. Он просто обожал Рэйчел.

Моретти спрашивает:

– Какая машина у вашего отца?

– Он больше не водит машину, – говорю я и принимаюсь объяснять, дескать, отец – алкоголик, хотя даже это слово звучит как-то слишком уж утонченно для описания отца. Моретти, наверное, и этот факт уже известен. У него имеются на него какие-то характеристики. Это и нарушение общественного порядка, и незаконные проникновения в помещения, и совершение краж со взломом…

В дверь стучит полицейский, и Моретти извиняется за вынужденную паузу. Я заглядываю в оперативную комнату, где пахнет уксусом, а один из детективов поедает чипсы прямо из пакета.

Жаль, что сейчас со мной нет Фенно. Он бы послушно сидел сейчас рядом с моим стулом. Я бы положила ладонь на его пушистую голову. Когда я в последний раз приезжала в гости, я искупала его, закрывая при этом ему глаза рукой, пока намыливала и потом смывала с шерсти густую пену. Когда я вытирала его полотенцем, он прижался ко мне, и так мы застыли на долгое время, пока влажное тепло просачивалось сквозь мою рубашку.

Возвращается Моретти и говорит:

– Что мы хотим узнать от вас сейчас, так это, что было необычного в поведении Рэйчел в последнее время. Это могут быть мелочи, например изменение маршрута, когда она шла на работу. Появление каких-то новых друзей, новые увлечения.

– Я даже не знаю. Она рассказывала о том, что записалась в спортзал в Оксфорде, чтобы иметь возможность поплавать зимой, но к занятиям пока так и не приступила.

– Значит, она собиралась заниматься в спортклубе. Что-то еще? Какие-нибудь перемены у них в больнице?

– Нет.

– Ей нравилась ее работа?

– В основном да. – Поначалу у нее были трудности на работе, когда она еще обучалась, чтобы стать дипломированной медсестрой, и в самом начале карьеры. Она рассказывала мне о том, что хочет купить велосипед и на нем возвращаться домой, хотя так ее могут легко сбить, но она все равно рискнет. – Работа ответственная, но меня устраивает, – так она говорила.

Моретти изучает меня, и мне начинает казаться, что он считает, будто я попросту испытываю его терпение. Скоро наша беседа закончится, и мне придется уйти. Даже представить себе не могу, что я буду делать дальше.

– Не хотите чего-нибудь выпить? – спрашивает он, и я киваю в ответ. Он приносит нам чай, а я думаю, что бы ему рассказать, но не могу вспомнить никаких перемен в жизни сестры. Я читаю в брошюре «В поддержку жертв преступников» следующее: «После убийства жизнь может рассыпаться на составные части. Даже такие простые вещи, как ответ на телефонный звонок или оплата счетов, могут превратиться в проблему».

Мне хочется спросить Моретти, чем он занимается в Уитстейбле и как часто он уезжает туда. Потом я намереваюсь рассказать обо всем этом Рэйчел, а ей на самом деле будет все это весьма интересно. Мы пьем чай в тишине.

– Рэйчел сказала, что в воскресенье она встречалась с неким Мартином.

Моретти поворачивается ко мне:

– И куда они отправились?

– Она не говорила. Это было вечером, значит, куда-нибудь поужинать, как мне кажется. Я спросила Рэйчел, можно ли это считать свиданием, но она ответила, что нет. Еще она говорила, что это ее друг из больницы.

– А как его фамилия?

– Она мне ничего не говорила.

– А когда Рэйчел решила переехать?

– Она никуда не собиралась переезжать.

– Две недели назад она ходила в агентство по продаже недвижимости.

– И куда она хотела уехать?

– В Сент-Айвс. – На северное побережье Корнуолла.

От возбуждения мой пульс учащается. Мне нравится Сент-Айвс. Я поеду к ней туда.

– Рэйчел намеревалась переехать туда, и на этой неделе она не ночевала у себя дома. Мы полагаем, что не исключено, что ей кто-то угрожал.

– Где же она ночевала?

– У Элен Томпсон.

Моретти поднимается со своего места, и я выхожу вместе с ним из комнаты, слишком сбитая с толку, чтобы что-то говорить и выражать свой протест.

– Сержант Льюис едет в Марлоу, – говорит Моретти. – Мы попросили его подбросить вас до гостиницы.

Высокий чернокожий мужчина с южно-лондонским акцентом присоединяется к нам в коридоре. Пока мы едем в лифте вниз, он говорит:

– Примите мои соболезнования по поводу случившегося с вашей сестрой.

Он открывает двери, и я выхожу вместе с ним к его машине. Мы пробиваемся сквозь плотный поток транспорта, а дождь уже стучится в ветровое стекло.

– А куда потом отправятся все эти люди? – спрашиваю я.

– По домам, – отвечает он. Дворники усердно промывают стекла автомобиля.

– Сколько времени вы работаете полицейским?

– Восемь лет, – говорит, наклоняясь вперед на перекрестке, чтобы посмотреть, нет ли сбоку приближающегося транспорта. – Собираюсь поработать еще пару лет – и все.

Глава 4

Рэйчел купила дом в Марлоу пять лет назад. Этот город – само совершенство. На центральной улице стоят деревянные крашеные дома. Тут же большой общественный парк с могучими тисами. На здании муниципалитета большие желтые часы. В городке два паба. Тут еще есть церковь и при ней небольшое кладбище. Здесь протекает ручей. Имеется и заправочная станция.

Пабом для ремесленников традиционно считается «Дак энд Кавер». Раньше название было другое, пока кто-то не изменил краской слово на вывеске. Те, кто каждый день ездит на работу на поезде, привыкли ходить в другой паб – «Руки мельника». Здесь подают «Пиммс», а спортивные передачи показывают только во время чемпионата мира по футболу или Уимблдонского турнира. Рэйчел полагала, что рано или поздно между двумя пивнушками произойдет решающее сражение за право считаться пабом номер один. Во всяком случае, она надеялась на то, что все так и произойдет. Сама Рэйчел твердо стояла на стороне «Дак энд Кавер». Она говорила: «Не хватало еще, чтобы у нас все вышло так, как в Чиппинг-Нортон». Еще она тогда сказала: «Очень важно, чтобы те, кто тут работает, еще бы имели возможность и жить тут».

За исключением «Рук мельника» в городе почти ничего не изменилось или пока не изменилось. На центральной улице по-прежнему нет магазинов, торгующих одеждой или домашней утварью. В городе проходит ежегодный весенний праздник, на котором угощают пастой и собирают денежные пожертвования на поддержку местной пожарной станции.

– Почему же раньше у вас не было так много приезжих? – спросила я ее тогда.

– Поезда стали ходить быстрей.

Возле Лондона есть городок покрупней с таким же названием, и там тоже имеется известный паб, но Рэйчел никогда не исправляла тех, кто их путал или говорил ей о том, что побывал в пабе под названием «Письмо и Цветы».

Рэйчел считала, что с городком все же что-то не так. Я не могу вспомнить точно, когда об этом зашла речь. Но не так давно, когда мы вернулись из Корнуолла. Тогда я не дала ей договорить. Мы сидели у нее в доме и завтракали. Я только что проснулась, и мне не хотелось слушать подобные вещи. По тону голоса Рэйчел я сразу поняла, что она собирается рассказать мне что-то ужасное. И поняла, что самое время ее остановить. Передо мной лежал малиновый круассан, стояла чашка эспрессо, и я должна была выслушивать какие-то неприятные новости о ее городке!

Тут еще есть винный магазин. Общество строителей. Золотой петух на крыше гостиницы. Библиотека. Еще желтый навес «Руки мельника». И старые тополя перед ремонтной автомастерской. И близнецы, которые трудятся на благо городка.

Я считала, что это никакие не близнецы, а всего один человек, пока я не увидела, как они вместе моют мусоровоз. Оба носили зеркальные солнцезащитные очки, оба отрастили длинные волосы, и у обоих имелся ротвейлер.

– У них одинаковые собаки? – спросила я.

– Нет, собака всего одна, – ответила Рэйчел.

* * *

Дела у «Охотников» идут не очень хорошо. Двенадцать номеров и всего двое постояльцев. Сейчас ноябрь, но, по словам Рэйчел, летом тут тоже почти никто не останавливается. Она рассказывала, что гостиницу не закрывают только из-за бара на первом этаже. Для меня это добрые вести, поскольку лично я пока что уезжать отсюда не планирую.

Вернувшись из полицейского участка, я краду из кухни нож. Кладу его под кровать так, чтобы, опустив руку, можно было бы схватить его. Потом я опускаюсь на кровать, ломая голову над тем, что же именно она хотела тогда рассказать мне, и наконец позволяю окружающей темноте полностью окутать мое лицо.

Глава 5

Первые пассажиры уже ждут в темноте на платформе свой поезд, когда я выхожу на улицу, чтобы купить в газетном киоске через дорогу свежую прессу на следующее утро. Я несу газеты в пустой гостиничный вестибюль. Стены тут оклеены зелеными обоями с золотыми ландышами. Именно тут раньше завтракали всадники перед выездом на охоту.

В «Телеграф» про Рэйчел ничего не написано. Нет статей про нее и в «Индепендент», «Сан», «Гардиан» и даже в «Дейли мейл». Ну если национальные газеты умолчали об этом случае, может, ничего и не произошло?

Зато статья есть прямо на первой странице «Оксфорд мейл». Наверное, журналисту удалось достать информацию в морге о вскрытии. Она умерла от артериального кровотечения, как выясняется. Время смерти между тремя и четырьмя часами дня. Она получила одиннадцать ножевых ранений в живот, грудь и шею. На ладонях и руках также имеются повреждения – она пыталась защищаться.

Вот я за столом читаю статью, а вот я уже на ковре на четвереньках. Ландыши на обоях начинают шевелиться. Я молча открываю и закрываю рот.

Когда приступ боли проходит, меня уносит в дальний угол комнаты. Я кидаю газеты в пустой камин. Мне хочется сжечь их, но у меня нет спичек.

Я звоню своей начальнице – специалисту по ландшафтному дизайну. Рассказываю ей, что у меня в семье потеря и теперь я сама не знаю, когда смогу вернуться в Лондон. Такая формулировка нравится мне, получается, что это как будто не Рэйчел умерла, а какой-то другой член моей семьи. Может, тетушка или наш папа. Она говорит мне, чтобы я не торопилась и оставалась на месте столько, сколько понадобится, но при этом не предлагает мне оплачиваемый отпуск в связи с такой тяжелой утратой. В общем, я не могу ее в этом винить. Не такая у нас работа.

Я звоню своей лучшей подруге Марте. Она хочет приехать ко мне и побыть со мной некоторое время, но я объясняю ей, что сейчас мне лучше оставаться одной.

– Когда ты возвращаешься домой? – спрашивает Марта.

– Я не знаю. Детектив попросил меня пока что пожить здесь.

– Зачем?

– Думаю, им потребуется кое-какая информация о ней.

Я прошу Марту рассказать о случившемся нашим общим подругам и заодно даю номера знакомых Рэйчел. Элис живет в Гватемале. Ее телефонного номера у меня нет, и я надеюсь на то, что Марта тоже не сумеет его разыскать. Меня это даже немного успокаивает. Хотя бы для нее Рэйчел будет оставаться живой, как будто это хотя бы частично может стать правдой.

После телефонных разговоров я иду к ее дому. Воскресный день, конец ноября, редкие машины обгоняют меня – люди едут куда-то по своим делам. Я не могу поверить в то, что смогу дальше жить без нее, просто так существовать, но уже одна. Передо мной темной лентой тянется бетонная дорога.

В газетной статье ничего не говорилось про собаку. Полиция наверняка этим довольна. А я до сих пор вижу пса, висящего на лестнице. Это крупная немецкая овчарка. Даже удивительно, как перила выдержали вес собаки.

По высокой траве у дома Рэйчел расхаживают люди в полицейской форме. Я схожу с дороги возле участка ее соседей и обхожу вокруг загона для лошадей. Позади него есть тропа, уводящая путника в сторону холмов.

Я медленно двигаюсь вперед, иногда вытягивая в стороны руки, чтобы удержать равновесие на камнях, пока не перехожу таким образом долину. В доме Рэйчел горят огни, на верхнем этаже мелькают какие-то люди. Я насчитала восемнадцать человек, обыскивающих лужайку под темнеющим, затянутым тучами небом. Перед дверью по-прежнему натянута синяя лента, возле нее стоит полицейский.

С неба начинает сыпать снег. С края утеса поднимается вверх белый дымок. Там, внизу, в доме профессора, видимо, кто-то есть. Я наклоняюсь в сторону и тянусь до тех пор, пока мне не становится видна крыша дома и трубы. Дымок кружится и словно тает в падающем снегу. Сам профессор идет по дорожке у дома, разбрасывая под ноги пригоршни желтого песка, смешанного с солью. У самого края своего участка он останавливается и бросает взгляд через дорогу, в сторону дома Рэйчел. Плечи его уныло опускаются, с поникшей руки свисает опустевший пакет.

Он стоит и чего-то ждет. Мне кажется, что к нему кто-то должен прийти, кто-то спустится с холмов, и тогда он поинтересуется, нет ли каких-нибудь новостей. Его самого, скорее всего, уже допросили. Мне представляется, что его глаза наполнены слезами. Он любил Рэйчел. Мне кажется, что его перепугала прошлая ночь и он, наверное, сам никак не мог заснуть.

Я смотрю наверх, в груди у меня все болит. Снег уже не сыплет, он будто зависает в воздухе и крутится вихрями. Иду к холмам, подальше от утеса, продвигаясь между невысоких деревьев с искривленными стволами. Они чуть выше меня, их росту здесь препятствует постоянный ветер. Одна ветка выпирает вперед, к ней прицепился кусок жесткой желтой ткани. Я вступаю на большой плоский камень, а когда перехожу на другой его край, оказываюсь среди пустых консервных банок из-под пива и кучи окурков. Меня бросает то в жар, то в холод. Я медленно поднимаю взгляд и вижу среди ветвей вдали, как будто обрамленный рамкой из листвы, дом Рэйчел.

На этом же овальном «портрете» в сумерках я разглядываю людей, которые ходят по комнатам в доме. Наступает ночь, картинка в окнах скоро станет более отчетливой. Она не вешала штор, за исключением ванной комнаты. Я вижу там белые газовые занавески, но даже они достаточно короткие и доходят только до окошек. Когда она стояла у раковины и чистила зубы, выйдя из душа, можно было видеть ее голову.

А здесь кто-то пил легкий эль «Теннетс» и курил «Данхилл», следя за ней. Я осматриваю местность позади себя. Поднимаю острый камень и прохожу круг. Под ногами шелестят сухие листья и мусор. Я жду, что сейчас появится и сам наблюдающий. Но мне не страшно, хочу увидеть того, кто совершил с ней такое. Проходят минуты. Вероятность того, что здесь кто-то еще есть, понемногу уменьшается, а потом и вовсе пропадает.

Сквозь открытое пространство в листве я наблюдаю за тем, как снег опускается на ее дом. Среди высоких холмов настолько тихо, что мне даже кажется, будто я слышу, как падают на землю снежинки. Меня охватывает полное уныние. Полицейские, обыскивающие лужайку, теперь перемещаются дальше в лес. Я вижу, как снег попадает на окурки, отчего они размягчаются и понемногу увеличиваются в размерах.

Я звоню Льюису, его машина припаркована у дальнего края ее лужайки. Я вижу, как он подныривает под ограничительную ленту и выходит из дома. Вот Льиюс движется в темном пальто у подъездной дорожки. Потом я в тишине наблюдаю, как он достает телефон из кармана и смотрит на экран.

– Здравствуйте, Нора.

– Я кое-что нашла.

– Где вы?

Я выбираюсь с тропы, встаю перед колючими деревьями и начинаю махать рукой:

– Здесь.

Он поворачивает голову и видит меня. Останавливается. Его лицо размыто вдалеке, галстук развевается на ветру, брюки у ботинок раздуваются пузырями.

Я слышу, как он идет по тропе, и уже замерзаю. Вот он вступает на полянку, и по выражению его лица я понимаю, что выгляжу сейчас на удивление глупо.

Льюис молча смотрит на меня, его лицо грустное и понурое, я вижу его в овальной рамке из веток. Еще два года он поработает, как говорил в машине, но я понимаю, что ему хочется закончить свою службу прямо сейчас. Колючие ветви сходятся над ним аркой.

Он ныряет под них и приседает на корточки, чтобы осмотреть почву. Интересно, что он хочет тут найти, ведь я, собственно, ничего тут и не охраняю. Вот он поднимается, поворачивается и видит дом, обрамленный ветвями деревьев, внутри идеального овала, как будто кто-то специально подрезал эти ветки. Плечи у него опускаются.

– Кто-то следил за ней, – говорю я.

– Нора, – вступает Льюис. – Зачем вы пришли сюда? – Он на голову выше меня, и получается, что его вопрос адресован пустому пространству.

– Я хотела увидеть дом.

Он кивает, глядя в сторону утеса.

– Вы подумали, что кто-то следил за Рэйчел?

– Нет.

Мы смотрим на долину. Кучки деревьев тут и там образуют темные островки в белом снегу. В дневное время человек тут, наверху, становился невидимым, а ночью мог подойти и ближе. Я представляю себе, как он кружил возле дома, прикасаясь ладонями к стеклам окон.

Мужчина в форме медэксперта – тонкая ткань натянута у него поверх обуви и туго облегает голову – появляется на тропе. Льюис просит его собрать необходимый материал в пакет, и мы начинаем спуск с хребта. Льюис идет впереди меня, оставляя на снегу цепочку следов. С дальней стороны хребта виднеется лес, где деревья растут в форме решетки – перекрещивающимися линиями.

Мы пробираемся вниз по камням и появляемся уже у огороженного участка. Я следую за Льюисом к дороге, ноги у меня становятся тяжелыми от долгого хождения по снегу.

– Вы проголодались? – спрашивает он.

В «Изумрудных воротах» пластиковые столики, а за кассой вывешены подсвеченные фотографии изысканных блюд. Молодой человек в белой форме шеф-повара поднимает металлическую сетку из обжарочной ванны и встряхивает ее, после чего снова погружает, и от запаха масла у меня начинают течь слюнки. Последний раз я нормально ела дня два назад, в лондонском пабе.

Я зачарованно и восхищенно наблюдаю за тем, как лепестки жасмина медленно распускаются у меня в чашке чая. Так сильно опираюсь головой на кулаки, что кожа щек натягивается до предела. Льюис протискивает колени под столик, этот верзила кажется тут слишком большим для такого стула. Я провожу большим пальцем по щеке, которую успела расцарапать ветвями боярышников.

На прилавке появляется наша еда. Льюис заказал блинчики «Му Шу», и я последовала его примеру, потому что не могу себе представить, как сейчас самостоятельно принимать какое-либо решение. Ритм всего происходящего успокаивает меня, я ложкой намазываю готовую смесь на тоненький блинчик, сворачиваю его треугольником, обмакиваю в сливовый соус. Мы молча едим, а за окном под фонарями лихо пляшут снежинки.

– Нора, – говорит он, – зачем вы пошли в сторону холмов?

– Я же сказала вам, что мне хотелось посмотреть на дом.

За прилавком повар наливает суп с клецками в пластиковый контейнер, и соленый запах бульона мгновенно достигает нас.

– Рэйчел когда-нибудь заводила разговор о чем-то таком, что заставило вас отправиться туда?

– Нет. – Я заворачиваю блинчик. Льюис перестал есть и теперь внимательно смотрит на меня.

– Когда она приобрела собаку? – спрашивает он.

– Пять лет назад, когда переехала в Марлоу. Тогда ей было двадцать семь лет. – Я макаю блинчик в сливовый соус.

– В тот год случилось еще что-то важное?

– Нет.

– Но она приобрела немецкую овчарку.

– Многие люди их приобретают, – замечаю я.

– Мы нашли у нее в доме документы. Собаку воспитывали и дрессировали в Бристоле специалисты из фирмы по обеспечению безопасности.

Я замираю, не успевая донести ложку до тарелки.

– Что?

– Они продают собак, предназначенных для обеспечения надежной охраны.

Я вспоминаю Рэйчел на лужайке, когда она подает команды Фенно, а он носится вокруг нее. Она говорила, что ей приходится дрессировать его, чтобы он не заскучал.

– Она говорила мне, что взяла его из приюта.

– Может быть, она была напугана, – продолжает Льюис. – Тем, что случилось в Снейте.

Когда он закончил свое грязное дело, Рэйчел не могла идти. Она сорвала себе все ногти, когда дралась с ним.

– Вы считаете, что это он? – спрашиваю я.

– Я не знаю.

– Зачем ему было ждать целых пятнадцать лет?

– Может быть, он искал ее.

Глава 6

В ту ночь, когда на Рэйчел напали, мы ходили на вечеринку. Шла первая неделя июля. У меня была работа в городском бассейне – помощником младшего спасателя. Это означало, что если в бассейне одновременно тонули трое человек в противоположных его концах, мне разрешалось спасать самого маленького из них.

То утро выдалось на удивление душным, стояла «ужасная жарища», если верить радио «Хамберсайд». «Будьте осторожны на улице!» – предупреждал радиоведущий, но мне показалось, что он нарочно нагнетает обстановку. Хлеб подпрыгнул в тостере, засвистел электрический чайник. Я приоткрыла ногой раздвижную дверь и позавтракала, прислонясь спиной к стеклу.

Потом я вытянула ноги на камни внутреннего дворика. Папа тогда работал на строительном участке в Сандерленде, и на подъездной дорожке его автомобиля не было. Тогда он катался на «АМС Гремлине», самой маленькой и омерзительной машине во всем мире. Рэйчел называла нас «детьми с ключом на шее», так как мы были предоставлены сами себе. Хотя фактически такое название нам не подходило, поскольку дверь в нашем доме никогда не запиралась. Когда я заметила это, она только буркнула: «Перестань глупить!»

Когда я уходила на работу в бассейн, Рэйчел еще спала. Занавеска в комнате сбилась в угол, и ее бледную руку и темные волосы озарял яркий свет. Я закрыла дверь и шумно сбежала по лестнице. Как-то раз отец спросил меня, уж не специально ли я спускаюсь по ступенькам как можно громче. Входная дверь захлопнулась за мной, и я очутилась на раскаленной пустой улице. Половину домов тут отобрали за неуплату, и я ленивой походкой двинулась посреди дороги, убирая с лица непослушные волосы.

После смены в бассейне я пошла к Элис. Рэйчел встретила меня у входа, и я сразу заметила ее стройный силуэт в дверном проеме.

– Как поработала, Нора? – спросила Элис.

– Никто не утонул.

В девять часов мы отправились на вечеринку. Рэйчел шла впереди, Элис и я шли сзади, держа друг дружку под руку. Моя сестра была в джинсовых шортах и свободной рубашке синего цвета. На ногах сандалии, завязывающиеся ремешками на лодыжках, браслет-веревочка на запястье, волосы свободно падали вниз на спину. Мы налили водки в баночки с кока-колой и на ходу отпивали по глоточку. Видимо, весь алкоголь собрался в верхней половине банок, потому что, пока мы дошли до нужного нам дома, оказалось, что мы уже пьяны.

Когда мы прибыли на вечеринку, все гости уже обнимались друг с другом, включая и тех, кто официально встречался. Рэйф сразу взял меня под руку и увлек на кухню, где я выпила сначала один стаканчик водки с колой, потом еще один.

Я потеряла Рэйчел. Мы играли в «Небывальщину», но правила толком никто не помнил, потом появилась Рэйчел из кухни и, протиснувшись между играющими, устроилась на диване. Я опустила голову ей на плечо, и запах от нее шел такой, будто она только что выкурила сигарету. Я подняла прядь ее волос, прижала к носу, глубоко вдохнула и выдохнула сквозь нее.

После этого волосы становятся особенно пушистыми.

Помню, как я вывалила кучу кубиков льда себе в чашку, потом опрокинула ее на пол и, стоя на коленях, одной рукой долго шарила под холодильником.

Потом приходили еще какие-то новые гости.

Я выпила еще один стаканчик водки с колой.

Рэйчел находилась на кухне. Она завязала волосы в пучок на макушке, пила холодную воду и беседовала с Рэйфом. Я хорошо помню ее высокие скулы и ярко-розовые губы.

Меня уже повело от усталости, и я начала натыкаться на разные предметы. Потом я взобралась вверх по лестнице, и это показалось мне забавным, потому что при этом я почему-то не видела уже ничего ниже своих колен.

Я закрыла глаза. Потом оказалось, что уже наступило раннее утро, и кто-то навалился на меня. Это такое время, когда свет кажется неестественным, почти неоновым. Оказалось, что я спала рядом с Элис на одноместной узенькой кровати.

– Нора, я собираюсь домой. Ты пойдешь со мной или останешься? – услышала я голос Рэйчел, которая положила мне ладонь на плечо.

– Останусь. – Я уютно устроила голову на плече Элис и снова заснула.

Дело в том, что тогда – в то утро – я даже и не посмотрела на нее. А потом мысленно представляла себе все это снова и снова. Я бы приподнялась на локте и принялась вертеть головой, чтобы увидеть ее. Лицо Рэйчел было бы бледным от неонового света, струящего с улицы, волосы чуть качнулись вперед.

– Ничего страшного, я пойду с тобой.

Глава 7

На следующее утро я отправляюсь по Кейл-стрит к каналу. Дорога туда длиной в двадцать километров, и я планирую пройти как можно дальше, чтобы проветриться и освежить мысли в голове. Вчера вечером, еще в «Изумрудных воротах», я спросила Льюиса:

– Вы собираетесь найти его?

– Да, – ответил он. Он, возможно, уже в Снейте. Не могу себе даже представить, на что могут быть похожи поиски этого человека спустя пятнадцать лет. Это было сложно даже тогда, сразу после нападения.

Я ныряю в дырку через живую изгородь и появляюсь уже возле канала, на той части тропы, куда люди приводят на выгул своих собак после работы или на выходные. Мое сердце замирает. Три недели назад мы с Рэйчел приводили сюда Фенно. По очереди бросали ему теннисный мячик, вытирая потом руки о джинсы. Когда со стороны Кейл-стрит здесь появилась собака породы португальская водяная, Рэйчел согнулась пополам, хохоча над реакцией Фенно.

Когда он изогнулся, чтобы поприветствовать вновь прибывшую собаку, Рэйчел принялась утирать слезы, ее губы напоминали полумесяц.

– Он весь буквально трепещет от счастья, – сказала я.

– Вижу, – кивнула она. – Сама вижу.

Рэйчел подобрала себе собаку для охраны. Она купила пса пять лет назад, вскоре после того, как переехала сюда. Льюис считает, что она не чувствовала себя в безопасности, потому как жила одна в сельской местности. Здесь все более уязвимы, нежели в Лондоне. Может быть, Рэйчел думала, что он отыщет ее.

Я иду вдоль канала, удаляясь от города. Тот огонь, который всегда есть в моей душе, вдруг разгорается. Я ничего не слышу, но не замечаю этого, пока не дохожу до конца поселка. И только тогда до меня доходит, что мои ботинки жутко скрипят с самого начала моего сегодняшнего путешествия.

Я прохожу между фермами, а пламя уже охватывает меня целиком. Ярость не проходит. Километра через три останавливаюсь и плачу, закрывая лицо ладонями. Падаю на колени. И даже теперь, когда мои ноги прижаты к замерзшей земле, я все еще горю, и огонь безжалостно сжигает меня изнутри.

На обратном пути я прохожу ореховую рощу и за очередным поворотом на тропе замечаю чей-то силуэт.

Подходя ближе, понимаю, что это мужчина в длинном пальто. На поводке у него стаффордширский бультерьер, что кажется странным. Большинство людей на канале отпускают собак побегать. Когда мы сближаемся, собака рысью подбегает ко мне, чтобы познакомиться, тянет за собой и хозяина. Мужчина улыбается. Он лысый, с волевым подбородком и плоским носом, как у боксера.

– Это Бренди, – говорит он.

Я протягиваю собаке руку, чтобы она обнюхала мою ладонь. Она тычется в меня прохладным мокрым носом, и меня пронзает острая боль в сердце. Я чешу ей за ушами, она морщится от удовольствия и активно виляет хвостом вправо-влево. И хотя сейчас не жарко, мне почему-то кажется, что собака вспотела, и я словно вижу розовую кожу между складками на ее шкуре.

У незнакомца нет перчаток, рука, которой он держит поводок, красная и обветренная. Под пальто бугром чуть выступает живот.

– Милая девочка, – говорю я собаке. Она смотрит на меня с вниманием, свойственным всем бультерьерам, и мне уже интересно, если бы сейчас он напал на меня, на кого бы набросилась собака – на меня или на него.

Где-то с поля донеслось воронье карканье. Он поворачивается на звук, и в этот момент я переворачиваю брелок, висящий на ошейнике. Там написано: «Дентон». Он живет на Брей-лейн, рядом со зданием муниципалитета. Не могу сказать, заметил ли он, что я успела прочитать надпись.

– Она от вас убегает? – спрашиваю я, указывая на поводок.

– Нет, – отвечает он. – Как-то раз один мой знакомый спустил свою стаффку с поводка, и сосед ее застрелил.

Собака нюхает мое запястье, глаза у нее широко открыты и чуточку косят.

– Но их же использовали как собак-нянек, – напоминаю я.

– Я знаю. Мой приятель то же самое говорил в полиции. Застрелившему собаку вообще ничего за это не было. Ему даже предупреждения не сделали.

Я вижу зерноуборочный комбайн на поле рядом с нами и только теперь понимаю, как далеко от города нахожусь. В полутора километрах, наверное.

– А вы Нора? – спрашивает мужчина. Но мы раньше с ним никогда не виделись. У него морщинистый лоб и коротко стриженные седые волосы.

– Да.

– Мы здесь, бывало, встречались с Рэйчел, – поясняет он. – Не могу в это поверить.

Собака настораживается. Я оборачиваюсь и осматриваю дорогу позади себя, но она пуста.

– Я видел ее в утро того самого дня, – говорит мужчина.

Во рту у меня мгновенно пересыхает. Рукав у его запястья чуть порван. Неужели это сделала моя сестра?

– А где?

– У нее дома. Там в ванной началась протечка и продолжалась несколько дней до того, как Рэйчел заметила. Я обнаружил огромную трещину в потолке.

Я выпрямляюсь. Мы одни среди пустых сжатых полей. Я вижу, как он покрасневшей рукой крутит поводок.

– И она позвала вас?

– Я водопроводчик. Если у вас будут какие-то проблемы в доме или просто понадобится помощь, дайте мне знать, – говорит он. Пальто у него застегнуто на молнию до самого подбородка, на виду только голова и руки. Я пытаюсь отыскать царапины или синяки, но если таковые у него и имеются, то сейчас их скрывает одежда. – У меня в прошлом году умерла мама. Дел разных полно, но всегда буду рад помочь.

Мужчина уходит. Я направляюсь в сторону Марлоу, но когда он скрывается из виду, перехожу на бег.

Мой телефон не ловит сеть, пока я не оказываюсь на Кейл-стрит.

– Вы уже опрашивали человека по фамилии Дентон?

– Да, – говорит Моретти. – Кита Дентона.

Я не была уверена, что он признается мне в этом. Мне казалось, допросы детективов – информация конфиденциальная, и теперь я задумываюсь над тем, а говорил ли он Дентону о беседе со мной.

– Он был у Рэйчел в доме в пятницу.

– Я знаю. Кое-кто из ее соседей заметил фургон Дентона. Мы допросили его в участке в субботу.

– Почему же вы его отпустили?

– У нас не было оснований для его задержания. Наши сотрудники пока продолжают исследовать фургон, а ему рекомендовали оставаться в городе.

– А вы проверяли, у него нет на теле никаких повреждений? – У Рэйчел были раны, которые она могла получить, обороняясь от нападающего, а собаку специально дрессировали на охрану. Пес бы непременно попытался защитить хозяйку.

– Мы не нашли никаких улик, чтобы можно было предъявить Дентону обвинение. Если верить его словам, Рэйчел была жива и здорова, когда он уходил из ее дома.

– А где он находился с трех до четырех часов?

– Отдыхал.

– Где?

– В своем собственном фургоне возле пруда. Перед этим он ночью работал в Кидлингтоне.

– Его кто-нибудь там видел?

– Слова Дентона подтверждаются и свидетельскими показаниями, и результатами, полученными с системы видеонаблюдения.

Видимо, детектив что-то выигрывал, делясь со мной подобной информацией. Наверное, это какая-то особая техника. Скорее всего, он считает, что поможет мне напрячь память и вспомнить нечто существенное. Например, то, что Рэйчел именно возле пруда встречалась со своими любовниками или этот пруд имел какое-то другое, но все равно достаточно важное значение в ее жизни.

– Это именно он следил за ней с холмов?

– Нора, это мне еще не известно. Мы будем знать гораздо больше, когда получим результаты из лаборатории.

Ночная центральная улица кажется мне неестественно красивой и людной, и меня охватывает дрожь облегчения от одного осознания, что я больше не стою с ним один на один.

На ветру призывно хлопает навес «Рук мельника». Легкая дымка застилает окна библиотеки. На улице я замечаю с десяток пешеходов. Одна женщина, темноволосая, с голубыми глазами удивительной красоты, неожиданно останавливается возле меня.

– Нора, примите мои соболезнования по поводу вашей сестры.

– Вы работаете в больнице? – интересуюсь я.

Она отрицательно качает головой.

– Не хотите выпить по чашечке чая?

Женщина улыбается и сжимает мне руку у локтя. У меня возникает такое чувство, что теперь многие будут стараться найти меня. Мы идем в «Руки мельника». Она ставит передо мной чай и одаривает ободряющей улыбкой. Я погружаюсь в кресло, и мне становится легче от того, что у меня появилась компания, причем настолько дружелюбная.

Возможно, я только что встречалась с убийцей. Осознание этого продолжает меня тревожить. Проходит всего несколько минут, и вот я уже здесь, в тепле и полной безопасности.

Я была тут раньше всего один раз. Напиток мой оказался бледным, маслянистым, а на его поверхности растекалось лиловое пятно. Это меня буквально привело в восторг.

– Что за черт! – нахмурилась Рэйчел. Потом ей подали рыбный пирог, а у него из корки торчала одинокая крабья клешня в синюю и красную крапинку, и это ее немного развеселило.

– Смотри, красное и синее, а вместе тоже лиловое получится, да? – удивилась я и тут же сама ответила: – Определенно, нет.

– Простите, – говорю я на этот раз своей соседке. – Я не помню, как вас зовут.

Она ставит чашку на блюдце, и этот звон от ее неловкости кажется мне каким-то до умиления домашним.

– Сара Коллиер. Я работаю в «Телеграф».

Немного повертевшись и чуть не заработав при этом головокружение, я обращаю внимание на то, что многие посетители паба внимательно смотрят на нас. Я встаю и покидаю свое место.

Сара подбегает ко мне уже на улице. Она оставила пальто внутри и теперь стоит, дрожа, в одном джемпере кремового цвета, засунув руки под мышки.

– Я не собираюсь задавать вам никаких вопросов. Просто если вы сами вдруг захотите поговорить, то я всегда готова.

– Я не беседую с представителями прессы.

– Это Алистер Моретти велел вам так отвечать? – интересуется газетчица. – Но вам совсем не обязательно прислушиваться к каждому его слову.

Мне не хочется, чтобы Сара знала, где именно я остановилась, поэтому я направляюсь к зданию муниципалитета. Когда я оглядываюсь, то вижу, как за ней закрывается покачивающаяся дверь в «Руки мельника». Я иду мимо муниципалитета, сворачиваю на Солт-Милл-лейн. У дороги я вижу мемориал, и первая моя мысль о том, что его соорудили в память о Рэйчел. Я невольно прижимаю ладонь к губам. Тут горят свечи, разложены свежесрезанные бледные цветы. Потом я замечаю футбольную майку, прикрепленную к ограде, и табличку, на которой крупно написано «Каллум».

Маленький сблокированный домик за забором, похоже, пустует. Рэйчел рассказывала мне, что Каллум умер в сентябре, а его семья до сих пор не успела продать дом. Я жду, когда переулок опустеет, потом опускаюсь на корточки, чтобы прочитать надписи на разных карточках. Сообщения, написанные на них от руки, говорят о том, каким горем охвачены души этих людей, как они страдают. Во многих Каллум описан как герой. Либо никто его не знал, либо тем, кто знал, было на это наплевать.

Глава 8

Я перехожу центральную улицу и тут замечаю, что Льюис беседует со старичком – владельцем газетного киоска. Я жду, когда он подойдет ко мне.

– Это подозреваемый?

– Нет.

Из киоска Джайлзу открывается прекрасный вид на железнодорожный вокзал. Если верить Рэйчел, Джайлз известный городской сплетник. Его киоск работает допоздна, когда все остальные заведения на центральной улице уже закрыты, и он знает буквально всех в городе. Люди ему доверяют. Джайлз справляется об их болезнях, беременностях, разводах. До смешного доходило, как я помню, он даже был в курсе моего разрыва с Лиамом. Вытянул из меня всю информацию за какие-то две минуты, пока я покупала у него в киоске газету и бутылку минералки, когда приезжала сюда в мае.

Я оцениваю вид из киоска Джайлза – вокзал хорошо освещен фонарями, подвешенными на крюках на высоких столбах. Потом иду вслед за Льюисом по центральной улице. Возле здания муниципалитета мы отыскиваем свободную скамейку. На церковном кладбище я замечаю священника в черном одеянии. Над ним ярусами поднимается листоватый вяз, будто пытается спрятать его в свою крону.

– Интересно, англиканские священники выслушивают исповеди? – интересуюсь я.

– Нет, формально нет. У них не так, как у католиков. Но даже если бы и выслушивали, ничего хорошего из этого бы для нас не получилось. Они и так нам никогда ничего не рассказывают.

Священник поднимается по ступенькам в церковь. На мгновение мне кажется, что он смотрит на нас, потом он хватается за большие кольца на дверях, тянет за них и закрывает вход.

– Ему всегда приходится делать это именно так? – удивляется Льюис. – Разве не проще сначала затворить одну половину, а потом другую?

Я пристально гляжу на витражи над входом в церковь. На другой стороне улицы порывы ветра сквозь ряд тисов воют так, как будто где-то раздается морская сирена. Затем ветер усиливается, и вот мне уже кажется, будто я стою на прибрежной полосе в Эдинбурге, рядом с университетом, где когда-то училась.

– Два года назад некий Эндрю Хили напал на девочку-подростка в Уитли, – докладывает Льюис. – Это в восьми километрах от Снейта. Рэйчел писала ему письмо с просьбой навестить его в тюрьме. Эндрю дал свое согласие, и в марте их встреча состоялась.

– Это оказался он?

– Нет. Хили был осужден за наркотики и отсиживал срок в то самое лето, когда было совершено нападение на Рэйчел.

– Может быть, он сумел на время каким-то образом незаметно покинуть камеру?

– Это надежная тюрьма высшего класса. В день преступления он дежурил по кухне. И если бы кто-то в то время отсутствовал, на этот счет обязательно должна была остаться запись.

– Рэйчел об этом было известно?

– Хили говорит, что объяснил ей, почему это никак не мог быть именно он. Рэйчел беседовала с его адвокатом, и тот подтвердил даты и сроки заключения своего подопечного.

– Куда она приезжала на свидание?

– Эта тюрьма расположена под Бристолем.

Мне кажется, Льюиса что-то смущает и беспокоит. Рэйчел даже не попросила меня поехать с ней и подождать ее в машине. Она даже не сообщила о том, что писала ему.

– Скажите, Рэйчел когда-нибудь говорила о том, что хочет разыскать своего обидчика? – спрашивает Льюис.

– Она говорила, что прекратила этим заниматься. И еще она сказала мне, будто вообще хочет забыть о том, что это когда-то происходило.

Разумеется, именно это она и могла мне сказать. В течение долгих лет я умоляла ее прекратить поиски, и, видимо, настал такой момент, когда ей было проще солгать, чем опять продолжать споры.

Льюис задает еще один вопрос:

– Когда это случилось?

– Пять лет назад. Вы его подозреваете?

– Нет. Хили до сих пор сидит в тюрьме.

В «Охотниках» я исследую ее маршрут от дома до тюрьмы. Я представляю себе, как Рэйчел находится в комнате для свиданий, как туда гуськом начинают заходить осужденные. Я не знаю, о чем она там собиралась говорить. Какие обвинения готовилась предъявить. Думаю, Рэйчел не стала бы допытываться, почему он так поступил. Я однажды спросила ее об этом, а она только рассмеялась мне в лицо и сказала: «Ему не нужны никакие причины». Она не хотела встречаться с ним, чтобы лучше понять, из-за чего это произошло. Рэйчел хотела наказать его.

Однажды она даже поведала мне о том, как можно отомстить. Она станет переписываться с другими осужденными и постепенно завоюет их доверие. Потом, на свидании, упомянет их имена и скажет, на что они готовы пойти ради нее.

Я не знаю, как далеко она зашла в осуществлении своего плана. И способна ли она была подговорить одного заключенного напасть на другого. Я лично сомневаюсь в этом, но желаемый эффект был именно таким.

Итак, это был не он. Не Эндрю Хили. Вероятно, они были внешне чем-то похожи, хотя звонка к его адвокату достаточно для подтверждения слов Хили. И все же Рэйчел могла продолжать угрожать ему. И хотя он напал не на нее, но все же жертва была, как и преступление. Я почти вижу, как она возвращается к своей машине, крепко обхватив себя руками, на лице написана нескрываемая ярость.

Она, скорее всего, остановилась в Бристоле, чтобы выпить немного. Даже само место я представляю отчетливо: это бар со знакомым названием, такие она посещает в Лондоне и Бате. Например, это мог быть «Слаг энд Леттук» или нечто подобное. У нее в то время все еще продолжали вертеться в голове разные планы, и она выпила слишком много, чтобы снова садиться за руль и ехать домой. В этом я настолько убеждена, что начинаю обзванивать все гостиницы среднего уровня в центре Бристоля.

– Здравствуйте, вам звонит Рэйчел Лоренс. Я хотела бы забронировать у вас тот же номер, в котором останавливалась в прошлый раз. Посмотрите, пожалуйста, это возможно?

Как только я слышу в ответ, что в книге записей нет никакой Рэйчел Лоренс, я сразу вешаю трубку и набираю следующий номер. Наконец в ответ я слышу: «Комната номер двенадцать».

Я спрашиваю, сколько это будет стоить.

– Мне кажется, это дороже, чем в прошлый раз. Цена за весь уикенд?

– Цена за номер восьмого марта также составила девяносто пять фунтов.

Я так и сияю от гордости. Я всегда знала ее гораздо лучше, чем все остальные.

Глава 9

– Нора, – сказала Рэйчел, – ты пойдешь со мной или останешься?

– Останусь. – И я тут же опять заснула. Рэйчел легкой походкой спустилась по ступенькам. Внизу она попрощалась с Рэйфом и теми, кто еще не спал, потом открыла входную дверь, впуская в дом летний воздух. Солнце еще не встало, но прогретая мостовая оставалась теплой всю ночь.

Рэйчел рассказала мне эту историю только один раз, полагая, что я запомню все в деталях и ей больше никогда не придется повторять свой рассказ.

Она шла вперед, а сандалии несла в руке. Чуть позже она выяснит, когда в тот день был рассвет, и подсчитает, что из дома Рэйфа вышла вскоре после того, как часы пробили пять. Небо было удивительным и неестественно голубым. Очень скоро сестра наступила на острый камешек и решила снова надеть сандалии. Ей казалось, эта деталь очень важна. Рэйчел все описывала в мелочах. Я не думаю, что она обулась потому, что почувствовала – ей в то утро придется бежать.

Она говорила, что испытывала тогда бурный прилив счастья. Вместо возвращения домой она решила отправиться к реке и встретить там рассвет. Рэйчел говорила, что ей даже стало жалко тех, кто спит у себя дома, ведь ее жизнь гораздо лучше и, в отличие от них, она полна энергии.

Она добралась до микрорайона муниципальной застройки, представлявшего собой ряды одинаковых белых домиков, половина из которых пустовала.

Внезапно появился мужчина. Он шел между двух домов по направлению к дороге. Сестра заметила его краем глаза, когда пересекала границу лужайки. Обернувшись, она увидела, что мужчины позади нет, и подумала, что он зашел в один из домов.

Затем он появился уже на расстоянии двух домов впереди нее. Наверное, выбрал короткий путь и обогнал ее, шагая прямо по лужайкам. Рэйчел занервничала. Она никак не могла решить, что лучше: продолжать двигаться домой или развернуться и броситься назад в город.

Мужчина продолжал идти по лужайкам, потом ступил на дорогу. Он не посмотрел на Рэйчел, которая застыла в нескольких метрах от него.

Мужчина начал удаляться от девушки, двигаясь в том же направлении, что и она. Когда расстояние между ними увеличилось до пяти метров, Рэйчел осторожно шагнула вперед. Ей нравилось то, что он идет впереди. Это добавляло чувства безопасности. Сестра решила не бежать, ей показалось, что будет лучше, если останется возможность видеть, где идет этот мужчина.

Весь остальной путь домой она будет находиться в пределах слышимости обитателей домиков. Если что-то случится, кто-нибудь обратит внимание на шум и обязательно выйдет посмотреть. А если взять и побежать, он нагонит ее где-нибудь на участке между городом и застройкой, в полях, там, где нет ни единой живой души.

Сохраняя прежнюю дистанцию, Рэйчел прошла еще с полквартала.

Но тут мужчина резко развернулся и направился к ней. Шел он как-то странно, поднявшись высоко на цыпочки, очень мелкими шажками. Она начала громко кричать на него, но мужчина, полушагая, полупрыгая, приблизился к ней вплотную.

Сестра хотела испугать его. Кто-то ей говорил про это, нам всем когда-то говорили про это. Устрой сцену, привлеки внимание, создай ему дополнительные сложности, и тогда он оставит тебя в покое.

Но на мужчину ничто не подействовало. Оказавшись достаточно близко, он схватил ее рукой за горло и прижал к земле. Потом встал на колени рядом, закрывая одной ногой пах. Рукой продолжая держать ее за горло, он принялся бить Рэйчел в живот, грудь и лицо. Сестра пыталась отбиваться и царапаться. Когда он наклонился над ней пониже, попыталась врезать ему кулаком в горло, но тот увернулся, и удар пришелся под нижнюю челюсть. Мужчина перехватил ее руку прямо в воздухе и сунул себе под колено. Потом он стукнул Рэйчел головой об асфальт, и у нее на волосах выступила кровь.

Он продолжал бить ее в живот и в лицо. Потом встал, выпрямился, поднялся на цыпочки и взглянул на нее сверху. Рэйчел закрывала руками влажную от крови голову.

Она пыталась лежать смирно, но тело ее извивалось в судорогах. Когда приступ прекратился, встала на четвереньки, потом поднялась на ноги, и земля пошла перед ней колесом. Рэйчел направилась в обратную сторону, потому что, если бы пошла вперед, мужчина обязательно появился бы снова из-за домов, припрыгал бы к ней своей странной походкой и опять пригвоздил бы к земле.

Рэйчел едва переставляла ноги. Левая рука была сломана, и она прижимала ее к груди. По пути то и дело поглядывала в промежутки между домиками. Сейчас она слышала только свое дыхание, быстрое и неровное, накачивающее воздух в изнывающую от боли грудь.

Глава 10

То, что случилось в доме Рэйчел в пятницу, никак не сказалось на соседях и на окружающей местности. Все осталось по-прежнему: и дом профессора через улицу, и соседка, разъезжающая верхом, и старые вязы, и автомобиль на подъездной дорожке к дому.

Это особенно непонятно. В деревне были люди, десятки людей, буквально в километре от того места, где ее убили. Но когда я приехала, в городке царила тишина, как будто уже начался снегопад. Я увидела, как какая-то женщина выходит из библиотеки с огромной стопкой книг в руках. Мужчина смотрел на пирожные в витрине кондитерской. Вот один из деревенских служащих берет пачку бумаг с сиденья и выбирается из своего фургончика. Водители ловко маневрировали по улочкам, одновременно прислушиваясь к прогнозу погоды. Получалось, что нечто ужасное неизбежно должно было произойти в доме Рэйчел и перевернуть в нем все верх дном. При этом остальной город оказался вовсе не тронут злом.

Это необъяснимо, но нужно принять во внимание, что подобное происходило и раньше. И опять же – весь город цел и невредим, и только на нее одну обрушился злой рок.

Глава 11

– Рэйчел когда-нибудь принимала лекарства из-за психического заболевания? – интересуется Моретти. Сейчас утро вторника, и в оперативной комнате по другую сторону двери полно людей. Оттуда и появляется Моретти. Он выглядит расслабленным, и от этого у меня создается впечатление, что расследование движется в нужную сторону.

– Нет.

– А вы сами?

– Да.

– По какому поводу?

– Из-за депрессии. Я пропила курс веллбутрина в июне.

Меня тогда все это здорово затронуло. Конец моих отношений плюс другие потери. Когда я увидела себя в зеркале, я выглядела затравленной. Я испытывала постоянную усталость, и меня мучили частые панические атаки, которые начинались в самых безобидных местах – в кондитерской, в музее, в розовом саду Риджентс-парка.

– Вы до сих пор принимаете его?

– Нет. Закончила еще в октябре.

– По рекомендации вашего психолога?

– Она сказала, что решение за мной. – После Корнуолла мне стало лучше. Я сильно изменилась с момента моего первого визита в кабинет к психологу.

– Почему Рэйчел не выходила замуж?

– У нее были в приоритете другие ценности. А вы сами почему не женаты?

– Я в разводе, – говорит Моретти, как будто это и есть ответ на мой вопрос. – Звучит так, будто Рэйчел считали скучной женщиной.

– А мне это в ней нравилось.

Он улыбается, и у меня возникает такое чувство, что Моретти согласен со мной и одновременно может понять Рэйчел. Теперь она имеет для него большее значение, нежели остальные.

Глава 12

– Прости. Я так жалею, что не пошла с тобой!

– Не надо извиняться, – сказала она. Потом опустила голову и вытащила свой браслет-веревочку из-под манжеты больничной пижамы. Светлая золотистая соломка теперь стала какой-то корявой и приобрела цвет ржавчины, и Рэйчел попыталась сорвать браслет зубами.

Когда я в первый раз увидела ее, то сразу расплакалась, и Рэйчел удивленно склонила голову набок. Веки ее так распухли, что мне поначалу показалось, что глаза закрыты и она спит. Ее вид так испугал меня, как будто страшнее всего было само лицо избитой девочки, а вовсе не то, что с ней произошло.

Кроме того, что лицо ее чудовищно распухло, еще и кожа приобрела ярко-красный оттенок. Губы казались в два раза больше, чем были на самом деле, словно она нарочно раскрасила их губной помадой, умышленно размазывая ее по щекам и подбородку, а оба глаза заплыли и спрятались за иссиня-черными мешками фингалов. Кто-то успел расчесать ей волосы, оставив на коже головы ровные дорожки из зубьев гребешка. Швы на щеке и лбу покрывала жирная мазь. Одна рука была заботливо укутана в гипсовую повязку и покоилась у нее на груди.

Мы находились в больнице в Селби, в десяти километрах от Снейта.

– Как ты сюда попала?

– Колотила в дверь. Но они меня не повезли. Они испугались, что я умру по дороге в больницу, и тогда на них ляжет вся ответственность. Мне пришлось самой говорить с оператором экстренной спасательной службы, а они велели мне дождаться «Скорой помощи» на улице.

Это была супружеская пара, такого же возраста, как и наш отец, сказала она, с теми же привычками и манерой поведения.

– Какой у них адрес? – спросила я, поскольку твердо вознамерилась спалить их дотла, как только доберусь домой. Но Рэйчел так и не смогла вспомнить номер.

– Из больницы отцу уже сообщили?

– Нет. Я сказала, что он отправился в поход.

В этот момент в палату вошли двое высоких мужчин. Они оба не обратили внимания на стулья, поставленные для посетителей, и застыли у ее кровати.

Рэйчел повернула к ним свою искалеченную голову, и они попросили меня выйти в коридор. При этом они не стали закрывать дверь, а если бы попробовали, то я начала бы кричать так, что стены больницы просто бы рухнули.

Рэйчел рассказала полицейским все то, что уже успела доложить мне, только добавила, что у мужчины были черные волосы до подбородка, узкое лицо и выдающийся широкий лоб. Он был одет в холщовую куртку, которая была ему чересчур велика. Один из следователей остановил ее:

– А где вы были до этого?

– В доме у своего приятеля.

– А что вы делали на улице так рано?

– Я хотела вернуться домой.

– Вы там пили?

– Да.

– Сколько вы выпили?

Я мысленно молила ее соврать им.

– Четыре рюмки, – ответила Рэйчел. Стоя в коридоре, я только прислонилась лбом к стене и облегченно вздохнула. Наверное, она посчитала такое количество безопасным. Полицейские тоже пьют и должны понять, что четыре рюмки алкоголя, выпитые накануне, не должны сильно повлиять на восприятие действительности.

– Что-то еще? – спросил тот же полицейский. Второй все время молчал. Кажется, я так и не услышала его голоса.

– В каком смысле?

– Наркотики употребляли?

– Нет.

– Вы на этой вечеринке ни с кем не ссорились?

– Нет.

– И четко помните все события прошедшей ночи?

– Совершенно верно.

– Вы узнали этого мужчину?

– Нет.

– Может быть, вы его раньше где-то видели, только мельком?

– Нет.

– У вас есть бойфренд?

– Это был не мой бойфренд. Я никогда его раньше не видела.

– Мне бы хотелось услышать ответ на мой вопрос.

– Нет.

– Вы можете перечислить мне всех тех, кто присутствовал на вечеринке?

Полицейские еще несколько раз задали те же самые вопросы, а потом попросили написать заявление. И еще сказали, что как только найдут этого мужчину, сразу же свяжутся с ней. Но, разумеется, ничего подобного так и не произошло.

Глава 13

Рэйчел ездила в Бристольскую тюрьму. Я думаю, по такому случаю она должна была одеться соответствующе, чтобы быть уверенной в том, что он не сможет нанести ей вред. Причем для заключенного, в конце концов, эта встреча была куда сложней и хуже, чем для нее. Темная ткань, туфли на высоких острых шпильках, яркая губная помада. Рэйчел наверняка оделась как ее собственный адвокат.

Я представляю себе, насколько она была внутренне напряжена, а внешне хладнокровна. Ее переполняли ярость и чувство победы на подъезде в Бристоль. Полтора часа езды по скоростному шоссе. Это произошло в марте.

– Я нашла тебя. Я всегда знала, что найду.

Интересно, мучило ли Рэйчел сомнение относительно того, будет ли сейчас все кончено. Это были томительные минуты перед тем, как Хили сумел объяснить ей, что в то роковое лето он сам сидел в тюрьме. Сейчас мне трудно размышлять о тех событиях. Лучше самой проехаться до Бристоля.

– Мы попробуем закончить все как можно быстрей, – говорит Льюис, присоединяясь к нам в допросной комнате. – Необычно было бы для такой личности, как Рэйчел, подвергнуться случайному нападению два раза подряд.

– Что вы имеете в виду «такой личности, как она»?

– Она же не проститутка, – поясняет Моретти.

– К тому же она жила в районе с низким процентом преступности, – добавляет Льюис. – И не имела никакого отношения ни к криминальным группировкам, ни к наркотикам.

Я не поправляю его. Льюис работает как профессионал, он не газетчик, ищущий сногсшибательные заголовки и оттого ошивающийся в клубах Шордича. По которому я неожиданно начинаю тосковать. Я когда-то тоже носила полусапожки на шпильках, кожаные легинсы, черную ситцевую рубашку, и стоило все это мне целого состояния в «Оллсэйнтс» на Кингс-роуд.

Я откидываю голову назад. Больше всего Рэйчел нравился клуб за Хокстон-сквер.

– Давай пойдем туда и немного потанцуем, – говорила она, открывая свой ящичек с косметикой, и вот мы уже шли, перепрыгивая через ступеньки, на первый этаж.

Полицейские ждут по другую сторону стола.

Рэйчел потерла пальцем десну над своими острыми белыми зубами и свернула записку по ноге.

Моретти расстегивает пиджак и наклоняется вперед.

– Тяжкие телесные повреждения, – говорит следователь с шотландским акцентом, – по сути близки к убийству. Они и становятся убийством, если жертва при этом умирает. Ваша сестра была жертвой двух почти идентичных преступлений. – Последние слова он умышленно произносит с расстановкой. Я думаю, чтобы подчеркнуть, что в такое верится с трудом. – Мы хотели бы задать вам еще несколько вопросов относительно первого случая. Вы могли бы описать нападавшего?

– Мужчина был старше ее, лет двадцати пяти, ростом примерно метр восемьдесят, темноволосый, узкое лицо, выдающийся лоб. Вы полагаете, это был он?

– Нападавший, наверное, рассердился, когда жертва убежала, – говорит Льюис.

– Рэйчел не убежала. Она едва могла передвигаться.

– Он ее изнасиловал?

– Нет.

– Почему же прекратил нападение? – спрашивает Льюис.

– Она сама не знала. Может быть, ему показалось, что их кто-то увидел, а может, решил, что уже сделал все, что хотел. Сестра говорила, что он просто, покачиваясь, слез с нее и спокойно пошел прочь.

Подпрыгивающая походка, короткий шаг. Я могла бы даже изобразить ее для них, как это когда-то сделала для меня Рэйчел, но сейчас в этом нет необходимости.

– Мужчина ходил очень забавно, – говорю я. – Как будто на цыпочках.

Моретти записывает и это тоже. Над нами жужжат лампы дневного света. Рэйчел уже не вернется. Льюис видит, как я потираю лоб, и встает со своего места, чтобы выключить лампы. Электрическое гудение исчезает, комната погружается в полумрак. Дождь тихо стучит по стеклам окон, а моя жуткая головная боль начинает проходить.

Моретти открывает папку и говорит:

– Чтобы соблюсти все правила процедуры, я сейчас покажу мисс Лоренс три фотографии. Вы узнаете кого-нибудь из этих мужчин?

– Да.

Оба детектива напрягаются. Я стучу пальцем по средней фотографии.

– Откуда вы его знаете? – спрашивает Моретти.

– Он убил девушку в Лидсе.

– Вы когда-нибудь обсуждали этот случай с Рэйчел?

– Да, я показывала его Рэйчел, но она сказала, что это другой человек.

– Когда?

– Очень давно. Рэйчел тогда было лет восемнадцать или, может быть, девятнадцать. Я знаю, что его сразу же схватили. Нападавший был весь в крови и к тому же забрал у девушки браслет.

– Почему вы решили показать его фото Рэйчел?

– Мне показалось, что она бы сама захотела узнать про него.

– Но вы удивились, когда выяснилось, что она навещала Эндрю Хили, – напомнил Моретти.

– Меня удивило то, что она отправилась к нему на свидание в марте этого года. Рэйчел сама говорила, что хочет забыть обо всем этом, и я решила, что так оно и есть.

Мы тогда поехали в Рим и прогуливались по лимонной роще за городом.

– Ты была права, – сказала сестра, процарапала ногтем кожицу лимона и понюхала ее. – Настало время остановиться.

В тот вечер мы устроили праздник и наслаждались пастой, запивая ее вином. Я торжествовала в полной уверенности, что все закончилось.

– Пять лет назад Рэйчел сказала мне, что больше не будет искать его.

– А как именно она его искала? – поинтересовался Моретти.

– Мы читали газеты. – Мы действительно читали о каждом изнасиловании, нападении и убийстве в Йоркшире, включая даже самые свежие. У меня голова была ими забита, я только и думала, что о преступлениях. Оставаясь одна, я даже в такси не садилась после одной из историй. – А в самом начале мы еще ездили в Лидс и Галл.

– Для чего?

– Может быть, преступник приехал к нам на поезде.

– Это вы так решили или Рэйчел?

– Кажется, она.

– Вам известно, почему именно?

– Нет. А кто такие остальные двое мужчин?

– Актеры, – поясняет Льюис. – Такова процедура опознания подозреваемого с помощью фотографий.

– А почему вы решили, что это может быть тот самый мужчина? – спрашиваю я.

– Он вышел из тюрьмы Уайтмура за три недели до смерти Рэйчел, – говорит Льюис. – А убийство женщины в Лидсе очень напоминает первое нападение на Рэйчел. Кроме того, когда на нее напали, он жил в Хенсолле, рядом со Снейтом.

– Нет, – повторяю я, – это не он тогда напал на Рэйчел.

Детективы продолжают задавать мне вопросы о первом нападении. Интересуются нашими знакомыми даже после того, как я напоминаю, что Рэйчел хорошо разглядела лицо нападавшего и была уверена в том, что не знает этого человека. Эндрю Хили был чем-то похож на него, хотя ей пришлось еще учесть возможные перемены во внешности, которые могли произойти за пятнадцать лет. Преступник мог поправиться или похудеть и, в конце концов, банально постареть. Следователи продолжают делать заметки. Мне представляются полицейские, которым приходится еще и участвовать в пресс-конференциях во время ведения расследования, и мне становится интересно, кто-нибудь из них за это время уже смог бы разгадать нашу загадку?

Глава 14

Наш папа не отправлялся ни в какой поход, он гостил у приятеля в Сандерленде, у того самого, который помог ему устроиться на работу на строительный участок. На третий день после того, как Рэйчел отправили в больницу, мне удалось поговорить с отцом, и я сказала, что она сломала лодыжку.

– Ты можешь позвонить в больницу Селби и сказать, что ты не возражаешь, если они отпустят ее с сестрой. Вот номер…

Это, конечно, не должно было бы сработать, но больница была переполнена и к тому же была государственной, поэтому лишняя койка оказалась бы им весьма кстати.

В последний день пребывания Рэйчел в больнице Элис взяла машину своей матери, и мы отправились забирать ее домой. На пути назад Рэйчел молчала, и я подумала, что, несмотря на то, что она хорохорится, ей страшновато возвращаться домой.

Все утро мы с Элис готовились к ее приезду. Взяли напрокат шесть видеофильмов. Купили литр супа со свиными клецками и всякой другой интересной еды. Мы специально съездили в итальянское кафе в Уитли, где купили целый килограмм орехового мороженого. Я приобрела бутылку чистящего средства – совсем не такого, каким мы привыкли пользоваться каждый день у себя дома, – и тщательно отскоблила ванну. Мне пришло в голову, что Рэйчел, хоть никогда раньше этого не любила, сейчас вдруг захочет хорошенько помыться. Потом нас посетила гениальная идея – и мы взяли на время у знакомых собаку, щенка лабрадора кремового окраса.

Рэйчел даже не спросила, чей он. Это был плохой выбор, как я поняла уже потом. Например, подошел бы доберман-пинчер. Мы могли его найти, псов этой породы полно в Снейте и на фермах. Когда она увидела щенка лабрадора, то сразу поняла, что мы обе ничегошеньки не понимаем в собаках.

Рэйчел медленно поднималась по лестнице в свою спальню. Занавеска была по-прежнему сдвинута в одну сторону, так что золотистый солнечный свет озарял ее руку. Забравшись в постель, она натянула на себя пуховое одеяло и закрылась им до подбородка. Я прилегла рядом с ней, но только лицом в комнату. И увидела кучи разбросанной одежды, стопки книг, пустые пивные бутылки, пачки из-под сигарет и пустые зажигалки. Ее зеркало стояло на полу, рядом с радиоприемником и несколькими золотистыми футлярами губной помады.

В комнате было немало хлама, но тем не менее она казалась достаточно свободной. Рэйчел не стала занимать пространство безделушками и, в отличие от меня, не собирала сувениры и не выставляла их напоказ. Никаких спичечных коробков – только если требуются спички. Единственным украшением на стене оставалась карнавальная маска с длинным, загнутым, как клюв, носом, которую она нашла как-то по дороге в Лидс. Вероятно, кто-то выкинул маску, возвращаясь домой с вечеринки.

Интересно, что с ней стало теперь. По пути к кровати Рэйчел, похоже, даже и не взглянула на собственную комнату. Так мы и лежали, повернувшись в разные стороны на подушке, и слушали, как внизу поскуливает щенок.

Вскоре после выписки из больницы Рэйчел приобрела дубинку у старшего брата Рэйфа. Богу одному известно, где он ее достал. Это был металлический брусок, вроде полицейской дубинки, только поменьше размером. Рэйчел тогда еще спросила:

– Если это как раз то, чем полицейские пользуются вместо пистолетов, она должна действовать так же надежно, как и пистолет, верно?

В тот первый вечер Элис приготовила молочно-ореховые коктейли, и мы пили их и смотрели полнометражный мульт про лисиц. Рэйчел сказала, что совсем не хочет есть из-за лекарств, которые должна принимать. Она частенько дергалась на кровати. Никто из нас при этом не смотрел ни друг на друга, ни на дверь, ни на окна. Мы только пялились на экран, пока не наступила ночь.

На следующий день она заявила:

– Я отправляюсь в Галл. Хочешь поехать со мной?

– А зачем?

– Мне нужно пройтись по магазинам.

Насколько я помню, Рэйчел никогда еще в жизни не нужно было проходиться по магазинам. Ну, хотя бы потому, что у нее никогда и денег-то не было.

В Галл мы ездили редко. Чаще бывали в Лидсе, там посещали «Гараж», «Вэйрхауз», «Клубную мяту». Там мы покупали себе кебабы или острые сосиски, запеченные в булочках, и наблюдали за студентами, развлекающимися на центральной площади.

Совсем не тем, по моему мнению, должна была в то время заниматься Рэйчел. Ей нужно было бы хорошенько отдохнуть. А она так до сих пор даже не приняла ванну.

В Галле я повсюду следовала за ней, по букмекерским конторам, по пабам. Люди везде пялились на нас. Рэйчел еще не сняли швы, а лицо было таким же распухшим и все в синяках. Когда проводник в поезде спросил, что же случилось, я думала, что она соврет и сошлется на дорожную аварию. Но она вместо этого заявила:

– Меня избили. Этот человек роста примерно метр восемьдесят, темноволосый, прическа почти закрывает шею, носит холщовую куртку. У него узкое длинное лицо, а лоб выступает вперед, да так, что все кости видны. – Она даже провела пальцем у себя по лбу, чтобы можно было представить это наглядней. Потом она написала что-то на оборотной стороне билета и передала его проводнику. – Это мой номер, вдруг он вам повстречается.

Мы провели весь день в Галле, потом еще один, после чего отправились в Лидс. Эти поездки были изматывающими. Рэйчел едва передвигалась, пешие прогулки причиняли ей сильную боль. Я смотрела на то, как сестра, прихрамывая, исследует все магазины и пабы, и мне было ее так жаль, что становилось трудно дышать.

Я понимала, что мы не найдем нападавшего, и на обратном пути мы обе чувствовали себя вымотанными и несчастными. Всю дорогу от вокзала домой Рэйчел надеялась, что мы его встретим, а я – что не встретим.

Полиция ничем не помогла. Рэйчел отправилась в участок и поговорила с детективом, но вся беседа свелась к тому, что он выпытывал у нее информацию о потоке наркотиков в Снейт. Кроме того, что Рэйчел запомнила его лицо, она рассчитывала еще на то, что слышала его голос. У него был такой же говор, как и у нас. Значит, мужчина был из местных.

Мы решили, что нападавший небогат, потому что сами были бедны, а он был родом из нашего города. Мы стали ходить по тем местам, которые бы посещал наш отец, в основном это питейные заведения. Ну, такие, куда пошел бы человек, склонный к насилию, куда бы отправился монстр. Притом нам было трудно понять, что же нравится тому человеку, который любит причинять боль женщинам.

Глава 15

Этим утром в реке Хамбер было найдено тело той самой женщины, о пропаже которой я слышала в день гибели Рэйчел. Ее звали Николь Шеперд. В Хессле водолазы обследовали сваи моста, который слишком долго ремонтировался. Они-то и обнаружили спальный мешок, утяжеленный шлакобетонными блоками. Кто-то сбросил его с середины моста, но река в этом месте неглубокая, метров десять, и течение медленное.

Я дочитываю статью, а внутри меня все переворачивается. Я сгорбилась в своем пальто, сидя за одним из столиков снаружи гостиницы. Я прижимаю газету локтями, чтобы ветер не унес ее. Разумеется, тело серьезно пострадало. Интересно, а смогут ли они выяснить, кому же принадлежал спальный мешок?

Над дверцей киоска звенит колокольчик, и я поднимаю глаза. Выжидаю пару секунд, потом поднимаю руку и приветливо машу.

Кит Дентон отвязывает собаку и переходит через улицу, чтобы добраться до меня. Его тень заползает на столик, и я гляжу на него, закрывая глаза ладонью от света. На Ките все то же пальто, в которое он был одет во время прогулки по каналу, но теперь оно не застегнуто, а под ним спецовка. Он весь такой крепкий и высокий, но все же где-то в самой середине достаточно мягкий.

– Добрый день, – говорю я. Я складываю газету и оставляю ее на скамейке рядом.

– С вами здесь хорошо обращаются? – интересуется он, указывая на гостиницу.

– Да.

Он кивает. Пауза затягивается, и я просовываю руку в газету, чтобы мне стало поуютней. Откуда-то из-за гостиницы доносятся звуки работающего утрамбовщика, и Кит поясняет:

– Эту дорогу они чинят уже несколько недель.

Собака кладет передние лапы мне на колени, и я чешу ей за ушами. Она прижимает голову к моей груди. Кит произносит:

– Было приятно повидаться с вами. Может быть, мы еще чем-то можем быть полезны. – С этими словами он отступает, поводок натягивается, и собака опускает лапы со скамейки, и вот я уже не могу дотянуться до нее.

– Вообще-то, – начинаю я, и он останавливается, – мне только что позвонили. Полиция уже закончила осмотр машины, принадлежавшей Рэйчел. Она сейчас находится в Дидкоте, а автобусы туда не ходят.

Дентон смотрит на меня так, будто не понимает, что я имею в виду. Я выжидаю некоторое время, и вот он говорит:

– Это не проблема. Я могу отвезти вас туда прямо сейчас, если нужно.

Я захожу к себе в номер и беру с собой нож для разделки мяса, завернутый в кожаную перчатку, и газовый баллончик. Выйдя из комнаты, я тут же сообщаю управляющей, что Кит Дентон сейчас отвезет меня в Дидкот. Она улыбается и замечает:

– Как это мило с его стороны.

Кит подъезжает на черном «Рено».

– Это не фургон, – говорю я, забираясь внутрь.

– Он у меня только для работы, слишком много горючего ест.

В кармане я сжимаю газовый баллончик. Он держится обеими руками за руль. Я думала, что мне будет страшно, но вместо этого меня охватывает предвкушение грядущих событий, и я понимаю, что внутри меня нарастает некая сила. Кит начинает нервничать.

Мы едем через Марлоу. Дверца рядом со мной не заперта, я опускаю стекло окошка. День выдался ясный, и он не возражает против легкого потока свежего воздуха. Кит спрашивает меня, есть ли у нас родственники в округе, и я отвечаю ему отрицательно. Он включает радио. Я показываю путь на шоссе. Он въезжает на скользкую дорогу, и тут я замечаю:

– Наверное, для вас это особенно трудно.

– Почему?

– Вы же видели ее прямо перед случившимся.

Его руки крутят руль, сначала в одну сторону, потом в другую.

Если это сделал ты, думаю я, то я тебя уничтожу. Кит подается вперед, чтобы проверить, нет ли транспорта в ближайшем переулке, и только потом едет, делает все это с преувеличенной осторожностью.

Долгое время он молчит, потом говорит:

– Возможно, он уже был там и только ждал, когда я уйду. Мне надо было быть повнимательней.

– Вот тут съезд, – говорю я. Мы проезжаем мимо вереницы магазинов, потом целого складского хозяйства. Кит едет медленно, сверяется с номерами домов. Здесь совсем нет пешеходов, и впервые за все время нашего путешествия мне становится боязно.

– Сюда.

Он тормозит возле стоянки, где у входа в будку сидит охранник. Кит передает ему в окошко мои права, и мы молча ждем, пока тот проверит свои записи. Кажется, мой спутник не находит себе места, и теперь я думаю о том, уж не приезжал ли он сюда за своим фургоном после того, как его обыскивали на предмет наличия крови моей сестры.

Охранник возвращает права и открывает ворота. Кит трогается с места, и мы начинаем двигаться вдоль первого ряда. Я осматриваю каждую машину, и тут он останавливается около джипа Рэйчел. Кит поворачивается ко мне, губы его сжаты, но он улыбается и ждет, когда я выйду.

– Спасибо. Вы не голодны? – спрашиваю я. – Может быть, я смогу вас где-нибудь угостить?

Мы договариваемся встретиться в «Дак энд Кавер». Он уезжает, а я остаюсь в машине сестры и запираюсь изнутри. В салоне стоит знакомый запах, здесь тепло и пыльно. Я открываю бардачок и достаю оттуда золотистый футлярчик губной помады насыщенного темно-красного оттенка.

Ей еще так много оставалось сделать. Не то чтобы Рэйчел сама задумала нечто грандиозное, а если и так, то мне об этом ничего не рассказывала.

Но случилось ужасное. У нее отобрали все. Ей нравилась красная губная помада, но она уже никогда не будет стоять в проходе магазина и сравнивать оттенки на тыльной стороне ладони. Ей нравилось кино, но теперь она никогда не сможет посмотреть в отпуске все те фильмы, которые планировала. Она обожает хлеб с помидорами, но она уже никогда не вернется домой с работы и не начнет смешивать миксером томаты, чеснок и оливковое масло, чтобы потом намазать этот соус на кусочек поджаренного хлеба и съесть его стоя, прямо на кухне.

* * *

В пабе «Дак энд Кавер» Кит заказывает виски. От разочарования я оседаю. А ведь именно тут подают «Теннетс», светлое пиво, банками из-под которого была завалена площадка на холме.

– Мисс?

– Баночку «Теннетс», пожалуйста, – говорю я, пальцем указывая на пиво. Кит никак на это не реагирует. Бармен подает нам напитки, прислоняется к стойке спиной и, сложив руки, наблюдает за тем, как борзые бросаются вперед по дорожкам.

– У вас это правило – днем пить виски? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Кит, также следя за собаками.

– А что вы обычно пьете? Какой ваш любимый напиток? – громко произношу я, чтобы бармен поправил его, если тот вздумает соврать.

– Такого нет.

Борзые исчезают в туманной дымке. Бега заканчиваются, на фотографии показано, какая была разница между мордами первых двух собак на финише. Морды у них длинные, как у лошадей.

– Что-нибудь на закуску? – интересуется бармен.

– Я не голоден, – отзывается Кит.

– Я тоже.

Бармен достает пачку «Бенсон и Хеджес» с полки и отправляется на задний дворик, оставив дверь приоткрытой. Если закричать, он услышит и вернется в бар. Я не знаю, кто из этих двух мужчин сильней и одержит победу. Делаю большой глоток пива и тут же жалею, что это не виски.

– Вы вызвались помочь мне, – напоминаю я.

Кит не выпрямляется и не смотрит на меня, выглядит он напряженным.

– Рэйчел была милая. Такая милая женщина.

– Вы испытывали к ней симпатию?

– Я женат.

Я пожимаю плечами, и он продолжает:

– Нет, совсем не так.

– А как?

– Вы насчет Таши? У нас все хорошо. Нормально.

– Нет, я насчет Рэйчел.

Кит ставит виски на стол, и мне кажется, что он мне сейчас хорошенько врежет.

– Я ее почти не знал.

Ничего страшного не происходит, но я уверена, что ему все же очень хотелось вмазать мне.

– Я не говорила вам, когда нужно остановиться, – замечаю я, а он внимательно смотрит на меня. – Откуда вам известно, какая именно машина принадлежала ей?

– Я просто работал у нее в доме.

– А Рэйчел говорила, что вы буквально с ума по ней сходили.

Кит кладет на стойку бара купюру, а сам уходит. Я не уверена, что должна была сказать именно то, что сказала. Рэйчел никогда даже не упоминала его имени.

Глава 16

Звонит Моретти.

– Мы закончили осмотр дома. Сейчас я дам вам номер агентства по уборке помещений.

– А вы сами разве этим не занимаетесь?

– Нет.

– Вы оплачиваете их услуги?

– Нет.

– Тогда ничего убирать не надо. Ведь при этом можно испортить улики или…

– Все, что нам там было нужно, мы сделали, – говорит он, и я все же записываю телефон агентства. Оно называется «Комби Клинерс». Пока не спросишь, и не узнаешь, чем именно занимается компания.

– Вам непременно захочется убраться в доме, прежде чем вы вернетесь, – говорит он. – Мы можем договориться так, чтобы люди уже были на месте, когда вы появитесь. Они разожгут камин, проверят работу котла. Многие семьи хотят, чтобы дом посетил священник. Может быть, для вас тоже устроить что-то такое?

– Какие семьи?

– Это знакомые – ваши и Рэйчел.

– А, вот оно что. – Я подумала, что он имел в виду совершенно посторонних людей или охрану, от чего бы я не отказалась.

– Нет, спасибо, не нужно.

* * *

Я решаю, что не стоит ждать бригаду уборщиков.

На вязах, по обеим сторонам от входа в дом Рэйчел, еще остается немного желтых листьев. Какой-то шум спугивает птиц с деревьев, и они, вспорхнув, начинают кружить в небе. В воздухе пахнет водой и грязью, а еще сеном и дымком, такой аромат стоит во всех пригородах в ноябре. Через дорогу соседка Рэйчел катается верхом по своему участку на той же крапчатой лошади, как и в тот день, когда погибла моя сестра.

В доме профессора из трубы поднимается дым. На открытой парковке стоят два автомобиля. На холмах ветер гнет боярышник, и струйка дыма становится горизонтальной.

Я открываю дверь, и мне кажется, что в доме кто-то есть. У меня такое ощущение, что тут где-то опускается половица. Замираю на ступеньке, прислушиваюсь, но скрипа не слышно, нигде не закрываются и не распахиваются двери.

Я не могу это сделать. Кровь, перепачкавшая стены и пол, уже почернела. В ушах начинает звенеть. Но Рэйчел могла оставить внутри что-то, касающееся Кита, или следившего за ней человека, или своего друга из больницы.

Я включаю термостат, и в подвале раздается рычание работающего котла. Все мое тело скрючивает от одного этого звука. Я смотрю на перила. Собачий поводок их не повредил, и среди четырех деревянных подпорок та самая, к которой он был примотан, ничуть не отличается от остальных, если не считать нескольких пятен. Непонятно, с какой стати, мне вспоминается Челси, балконы с похожими белыми перилами с обеих сторон.

Я смотрю на потолок и действительно вижу на нем большую трещину. Насчет этого Кит сказал правду. Батареи начинают шипеть, я прохожу через гостиную. Все самое важное наверняка отыщется в ящике под столом Рэйчел, но я решаю начать поиски с первого этажа. Я перемещаюсь по комнатам, пытаясь обнаружить что-то необычное, что полиция могла бы пропустить.

Все покрыто тонким слоем черной угольной пыли. Я провожу по ней пальцем и принюхиваюсь, но она ничем не пахнет. А еще полиция оставила лед в раковине на кухне, в остальном ничего не изменилось. Чайник стоит на плите, тут же миска с каштанами.

К задней двери прислонен топор Рэйчел. Это пробуждает у меня надежду, как будто у сестры появляется реальный шанс.

Я представляю, как вхожу в дом, а огни уже горят. В гостиной полно людей, кто-то готовит ужин на кухне, лампы ярко горят и освещают всякий хлам вокруг. Нет, легче от этого не станет. Потом я представляю священника, который проходит по всем комнатам, читая псалмы, но единственные строчки, которые мне сейчас приходят на ум, это из стихотворения.

И я хочу остаться там,

Где не бывает бурь…

Я смотрю через окно на долину и дальше, пока мне не начинает казаться, что я вижу то самое пустое пространство в ветвях деревьев. Он мог войти в дом в любой из тех дней, когда следил за ней. Рэйчел оставляла ключ под ковриком, и наблюдатель мог сам проникнуть внутрь, когда она была на работе или просто спала. Я стараюсь больше не думать об этом. Теперь я и сама не знаю, как почувствовать себя в большей безопасности – запереть входную дверь или, наоборот, оставить открытой.

Я включаю лампу, и кухня начинает слабо светиться, за окнами моросит дождь. Возле входа стоит круглый деревянный стол, на полу потертый коврик, вдали плита. Возле раковины на подоконнике стоит стакан с водой, в нем пучок петрушки. Над раковиной полка, на ней пачка розово-зеленых полосатых макарон, похожих по форме на маленькие треуголки.

У Рэйчел был пунктик насчет билетов в Рим. Представляю, как ей продолжают приходить сообщения о наличии таких билетов на почту и так и остаются непрочитанными…

Я открываю ящики буфета, и они чуть пахнут – как всегда – ладаном. Я внимательно смотрю на упаковки с чаем, пакеты чечевицы, баночки с лимонным шербетом, коробочки с желейными и лакричными конфетами. Несколько недель назад мы как-то раз пришли после кино, и Рэйчел подошла к столу, на котором стояла баночка с лакричными конфетами, а она оказалась пустой.

– Это ты постаралась? – спросила она.

– Ну, прости меня, – ответила я.

Рэйчел даже не сняла пальто, а сразу указала на опустевшую банку пальцем в перчатке. Не могу сейчас вспомнить, прозвучал ли тогда ее голос испуганно или она просто обиделась на то, что я съела все сама. Странно было спрашивать, кто это сделал, как я сейчас понимаю. А кто бы еще мог их съесть, если не я?!

Я выхожу из кухни и тут же спотыкаюсь на ровном месте. Сначала я слышу какие-то звуки, как в туннеле, потом становится тихо, а картинка передо мной распадается на пиксели. Я опускаю голову и прислоняюсь лбом к столешнице, пока снова не начинаю слышать порывы завывающего ветра, бродящего по дому, шум проезжающей мимо машины и свое собственное дыхание.

Я поднимаюсь по лестнице, а потом долго смотрю на отпечатки рук Рэйчел на ступеньках. Я словно вижу порезы на ее пальцах и три глубокие раны на ладони.

Держась за перила, аккуратно поднимаюсь еще на одну ступеньку. Потом ползу по лестнице, а пустой тусклый коридор словно растягивается передо мной. Проползаю мимо открытых дверей. Комнаты за ними залиты бледным светом. Я прижимаюсь к полу там, где я видела сестру в последний раз. Мне кажется, что у меня не будет сил подняться. Я вспоминаю ноги Рэйчел, одетые в носки.

В спальне до сих пор остается ее запах. В долине над радиовышкой светится туманный красный ореол. Батареи шипят, и пар начинает согревать комнаты.

В столе, в самом низу, есть два ящичка для хранения документов, и я начинаю перебирать бумаги. Может быть, ей кто-то писал письма. Рэйчел была умной девушкой. И если понимала, что за ней следят, то должна была хранить записи на этот счет.

Здесь целые пачки документов: бумаги из больницы, из банка, старые письма, расписки, списки всевозможных проектов для дома. Чтобы разобраться во всем этом, требуется масса времени. Но я не нахожу ничего насчет Кита, ни одного упоминания его имени. По Мартину тоже пусто. Никаких подозрительных писем или просто записок.

В ванной стоит кувшин с оливковым маслом и морской солью. Сердце у меня снова вздрагивает. Кажется невероятным, что Рэйчел могла этим заниматься. У кого есть на это время? Хотя тут как раз много времени и не требуется. Нужно лишь налить чашку оливкового масла и вмешать в него соль. Кувшин такого же коричневого цвета, как и пузырек с перекисью водорода, стоящий рядом. Перекись она использовала при порезах, а еще чтобы избавиться от воды в ушах после плавания.

Рэйчел должна была переехать в Корнуолл, в местечко, которое находится в пяти часах езды отсюда. Интересно, а достаточно ли это далеко. Хотя там она бы чувствовала себя в безопасности. Там повсюду крохотные деревеньки. Деревья стоят стеной. Там веками успешно скрывались контрабандисты. А Сент-Айвс довольно большой, и она могла бы слиться с его жителями.

В китайском ресторане я спросила Льюиса, почему же тому мужчине, который напал на нее пятнадцать лет назад, понадобилось столько времени, чтобы разыскать ее. Тогда он мне ответил: «Возможно, нападавший не знал ее имени».

Интересно, думала ли Рэйчел, что ей стоит через силу заставить себя выйти из дома и позвать на помощь, чтобы остаться в живых. Может быть, умирая, она все равно думала, что вот сейчас, только досчитаю до трех…

В багажнике автомобиля я нахожу два чемодана с ее вещами. Значит, сестра действительно уже начала собираться в Корнуолл.

Глава 17

Я шагала по тропе среди утесов в Полперро, где растут береговые розы. Я несла продукты к нам в домик. Бутылки с тоником, вишню, картофель, шпинат, чипсы, лимоны и дюжину гребешков. А еще в городском магазине продавали лед и хворост. Впрочем, в Корнуолле все магазины торговали льдом и хворостом.

Бутылки с тоником били меня по коленям. Внизу какая-то моторная лодка проложила себе дорогу среди целой тучи чаек. Она смотрелась как-то волшебно в окружении птиц. Вообще тут многим можно восхищаться: сваями в доке, якорными цепями, исчезающими глубоко в воде.

В Корнуолле мы ужинали вместе каждый вечер, и у нас были бесконечные темы для разговоров. Сестра была самой любимой моей собеседницей, потому что ее интересовало именно то же, что и меня. Рэйчел готовила еду, а я ходила по магазинам, и меня это вполне устраивало. Мне нравилось наблюдать за тем, как все лодки устремляются в одну сторону от причала и как они все вместе устраиваются в гавани на ночь.

Я умирала от голода. Мы все время хотели есть.

– Это все морской воздух, – пояснила тогда Рэйчел.

Я ходила за продуктами почти каждый день, чтобы пополнить наши запасы. Мне хотелось соли, чипсов с уксусом, которые на вкус напоминали морскую воду, а Рэйчел уплетала ириски целыми упаковками.

– Какое отношение имеют ириски к океану? – спросила я сестру, а она ответила:

– Они так же восхитительны.

Я несла продукты по тропинке. Берег был усыпан розовыми розами, а центральная улица Килбурна находилась от нас за сотни километров. Позже, когда я разобрала сумки с продуктами, солнце, пробиваясь сквозь ряды серых туч, зажгло красную тропинку на воде.

– Солнечная дорога, – заметила Рэйчел.

Глава 18

Когда я возвращалась из дома сестры, на дороге мне встретился священник. Он остановил меня и представился. Ему на вид чуть больше тридцати, и он напоминает мне тех мальчишек, с которыми я ходила в школу. Кто знает, как так получилось, что он очутился здесь, да еще в такой роли. Ему больше подошла бы работа банковского служащего.

Священник спрашивает меня насчет похорон.

– Они пока еще не разрешают мне похоронить Рэйчел, – говорю я. Мы стоим у ручья, тоненькой струйки, исполняющей скорее декоративную роль в городке. Он извивается по Боар-лейн между домами и дорогой. Священник убеждает меня, что в любом случае можно провести панихиду, и предлагает самому отслужить службу.

– Рэйчел не была религиозным человеком. Она считала, что любая религия предполагает поклонение, а некоторые, ну как ваша, просто лучше отвлекают людей от того факта, что необходимо поклонение.

– Это может быть и светская служба, – говорит он. Его желание угодить начинает нервировать меня. Не этого я ожидала от священника.

– Ах, даже так? – спрашиваю я, а он в это время скидывает в ручей камешек мыском ботинка. Мы оба смотрим на то, как камешек тонет в воде.

Священник говорит:

– Я хочу помочь и считаю, что панихида обязательно должна быть проведена. Чтобы почтить память Рэйчел. У нас есть помещение на сто человек. Не хотите ли пройти и посмотреть прямо сейчас?

Пыль, дерево, зимний солнечный свет, окна с черными средниками, запах свечей, похожий на тот, что растапливала моя соседка по комнате в Эдинбурге, когда смешивала краску с пчелиным воском для своего художества. Англиканская церковь. Нам никогда не приходилось посещать церковь, когда мы еще были девочками, поэтому она вызывает у меня воспоминания только о венчаниях и Анне Болейн.

– Здесь было бы хорошо, – соглашаюсь я.

Итак, мы сидим в первом ряду в пустой церкви, планируем, как провести службу, и он говорит:

– А я ведь знал ее.

– Правда?

– Она иногда оставляла у меня Фенно.

Мне кажется, что у священника не слишком много обязанностей, а он, должно быть, человек одинокий. Представляю себе, как он ведет беседы с Фенно во время прогулки, и мне кажется, что у меня сейчас разорвется сердце.

Мы обсуждаем телефонные звонки. Прежде чем позвонить Хелен, я выхожу в сад и шагаю вдоль церковной стены. Рэйчел была ее лучшей подругой и крестной матерью ее дочери.

Хелен всегда заставляла меня понервничать. Она приехала в Оксфорд из Мельбурна вместе с дочерью Дейзи, когда та была еще младенцем, и воспитала ее самостоятельно, одновременно учась на медсестру, а потом еще и работая по специальности. Одна мысль о том, как Хелен в одиночку справлялась со всем домашним хозяйством, всегда вызывала во мне чувство собственной несостоятельности. Трудно представить, как она успевала отдавать ребенка в ясли, а после смены забирать домой, при этом постоянно грея молочные смеси для ребенка. Мне кажется, у меня и часть работы не получилась бы, а Хелен безропотно успевала повсюду.

Она отвечает на звонок, и голос ее поначалу кажется мне чересчур жестким. Мы обсуждаем полицейское расследование, и Хелен соглашается произнести прощальное слово.

После недолгой паузы я спрашиваю:

– Какой Рэйчел была последнюю неделю?

– Нормальной, разве что немного замкнутой. Она говорила, что работа отнимает много сил и времени.

– Почему Рэйчел поехала пожить у вас?

– У нее котел в подвале сломался, – поясняет Хелен, – и дом остался без отопления.

Рэйчел солгала ей. Я бы заметила, если бы в доме было непривычно холодно в пятницу вечером.

– Она говорила вам о том, что вскоре переезжает? – интересуюсь я.

– Нет. А куда?

– В Корнуолл. Сейчас она уже могла быть там.

– Нет, это невозможно. Рэйчел ни разу и словом не обмолвилась.

– Как вы считаете, кто мог это сделать? – спрашиваю я.

– Я не знаю. – Хелен замолкает ненадолго. – Может быть, Рэйчел вообще тут ни при чем, а во всем виновата эта местность.

– Что вы имеете в виду?

– Слишком уж места у нас уединенные, хотя не так далеко проходит шумная автострада. А куда именно в Корнуолле она собиралась отправиться?

– В Сент-Айвс.

– Мне казалось, что ей нравится Лизард.

– Мы были там. Рэйчел никогда бы не выбрала место, где была раньше, если хотела спрятаться от кого-то. Она когда-нибудь вам говорила про человека по имени Кит Дентон?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да. Вы считаете, что именно из-за него она хотела переехать? Но Корнуолл не очень далеко, туда езды всего пять часов.

– Но кажется, что он дальше, – говорю я. – А человека разыскать не так-то просто. Особенно если сменить имя и фамилию.

– Сомневаюсь, что Рэйчел чувствовала какую-то опасность. Она бы обязательно об этом рассказала.

– Кто-то с холмов следил за ней и ее домом.

Я понимаю, что Хелен не верит мне. Я возвращаюсь в церковь, и священник говорит:

– Вы уже решили что-нибудь насчет музыки?

– Да, это гимнопедия номер один.

Он обещает найти органиста.

– А люди доверяют вам свои секреты? – спрашиваю я.

– Иногда.

– Если бы кто-то из ваших прихожан сообщил вам о том, что совершил какой-то плохой поступок, как бы вы отреагировали?

– Не знаю, – отвечает он. – Все зависело бы от серьезности этого поступка.

В день панихиды мои друзья начинают приезжать в «Охотники». Это тревожит. Я думала, что все остановятся в Оксфорде.

Я сижу на лестничной площадке и прислушиваюсь к тому, как они шумят внизу и постоянно натыкаются один на другого. Несмотря на все обстоятельства, в таких мероприятиях есть что-то несерьезное, как будто это свадьба или встреча со старыми школьными друзьями.

– А я и не знал, что ты тоже приедешь, – вот такие слова я слышу снова и снова.

Я узнаю голоса внизу, но особого восторга при этом не испытываю. Почему-то не хочется видеть никого из их обладателей. Я сижу на ступеньках сгорбившись и удивляюсь тому, что когда-то эти люди были мне приятны.

Но вот ко мне стремительно приближается Марта. Прежде чем я успеваю что-то сказать, она уже здесь, на лестничной площадке, и заключает меня в объятия.

* * *

В ночь перед похоронами Рэйчел я не могу заснуть. Страх растет с каждым часом, а на другой день превращается во что-то другое, более ужасное. Мне будет трудно пережить похороны без надлежащего отдыха. У меня нет ни снотворных таблеток, ни транквилизаторов, зато имеется бутылка красного вина, та самая, которую я купила для Рэйчел еще в Лондоне. В номере штопора нет. Я спускаюсь вниз, но тяжелые деревянные двери в бар уже заперты. У себя наверху я молча пялюсь на бутылку. Ножом я снимаю фольгу, потом думаю о том, как бы мне справиться с пробкой.

И тут на полочке в ванной комнате я обнаруживаю отвертку. Наверное, кто-то что-то чинил тут и забыл инструмент.

Я вонзаю отвертку в пробку и проталкиваю ее в глубину горлышка. Пробка расщепляется, в стекле образуется трещина, сургучная печать раскалывается, и вино с силой выплескивается наружу. Красная жидкость брызжет мне на живот и каплями стекает с груди.

Я сижу с отверткой в руке. Вино стекает по рукам, очерчивая вены. Влажная рубашка прилипает к животу. На стене остались следы красных брызг, а по комнате распространяется тошнотворный запах. Я остаюсь на своем месте, в окружении грязных, перепачканных стен. В ушах поднимается страшный шум, и я все крепче сжимаю отвертку в руке.

Глава 19

Перед началом траурной церемонии я внимательно просматриваю всех пришедших в церковь. Я готова убить каждого в обмен на свою сестру. Они стоят по трое в ряд, выстроившись за скамьями и вдоль стен. Я узнаю некоторых из них. Вот эти были в библиотеке, те встречались в пабе, а вон тех я видела на канале. Я замечаю Льюиса, Моретти и женщину-детектива, которая поднялась на холмы вместе с Моретти в тот самый день. Они сидят порознь. Поначалу я принимаю это за тактический ход со стороны полиции, но, возможно, они просто приехали сюда в разное время, а церковь заполняется очень быстро.

Папа наш так и не появился. Насколько мне известно, полиция его так и не нашла, но это же похороны старшей дочери! Он мог узнать о смерти Рэйчел и самостоятельно. И сейчас проковылял бы по проходу, устроился бы рядом со мной и начал выдавать свои теории о случившемся. А теперь двери в церковь закрыты, и я думаю, никто не станет возражать, если я собственноручно запру их на замок.

Здесь много людей, которых я вообще не узнаю, а этого я никак не ожидала. Мне казалось, я с легкостью отыщу незнакомца среди приезжих. Тот, кто сделал это, может появиться сегодня в церкви.

В толпе я обнаруживаю Кита Дентона. Льюис тоже имеет возможность наблюдать за ним, он устроился через проход. Я даже рада этому, потому что не смогу все время следить за Китом. На задней скамье я замечаю темноволосую женщину и поворачиваюсь к Марте.

– Среди нас есть журналистка, – говорю я, указывая в сторону женщины.

Марта быстро идет по проходу, пока не достигает последнего ряда. После короткой беседы журналистка поднимается со своего места, протискивается среди приглашенных и покидает церковь через главный вход. Перед этим она успевает криво улыбнуться мне, как будто мы обе задумали какой-то розыгрыш. При этом журналистка не испытывает никакого смущения, даже когда все присутствующие начинают пялиться на нее. Я ей завидую. Она, похоже, по-настоящему свободна.

Приехал Стивен, и я осознаю этот факт с ужасом. Он подходит и целует меня в щеку. От него пахнет виски, причем запах свежий, видимо, он пил сегодня утром, а не вчера вечером.

Люди теснятся, чтобы позволить ему прислониться к стене. Стивен выглядит изможденным, и мне даже кажется, что сейчас он бы предпочел посидеть на скамейке.

Они чуть не поженились. «Еле-еле увернулась», – отшутилась Рэйчел. Он и сейчас не отказался бы. Они спали несколько раз в году, и Стивен надеялся на то, что сестра все же передумает и переедет с ним в Дорсет. Может быть, со временем так бы все и произошло. Рэйчел действительно любила его.

Я смотрю на него. Стивен едва держится у стенки, как будто еще немного – и он сползет вниз или попросту не удержит равновесия. Моретти сказал, что он был у себя в ресторане, но мне теперь становится интересно – а есть ли тому доказательства?

Атмосфера в церкви какая-то беспокойная и вымученная, и все потому, что сейчас двести собравшихся человек изо всех сил стараются не произнести ни звука. Лучше бы они все начали негромко разговаривать. А там, снаружи, у боковой двери, раскинулся церковный сад. В тени от здания уже лежит снег, так же как и под вязами. Воздух сегодня утром удивительно чистый.

Священник забирается на кафедру. Но его проповедь и прощальные слова совсем не такие, какими они должны быть. Звучит смехотворно. Смотрю на Стивена и понимаю, что сейчас он полностью согласен со мной. Лучше бы я встала за кафедру, хотя пока что я только рыдаю, вряд ли я смогу произнести хоть слово!

Органистка садится за инструмент. Начинает звучать музыка, но я разочаровываюсь уже с первых аккордов. Эта девушка слишком молода, чтобы играть такие серьезные вещи.

Мелодия начинается с такого звука, как будто где-то оборвали веревку. И все же мелодия изливается на толпу, действуя на нее успокаивающе. Тем не менее музыка не кажется печальной, вот почему я остаюсь недовольна. Так же, как и Стивен. Досадно еще и то, что Рэйчел очень любила это произведение, а сейчас она не слышит звуков.

* * *

Ни один из кабаков в городке не может вместить всех тех, кто пришел сегодня проститься с Рэйчел, поэтому мы разбиваемся на группы. Не сговариваясь, те, кто живет в других городах, отправляются в «Руки мельника», местные жители выбирают паб «Дак энд Кавер». Правда, есть некоторые исключения. Стивен отдает предпочтение «Дак энд Кавер». Из церкви он идет один, и вид у него такой, как будто он решил покончить с собой. Ни один из детективов на поминки не остается. Они рассаживаются по своим автомобилям и уезжают к себе в Абингдон.

В пабе «Руки мельника» я несу свой бокал с виски через все помещение, переходя от одной группы людей к другой.

Все наблюдают за мной. Многие гости высказывают соболезнования по поводу такой потери, а потом снова возвращаются к разговорам на совсем другие темы, что для меня пока что невозможно. В глазах стоят слезы, от этого помещение приобретает некие дополнительные грани и секции, которых в действительности не существует. Я с удивлением обнаруживаю, что некоторые вещи, которые было всегда трудно уладить, остаются такими же сложными. Я ухожу в туалет восемь раз и три раза, чтобы покурить.

Меня удивляет и тот факт, что Лиам не явился сюда, хотя, конечно, Марта и не должна была бы приглашать его. И с какой стати Лиаму приходить, ведь мы с ним уже не вместе. Мне вспоминается песня, с которой он всегда начинал встречи.

Все так радостно, так ладно

У золотисто-шоколадных.

Дейзи, крестница Рэйчел, находит меня на улице, под козырьком, где я курю. Она набросила пальто на тоненькую черно-белую тельняшку и джинсы. Дейзи обнимает меня и говорит:

– Мне ее так не хватает!

Я киваю, уткнувшись подбородком в ее плечо.

У них была договоренность. Если что-то случится с Хелен, Рэйчел возьмет Дейзи к себе. Я даже внутренне была готова к чему-то подобному. Когда Дейзи была помоложе, я думала, что если Рэйчел действительно придется удочерить ее, я сама перееду к ним, чтобы помогать сестре. И такая мысль о предстоящей ответственности даже восхищала меня.

– Рэйчел хотелось бы, чтобы ты взяла какую-нибудь ее вещицу на память, – говорю я.

– Какую?

– Понятия не имею. Просто зайди к ней в дом и выбери что-нибудь сама.

Мы возвращаемся в паб. Никто не хочет говорить о том, что произошло, и о том, как именно я обнаружила ее. Все считают это ужасным – обсуждать последовательность недавних событий – и, видимо, ждут, что я начну говорить о жизни Рэйчел, что мне, от отчаяния, и приходится сделать. Но и о случившемся ужасе мне тоже хочется поговорить, причем не только с полицейскими. Например, самой Рэйчел уж точно захотелось бы узнать все в мельчайших подробностях.

Я снова направляюсь в туалет. Возвращаясь в бар, я замечаю, что толпа поредела. Голова у меня поникает. Марта выводит меня на улицу. Я молча прижимаюсь к ней, пока мы бредем по центральной улице.

У себя в номере я смываю косметику с глаз и губ и бросаю испачканные тампоны в мусорное ведро. Марта забирается в кровать. Она кладет подушку посередине, как всегда это делала еще во времена нашего студенчества, и говорит:

– Это чтобы защищаться. Я же тебе все лицо изуродую, если вздумаешь перетянуть на себя мое одеяло.

Собака вращается под потолком. Я слышу, как пес поскуливает. От падения шея у него не сломалась, и поводок сейчас душит его. Я встаю на кровать и тянусь руками вверх, чтобы достать до него. Если я приподниму пса хотя бы на пару сантиметров, он сможет дышать. Но я не достаю до него, да и самого его здесь больше нет, а Марта зовет меня по имени.

Глава 20

Утром мы с Мартой сидим за столиком возле гостиницы, одетые в пальто. Она курит, мы смотрим на проходящие мимо поезда со сверкающим металлом, пассажиры такие серьезные в свете зимнего солнца.

– Ведущий детектив хочет открыть свой собственный рыбный ресторанчик в Уитстейбле, – говорю я.

– А второй что?

– Он очень умный. Оба детектива умные, но я не знаю, насколько хорошо они выполняют свою работу.

Весной около «Охотников» устанавливают белые холщовые зонтики. Как раз их я и высматривала всякий раз, когда подъезжала к станции, именно эти четыре грубых парусиновых зонта. Так я понимала, что приехала. Сейчас наш столик пустой, и я передвигаю свою чашечку с кофе к отверстию в середине стола.

– Ты хочешь, чтобы это дело получило широкую огласку? – спрашивает она.

– Нет, – резко отвечаю я. Марта тушит свою сигарету и чего-то ждет. – Самые нашумевшие дела никогда не разгадываются.

– Правда?

В тишине мы вспоминаем имена известных жертв. Я кладу руки на колени. Над нами проплывают облака.

Марта обута в замшевые ботинки, на шее у нее льняной шарф. У ее семьи имеется поместье в Сайренсестере с винным погребом и оружейной комнатой, что ее всегда немало смущает. На одной из моих любимых фотографий Марта стоит на холме, покрытом вереском, преломив винтовку в руке.

– Может быть, ты хочешь организовать частное расследование? – спрашивает она. – Я нашла одного сыщика в Оксфорде с отличными рекомендациями.

– Нет, пока что не хочу. Не стоит вмешиваться в работу полиции. И все же попрошу тебя об одной услуге. Ты поможешь мне сдать в наем мою квартиру?

– Ты до сих пор не хочешь вернуться?

– Полиции нужно, чтобы я пока что оставалась тут.

– И сколько же это продлится?

– Они мне не сказали. – Я их хорошо понимала и сама не думала пока что возвращаться домой. – Рэйчел говорила, что тут что-то не так с самим городом, это было всего несколько недель назад. Она выставила свой дом на продажу и сняла квартиру в Сент-Айвсе. Мне кажется, сестра хотела скрыться от кого-то.

– Но не обязательно, что убийца жил в Марлоу.

На станции в динамиках раздается характерный звук, и автомат сообщает нам о прибытии лондонского поезда. Мы одновременно поворачиваем головы и прислушиваемся. Марте скоро надо уехать в город, у нее назначена важная встреча.

– Ты можешь себе позволить оставаться здесь?

– Я взяла кредит.

На крыше гостиницы сверкает золотой петух. Верхний предел моей кредитной карты составляет восемь тысяч фунтов. Когда я доберусь до этой цифры, нужно будет оформлять другую карточку.

– Приезжай ко мне и живи у меня, – предлагает Марта, но я отрицательно мотаю головой. – Ну, тогда я сама сюда приеду.

– Не сможешь.

– Я бы не против немного отдохнуть.

– Врешь.

Марта играет в пьесе Кэрил Черчилль в театре «Роял-Корт». Я видела эту постановку в начале месяца. Там занято всего два актера, и это пока что ее лучшая роль.

– Нет, так будет лучше. Если я не буду жить сейчас одна, я в дальнейшем уже никогда не смогу.

Марта наклоняется, чтобы застегнуть свою дорожную сумку.

– Может быть, ты мне что-то недоговариваешь? – спрашивает она.

– Нет.

Она смотрит на гостиницу, светлые стены и черные ставни окон, глядит на скромные дома позади здания. При таком освещении трудно сказать, есть ли сейчас кто-то дома или нет.

– Ты уже догадываешься, кто это сделал?

– Нет.

Мы сидим в тишине. Марта курит, сдувая струйку дыма в сторону. Я вижу, что она мне не верит. Мимо нас проезжает поезд, оставляя светлые пятна огней на стенах «Охотников».

– Так что ты хочешь, чтобы я сделала с твоей квартирой? – спрашивает она.

После того как Марта садится на поезд, я наблюдаю за тем, как он трогается со станции, и пытаюсь перебороть ощущение, что меня все бросили. Кажется, Марта последняя из приехавших сюда гостей. Я думала, что они останутся здесь подольше, и сознание того, что этого не произошло, напоминает мне такое состояние, будто среди дня наступает полная темень.

Мне нужно передать ключи от дома Рэйчел в агентство по уборке помещений. После этого я сяду на поезд до Лондона и хорошенько приберусь в своей собственной квартире. Сегодня мне больше заниматься нечем, но все равно я чувствую себя обессиленной и больной, как будто я забыла что-то очень важное.

Стивен укладывает сумку в багажник своего автомобиля перед магазином, торгующим горячей пищей. Сейчас мы можем сделать вид, будто не замечаем друг друга, но ни один из нас не успевает вовремя отвернуться. Я подхожу к нему, но смотрю в это время на желтый козырек «Рук мельника», как будто намереваюсь пройти именно туда, а рядом с ним остановлюсь на одну минутку.

– Ты домой собираешься?

Он кивает. Стивен живет на Юрском побережье, это в двух с половиной часах езды отсюда. Они вдвоем часто катались туда. А теперь все кончено. Маршрут, так хорошо знакомый им обоим, перестает существовать.

Все ориентиры исчезают вместе с ним, равно как и способы, которыми она измеряла расстояния – по шпилям городских башен в равнине Солсбери, по станции техобслуживания, где она всегда останавливалась, чтобы выпить чашечку кофе, по знаку города, по контурам соседских домиков. Рэйчел была там, под ее ногами хрустел гравий, она закидывала на плечо сумку и направлялась к двери Стивена. Сначала с чувством восхищения и предвкушения радости, потом с ощущением некой обреченности, когда их отношения подходили к концу, а в последние два года вообще с непонятным для меня настроением, которое я до сих пор никак не могу определить.

– Как идут дела в ресторане?

Стивен владеет мексиканским ресторанчиком в местечке Уэст-Бей. И его «Ла Фондита» процветает даже тогда, когда в городе нет наплыва туристов.

– Сам не знаю. Хорошо, наверное. Некоторое время им будет заниматься Том, – отвечает он.

Стивен очень красивый мужчина. И это тоже вызывало определенные проблемы. Рэйчел считала, что он очень везучий человек. Ну, только не теперь. Теперь бы он стал для нее идеальным. Из моего горла вырывается какой-то сдавленный искаженный звук.

– Я думал, ваш отец приедет сегодня.

– Нет. – Я ставлю его в известность о том, что отца даже не оповестили о случившемся. Стивен не понимал наших отношений с отцом. Хотя их действительно довольно сложно понять.

Мы не знаем, что сказать друг другу. Я думаю о том, как все же это странно, ведь мы столько времени провели вместе. Несколько лет назад мы втроем посетили Лайм-Реджис, где живет женщина, которая нашла динозавров. Мне было так грустно, когда мы ходили в музей, в который их поместили. В то время как раз одна из моих пьес не прошла отбор по конкурсу. И еще я рассуждала о том, считала ли эта женщина, обнаружившая динозавров, свою жизнь такой же бессмысленной, какой она казалась мне.

– Она не находила динозавров, Нора, она обнаружила окаменелости, – поправила меня тогда Рэйчел.

Хоть бы все мои проблемы были такими же грандиозными, как эта!

Потом мы сидели перед пабом, стены которого были выкрашены в цвет фисташкового мороженого. Я вконец опьянела от пива, как и Рэйчел, наверное, за компанию со мной. Я хохотала так сильно, что даже свалилась со скамейки. Потом мы ехали вдоль побережья, и я смотрела на то, как утесы прячутся вдали в складках местности, а трава растет до самого их подножия, а вся береговая линия представляет собой бархатистую зеленую извилистую полосу. Я смотрела на них, а мои мысли приобретали вселенский масштаб, и это меня успокаивало. Рэйчел сидела спереди пьяная и тоже смотрела на бледные утесы, думая о чем-то благородном и величественном и держа при этом Стивена за руку.

– Мне не хватает Рэйчел. – Мой голос замирает, когда я произношу имя сестры.

Стивен смотрит в даль центральной улицы, и мне становится стыдно за свои слова. Их не надо было произносить. Помню, как я застала их спящими на его кровати. Стивен вытянул губы в трубочку, целуя Рэйчел в макушку, и у него в этот момент получился двойной подбородок.

– Ты расскажешь мне что-нибудь из того, что говорят в полиции? Я без конца звоню в участок, но они не делятся со мной никакой информацией.

– Естественно.

Стивен закрывает багажник и, обойдя машину, подходит к водительской дверце. Я чувствую себя неуютно и пытаюсь сейчас побороть в себе эти неприятные ощущения. Возможно, полиция подтвердит его рассказ. Если Стивен был весь день на работе, его видели десятки людей. Он не стал подозреваемым. И все равно полиция ему ничего не рассказывает.

Стивен достает свои ключи и стоит, глядя на них.

– Рэйчел с кем-нибудь встречалась? – спрашивает он.

– Нет.

– В последний раз, когда мы виделись, она показалась мне какой-то другой. Я хотел приехать в октябре, но Рэйчел сказала, что будет очень занята на работе.

– Наверное, так оно и получилось.

Наступает пауза, и выражение лица Стивена меняется.

– Это ты посоветовала ей не выходить за меня замуж?

– Что? Это два года назад, что ли?

– Да, и потом тоже.

– Неужели ты считаешь, что Рэйчел стала бы меня слушать, даже если и так?

– Значит, так оно и было.

– Нет. – Интересно, он понимает, что я вру? Сестра была какой-то взволнованной. Я и сказала, что если она уже испытывает некоторое беспокойство, то, значит, выходить сейчас замуж – не самое лучшее решение. Но к тому времени она уже и сама определилась. – Я сказала сестре только, что в любом случае ей будет хорошо.

– Но сейчас ей не хорошо. А если бы мы поженились, она была бы жива.

– Ты прав. Лучше бы Рэйчел переехала в Дорсет.

А потом через несколько лет развелась с тобой. Сейчас она бы начинала новую жизнь в новой квартире и чувствовала бы себя счастливой оттого, что снова одна. Но так как за ней кто-то следил, он все равно бы отыскал ее, куда бы она ни уехала.

Глава 21

Днем я сажусь на поезд в Лондон, чтобы закрыть свою квартиру. Вскоре после того, как я уезжаю, мне звонит представитель компании по уборке помещений и сообщает, что они прибыли в дом. Пока кровь моей сестры отмывают от стен и пола, я наблюдаю за пейзажами через окошко поезда. Деревеньки из маленьких домиков с грязными желтыми крышами ютятся между снежным покровом земли и низкими белыми облаками. Сюда же втиснулись поля и дороги. Дороги римлян.

Представитель компании сказал, что они отциклюют пол и заново покроют его лаком. Я немного успокаиваюсь – в доме не останется ни малейшего напоминания о том, что сотворили с Рэйчел. Но вообще это странно. Разве мы не должны были оставить все на своих местах? Или просто нужно было сжечь дом дотла?

Та самая штука, которая располагается у меня между ребрами, начинает болеть. Рядом с поездом едет машина, у нее сзади валит дым. Рэйчел ползет по лестнице. Собака вращается под потолком, с ее лап капает кровь.

Раздается какой-то глухой звук, и мимо нас проносится еще один поезд. Звуки как будто втягиваются в вакуумное пространство между двумя поездами. Но вот он удаляется, и я уже вижу каменный дом со стрельчатыми окнами.

Кит Дентон говорил, что отдыхал возле пруда в своем фургончике во время убийства моей сестры.

Тот, кто следил за Рэйчел с холмов, пил пиво «Теннетс» и курил сигареты «Данхилл».

Рэйчел решила уехать из Оксфордшира.

Стивен никак не успокоится по поводу того, что она ему отказала.

Мне нужно узнать, почему все так произошло, чтобы это не смогло произойти. Когда я открыла дверь, ее дом засиял, и Рэйчел в моем сознании тоже засияла. Когда солдаты приходят в ярость, они вспоминают прошедшие бои в замедленном темпе и сами начинают завораживаться происшедшим.

Я должна была отправиться к себе в Лондон еще семь дней назад, в прошлый воскресный вечер. А в субботу мы должны были посетить Бродуэлл и позавтракать там блинчиками с брусникой и черным кофе, а потом побродить по музею. Дома она бы выпила бокал вина, а я бы разожгла камин или приняла ванну. В воскресенье мы взяли бы собаку и прошлись вдоль канала, читали бы книги, приготовили обед, поговорили о козах, которых она планировала разводить. А вечером я бы отправилась назад в Лондон, а она – прямиком на работу, поскольку у нее была тогда ночная смена.

Я в ярости от того, что у нас это отобрали. Слишком много всего, чтобы разобраться вот так сразу, поэтому пока что я сосредоточена на мелочах. Например, именно сейчас мне ужасно хочется блинчиков с брусникой.

Поезд минует очередную деревню, мимо промелькнул шпиль ее башенки. Я гляжу на снег, на желто-серые домики и вечнозеленые деревья, на вывеску с изображением русалки. В конце деревни стоит церковь с маленьким кладбищем. Проезжая мимо него, я успеваю насчитать двенадцать заснеженных надгробий, но вот этот пейзаж удаляется, дрожит от движения поезда и совсем исчезает из виду.

Я закрываю глаза, меня тошнит от чувства вины. Я с ужасом понимаю, насколько лучше быть живой, чем мертвой. Сглатывая, прислушиваюсь к звуку, отдающемуся у меня в горле. Если бы я поторопилась, она бы осталась жива.

Мимо окна проносятся разные виды. Вот овцы выстроились на каменной горке, а позади них вздымаются хмурые тучи. Вот небольшая пожарная станция, где во дворике какой-то мужчина активно занимается спортом. Он подтягивается на перекладине, потом опускается и тоже исчезает.

Рядом со мной спит Рэйчел. Если я подамся вперед, я увижу ее неясное отражение в окошке. Ее грудь равномерно опускается и поднимается. Сквозь тело Рэйчел словно проносятся электропровода и снега. Ее черные волосы зачесаны на одну сторону и спадают с плеча, руки сложены на животе. На ней светло-бежевый свитер из верблюжьей шерсти. Я даже вижу его волокна на раме.

Мы приближаемся к аэропорту Хитроу. Огромный самолет приземляется, скользит по воздуху вниз, его окошки похожи на желтые капельки в неясном свете. Именно на этом участке поднималось настроение от осознания того, что возвращаюсь домой.

Правда, в последнее время возвращение в Лондон наполняло меня чувством обреченности. Я меньше думала о Лиаме, когда находилась в отъезде. В Лондоне же я ходила теми же маршрутами и посещала те же места, что и мы оба, когда еще были вместе. Поэтому мне было легко представить себе, будто все остается как и раньше, ну, может, только чуточку хуже.

После Илинга и Бродвея пейзаж становится современным и промышленным. Люди, закутанные в зимние пальто, переходят через железную дорогу прямо по рельсам. Поезд ныряет в переезд Уэстуэя, и в этот момент мне звонит Моретти.

– У нас есть новости, – сообщает он. – Мы разыскали вашего отца.

У меня раскалывается голова. Я подумала уже, что они кого-то арестовали.

– Вы хотите узнать его номер? – спрашивает Моретти.

– Нет. Вы уже получили результаты анализов тех материалов, которые собрали на холмах?

– Там оказалось невозможным выделить ДНК.

Я закрываю глаза ладонью.

– Никак? Разве такое возможно?

– В последние недели тут шли сильные дожди.

Поезд останавливается в Паддингтоне. Я выхожу на платформу, вдыхаю свежий зимний воздух и чувствую знакомый запах вокзала с примесью пепла. Снег подтаивает на стеклянной крыше между железными балками, через стекло сюда проникает желтый свет.

Я понимаю, что расследование не будет быстрым. Полиции неизвестно, кто следил за Рэйчел. Детективы не знают, говорит ли им правду Кит. И непонятно, кто напал на нее пятнадцать лет назад.

Лондон кажется каким-то зловещим и даже угрожающим. Никто не знает, где я сейчас нахожусь, и теперь со мной может случиться все что угодно. Я мрачно размышляю о каналах. Мне всегда казалось, что в Лондоне безопаснее находиться, чем где-либо в другом месте. На каждого потенциального нападающего здесь найдется потенциальный защитник. Но и тут тоже происходят жуткие вещи, а теперь они могут восстать и ополчиться против меня.

Начинается дождь, я выхожу из метро на «Мейда-Вейл» и раскрываю зонтик, с удивлением обнаружив его на дне своей сумочки. Туда я его положила еще девять дней назад, когда выходила из своей квартиры. Я смотрю на асфальт, а потом наклоняю зонтик так, чтобы мне стала видна дорога. На какую-то долю секунды я словно оказываюсь в старом Лондоне, таинственном и непонятном, таком, как его часто показывают в кино. Вокруг меня опускаются и поднимаются разные зонтики, а дождь уже вовсю хлещет по мостовой.

Воздух свежий, прохладный и какой-то смолистый. Ноги у меня уже мокрые, джинсы прилипают к коже. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на витрину магазина-пекарни «Четыре и двадцать черных дроздов». У Рэйчел была такая птичка в эмали. Я помню, как она воткнула ее в пирог. В Корнуолле мы видели пироги с запеченными в них рыбьими головами в память о моряке Томе Бококе. Я задумываюсь о том, когда же мы с Рэйчел снова поедем в Полперро, и тут весь ужас положения снова обрушивается на меня.

Дождь стучит по моему зонтику. Я жду у перекрестка, чтобы перейти Гревиль-роуд перед рекламой водки, и вспоминаю, что перед моим отъездом здесь рекламировали сидр. Я пытаюсь отметить другие перемены, но это оказывается невозможным. Как только дорога сливается с Килберном, тут все начинает пестреть бесконечными плакатами, рекламными щитами и растяжками. Лондонский налог на бедность во всей красе. Я прохожу мимо первого склада Карфоун из четырех на пути домой из метро.

Очутившись в квартире, я снимаю пальто, складываю зонтик. Здесь все мне кажется каким-то зловещим. В раковине стоит ополоснутая, но не вымытая кофейная чашка, оставленная здесь еще в пятницу утром, когда я уходила на работу.

Я подхожу к окну в дальнем конце гостиной и наблюдаю за тем, как с крыш поднимается туман. В ясные дни отсюда виден Брикстон, а это уже восточная часть Сити. В сумерках башни начинают мерцать в дымке, а с наступлением темноты я уже вижу миллионы огоньков.

Но сейчас дождь размывает вид города где-то у Бейсуотера. Белые крыши с карнизами сначала блекнут в тумане, а потом и вовсе исчезают. Здесь могли быть люди, говорил Моретти. Надо разжечь огонь и проверить, работает ли котел.

Дождь разбрызгивает капли по стеклам окон. Я хожу по квартире, но все равно никак не могу поверить в то, что я снова тут. Я не знаю, как мне дожить до того часа, когда нужно будет идти спать.

Раньше мне нравилось возвращаться домой. Я готовила кофе или чай, сбрасывала обувь, лосины и носки, потирая красные отметины от резинок на животе и лодыжках. Сейчас мои движения стали резкими и скованными. Я переодеваюсь в легинсы и рубашку с длинными рукавами, которая появилась у меня после забега в Уондсуорте, в котором я не участвовала.

Меня не было тут всего девять дней. Большая часть продуктов в холодильнике осталась свежей. Я отношу мусор в мусоропровод в коридоре. В душе меня завораживает аромат моего шампуня, теперь, после девяти дней отсутствия, он кажется мне достоянием далекого прошлого. Вокруг распространяется запах розмарина и можжевельника. Нужно будет купить что-то совсем новое.

Выходя из душа, я замечаю, что дождь прекратился, поэтому одеваюсь и иду на балкон. Ветер дует мне в лицо и завывает где-то за углом дома, а чайки кричат и резко ныряют вниз. Кровь поднимается у меня по ногам, и от головокружения мне становится легко. Туман рассеялся, и за крышами Бейсуотера я вижу Гайд-парк, который отсюда кажется темно-зеленой полосой с серебристыми заплатами легкой дымки.

В воздухе пахнет парафином. Я изучаю линию горизонта. Темная форма электростанции Лотс-роуд. Башня Оксо на южном берегу. Однажды я ходила туда пообедать. Ресторан находится на самом верху, и в нем очень хорошо слышно, как бармен сыпет лед в бокалы и разносит их по залу. Джин «Элдерфлауэр» с тоником. Я только что познакомилась с Лиамом и, конечно, еще не знала, что дела могут пойти именно так.

Ноги у меня трясутся. Я боюсь высоты, но у меня есть страхи и посильнее. Прошлой весной я зашла в лифт с незнакомым мужчиной, и когда мы проехали несколько этажей, меня накрыла волна паники. Я просто была уверена в том, что он хочет жестоко разделаться со мной. Мужчина просто смотрел на закрытые двери кабины. Руки у него висели по бокам, и он нервно сжимал пальцы в кулаки и разжимал.

Я думаю, что мы с Рэйчел могли бы со временем оправиться от шока после нападения на нее, если бы только не провели целые месяцы, тщательно изучая сотни других нападений, изнасилований и убийств, пока искали преступника. Я хотела, чтобы мы обе забыли обо всем том, что нам удалось узнать. Последние пять лет я притворялась, что и впрямь все забыто, и игнорировала признаки того, что это не так. Например, то, что она приобрела немецкую овчарку. Или то, что я никогда не садилась в такси одна.

Не знаю, права ли я была насчет того незнакомца в лифте. Кабинка остановилась на восьмом этаже, и в лифт вошел еще один мужчина, так что первый уже ничего бы и не смог сделать, даже если и намеревался первоначально. Я рассказала об этом Рэйчел, приехав к ней. Она тогда резала кориандр и, глядя в безоблачное небо Оксфордшира, заметила:

– У тебя слишком активное воображение.

– Или я все же смогла кое-что уразуметь, – возразила я тогда, плеснув в бокал белого вина, вспоминая свисающие руки мужчины и его сгибающиеся пальцы. Наверное, я говорила это так, будто очень хотела оказаться права, и тогда сестра нахмурилась.

Сестра знала, что я винила себя в том, что с ней произошло в Снейте. И что мне хотелось теперь, чтобы все шло тихо и спокойно. Как бы там ни было, несмотря ни на что. Зря я ей про это рассказала. Рэйчел подтолкнула очередную порцию кориандра к лезвию ножа и продолжила крошить его.

Запах парафина так и остается висеть в воздухе. Наверное, открыт один из балконов на этаже ниже, и из квартиры слышится музыка. Тут по четыре квартиры на этаже. По мрачному грязному небу струятся причудливые узоры. Интересно, что преступник сейчас делает. Может быть, он где-то в городе и празднует свою победу. Меня пронзает ярость, а потом накрывает волна перемен, и мой гнев обрушивается на Рэйчел.

Я представляю сестру здесь, на балконе. Она облокотилась о перила, позади нее виден городской пейзаж. Черный джемпер спадает с плеча и обнажает желтую бретельку ее бюстгальтера. Она начинает улыбаться, скулы ее чуточку приподнимаются, глаза сияют. Если Кит наблюдал за ней с холмов, она таким образом могла спровоцировать его. Может быть, она сама дразнила его, потому что обожала внимание к себе.

Ветер прижимает рубашку к моему телу. Я складываю руки на груди и вспоминаю наши старинные ссоры и драки.

После унылой печали последних девяти дней мне даже как-то приятно чувствовать себя злой и язвительной, как будто я напилась аккумуляторной кислоты.

Я сочиняю против Рэйчел целое дело всякий раз, как только она мне кажется противной или бездумной. Ну вот как тогда, когда она обозвала меня лентяйкой.

– Я такая же целеустремленная, как и ты, – возразила я ей.

– К чему же ты так стремишься? – спросила она. – Или куда стремишься?

Она рассмеялась, а я сказала:

– Хорошо, а ты посмотри на себя: ты думаешь, кто-нибудь вообще про тебя вспомнит, когда ты умрешь? Ты всего лишь медсестра, а о них никто и не помнит после того, как выписывается из больницы.

– Еще как помнит, а вообще-то мне все равно, – ответила тогда Рэйчел тоном теннисистки, которая только что провела изящный решающий в игре удар и таким же красивым жестом бросила ракетку на землю.

У Рэйчел невероятный темперамент. Она единственная женщина, которую ударил мужчина-вышибала. А в другой раз я сама видела, как она взяла в баре две бутылки пива, подняла их высоко над головой и нарочно уронила бармену на ноги.

Несколько лет назад мы посетили тусовку на острове в Хакни-Уик. Тогда, повернувшись к ней, я заметила:

– Это самый роскошный вечер в моей жизни! – Я танцевала и размышляла о том, неужели на фестивале «Бернинг Мэн» так же здорово, как здесь. А Рэйчел ударила по голове какого-то мужчину, и нас с позором выгнали с праздника.

Элис сказала, что Рэйчел нужно пробегать несколько кругов трусцой, и только потом выходить куда-то в свет. Мы тогда гуляли в собачьем парке в Уиллесдене, она выставила вперед указательный палец и сказала:

– Вот что нужно этой сучке.

Мы понимали, почему она так бесится, но далеко не всегда сочувствовали ей.

Воспоминания о вечеринке на острове в Хакни-Уик наполняют меня горечью. Я рывком открываю дверцу шкафчика и швыряю туда свою сумку. На полу валяется домашний халат Рэйчел. Я несу его к дивану и кладу себе на колени, пропуская ткань между пальцев. Материал до сих пор сохраняет ее запах, и вот я уже бессильно распласталась на диване.

Я не могу больше ждать тут, пока идет расследование и допросы. Если это было случайное нападение, полиция никогда не найдет преступника. Если только, конечно, он не признается во всем сам. Или если женщина из пригорода Оксфорда не позвонит и не скажет, что, даже при всех ее сомнениях, муж пришел домой поздно, а она заметила кровь на куртке и в его машине. Как считает полиция, не стоит ли им приехать и посмотреть самим?

* * *

Я убираю квартиру для возможного жильца, которому сдам ее в поднаем. Запираю дверь и еду в Эрлс-Корт, чтобы бросить ключ в почтовый ящик Марты. Свет у нее дома не горит, и это к лучшему. Я не хочу, чтобы она видела меня, а то будет пытаться убедить остаться здесь. В одиннадцать я уже снова на вокзале Паддингтон и жду поезд, который увезет меня назад.

Часть 2. Марлоу

Глава 22

Однажды я проследила за одной женщиной от метро. Села она на станции «Монумент», что само по себе привлекло мое внимание. По какой-то причине мне захотелось знать, что она там делала. Она всю дорогу читала, лишь однажды оторвавшись от книжки на станции «Кэннон-стрит». Когда на «Виктории» она поднялась с места, я вышла из поезда вслед за ней, а не поехала до своей остановки. Она вышла из метро и направилась к реке и району Пимлико. Стоял конец мая, такой теплый весенний вечер, когда не хочется домой. Женщина вышла на проезжую часть, чтобы обойти небольшую толпу людей, стоявших у паба с пенящимися бокалами пива и куривших, потом свернула в переулок со стоящими в ряд домами из желтого кирпича с белыми трубами на крышах.

Я никому об этом не рассказывала. Было бы слишком трудно объяснить, что мне хотелось о ней знать.

В Пимлико женщина заметила меня, но меня это не смутило. Я могла бы проследить за ней до самого ее дома, а потом сказать, что живу в квартире этажом ниже, и она бы придержала мне дверь и рассмеялась бы подобному совпадению. Сейчас, конечно, все по-другому. Я сама хочу, чтобы Кит заметил, что я за ним слежу. Главное, однако, в том, что я узнала, что выгляжу безобидно. А это означает, что я могу за ним ходить, и этого не заметит никто, кроме него. Я стану дважды в день проходить мимо дома Кита, мы будем ужинать в одном и том же пабе. Я ему никогда не угрожала, у него нет подтверждений преследования. По-моему, мне всего-то и нужно, что находиться там же, где и он.

Кит что-то скрывает. Он все же мог ее и не убивать. Может, просто ходил за ней по пятам. И уж конечно, Кит не нападал на нее в Снейте пятнадцать лет назад. Наверное, я ищу трех разных людей. Напавшего на нее в Снейте, следившего за ней с вершины холма и убившего ее.

Всего несколько месяцев назад Рэйчел ездила в бристольскую тюрьму. Она так и не перестала искать того, кто на нее напал. Есть вероятность того, что она его нашла, а он убил ее. Я знаю, как она вела поиски пятнадцать лет назад, и что бы она ни нашла, это вполне могло еще существовать.

Я выхожу из «Охотников» и направляюсь в газетный киоск за провизией. Когда мы были подростками, мы часами искали его в криминальной хронике, читая о происшествиях вокруг Снейта, и поглощали мармеладки. Жевали сладости, перескакивая с одной статьи на другую. Сейчас от запаха мармеладок меня тошнит.

Вместо них я покупаю несколько упаковок лакричных конфет и бутылку минеральной воды. Сажусь с лэптопом на кровать, ставлю вокруг себя пакетики с конфетами и начинаю разыскивать напавшего на Рэйчел человека.

Тяжкие телесные повреждения, изнасилование, убийство. Круг с центром в Снейте, включающий Лидс, Йорк, Галл и городки между ними. Когда я начинаю читать, меня накрывает волна адреналина. Я все помню. Наши красные от мармеладок рты, сгорбленные спины, подвернутые под себя ноги.

За пятнадцать лет хроника изменилась. Сейчас больше материала, больше фотографий. Я быстро листаю статьи, ведомая чем-то близким к панике. Это так знакомо. Я-то думала, что изменилась, но, наверное, проведенные в Лондоне годы и стали отклонением, и я всегда намеревалась к этому вернуться.

К концу дня у меня под мышками расплываются пятна от пота. Но теперь есть список фамилий. Первым стоит Ли Бартон, и через два дня он предстанет перед Йоркским Королевским судом.

Глава 23

– Ты в этом пойдешь?

– Да.

Рэйчел надела шорты и черную майку на лямках с глубоким вырезом, в котором виднелась ложбинка на груди. Мы двинулись к автобусной остановке. С самого вечера нападения жара так и не спала. Дома в нашем районе выглядели покосившимися, как подтаявшие кубики льда. Рано или поздно они все рухнут, и жара, казалось, только ускоряла этот процесс. Пот впитывался в лямки моего рюкзачка. Я положила свитерок для Рэйчел, хотя в прежние наши поездки она от него отказывалась.

Я не знала, кто возьмет на себя труд сказать Рэйчел, чтобы она оделась поскромнее. Судебный пристав, охранники. С этим явно никто не спешил.

Мы уже шесть раз побывали в йоркском суде. Рэйчел считала, что она не первая, на кого он напал, и не последняя. Сестра думала, что его в конце концов поймают, и мы приезжали в суд, чтобы его обнаружить.

Когда нас спрашивали, мы отвечали, что ходим на суды, потому что планируем изучать юриспруденцию в Ньюкасле.

– Я тоже! – как-то сказал парнишка примерно наших лет. Рэйчел уставилась в пол, а я повернулась к нему. На нем был чистый дешевый костюм и галстук с отливом.

– Только в Дареме.

Он широко мне улыбнулся и спросил:

– Слышали какие-нибудь интересные дела?

– Нет, – ответила я. – Пока нет.

Охранники старались откровенно не таращиться на Рэйчел, когда мы проходили досмотр, пока она не повернулась к ним спиной и не подняла руки, чтобы женщина-охранник обыскала ее. Когда та попросила ее развернуться, Рэйчел улыбнулась при виде застывших в очереди мужчин. В ярком солнечном свете майка ее просвечивала на груди, приковав всеобщее внимание.

Пока мы шли по отделанным мрамором коридорам, я натянула просторный джемпер и убрала назад волосы. Я знала, почему здесь оказались подсудимые и что они натворили.

Сегодняшнего подсудимого обвиняли в том, что он в пабе пробрался в туалет вслед за девушкой и изнасиловал ее. Он заявлял, что все произошло по взаимному согласию, и не признал себя виновным на слушаниях в первой инстанции.

Как только мы его увидели, Рэйчел поняла, что это не тот, кого она ищет, но уходить мы и не подумали. Жертвой оказалась пятнадцатилетняя девчушка. На местах для публики сидели только мы, и когда девушка заняла свидетельское место, она уставилась на нас в надежде увидеть знакомое лицо.

Шел второй день суда. Мы не знали, что произошло в первый день, и поэтому понятия не имели, почему на лице у нее такое отчаяние. Адвокат начал с простых вопросов, где и с кем она находилась в день нападения. На вид ему было чуть за сорок, у него были круглые очки в тонкой оправе, и он прямо-таки чеканил слова. У меня отлегло от сердца за девушку, потому что защитник не вел себя агрессивно, как некоторые из его коллег, которых мы видели, и как детективы, приходившие в больницу к Рэйчел.

Девчонку всю трясло, похоже, оттого, что она находилась в одном помещении с подсудимым, парнем чуть постарше ее, не обращавшим внимания ни на кого, кроме своего защитника и судьи.

Адвокат назвал его фамилию и спросил, знает ли она его. Она ответила, что да, они друзья.

– Вы посылали ему свои фотографии? – спросил защитник ровным голосом.

Девчушка съежилась.

– Да.

– Что было на фотографиях?

Рэйчел подалась вперед. На адвоката она не смотрела. Она впилась глазами в судью. Он должен это прекратить. Судья спокойно оглядел адвоката, потом девушку. Лицо у него было такое бледное, как будто покрытое пылью или слоем мела.

– На них я.

– Что вы делаете на фотографиях?

Присяжных, похоже, заинтересовал подобный поворот. Никто из них не нахмурился в сторону адвоката. Их лица выражали лишь сосредоточенность, желание принять эту новую информацию к сведению.

Она не ответила.

– Вы на них в обнаженном виде?

– Да, – произнесла она.

– Зачем вы посылали фотографии?

– Он мне нравился.

Защитник сделал долгую паузу, словно уязвленный подобным откровением девушки. Затем он выпрямился.

– Сколько у вас было бойфрендов? – спросил он твердым и уверенным тоном.

Все это продолжалось еще час. Некоторым присяжным наконец стало неловко, но большинство, казалось, были охвачены неодобрением, казалось, они насчет нее все решили. Судья не выглядел удивленным. Вот это, наверное, и расстроило меня больше всего. Он наблюдал за тем, как мужчина средних лет спрашивал ребенка, сколько раз она занималась сексом, часто ли она мастурбировала, фотографировалась ли голой по пояс, и не выказывал никакого беспокойства. Наверное, такое всю дорогу происходит.

Обвинитель показал сделанные в больнице фотографии ссадин на запястьях и ногах девушки, но лица присяжных не выражали сочувствия. Ссадины не означали, что отсутствовало взаимное согласие, возразил защитник. Наверное, это был жесткий секс.

Когда мы с Рэйчел вышли из суда, то не разговаривали. Подсудимого объявили невиновным. Позже мы пытались найти девчушку, но ее имя и фамилию в протоколах суда заменили на звездочки, потому что она была несовершеннолетней.

В тот вечер мы ехали домой молча. Небо над сумрачными очертаниями деревьев и проводами еще не погасло, воздух был наполнен слабыми ароматами. Вдоль дороги тянулись высокие заросли бутеня.

– Я не смогу все это продолжить одна, когда ты уедешь, – сказала я Рэйчел. В сентябре она собиралась в Манчестер на сестринские курсы.

– А почему?

– Дел будет много. Надо к экзаменам готовиться.

Сестра на меня не взглянула.

Глава 24

Библиотека располагается на главной улице Марлоу в одном из крашеных деревянных домов. У меня остался библиотечный абонемент Рэйчел с того раза, как я его брала, а по вечерам в «Охотниках» мне нужно чем-то заняться. Я наугад снимаю книги с полок. «Любовник». «Валтасар». «Король Лир».

Никогда, никогда, никогда, никогда, никогда. Убивай, убивай, убивай, убивай.

Не помню, верная ли это цитата. Я продолжаю снимать с полок книги, но не могу ничего в них разобрать, даже если раньше их и читала. Предложения не стыкуются друг с другом. Я по узенькой лестнице поднимаюсь в детский отдел и выбираю сборник сказок братьев Гримм с дивными цветными иллюстрациями.

– У вас две книги просрочены, – говорит мне библиотекарь на выдаче. Молодой парнишка с черными волосами в круглых очках. Он не из Марлоу: я видела, как он ждал автобуса на Оксфорд, положив на колени портфель.

– Какие?

– Несбё и Лэкберг. – Он ждет. Ее последние книги. – Хотите их продлить?

– Да, – отвечаю я, – спасибо.

После библиотеки я еду в Абингдон. Плакат, висящий в коридоре полицейского участка, анонсирует план досрочного выхода на пенсию, а я смотрю в пространство между ним и сборником сказок.

– А почему вы не уходите на пенсию? – спрашиваю я у Моретти.

– Ага, – говорит он, – вы заметили нашу программу добровольного сокращения штатов. – Я жду. Он снимает очки и массирует веки. – Тут все сложно.

– У вас есть дом в Уитстейбле.

– Лачуга, – возражает Моретти. Я пытаюсь представить его рыбаком в желтых болотных сапогах, ведущим лодку сквозь камни.

– В больнице мы не нашли никого по имени Мартин, – продолжает он. – Вы уверены, что она так его называла?

– Она говорила, что это друг из больницы. Вы вообще никого не нашли? Это очень редкое имя?

– Никто не контактировал с Рэйчел, ни из персонала, ни из больных в отделении. Как именно она сообщила о нем?

– Она говорила, что ей пришлось сбросить вызов. Сказала, что собирается встретиться с другом из больницы по имени Мартин.

– И когда это было?

– В воскресенье вечером.

– Где она с ним встречалась?

– Не знаю.

– Она собиралась ехать на встречу на машине или идти пешком?

– Рэйчел мне не сказала.

– Раньше вы упомянули о том, что они собирались поужинать. Отчего вы так подумали?

– Да по времени. Полседьмого, что-то вроде того.

– Дело в том, – продолжает Моретти, – что мы просмотрели ее телефон и электронную почту. Не было ни недавних звонков, ни входящих или исходящих сообщений с неизвестным именем или от субъекта по имени Мартин. Похоже, она на словах договорилась о встрече с ним.

– А это странно?

– Вам лучше знать, чем мне. Как Рэйчел обычно уславливалась о встречах?

– Текстовыми сообщениями, – отвечаю я. – А потом она всегда опаздывала и все время посылала сообщения с извинениями за опоздания. А в городе живет кто-нибудь по имени Мартин?

– Да, но ему девять лет. – Моретти берется за кончик галстука и заправляет его. – Тут ваш отец интересовался, где вы остановились.

– Вы ему сказали?

– Нет. Он живет в пансионе в Блэкпуле. Вам нужен его телефон?

– Нет. А вы ему говорили, что Рэйчел владеет домом?

– Нет, прямо не говорил.

Он может захотеть там поселиться. Может, отец уже там и пользуется вещами Рэйчел, подменяя ее ауру своей. Много лет назад один из пациентов реабилитационного центра попросил меня сохранить его имущество. Когда я вошла в его квартиру, то обнаружила три мешка для мусора, набитых проволочными вешалками, бумагами и парой жестких мятых джинсов. Вот и все пожитки.

Когда мы росли, отец почти не обращал на нас внимания. Тогда он пил, хотя по-прежнему находил работу на стройках и содержал дом в более-менее пристойном виде. После того как мы разъехались, он лишился дома и стал пить еще больше, а жил у приятелей. Не знаю, почему он резко ударился в пьянство, то ли от случившегося, то ли оттого, что не выдержал многих лет жизни по крохам.

Мы все время пытались его вытащить. Вдвоем с сестрой появлялись в доме в Галле или на стройке в Лидсе. Как только Рэйчел начала работать, она регулярно посылала отцу деньги. Однако все оказалось впустую, и мы со стыдом оставили все потуги.

Моретти дает слово, что он не дал ему адрес Рэйчел, и мы говорим еще с час.

– Почему прекратились ваши последние отношения? – спрашивает детектив.

– Он мне изменил.

– И когда вы расстались?

– В мае.

Мне не кажется странным, что он об этом спрашивает. Кажется, это даже не имеет отношения к работе полиции. Ранее мы поговорили о новостях, о политическом скандале в Лондоне, и у меня создалось впечатление, что он об этом еще ни с кем не разговаривал и хотел все тщательно разложить по полочкам. Скандал в Уайтхолле уж точно никак не соотносился с расследованием. Мне по-прежнему не хватает Лиама. Каждый день, когда я о нем не думаю, – своего рода достижение.

– А кто была та женщина?

– Жаль, не запомнила, как ее зовут. Он ездил в Манчестер по работе, познакомился с ней в баре. Больше не встречался.

– А как вы все узнали?

– Я нашла у него в сумке черные кружевные трусики. Они, наверное, затесались между его рубашками, когда он съезжал из гостиницы. Я знала, что они не мои, на них была этикетка фирмы, о которой я раньше и не слышала.

Кружева оказались из дорогих, такие тонкие, они выглядели хрупкими, словно паутина.

Глава 25

Я жду на скамейке в коридоре здания суда в Йорке. За пятнадцать лет тут ничего не изменилось. Мимо меня проходят охранники, адвокаты, ответчики и свидетели. Никто не спрашивает, зачем я здесь. Открытая система правосудия, хоть девиз и на французском, и судьи все сплошь из Оксбриджа. Бог и мое право. Я знаю, в чем тут смысл, только потому, что посмотрела в энциклопедии.

– Ли Бартон, – объявляет судебный пристав, и я усаживаюсь в галерее для публики. Единственный человек, который кроме меня слушает заседание, – женщина средних лет. Открывается дверь, входят присяжные уже с заранее отстраненными и неприступными лицами, словно уверяющими нас, что они осознают свою ответственность.

Пристав вводит подсудимого. Я подаюсь вперед, горло у меня перехватывает. Он вполне может быть тем, кто напал на нее в Снейте. Карие глаза, узкое лицо. Отсюда я не могу прикинуть его рост. Он обводит взглядом присутствующих, не задерживаясь на мне. Женщина в галерее для публики и подсудимый улыбаются друг другу. Похоже, это его мать.

И прокурор, и защитник – женщины. Им обеим чуть за сорок, они строгие и деловитые. Обе говорят быстро, но так, чтобы их поняли присяжные, и с какой-то настойчивостью. Я испытываю к ним симпатию, и мне становится интересно, что они делают после всех этих судов: возвращаются в конторы или встречаются с коллегами за рюмкой?

Мне хочется смотреть на них, но я заставляю себя перевести взгляд на Ли. Его обвиняют в избиении женщины баллонным ключом. Рэйчел, наверное, об этом прочитала и нанесла ему визит. До суда его выпустили под залог, и в день ее убийства он находился на свободе.

Защитница допрашивает свидетеля, армейского капрала, который обучал Ли. Вопросы касаются темперамента Ли, его характера и службы рядовым в армии и в пограничниках.

– Каков его послужной список? – спрашивает защитница.

– Он служил в Йоркширском егерском полку с 1996-го по 1999 год и в пограничных войсках в Тортоле на Британских Виргинских островах с 1998-го по 2000 год.

Ли был за границей, когда напали на Рэйчел. Я оседаю на скамейке и тру рукой глаза.

Во время перерыва я ищу сидевшую в галерее для публики женщину. Она курит на улице. Я прошу огоньку и представляюсь:

– Я – Кейтлин, девушка Алекса. У него работа, так что он попросил меня сходить и рассказать ему, что здесь было.

Меня всегда удивляет то, как же быстро ко мне возвращается старый говор, словно он где-то выжидает, таится и крепнет. Женщина рассеянно кивает. Не могу сказать, попала ли я в точку с именем, но если ее сын и не знает никакого Алекса, она слишком занята своими мыслями и не станет меня подлавливать.

– А я не знала, что Ли посылали на Виргинские острова, – говорю я. Женщина задумчиво смотрит поверх мокрых крыш машин. Над нами нависают колонны. – Он часто домой приезжал?

– Нет, – отвечает она. – Всего-то раз на Рождество.

После того как она возвращается в зал суда, я гашу сигарету и выхожу между грязных колонн под моросящий дождь. На фронтоне здания суда стоит статуя женщины с завязанными глазами с мечом в одной руке и весами в другой. Повязка на глазах делает ее похожей на приговоренную к казни.

Глава 26

Когда я возвращаюсь из Йорка, в баре гостиницы сидит журналистка. Я быстро проскальзываю мимо открытой двери, и за спиной у меня раздается хруст, когда Сара слезает с табурета и выходит вслед за мной в коридор.

– Бокал вина? – предлагает она. Я начинаю шагать по лестнице. – Нора, я восемь лет проработала судебным хроникером в Олд-Бейли. Я видела, как сотни полицейских дел передавали в суд. Я могу вам помочь.

Я спускаюсь вниз и иду вместе с ней в бар.

– Это между нами, – произносит она. – Спрашивайте меня о чем угодно.

– Что происходит с семьями жертв?

– Если есть ребенок, родители разводятся. Даже если ребенок уже вырос. Частенько семьи залезают в долги. Может оказаться нелегко сохранить работу, особенно сначала. Если погибает кто-то из супругов, уцелевший часто снова создает семью, а если нет, то существует большой риск преждевременной смерти. – Она глядит на меня и добавляет: – Братья или сестры обычно приходят в себя. Это не то же самое, что потерять ребенка.

– А если будет суд, смогу я поговорить с преступником?

– Возможно, да. Вы можете подать что-то вроде встречного иска, но обвиняемому вовсе не обязательно на него реагировать. Как только он окажется в тюрьме, вы сможете посетить его, если он на это согласится.

Сара заказывает бокал вина. На губах у нее красная помада, а одета она в свободный свитер с воротником «хомут». Из ее кожаной сумки, висящей на крючке на уровне колен, торчит шарф с узором из красных японских ворот и черный блокнот.

– В это утро у нее в доме был Кит Дентон.

– Знаю. Я его разыскиваю, – отвечает она. – За ним не числится никаких правонарушений. Все, с кем я говорила, просто обожают его.

Я делаю знак бармену и заказываю бурбон. Она говорит правду. Если бы журналистка раскопала какие-нибудь его темные делишки, о них давно бы уже написали.

– А когда полиция прекратит поиски?

– В участке «Темз Вэлли» говорят, что продолжат вести следствие, пока не перестанут появляться новые улики или обстоятельства. Но это не совсем верно, поскольку любую информацию о ней можно считать «обстоятельствами». Вообще-то они прекращают следствие, когда у них слишком много других дел.

– И когда это может произойти? – Здесь такая низкая преступность, что я думаю, все может затянуться на несколько месяцев или на год.

– В этом районе совсем скоро. В любой день.

– Что? – В прошлом году в графстве произошло всего четыре убийства, я запомнила это из статьи о Рэйчел.

– Полиция расследует умышленные и непредумышленные убийства, изнасилования, исчезновения людей, тяжкие телесные повреждения и жестокое обращение с детьми. У них больше дел, чем вам может показаться.

– А они вернутся к расследованию?

– Да, если в округе произойдет нечто подобное или же кто-нибудь признается. Или кто-то из следственной бригады возобновит расследование, хотя у них на контроле сотни других дел. – Мы сидим в молчании, а она поправляет звенья на браслете. – Можно вас кое о чем спросить? – произносит она.

Я киваю, хотя мне кажется, что она где-то далеко, и бар тоже. И тут я замечаю выражение лица Сары. Она вот-вот скажет, кто, по ее мнению, все это совершил.

– Где собака? – спрашивает она.

– Что?

– В городе много людей говорили, что видели Рэйчел с собакой. И где же собака?

– Она убежала.

Журналистка кивает и отпивает глоток вина.

– Когда?

– В тот день, когда убили Рэйчел. Убийца, наверное, оставил дверь открытой, и собака выскользнула из дома.

Немецкие овчарки не сбегают. Сара этого не говорит и пытается скрыть свое торжество, но она все ближе подбирается к какой-то своей цели. Не могу сказать, как все повернется, говорил Моретти, если об этом узнает вся страна.

Глава 27

Я отправляюсь завтракать в «Руки мельника». С Рэйчел я лишь делала вид, что мне больше нравится «Дак энд Кавер». Заказываю кофе и крекеры со вкусом пармезана, а сама мысленно пререкаюсь с Рэйчел. Не хочу булочку с сосиской и растворимый кофе, говорю я ей. Ты скряга, возразила бы она, вот что едят все скряги.

– Карьеристка, – заявила она, когда мне исполнилось восемнадцать и я начала избавляться от своего йоркширского говора. В то лето наш отец лишился участка, а когда я поступила в университет, я совершенно разъярилась и изменила свой выговор так, как откусила бы себе ногу, чтобы выбраться из капкана. Каждый раз, когда я слышала свой спокойный и ровный говор, я думала – я уехала, меня здесь нет.

Это было нетрудно. Большинство людей, с кем я училась в университете, говорили с почти нивелированным нормативным произношением. Рэйчел же сохранила свой говор даже после того, как переехала на юг, но голос у нее был очень красивый, низкий и чуть-чуть картавый.

Я стараюсь не думать о своем разговоре с журналисткой, но жалею обо всем, что я ей рассказала. Если бы я взвешивала свои прошлые поступки, переживания бы просто убили меня.

Я сказала Рэйчел, что приеду ранним поездом. После работы я вроде бы успевала на поезд в час пятьдесят с Паддингтонского вокзала. Но выехала я из Лондона в два пятьдесят. За этот час я пообедала в «Сюрпризе». Съела порцию запеченного в тесте лосося и выпила бокал белого вина. Сама мысль о еде и питье вызывает у меня отвращение. В то время мне казалось, что это нечто нездоровое.

Вчера вечером мне следовало бы сказать, что собаку забрал кто-то из друзей Рэйчел. Надо было бы просмотреть ее блокнот, когда Сара отправилась в туалет, и совсем не стоило спрашивать ее о Ките Дентоне. У Рэйчел бы все это получилось гораздо лучше. Она оказалась бы терпеливее и хитрее.

Хозяин приносит мне гренки, повидло, крекер и кофе во френч-прессе.

Я оглядываю столик и зал вокруг. Вот почему мне больше нравится в «Руках мельника». Крекер хрустящий и острый. На стойке лежат ярко-розовые стебли ревеня. Каждое лето на Боар-лейн зацветает розово-белый дикий ревень. Я открываю сборник сказок братьев Гримм.

В «Шести лебедях» братья девушки на шесть лет превращаются в лебедей. Если сестра заговорит или рассмеется, они так и останутся лебедями. Девушка шьет им рубашки и не разговаривает, даже когда ее обвиняют в убийстве собственных детей. В последний день шестого года к ней прилетают шесть лебедей. Она набрасывает на них рубашки, и птицы снова становятся людьми. На рисунке шестой брат. Девушка не успела довязать ему рукав, так что у него вместо руки торчит лебединое крыло.

Звонит Марта, и я говорю с ней на улице, стоя под желтым навесом.

– Чем занимаешься? Какой у тебя распорядок? – интересуется она. С похорон прошло пять дней.

– Нет у меня никакого распорядка.

– Но что же ты там каждый день делаешь? Как время проводишь?

Я разглядываю полупрозрачный навес, весь светящийся от солнца. Мне пока не хочется рассказывать ей о Ките.

– Занимаюсь расследованием. Рэйчел продолжала разыскивать человека, который на нее напал, и я взялась продолжать ее дело там, где она остановилась.

– И получается?

– Пока сказать не могу.

– А что полиция думает о твоем там пребывании?

– Они хотят, чтобы я пока не уезжала. Мы часто разговариваем.

– По телефону? – спрашивает Марта и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Сколько раз тебя допрашивали?

– Три или четыре раза в участке. Мы еще несколько раз говорили по телефону, но это не допрос.

– И о чем вы говорите?

– О расследовании.

– Ты ведь знаешь, что это ненормально, так? Тебе нужен адвокат или кто-то в этом духе.

– У меня он есть. – Она оставила мне сообщение на следующий день после случившегося, на которое я так и не ответила.

– Ведущие следователи обычно не держат семью в курсе дела.

– А ты откуда знаешь?

– Да это все знают. Тебя под присягой допрашивали?

– Нет.

– Нора, неужели ты думаешь, что они тратят на тебя время только потому, что ты им нравишься? Ты или под подозрением, или же детективы считают, что ты что-то знаешь, но им не говоришь.

– Я не под подозрением. Им нужна информация о Рэйчел для составления портрета жертвы. – Я гляжу через дорогу на черные ставни на окнах гостиницы. – А мне хочется знать, не сделает ли кто из жителей городка чего-нибудь странного. Мое присутствие здесь может заставить убийцу разнервничаться.

– Если он еще там, – возражает Марта. – А скорее всего – уже нет.

– С чего это ты так говоришь?

– Ты же не уверена, что он ее знал.

– Он убил ее собаку. Зачем ему расправляться с собакой, если только он не хотел покарать Рэйчел?

– Не знаю, – отвечает она, и я чувствую, что она плачет, но делает вид, что это не так. – Он вроде как псих. Похоже, что это дело рук человека не в своем уме.

На часах всего лишь десять тридцать, когда я возвращаюсь к себе в номер. Мне так много нужно сделать. Надо бы прибраться в доме Рэйчел. Разобраться с ее ипотекой и счетами. Написать короткие ответы людям, приславшим на ее похороны цветы и венки. Надо бы денег заработать. Открыть новую кредитную линию, прежде чем исчерпается лимит по карте. Поговорить с психоаналитиком или кем-то из агентства помощи жертвам преступлений. Марта выслала мне список групп для семей жертв убийств. Одна из них есть в Оксфорде, стоит узнать, когда они собираются.

Вместо этого я решаю отправиться на прогулку по каналу. Надевая сапоги, замечаю рядом с комодом кучку белого порошка. В ней лежат два больших предмета, и я узнаю ручку и часть дна кувшина, стоявшего на комоде. Наверное, я ночью его разбила. Этого я не помню. В свое время я ходила во сне, год спустя после того, как Рэйчел уехала из дома, а я еще жила в Снейте вместе с папой. Интересно, что же еще изменилось, чего я не заметила?

Глава 28

Я заставляю себя не проходить мимо дома Кита. Я сегодня уже была там два раза, до и после прогулки по каналу. Его дом – совсем не то, что я ожидала увидеть. Я думала, что он живет в доме вроде того, где мы выросли, в небольшой, наскоро отштукатуренной коробке, построенной после войны, но одиннадцатое здание по Брей-лейн оказалось деревянным строением с крышей из дранки. Дранка там в форме ракушек, выкрашенных в светло-зеленый цвет. Дом похож на те, что часто встречаются в датских или шведских портовых городах.

Очень трудно идти медленно. Если Кит и обвинит меня в том, что я за ним слежу, мне надо быть уверенной, что это делает его похожим на психа, которому все мерещится. Все мои движения должны выглядеть естественными, словно лишь виновный сможет их приметить.

Я решаю зайти в бакалейную лавку в Марлоу, где, по крайней мере, есть шанс с ним столкнуться. К тому же это экономия. Я не могу позволить себе ходить по ресторанам или покупать на вынос готовую еду, и думаю, мне удастся уговорить девчушку из «Охотников», чтобы та разрешила мне кое-что оставить в морозильнике их ресторана.

Я не ходила по магазинам с того дня, как все это случилось. Помню, как несколько недель назад заходила в сетевой «Теско» в Килбурне вместе с массой людей, вышедших из метро, так же проголодавшихся после работы и покупавших продукты к ужину, чтобы побаловать себя после нелегкого дня.

Какая-то женщина трогает меня за руку. Я перевожу взгляд с коробок с макаронами, на которые я смотрела и гадала, сможет ли девчушка из «Охотников» разрешить мне попользоваться их плитой. У женщины длинные прямые волосы, на ней зеленая охотничья куртка. Я узнаю ее по прогулкам по каналу. У нее два огромных ньюфаундленда.

Пытаюсь вспомнить, как ее зовут. Как-то звучно, дождливо, почти по-лондонски. Тамсин? Я спрашивала о ней у Рэйчел.

– Она так свежо выглядит, – заметила я. – И бодренько.

Лучше бы сказать «цветуще», но этого я говорить Рэйчел не собиралась.

– Не бодренько, – фыркнула Рэйчел, – а богатенько.

Рэйчел рассказала мне, что у этой женщины трое детей, а живет она в каменном георгианском доме за плотной живой изгородью, который можно частично разглядеть с канала.

Женщина бросает взгляд на мою корзину, и я чувствую, как она немного расслабляется, и слегка вздыхаю. Это то, что нужно. Она пригласит меня на ужин. Возможно, в конечном итоге предложит мне пожить у них, а не в «Охотниках». Я могла бы оказаться полезной. Присмотреть за детьми, выгулять собак. Разумеется, привести в порядок сад. Мои волнения насчет кредитной задолженности улягутся. Помню, как несколько недель назад посмотрела на ее дом сквозь живую изгородь и заметила в саду усеянные желтыми яблоками деревья.

– Надеюсь, его скоро найдут, – говорит она. – Я уже устала бояться по ночам в собственном доме. А вы думаете, что это кто-то из ее знакомых по Галлу?

– Рэйчел никогда не жила в Галле.

Она смотрит на меня так, как будто я вру.

– Тогда, простите, где?

Я узнаю ее тон. Именно так говорят мои клиенты в Лондоне, когда что-то у них в саду увяло или сломалось после грозы и они просят меня им напомнить, сколько они за это заплатили.

– Мы выросли в Снейте.

– Это ведь рядом с Галлом, да?

Я кладу в корзину упаковку шоколадных бисквитов.

– А почему вам страшно по ночам?

– Потому что…

– Она погибла в четыре часа дня, – обрываю ее я, – сука ты тупая.

Я обхожу ее и несу покупки к кассе. Никто из вас ее не защитил, думаю я, шагая прочь от нее по проходу. Наверное, это дело рук кого-то из вас, а остальные ничего не заметили и позволили этому случиться.

Дверь на кухню закрыта, а девчушки нет ни у стойки портье, ни в ее комнате в мансарде. Я ощупываю все верхние дверные косяки в поисках ключа. Мне нужно положить продукты в холодильник, а потом хотелось бы приготовить ужин.

Пакеты с провизией оттягивают мне руки, мне хочется есть, и у меня кружится голова. Наконец я открываю заднюю дверь и пристраиваю молоко и яйца на каменных плитах. Сейчас не очень холодно, но ночью подморозит.

Интересно, можно ли будет пить молоко после того, как оно оттает. У меня не хватает духу вернуть продукты, но у меня нет денег, а они обошлись мне в десять фунтов. Я гляжу на покупки, и это уже слишком, все эти дурацкие переживания вкупе со сверлящей болью, и я начинаю тихонько выть, зажав рот курткой.

Вместо того чтобы варить макароны в большой полутемной кухне «Охотников» и, возможно, начать возвращаться к нормальной жизни, я пью виски, лежа в постели, и стараюсь пораньше заснуть.

«Изумрудные ворота» и заведение, где торгуют рыбой с жареной картошкой, уже закрыты, и я думаю, что бы я смогла съесть, если бы не была такой тупой. Суп с острыми свиными клецками. Блинчики со свининой «Му Шу» со сливовым соусом. Или клецки с луком-пореем.

Как же я устала. Если бы прямо сейчас позвонили детективы и сказали: «Мы полагаем, что дело безнадежно. Мы прекратили поиски», я, похоже, испытала бы облегчение.

Глава 29

Утром я еду на машине в кафе, пристроенное к автозаправочной станции на Бристоль-роуд, что в нескольких километрах от Марлоу. Она ничем не отличается от других заправок, но кормят там очень вкусно. Я как-то спросила Рэйчел, отчего так, а она ответила: «Андерс» и указала вилкой на мужчину в белом поварском одеянии и колпаке шеф-повара. В «Охотниках» поесть нечего. Молоко ночью все-таки замерзло и разорвало бутылку. Убрать все это я еще не успела.

По обе стороны Бристоль-роуд уплывают вдаль мокрые сельские пейзажи. Вот тут случилась авария, о которой мне рассказывала Рэйчел, с Каллумом и его подружкой Луизой. Девушка работала в кафе, а он, наверное, ехал ее забрать.

Я проезжаю мимо небольшого белого креста и вскоре сворачиваю с дороги. На заправке торгуют бензином фирмы «Эссо», и ее логотип, красная надпись в синем шаре, возвышается над пустынными полями. Интересно, а Луиза еще здесь работает или нет. Рэйчел говорила, что она похожа на меня.

Увидев Луизу, я невольно смеюсь. Мы и вправду похожи. Меня вдруг охватывает волна радости, и мне приходится осадить себя, чтобы стремглав не броситься к Луизе. У нее каштановые волосы до плеч и высокие, широкие скулы. Она даже двигается так же, как и я, быстро и порывисто, ходит, чуть расставив в стороны ступни.

Пока я выискиваю столик, Луиза выходит на улицу покурить. Курит она, опираясь локтем на ладонь.

На вид ей лет двадцать пять. Она чуть касается губ большим пальцем, когда дым клубами поднимается вверх.

Увидев меня, Луиза, похоже, тоже замечает сходство. Она щурит глаза и слегка кривит рот, словно стараясь удержаться от того, чтобы об этом сказать. На ней темно-синяя блузка и черная парусиновая юбка с надетым поверх нее передником.

– Что желаете? – спрашивает она.

– Пожалуйста, кофе и датские оладьи.

Она улыбается и забирает у меня меню. Когда через несколько минут она ставит на стол чашку и блюдце, я разглядываю ее запястья и локти в ярком свете, льющемся из окна. На руках у нее темно-красные отметины, как ожоги от сигарет, хотя я где-то читала, что подобные следы могут оставаться и от отвертки. На шее и груди у нее светлые складчатые шрамы, как будто от рваных ран или ожогов. Одно ухо чуть деформировано. Несколько пальцев на правой руке узловаты и малоподвижны, словно их когда-то ломали.

Ей больше не приходится скрывать шрамы. Все решат, что они от аварии.

– Парень бил ее, – говорила Рэйчел. – Когда их привезли после столкновения, они оба выглядели не лучшим образом, но все ее повреждения не от аварии. Слишком старые. Это он их ей причинил.

* * *

В тот вечер в «Дак энд Кавер» продолжают сидеть несколько мужчин. У них, наверное, частная вечеринка, ведь заведение должно было закрыться несколько часов назад. Люди в пабе смеются, чуть не падая на стойку. Один из них закрывает лицо руками. Сидящий рядом с ним Кит качает головой и подносит ко рту бутылку.

Я устраиваюсь на скамейке у входа в местную адвокатскую контору напротив паба и снимаю целлофан с сигаретной пачки. Прикуриваю, пряча в ладонях огонек спички. Потом достаю телефон и склоняюсь над ним, продолжая дымить. Я заставляю себя долго не поднимать глаз, а когда все же обращаю внимание на паб, Кит таращится на меня в окно.

Лицо его ничего не выражает, рот чуть приоткрыт. Я не смотрю ему в глаза. Набираю номер своего банка и прижимаю телефон к уху, не выпуская из пальцев горящую сигарету. Когда я снова поднимаю взгляд, сидящий рядом с Китом мужчина тоже таращится на меня. Он пожимает плечами и снова поворачивается к стойке.

Еще через несколько минут я давлю сапогом окурок и направляюсь к муниципалитету. Тисы шумят так, словно сквозь них накатывают волны, и я выжидаю в их тени на тот случай, если Кит увяжется за мной. Над вершинами деревьев на здании городского собрания бьют часы, и я шагаю по Солт-Милл-лейн в сторону мемориала в честь Каллума. Горят все свечи. Импровизированное надгробие очень красивое и мрачно-торжественное, свечи отбрасывают от цветов темно-алые отсветы. Огоньки мелькают у меня в глазах. Я снова перечитываю карточки, но соболезнований от Луизы не нахожу.

Когда я возвращаюсь в «Охотники», бар не заперт, и я пододвигаю мягкое кресло к окну, выходящему в сторону вокзала.

В июне я провела здесь десять дней. Город тогда выглядел совсем по-другому. Все походило на поездку на пляж, хотя Марлоу от моря даже дальше, чем Лондон. Я разгуливала босиком. Каталась на велосипеде по Митинг-Хаус-лейн. Пекла пирог с черникой. Рэйчел почти все время работала, но приходя домой из больницы, она наливала нам по бокалу белого вина, мы брали их и шли по полю за ее домом до самого акведука.

Я помню, как она над чем-то смеялась, пытаясь не пролить вино из бокала, когда бросала Фенно палку. Меж деревьями летали зяблики-зеленушки. Освещенная закатным солнцем собака приподнимала лапу, она была похожа на пса с гобелена с единорогом, где позади виднелся вышитый лес. Я помню, как подумала, что это не новейший момент в истории, а старейший, что время не истончается, а густеет.

О Рэйчел так легко думать. Каждое воспоминание стыкуется с еще одним, и время, кажется, застывает на месте. Я сижу долгие часы, предаваясь воспоминаниям, пока не начинают собираться первые пассажиры, невыносимо грустные, ждущие на полутемной платформе первого поезда на Лондон.

Глава 30

Я выезжаю в больницу, чтобы встретиться с Джоанной Коулз. Они с Рэйчел почти всегда работали в одной смене, и Джоанна может знать, кого сестра имела в виду, когда говорила, что встречается с другом из больницы.

Больница «Джон Радклифф» находится недалеко от Марлоу, на окраине Оксфорда. Университетский госпиталь с лучшими врачами и оборудованием. Когда я как-то раз приехала на встречу с Рэйчел, та бросила в пластиковый пакет какую-то склянку. Она написала что-то на планшете рядом со словом вверху, выделенным розовым цветом.

– А что этот цвет значит?

– Ничего. Спутанное сознание.

– Правда?

– Нет.

Я гляжу на дверь отделения неотложной помощи и жду, когда оттуда выйдет Рэйчел в надетом поверх халата зимнем пальто, нахмурившаяся, с темными кругами под глазами и убранными назад со лба волосами. Она любила сидеть на одной из скамеек спиной к больнице. «Я и так провожу в больнице массу времени», – говорила она.

Жаль, что я не могу рассказать ей то, что вызнала на сайте полицейского участка «Темз Вэлли»: по правилам нужно заявлять о найденном кладе. Ей бы это очень понравилось, словно люди то и дело находят клады, будто они такие тупые, чтобы каждый раз об этом заявлять.

Я пытаюсь представить, о чем бы Рэйчел хотелось поговорить, будь она здесь. В последнее время сестра только и твердила, что о плавании. По логике вещей выходило, что она так уставала, что сон больше не помогал, только плавание.

Я едва могу усидеть на месте. Это не от того, что случилось несколько дней назад, а от того, что может произойти в любой момент, он всегда находится рядом.

Двери в «неотложку» распахиваются, Джоанна замечает меня и машет рукой. На ней белый халат, накинутый поверх черного костюма. Мы встречались всего несколько раз, но Рэйчел много о ней говорила. Джоанна кладет ногу на ногу и откидывается на спинку скамейки. Над входом тускло горит надпись «Несчастный случай».

– Полицейские уже кого-нибудь арестовали? – спрашивает она.

– Нет.

– Я все думаю, что бы я сделала с убийцей, если бы нашла, – произносит Джоанна. – Быстро бы все не закончилось.

Она из Манчестера, говор у нее знакомый и придающий уверенности. Не такой, как у Рэйчел, но, по крайней мере, северный. Ей за сорок, и Рэйчел как-то сказала, что она смотрит на Джоанну, чтобы понять, какой она станет через десять лет. «Но она же врач, а не медсестра», – заметила я, а Рэйчел наградила меня долгим пронизывающим взглядом.

– У вас среди персонала есть кто-нибудь по имени Мартин?

Джоанна хмурится.

– В нашем отделении нет.

– А среди больных?

– Что-то никто на ум не идет. А что такое?

– Недавно она впервые упомянула это имя. Говорила, что собирается с ним встретиться.

– Я дам тебе знать, если что-нибудь припомню, – отвечает она.

– А как Рэйчел себя вела в последнее время?

– Да вроде как обычно. – Джоанна смотрит на здание больницы. – Хреново все-таки без нее. Все остальные – или уроды, или придурки.

– А как же Хелен?

– Уродина.

Через десять лет Рэйчел стала бы старшей медсестрой. Интересно, осталась ли бы она в Оксфорде или же ушла бы в другую больницу.

– Мы тут с ней несколько недель назад крепко выпили. Я рассказала Рэйчел о своем нынешнем романе, а она мне о том, как ее избили, когда ей было семнадцать.

– Она никому об этом не рассказывала. По-моему, даже Стивену не обмолвилась.

– Мы были подругами, – произносит Джоанна, чуть растягивая последнее слово.

– И где вы сидели? – Мне хочется представить их вместе. От этого становится тепло на душе. Иногда я переживала, что Рэйчел одинока, что у нее в жизни одна сплошная работа.

– В «Пеликане».

– А почему вы пошли в «Пеликан»?

После работы Рэйчел если куда и заходила, так только в «Белый олень».

– Рэйчел пришла встретиться со мной после своей смены. А я уже была в Оксфорде, – говорит она.

– Зачем?

– Расследование коронера.

– И когда это было?

– В октябре.

– Нелегко, наверное, пришлось.

– Да нет, я уже десятки раз помогала. Мы проводим расследование каждый раз, когда кто-нибудь умирает в течение сорока восьми часов после поступления в больницу. Коронер опрашивает свидетелей и протоколирует причину смерти, а потом, если повезет, у нас весь день свободен.

Я расспрашиваю Джоанну о романе, потому что хочу составить себе картину того, как они сидят в «Пеликане». Роман у нее с тренером сына по плаванию. Я выуживаю у нее реакцию Рэйчел. Джоанна говорит, что в нем было много чего, что им обеим показалось забавным, и я вижу Рэйчел, наклонившую голову и смеющуюся над столом.

Когда я возвращаюсь в Марлоу, четверо стариков играют в шаффлборд на общей площадке. Когда мне казалось, что слишком холодно, Рэйчел играла там с завсегдатаями. Она не знала их всех по именам и говорила, что старики редко открывают рот, но когда один из них уехал отдыхать, то привез ей маленькую бутылку анисовой водки.

– А почему он подарил тебе анисовку? – спросила я.

– Потому что ездил в Грецию, – ответила сестра.

Мне интересно, не один ли из этих стариков подарил Рэйчел анисовку. Над вид им всем за восемьдесят, так что я вычеркиваю их из списка подозреваемых. Вообще-то это неправильно. Кто знает, что они вытворяли, когда были помоложе.

Я гляжу, как они толкают по площадке темно-вишневые диски, и гадаю, знали ли они Рэйчел и насколько хорошо. Я помню, как Льюис неделю назад переживал за меня рядом со зданием муниципалитета. Рэйчел никогда мне не рассказывала, что навещала Эндрю Хили в тюрьме. Ни словом не обмолвилась, что купила собаку для защиты себя. Сестра позволила мне делать вид, что все давно кончилось.

Глава 31

Я выхожу из бакалейной лавки на главной улице с двумя пакетами в руках. Одна из моих договоренностей с управляющим состоит в том, что теперь я могу целиком и полностью пользоваться кухней. В воздухе кружатся белые хлопья, но для снегопада слишком морозно. Я перекладываю тяжелые пакеты в другую руку. У входа в гостиницу я оборачиваюсь, как и следовало ожидать, рядом со своим фургоном стоит Кит и смотрит на меня.

Я стояла позади него в очереди к кассе. Очередь подвигалась очень медленно. Казалось, Кит все больше смущался и нервничал, но не мог же он исчезнуть при виде меня, по крайней мере, не на людях. Дело в том, что мы с Рэйчел похожи.

Я возобновляю свое расследование, скорчившись над лежащим на кровати лэптопом и сражаясь с упаковкой лакричных конфет. Я добавляю имена к своему списку и работаю над ним, отсеивая тех, кто сидел в тюрьме во время нападения на нее или во время убийства. Для обозначения приоритетности ставлю звездочки и через несколько часов поисков натыкаюсь на Пола Уилера.

У меня ушло так много времени потому, что осудили его шесть лет назад и с тех пор он вообще не фигурировал в новостях. В семь утра он напал на молодую женщину в Брэмли, районе Лидса. Как только я читаю первое предложение в репортаже, лицо у меня начинает гореть.

Увидев фотографию Пола, я словно вспоминаю давно забытое имя, как будто с самого начала знала, что это он. Уилер выглядит в точности так же, как она его описывала.

Я сползаю с кровати и пью воду прямо из крана. Мне так хочется позвонить Рэйчел, что я беру телефон и нахожу ее номер, несколько секунд теша себя иллюзией того, что я смогу ей рассказать.

По почерку нападение совпадает с тем, что произошло с Рэйчел. Жертва – незнакомый человек, само нападение – жестокое и внезапное. Еще два часа поисков – и у меня есть имя жертвы, название города, где жил Пол, и фамилия его адвоката. Судили его в Йоркском Королевском суде, а сидел он в Уэйкфилде. Я звоню его адвокату и оставляю сообщение со своим номером и просьбой, чтобы Пол со мной связался. Представляюсь я Сарой Коллиер из газеты «Телеграф». Через несколько часов у меня звонит телефон.

Мы договорились встретиться в кафе в Лидсе. Я удивлена тому, что Пол Уилер хочет со мной поговорить, хотя терять ему нечего. Он уже отсидел за нападение в Брэмли. Если бы его дело еще не передали в суд или если бы Пол еще отбывал срок в ожидании условно-досрочного освобождения, он бы никогда не согласился на встречу со мной.

Сейчас у него наголо бритая голова. Раньше, когда его фотографировали при аресте, волосы были длинными. Пол меня еще не приметил, и я задерживаюсь у входа. Я не могу приблизиться к нему в таком состоянии, так что заставляю себя подождать на улице несколько минут. У него еще не закончился условный срок. Мне известны условия его досрочного освобождения и то, что произойдет, если он их нарушит.

Увидев меня, Пол улыбается. Это он. Я в этом уверена. На столе стоит стеклянная сахарница, и мне хочется расколоть ее пополам о спинку стула, а потом вдарить так называемой «розочкой» ему в лицо.

– Здравствуйте, Пол. Спасибо, что пришли, – подражаю я Саре Коллиер. Говорю я быстро, как она, а движения у меня резкие и решительные. После того как мне приносят кофе, я стучу ложечкой по краю чашки, а затем кладу ее рядом с блюдцем. – Я пишу статью для «Телеграф», и касается она вас. По-моему, во время суда над вами имела место ошибка.

У меня уходит масса усилий на то, чтобы говорить четко и сохранять нейтральный тон. Если я хоть на секунду утрачу контроль над своим лицом, все рухнет, и я выложу, каким образом я его покараю.

Пол таращится на меня с веселой улыбочкой, и мне кажется, что моя «легенда» его не убедила, но он, наверное, так себя ведет со всеми женщинами – журналистками, прокуроршами, судьями, – мысленно их раздевая и оценивая. Их сдержанность и компетенция мозги ему не запудрят. Пол знает, как они себя ведут. Он знает, как они выглядят и что говорят, когда им страшно.

Я позволяю себе немного эмоций, чтобы показать свое отвращение, как могла бы поступить настоящая журналистка. Какие-то пару секунд мы откровенно таращимся друг на друга, потом я делаю знак официанту и заказываю пирожное из слоеного теста. Это рассчитанный шаг. Не так уж я напугана, чтобы не есть в его присутствии.

– Вам что-нибудь заказать?

– Нет, – отвечает Пол, а я его внимательно изучаю. Это ты избил мою сестру? Это ты ее убил? Я думаю о женщине из Брэмли. Когда он закончил, у нее были вывихнуты оба плеча.

– Вы слышали об Анне Картрайт? – спрашиваю я.

– Нет.

– Она была судебно-медицинским экспертом в США. Несколько лет назад ее поймали за фальсификацией улик. Ее заключения фигурировали в тысячах обвинений, и все их сейчас приходится пересматривать. По-моему, нечто подобное происходит в Йорке.

– И кто это делает?

– Пока не могу сказать. Но этот человек готовил материал к суду над вами.

– Так ведь уже поздно, а? – говорит мой собеседник. – Я успел пять лет отсидеть.

– Вы могли бы восстановить свое доброе имя. Наверное, вам трудно найти работу.

– Нет, – отвечает Пол, – уже не трудно.

– Статья все равно появится. Если вам нужна возможность рассказать, что произошло на самом деле, вам всего лишь нужно поговорить со мной.

Официант ставит передо мной пирожное, и я принимаюсь есть, давясь сладким кремом и тестом. Ненавижу такие сладости, но не переводить же добро.

– И сколько мне заплатят?

– Мы не платим интервьюируемым, однако вы можете получить компенсацию, если обвинение признают недействительным. – Я делаю паузу, словно дальше ему станет нелегко слушать. – Тот человек все сделал грамотно. Он резко пошел вверх в Министерстве внутренних дел.

Мы говорим еще с полчаса. Пол вырос в Галле и ходил в школу на Фаунтин-роуд. Жил там же, пока его не посадили, и я вычисляю, что он находился там в то лето, когда напали на Рэйчел. Провел пять лет в тюрьме в Уэйкфилде. Брат купил ему квартиру и обставил ее прямо перед условно-досрочным освобождением.

– А брат забирал вас при выходе из тюрьмы?

– Нет. Он живет в Германии.

На мгновение я запинаюсь. Брат Пола считает, что он виновен. Прилетал, чтобы купить и обставить квартиру, но не за тем, чтобы встретить его из тюрьмы. Догадываюсь, что он и в тюрьме его ни разу не навестил.

Мы обсуждаем отношение полиции. Жалобы есть, но вообще-то обращались с ним пристойно. Он упоминает фамилию своего офицера-куратора по условному сроку. Рассказывает мне о том, как ему живется под условным наказанием, и о своей работе.

Когда мы заканчиваем разговор, я мельком упоминаю фамилию выпускающего редактора в «Телеграф».

Он улыбается.

– Вы живете в Лондоне? – спрашивает Пол.

– Да.

– А где именно?

– В Клапаме, – отвечаю я с натянутой улыбкой. Он наклоняет голову набок. Знает, что я вру, но, по-моему, ему приятно, что я не говорю ему, где живу. Я сую блокнот в сумочку. Совсем собираюсь закинуть ее на плечо и встать, как он произносит:

– А мы ведь уже встречались. Не помните?

– Нет.

– В «Скрещенных ключах».

– Никогда там не была. Это где-то здесь?

– Да. Вы тогда, наверное, совсем девчонкой были. Мы как-то вечерком поболтали. Не помните наш разговор?

– Нет. Понятия не имею, о чем вы говорите.

Глава 32

Я оставляю машину у входа в кафе и иду пешком к Альбион-стрит. Район знакомый, хотя многие магазины поменяли владельцев с тех пор, когда была здесь в последний раз много лет назад. Название паба ничего мне не говорит, так что я сказала правду насчет того, что понятия о нем не имею. Мы часто компанией отправлялись в Лидс, когда были подростками, но я помню названия баров и клубов, и «Скрещенные ключи» не в их числе. Мимо меня спешат люди, поднимая воротники, дождь слишком слабый, чтобы доставать зонты. Я сворачиваю на Ред-Лайон-сквер.

С виду паб совсем обычный – вазоны с плющом, доска с надписями мелом у двери. Но как только я его вижу, я уже знаю, что стойка слева от входа, а рядом – отделанный камнем закуток для курения. Туалеты – вниз по лестнице, на кабинках – красные двери в половину стандартной высоты.

В пабе сидят несколько завсегдатаев, воздух там спертый, идет репортаж со скачек. Я спускаюсь вниз по ступенькам и толкаю дверь в женский туалет. Я все еще надеюсь, что ошиблась. Здесь пахнет антисептиком и разлитым спиртным. Двери на кабинках красные, в половину стандартной высоты.

Захожу в кабинку и щелкаю шпингалетом. Вижу свое отражение на слое блестящей красной краски – темный размазанный силуэт. Сердце у меня бьется так громко, что я опускаю глаза и вижу, как чуть колеблется ткань блузки.

Когда поднимаюсь обратно по лестнице, бармен и посетители поворачиваются ко мне, и я понимаю, что тяжело дышу. Такое ощущение, что я нахожусь там, где случилось что-то ужасное, будто здесь кто-то умер или громоздятся погребенные тела. Я не знаю, что именно произошло.

Я покидаю площадь, и тут до меня доходит, что паб всего в нескольких домах от заведения под названием «Клубная мята». Мы часто захаживали в подобные места, прежде чем завалиться. Никто не замечал, что мы проносили пластиковую бутылку текилы и опорожняли ее в вазу со льдом. По-моему, мы с Рэйчел ездили вместе. Путешествие в Лидс было большим приключением, и мало кто отправлялся туда в одиночку.

Возможно, Пол спутал меня с сестрой. Он вполне мог говорить с Рэйчел до нападения в одну из ночей, когда она отключалась. Или же со мной, когда в отключке была я.

* * *

Пол сказал мне, что работает клерком в мастерской по ремонту компьютеров. Я звоню управляющему, представляюсь как Руфь Фоули, его офицер-куратор по условному сроку, и прошу подтвердить его заявление о своих передвижениях. Спрашиваю, работал ли Пол в пятницу, 19 ноября. Управляющий просит меня подождать, а затем отвечает:

– Да, он находился здесь с десяти до шести.

Начальник утверждает, что уйти Пол не мог. Он стоял за кассой, и его пришлось бы кем-то заменять.

Я звоню Моретти из сквера на Меррион-стрит.

– Что вы сделаете, если найдете человека, напавшего на Рэйчел в Снейте?

– Мы станем считать его подозреваемым в убийстве.

– А если у него есть алиби? Вы стали бы расследовать само нападение?

– Нет.

– А почему? По делу же нет срока давности.

– Жертва не может дать показания, и свидетелей не было. Если мы и предъявим ему обвинение, прокурор никогда не передаст дело в суд.

По дороге домой я размышляю о дверях вполовину стандартной высоты. По-моему, их сделали такими, чтобы помешать вам сотворить недозволенное. Помню, как я над этим смеялась. Кажется, я заходила в какую-то кабинку с мужчиной.

Глава 33

Вернувшись в Марлоу, я отправляюсь в библиотеку. На лестничной площадке висит рисунок с изображением молельни – белого домика на зеленой лужайке. Там был портик с колоннами, где царила тень, и скамейки, обращенные к деревне. Интересно, а кто-нибудь погиб, когда молельня сгорела?

– Почему они ее не отстроили заново? – спросила я у Рэйчел.

– Они все уехали. В Америку.

Я поднимаюсь по лестнице в детский отдел. Беру сборник итальянских сказок и несу к себе в гостиницу. Поднимаясь по лестнице, я больно ударяюсь о стоящий на площадке стул. Боль пронизывает ногу до самой икры, и я роняю книгу. Поднимаю стул и швыряю его об стену. На лестничной площадке громыхает зеркало в тяжелой позолоченной раме. От штукатурки поднимается облачко пыли. Лицо у меня мокрое, рот приоткрыт, пока я хриплю от натуги.

Когда я снова выхожу из номера, вижу разглаженный сборник итальянских сказок рядом с моей дверью. На лестничной площадке я опускаюсь на колени и вожу рукой по побелке. Стены в «Охотниках» сложены из камня. Есть вероятность, что никто не заметит вмятины в штукатурке. Кто-то уже унес сломанный стул.

Той ночью у себя в номере я стараюсь читать итальянские сказки, но даже они не доходят до моего сознания. Долго сижу с книгой на коленях, откинув назад голову, которая страшно болит. Когда наконец встаю и шагаю к кровати, то замечаю, что книга открыта на иллюстрации.

На поляне, за которой начинается лес, в два ряда стоят небольшие деревья с переплетенными ветвями. Между ними к лесу идет женщина в накидке с капюшоном. Впереди нее бежит борзая.

Я наклоняю голову к картинке. После всех сегодняшних событий она ставит меня в тупик. Не могу поверить, что подобные вещи существуют – сама картинка и то, что на ней изображено. Борзая и накидка с капюшоном. Мне интересно узнать, куда направляется эта женщина, и удивительно сильно хочется оказаться на ее месте. Мне кажется, что я впадаю в ребячество.

Руки у меня еще белые от штукатурки. На стене остаются черные пятна от бутылки с вином, которая разорвалась в ночь перед похоронами.

Глава 34

В прошлом году мы с Рэйчел ходили в галерею Тейт. Мне больше всего нравится ее современный отдел на берегу Темзы. В баре там можно выпить белого вина или минеральной воды, посмотреть на затянутую туманом реку, собор Святого Павла и на идущих по мостам людей. Это я Рэйчел объяснять не пыталась. Она бы зациклилась на минералке, которую я покупаю редко и всегда с чувством разочарования в самой себе.

Минералка сюда вписывается, хотелось мне сказать сестре. Очень даже вписывается.

Мы рассматривали полотна средневековых фламандских мастеров. Одно из них представляло собой триптих на тему паломничества, и извилистая тропа исчезала где-то в перспективе фона. Табличка гласила, что при взгляде на картину должно создаваться впечатление, что смотрящий сам совершает паломничество, что мне показалось явным преувеличением. Но полотно завораживало, и я действительно убедилась, что мне хочется быть там, а не здесь. Миновать все на свете: гидру во дворике таверны; собак, гонящихся за хромающим оленем; таверну, стоящую на сваях в пруду.

Подошла Рэйчел, и я прижалась к ней.

– Вот ведь здорово было бы, а?

– М-м, да.

Я прошла за ней в соседний зал, где висела картина маслом, изображавшая Юдифь и Олоферна. Олоферн командовал армией захватчиков. Юдифь соблазнила его и тайком пробралась к нему в шатер. Она опоила Олоферна вином и отрезала ему голову.

– А что потом? – спросила я, но в табличке об этом не говорилось, а Рэйчел уже успела пройти в другой зал.

Глава 35

На следующий день главная площадь забита припаркованными в два ряда машинами, а все магазины на центральной улице закрыты. «Дак энд Кавер» и «Руки мельника» тоже. Единственное работающее учреждение принадлежит городскому адвокату, который говорит мне, что сегодня хоронят Каллума Холда.

Дел у меня особых нет, так что я нахожу на главной площади свободную скамейку. Отсюда не скажешь, что в церкви собрались две сотни людей. Деревянные двери закрыты. Иногда из трубы вылетает облачко дыма. Тихо на прилегающем погосте с каменными плитами под ильмом. Церковь выглядит холодной и пустой, дымчатое стекло чернеет и блестит, как нефтяная пленка. У меня над головой поскрипывают от ветра тисы.

По Рэйчел город так не скорбел. А может, магазины не закрывались. Я бы этого не заметила. День серый и холодный, я сую руки в карманы и прикрываю рот шарфом.

Я думаю о «Скрещенных ключах» и красных, в половину стандартной высоты, дверцах в туалетных кабинках. Так и не могу припомнить, что же там произошло. Всякий раз, когда я об этом думаю, у меня сосет под ложечкой, как при воспоминаниях о чем-то постыдном.

Со скрипом опускаются ворота, распахиваются двери церкви. Первыми, похоже, выходят родственники. Они все из Стоука, говорил городской адвокат. Гроба не видно.

Каллум умер в сентябре. Адвокат рассказал мне, что родные откладывали похороны, пока его лучший друг не вернется из поездки по Афганистану. Не могу сказать, кто он. Своего рода шафер. Много мужчин примерно одного возраста с Каллумом, и вид у всех подавленный.

Люди все идут и идут из церкви. Они выходят на главную площадь неподалеку оттуда, где я сижу. Я разматываю красный шарф и сую его в карман, потому что он делает меня очень заметной. Прислушиваюсь к голосам, негромким и скорбным. Кто-то плачет, не скрывая слез. Люди сбиваются в группки у дверей церкви, на лужайке, посреди проезжей части на главной площади. Луизы я не вижу. Я бы тоже не пришла, будь я на ее месте.

Поминки устраивают в Брайтуэлле. Кто-то снял для этого главный зал. Здание мне знакомо, оно низкое и вытянутое, с тремя башенками. Когда там играют свадьбы, на башенках реют белые вымпелы. Интересно, а будут ли сегодня флаги и какого цвета.

Когда чуть позже я снова выхожу на улицу, магазины и пабы по-прежнему закрыты, их владельцы все в Брайтуэлле. Я представляю себе увиденных у церкви молодых людей стоящими на лужайке у входа в главный зал и курящими.

Глава 36

Кит прибавил весу. Он очень отличается от человека, который подошел ко мне на канале.

Мы приближаемся к кассе. Сегодня он все-таки вышел из очереди, когда я встала позади него. Поставил полную корзину с продуктами и убежал. Люди это заметили, и когда он исчез, кое-кто посмотрел на меня, словно желая спросить, что только что случилось и что бы все это значило.

Ранним вечером на Митинг-Хаус-лейн я сталкиваюсь с Льюисом.

– Хотите прогуляться? – предлагает он. – Мне неплохо бы развеяться.

Я киваю, хоть и о «развеяться» тут вряд ли можно говорить: когда Льюис со мной общается, он работает. Интересно, что же он еще думает накопать. Ноги у него длиннее моих, но идет он медленно, словно мы всего лишь гуляем.

– Откуда вы родом? – спрашиваю я.

– Из Брикстона.

– Мне нравится Брикстон.

– Всем вам Брикстон нравится, – фыркает он.

– Да идите вы, – ощетиниваюсь я, но Льюис улыбается, и я вспоминаю, что ему известно, как я росла. Я не могу рассказать ему о Поле Уилере, пока не определюсь, что делать дальше. Жаль, что не могу выкинуть из головы лицо этого Пола.

– А где именно в Брикстоне?

– В Лафборо.

– Я вижу Лафборо из окна своей квартиры.

– Откуда вы узнали, что это?

– Хотелось знать, на что смотрю.

Мы идем мимо уже замерзшего ручейка. Можно идти прямо по нему, а не по переброшенным через него доскам.

– А почему вы пошли в полицейские?

– Из-за дневной работы, – отвечает Льюис. – Я был музыкантом. Констебль ведь почти все время один. Много ходит. Вот я и сочинял песни, когда ходил.

– Это в Брикстоне было?

– Нет, в Барнсе, где никогда ничего не случалось, – отвечает детектив.

– А как ваша фамилия?

– Уинстон.

– Если я заведу вас в поисковик, я найду там вашу музыку?

– Нет, – говорит он, – однозначно нет.

Интересно, каких откровений он ждет взамен этих признаний, но у меня нет никаких. А жаль. Мы оба знаем, что не надо было ему все это рассказывать, надо было заявить, что он хочет помогать людям.

– Скучаете по Лондону? – интересуюсь я.

– Да. А вы?

– Не знаю. – Мы выходим на главную улицу. – Я завидовала Рэйчел, потому что она жила здесь. Иногда я просто ненавижу Лондон.

– Многие века, – нараспев произносит Льюис своим низким голосом, – люди ненавидят Лондон.

Город притих. Кто-то спешит по делам. Люди спокойно выходят из магазинов, открывают машины или шагают по тротуарам. Позади нас розовато светится церковная колокольня.

– А вы ненавидите Лондон? – спрашиваю я.

– Нет, – отзывается он. Мы проходим мимо булочной, мимо очереди за хлебом и выпечкой. – Я ненавижу вот это. – Мы идем вдоль винного магазина и строительной конторы. – Ни тебе размаха. Ни культуры. Скучно здесь.

Мы доходим до вокзала и возвращаемся на главную площадь северной кромкой дороги.

– Тут спокойно.

– Вот именно, – соглашается он.

Мы проходим мимо заведения, торгующего рыбой и жареной картошкой. Я остолбенело гляжу на витрину, а потом вдоль улицы.

– Прямо как в Снейте, – говорю я. – В городке, где мы выросли.

– Мы все время повторяем свои ошибки, – замечает Льюис.

– Раньше я этого не понимала. Тут все как в Снейте, только гораздо южнее.

– И денежнее, – добавляет Льюис, а я согласно киваю. Единственная разница в том, что время пощадило этот городок, а вот Снейт нет.

– Зачем Рэйчел сюда переехала? – спрашиваю я.

Льюис молчит. Он вроде как бы уже ответил на мой вопрос.

– А что вы больше всего ненавидите в Лондоне? – интересуется он.

– Шум.

– Шум – это как раз самое лучшее, – возражает он.

Мы идем мимо «Рук мельника». При этом освещении навес бара становится бумажного цвета.

– Только не в Килбурне.

– Можно наушники надеть. Знаете, с чем ничего нельзя поделать? С дождем, – произносит Льюис так, что последнее слово угрожающе растягивается.

После того как Льюис возвращается на станцию, я снова прохожу через весь город. Скучаю по Снейту. По «Викингам» и булочной. По норманнской церкви, особенно зимой, когда снег укутывает ее и тополя во дворике.

Поверить не могу, что раньше ничего этого не замечала. Обхожу главную площадь, а вижу ту же площадь в Снейте. Это города-близнецы.

Шагаю мимо китайского ресторана, где мы с Льюисом сидели две недели назад. В Снейте такой тоже был, хоть и назывался как-то странно: «Восточный гуляш». А этот – «Изумрудные ворота».

Я не знаю больше никого, кто переехал бы в маленький городок. Рэйчел говорила, что ей хочется жить поближе к больнице, но в Оксфорде было бы куда удобнее. Такое чувство, что она никогда не уезжала с нашей с ней родины. Я стою на платформе здесь, а вижу станцию в Снейте. Не знаю, меняли ли вагоны на ветке до Лидса. Когда мы жили там, сиденья были из синего ковролина, а окна в пути открывались.

Глава 37

Я еду на велосипеде по Бристоль-роуд мимо белого креста на месте гибели Каллума в сторону автозаправки. Впереди меня над ровными полями возвышается синий шарик «Эссо».

Луиза все еще работает в кафе. Она одета так же, как в прошлый раз, на ней темно-синяя блузка и черная парусиновая юбка с надетым поверх передником.

– И снова здравствуйте, – говорит она. – Это ваш велосипед?

– Да вроде как. – По-моему, его никто не хватится. Я нашла его в пристройке за гостиницей. Цепь и шестерни у него проржавели, а шины сильно приспущены.

– Может, поставите его на заднем дворе, чтобы он не намок?

Дождь перестал, но над головой нависают низкие рваные тучи. Луиза выводит меня на улицу, и я качу велосипед вокруг здания к небольшой стоянке под навесом. Отсюда белый крест не виден, что, наверное, и к лучшему. Рэйчел показала мне его несколько недель назад. Мы направлялись в Дидкот, она указала рукой и пояснила: «Вон там машина Каллума выскочила с дороги». Я помню, что подумала: как это странно, поскольку не было там ни поворотов, ни препятствий. Прямая, ровная дорога. Каллуму, наверное, показалось, что увидел что-то на асфальте, возможно, лису.

На стоянке пахнет мокрым камнем. Я опускаю велосипед на подножку и иду за Луизой в обход здания. Где-то на Бристоль-роуд урчат машины.

– Спасибо, – говорю я.

– Да не за что, – отвечает она.

Луиза распахивает дверь и придерживает ее, пока я вхожу. Я прохожу так близко от нее, что слышу запах ее духов с чем-то вроде ветивера. Рэйчел говорила, что Каллум бил Луизу.

– Откуда ты знаешь, что это он ее так разукрасил?

– Она сама рассказывала, – отвечала сестра.

Луиза находит меню завтраков и провожает меня до столика.

– Вы где-то тут рядом живете?

– В Кидлингтоне, – отвечает девушка. Я жду, пока она скажет что-нибудь еще. Полагаю, что Луиза скоро переедет. Гляжу, как она идет через зал, и представляю себе комнату на двоих с подругой в Кемдене. По какой-то причине мой образ устарел лет на сорок. У них там газовая горелка и проигрыватель, и они ходят в тратторию на углу за литром красного вина и макаронами-букатини.

Мне хочется сказать ей: поезжай в Камден. Тебе надо переехать в Камден примерно в 1973 год.

Как жаль, что мы не можем поговорить. Мне хочется расспросить ее о Каллуме и об аварии. Не вижу способа, чтобы при этом не обмолвиться о Рэйчел, хотя я бы и не возражала. Неплохо бы знать, как происходила их встреча. Но это также бы означало нарушение врачебной тайны. Рэйчел не должна была рассказывать мне о телесных повреждениях у Луизы и о том, как пострадавшая их получила.

Я доедаю датский оладушек, нечто вроде блинчика с вареньем, и расплачиваюсь по счету.

– Может, хотите переждать дождь? – спрашивает Луиза.

Тяжелые потоки воды рушатся на поля, и мы смотрим, как ветер играет матовыми полосами дождя на мокром асфальте.

– Здесь недалеко. Я живу в «Охотниках» в Марлоу.

– А все-таки… – произносит официантка, но не спрашивает, что я делаю в Марлоу. Похоже, она не знает, что я сестра Рэйчел.

Мне хочется рассказать Луизе о мгновении между тем, как я открыла дверь в дом, и тем, как поняла, что случилось. Как я была ошеломлена и испытала невероятное ощущение, какое-то редчайшее, заторможенное. Хотелось бы знать, испытывала ли Луиза нечто подобное, когда машина дернулась в первый раз. Я бы не возражала, чтобы прожить всю жизнь в этом прогале, когда я поняла, что правила как-то нарушились, но не знала, как именно.

Я быстро еду по Бристоль-роуд. Похоже, с Луизой мы больше не увидимся. Мне хочется спросить ее, почему она еще не ушла с работы. Ей, наверное, нелегко дважды в день проезжать мимо места аварии. Может, она себя заставляет, сохраняя напоминание о случившемся.

В Марлоу уже начинают вывешивать на дверях веночки. Квадратные и круглые венки из лавра и остролиста.

В ремонтном гараже торгуют елками. В прошлом году Рэйчел разобрала елку на Крещение.

– Не надо сердить Крестителя, – сказала она тогда.

У двери моего номера притулился букет белых роз. Я наклоняюсь и несу их внутрь, нежные лепестки наполняют воздух дивным ароматом. Раньше мне никогда не дарили белые розы, и я их себе не покупала, в полумраке номера они выглядят какой-то редкой драгоценностью. Я ставлю их в высокий стакан с водой. Кто-то выражает соболезнования. Может, родные Марты. Карточка – из цветочного магазина в Оксфорде.

На ней написано: Рад снова встретиться. Пол.

Я сижу на корточках в кровати с разделочным ножом в руках. Тело мое парализовано страхом. Управляющая спит в номере этажом ниже, и я не знаю, услышит ли она доносящиеся отсюда звуки. Слышно лишь, как гудят трубы и оседает здание. Я представляю Рэйчел, твердившую себе в пятницу: ничего страшного, никого там нет.

Глава 38

На следующее утро звонит Моретти и говорит, что оперативники вернутся в дом Рэйчел, чтобы провести там повторный обыск. Он не уточняет, зачем именно, но я полагаю, что станут искать орудие убийства. Нож еще не нашли.

– Вы уверены, что Стивен в тот день находился в Дорсете?

– С чего бы это? Рэйчел когда-нибудь говорила, что боится его?

– Нет.

– А он когда-нибудь вел себя с ней агрессивно?

– Нет.

– В день убийства Стивен до семи был на работе. Он звонил по телефону из ресторана, и он есть на записи с камер наблюдения.

– После похорон он говорил, что если бы Рэйчел вышла за него замуж, то осталась бы жива.

– И вы думаете, что он в чем-то признавался?

– Нет. Просто кажется, что он выражался странно.

Я заставляю себя не говорить Моретти о розах. Карточка подписана от руки, словно под диктовку, и в цветочном магазине подтвердили, что Пол сделал заказ, а курьер доставил цветы. Но он все же знает, где я нахожусь, и чтобы меня найти, ему должно быть известно имя: Рэйчел. Моя фамилия ни разу не появляется в статьях о сестре. По-моему, Пол решил, что я буду в «Охотниках», потому что это единственная гостиница в городе, хотя он мог все разузнать как-то по-другому. Может, он за мной следил.

Я не могу просить совета у Моретти. Вместо этого я спрашиваю:

– У вас есть братья или сестры?

– Есть один брат.

– У вас с ним теплые отношения?

– Нет.

Наверное, он ровно один раз в год ездит в Глазго в нерабочее время и с трудом переносит каждую минуту подобных визитов. Скорее всего, он может использовать работу как предлог, чтобы сбежать с этих семейных сборищ. Я очень ясно представляю себе, как он отвечает на телефонный звонок в доме где-нибудь в Далмарноке или Ройстоне и говорит: «Извините, мне нужно ехать». Его родные, наверное, знают, что вопросов лучше не задавать. Это, вероятно, важно.

– Вы когда-нибудь заходили в магазин «Уислстоп» на Паддингтонском вокзале?

– Да.

– Что-нибудь там покупали?

– Иногда вино по дороге к Рэйчел. А что?

– Да так, к слову пришлось, – отвечает он.

Глава 39

Рэйчел говорила, что-то с этим городом не так. Но я до сих пор не понимаю, что она хотела этим сказать. Я едва выезжала из центра, и сегодня шагаю на север, подальше от переулков и главной улицы, к теннисному корту, странной пустой коробке посреди сосен. Калитка на замке, а по полю змеятся промоины и расселины. На ограде висит планшет со списком игроков прошлого сезона. Бумага скрючилась, а черные буквы сделались ржаво-коричневыми. Я веду пальцем по странице, пока не натыкаюсь на ее почерк, и отшатываюсь от ограды.

В теннис мы играли в августе. Рэйчел записала нас, и мы ждали, пока освободится корт. Смотрели, как играют другие, как мячи с изгибом пролетают над сеткой. Корт размечен мелом и окружен виргинскими соснами. Мне казалось, что мы на пляже. Над кортом выгибалось бирюзовое небо, а у сосен были изогнутые, как у кипарисов, верхушки.

Я быстро оттуда ухожу. Дорожка делает такой резкий поворот, что когда я оглядываюсь, корта уже не видно. В последнее время туда никто не приезжал. На дороге пробились сорняки, а по ее центру вырос целый гребень из чертополоха, лихниса и алого аистника.

Я помню, что Рэйчел у кого-то взяла ракетки. Она отправилась за ними, пока я ждала ее у «Охотников». Стояла жара, и у входа в гостиницу поставили белые холщовые зонтики.

– Ты где их раздобыла? – спросила я.

– У Кита, – ответила она. Я не спросила, кто это. У меня сосет под ложечкой, и я не могу поверить тому, что только сейчас об этом вспомнила.

Рэйчел пошла по главной улице и вернулась с двумя ракетками. Я сидела на деревянной скамейке у гостиницы и ждала ее.

Кит говорил мне, что едва ее знает. Когда я доезжаю до главной площади, уже идет дождь. В скобяной лавке я замечаю одного из близнецов. Я сворачиваю на Брей-лейн и останавливаюсь у дома с крышей из дранки. Интересно, Рэйчел когда-нибудь заходила внутрь?

Фургончик стоит на подъездной дорожке, но в доме темно. На окне второго этажа, в одной из детских, красуется переводная картинка с пожарным. Я жду, но мне не хочется с ним говорить на глазах у детей или жены.

Не помню, что Рэйчел говорила о возврате ракеток. Не знаю, вернула ли она их в тот же день, что подразумевает, что она собиралась увидеться с ним чуть позже. Понятия не имею. Помню, мы тогда ели плавленый сыр с хлебом. А запивали его напитком из одуванчиков и лопухов из стеклянных бутылочек.

За это она, похоже, меня ненавидела.

«Дак энд Кавер» забита в преддверии матча «Арсенал» – «Челси», и я протискиваюсь сквозь толпу, пока не нахожу Кита.

– Можно с вами поговорить на улице? Пару минут.

Глаза у него стеклянные. Киту хочется послать меня куда подальше, но вокруг люди, и он выходит за мной на улицу. Крашеные деревянные дома поскрипывают на ветру, и висящая над пабом вывеска мотается из стороны в сторону.

– Она брала у вас ракетки, – говорю я.

– Да? – На нем то же длинное пальто, что и раньше, и оранжевая шляпа с закругленными полями.

– Этим летом.

– Я так и не знаю, воспользовалась ли Рэйчел ими. Я оставил их для нее на улице у задней двери.

– Почему?

– Она говорила, что хочет поиграть, а я сказал, что она может их взять в любое время.

– Где? Где вы были, когда она это сказала?

– У нее в доме. Она хотела прикинуть стоимость проводки внешних коммуникаций.

– Зачем?

– Для душа на улице, – отвечает он. – Рэйчел сказала, что вам подарок на день рождения.

Я смеюсь. Кажется, темный тротуар переворачивается и уходит у меня из-под ног.

– Ей понадобились ракетки, и я сказал, что у нас такие вещи всегда валяются во дворе.

Ракетки были новые. Я помню, как они пахли, и липкий прямоугольник на том месте, где недавно соскребли этикетку.

Глава 40

Прошлым вечером я «оттянулась». За стойкой бара в ресторане «Митра» в Оксфорде сидел одинокий мужчина, и я выбрала его. В качестве предосторожности, сказала я себе, чтобы отвлечься, дабы не наделать глупостей. Мы пили джин с тоником и болтали, сидя у стойки, и я вспомнила, как включить сигнальные огни, как выдать нужную дозу тепла и бездушия. На стойке красовались серебряные чаши со льдом и бутылки испанской кавы с этикетками в форме полумесяца. Мужчина оказался симпатичным, и встреча казалась какой-то абсурдной и веселой, как иногда бывает, словно у вас выдались каникулы, а всем остальным нужно на работу. Он приехал туда на свадьбу друга и оказался первым из свиты жениха. Они сняли на выходные дом рядом с Сомервиль-колледжем. Мы занимались сексом на лестнице и в спальне. Поскольку я крепко выпила, это продолжалось довольно долго, я смогла забыть, где нахожусь.

Утром он спросил:

– Хочешь пойти со мной завтра вечером на свадьбу?

Я засмеялась, а мужчина добавил:

– Нет, я серьезно.

– У меня работа, – ответила я.

Глава 41

Во время праздничного базара на главной площади жители Марлоу протаптывают в снегу грязные тропинки. Над тисами сереет хмурое небо. Все киоски работают, их раздвижные оконца распахнуты настежь. Я иду вдоль ряда. Почти везде мыло и свечи. Транспарант на здании муниципалитета возвещает о рождественском сборе пожертвований.

– На что они собирают деньги? – спрашиваю я женщину, торгующую грушевым сидром.

– На мост.

– А что такое с мостом?

– Он разваливается.

Людям, наверное, не надо столько мыла и свечей, но все же они покупают. По крайней мере, есть палатки с едой. В первой торгуют пирогами. Во второй – вареньем и настойкой на шалфее с фермы в Сайренсестере.

В соседнем киоске продают тонкие свечки, сделанные французскими монахинями, и я представляю себе монахиню, опускающую фитилек в емкость с горячим воском. Как настоятели монастырей решают, что делать и кого тренировать? Вино «Сент-Эмильон», ликер «Шартрез», собаки породы сенбернар. В монастыре Вале собак тренируют на спасение в парах. Я думаю о сенбернарах, стараясь не вспоминать при этом о Фенно. Вдруг какая-то женщина хлопает меня по руке.

– Рэйчел была настоящая красавица, – произносит она, а затем смотрит на мою реакцию. Она глядит на меня тем взглядом, любопытным и чуть злым, который хорошо знаком сестре чрезвычайно симпатичной женщины. Я не нахожусь, что ей ответить. Ветви тисов вздымаются и гнутся на ветру.

– Лучше бы ей было остаться в живых.

Женщина глядит на меня с одобрением, словно я сжульничала в игре, а она не имеет ничего против. Я отхожу от нее и от свечек.

Священник подпер открытые двери церкви в надежде на то, что часть толпы зайдет в храм. Там, наверное, очень холодно.

Я покупаю бумажный стаканчик глёга. Вот зачем люди переезжают в небольшие городки. Чтобы сплетничать и собирать деньги на мост.

На другом краю площади Кит Дентон говорит с маленьким мальчиком. По поведению я догадываюсь, что это его сын, а он – хороший отец, любящий и добродушный. Мальчишка бежит к группке детей, играющих за лотками, а Кит обнимает какую-то женщину. Он оглядывает площадь, а когда смотрит в мою сторону, то делает вид, что не замечает меня, и поворачивается так, что женщина выскальзывает из его объятий.

У меня начинает сосать под ложечкой. Я не спускаю с него глаз, но Кит больше ко мне не поворачивается. Через какое-то время жена чмокает его в щеку, отпускает его руку и подходит к двум женщинам. Обо мне она не знает, Кит ей не рассказал. Он общается с владельцем скобяной лавки, потом отходит, что-то говорит жене и исчезает. Я смотрю, как он идет по главной улице, пока не скрывается за поворотом.

Я направляюсь совсем в другую сторону, к Редгейту. В тот день Кит был у Рэйчел дома. Алиби у него нет. Он предлагал мне свою помощь. Он купил для нас теннисные ракетки. Рэйчел говорила, что никогда не заведет отношений с женатым мужчиной, что означало – если она закрутит такой роман, то мне не расскажет. Сдается мне, что и Хелен она тоже не сказала бы, поскольку ее муж спал с кем-то на стороне, когда та была беременна Дэйзи, но я все равно звоню ей.

– Рэйчел в последнее время с кем-нибудь встречалась?

– Иногда со Стивеном.

– А еще?

– Не знаю, – отвечает она.

Я прохожу мимо дворика с яблоней. На голых ветвях все еще висит с десяток яблок, подрумяненных морозом.

– Рэйчел когда-нибудь говорила о ком-то из города?

– Нет.

– А о каком-нибудь женатике?

– Нет, не говорила.

Я стою на краю Редгейта, поникшая от досады, но тут Хелен произносит:

– Я рада, что ты позвонила.

Я гляжу на стоящую на той стороне дороги ремонтную мастерскую и думаю: неужели все, неужели она все поняла.

– Ты говорила Дэйзи пойти в дом Рэйчел? – спрашивает она.

Я содрогаюсь. Припоминаю, как после похорон я в «Руках мельника» сказала Дэйзи, чтобы та взяла из дома что понравится.

– Ты знаешь, что там в доме творилось? Его еще не успели прибрать. Она неделю не спала. А сейчас собирает материал о преступлениях с применением сексуального насилия.

– А с чего Дэйзи взяла, что там присутствовало сексуальное насилие? – спрашиваю я, и Хелен визжит в ответ. Я отстраняю телефон от уха и гляжу на вытянувшиеся в цепочку тополя у ремонтной мастерской.

– Еще раз заговоришь с моей дочерью, я заявлю в полицию, что ты ее домогаешься.

Я смеюсь. Она сбрасывает вызов, а я таращусь на телефон, вся трясясь.

* * *

– Почему вы допрашивали Кита Дентона?

– Водопроводчика? – уточняет Моретти. – То есть как – почему?

Я жду.

– Он последний, кто видел ее живой, – говорит детектив.

– У них были какие-то отношения?

– Мне об этом неизвестно. Вы хотите мне что-то сказать, Нора?

– Нет.

Полиция допрашивала его три недели назад, и Моретти говорил, что они осматривали фургончик и дом Кита, собирая материал для судебно-медицинской экспертизы. Я вспоминаю переводную картинку с пожарным на окне и гадаю, куда жена отвела детей, пока в доме орудовала полиция.

– Как зовут его жену?

В телефоне молчание. Я знала, что он ответит мне с неохотой, но у него нет причин мне отказывать. Городок маленький, я сама смогу все узнать.

– Прошу вас. Рэйчел могла об этом обмолвиться.

– Наташа, – произносит он.

Я стою у ручейка, когда со стороны главной улицы появляется Кит. Мы одни, хотя я слышу шум праздничного базара. Я щупаю пальцем опасную бритву, которую стала носить с собой. Такую я видела лишь тогда, когда клерк отскребал наклейку с бутылки вина.

– Я все записываю, – начинает Кит, – каждый раз, как вы проходите мимо моего дома или идете за мной куда-то в помещение.

– Вот ведь странно, – говорю я. – Вполне логично, что мы сталкиваемся в маленьком городке.

Кит еще немного потолстел. Я бы тоже много ела, если бы мне предстояло провести остаток жизни на тюремной диете.

– Вас поймают, – заявляет он.

– За что?

– За преследования.

– Да нет, не думаю.

Я отворачиваюсь к ручейку и гляжу на него, засунув руки в карманы. Мыском сапога вожу по снегу на ледяной корочке, потом снова поворачиваюсь к Киту.

– Как вы думаете, ваша жена знает, что вы натворили?

Он ударяет меня. Да так сильно, что череп трещит. В голове начинает гулко стучать, но сильной отметины не останется. Он осматривается, не видел ли кто, и быстрым шагом удаляется к главной улице.

Вскоре я нахожу некую Наташу Дентон, работающую в одном из спа-салонов в Бате и Оксфорде. Когда я звоню в филиал Северного Оксфорда, секретарша сообщает мне, что Наташа действительно работает по воскресеньям, но на завтра у нее свободного времени нет, начиная с девяти утра.

Глава 42

– Мне нужно кое о чем вас спросить.

Не знаю, что говорить дальше. Раньше мне не приходилось перехватывать чужих жен. Спасибо, Рэйчел.

Я целый час ждала ее на автостоянке у спа-салона. Наташа ошеломленно смотрит на меня, пытаясь сообразить, клиентка я или какая-нибудь наркоманка.

– Мы можем куда-нибудь пройти?

Она начинает меняться в лице, как-то обмякнув от страха.

– Нет, – отвечает она. – Мне нужно на работу.

– Это касается вашего мужа.

Похоже, уточнять нет смысла. Она уже все знает. Наташа фыркает и делает шаг назад. Женщина глядит на меня, и я чувствую, как она думает – о вкусах не спорят.

– По-моему, у него был роман с моей сестрой.

– Это с кем?

– С Рэйчел Лоренс.

На ее лице читается облегчение, и она опускает глаза.

– Нет, вы ошибаетесь. Кит уже беседовал с полицейскими.

– А я у вас спрашиваю. Может, вы что-то заметили? Вел ли он себя как-то странно, куда-нибудь ходил или с кем-нибудь встречался?

– Нет, не было такого.

– Тогда почему, когда вы меня сейчас увидели, то подумали, что я с ним роман закрутила?

– Не подумала я этого, – смеется Наташа. – Мне показалось, что вы хотите меня ограбить.

Я ей не верю, но опять же, я не припомню, когда в последний раз принимала душ или чем-то закрашивала темные круги под глазами.

– У меня сестра с собой покончила на свой двадцатый день рождения, – говорит Наташа. – Если бы я могла вам помочь, то помогла бы, честное слово.

– У него есть второе имя?

– Да, – отвечает она и откашливается. – Томас.

Марта отвечает на мой звонок из костюмерной в театре «Роял-Корт».

– Что происходит, когда у тебя роман? – спрашиваю я.

– Ты следишь за собой, – отвечает она. – Тратишь деньги на совсем другие вещи. Проводишь время в других частях города.

Марта раньше мне жаловалась, что половина пьес, идущих в Лондоне, в какой-то момент времени вращается вокруг романов. Она в десятке спектаклей играла изменщицу или любовницу. В последний раз – в постановке «Предательства», где любовники покупают квартиру в Килбурне. Не могу себе представить, чтобы Рэйчел на это пошла. Покупка квартиры для адюльтера кажется такой старомодной, вроде газовой горелки, и финансово совершенно несуразной. Нормальные люди больше так не делают, невозможно собрать деньги на покупку целой квартиры.

– А еще что-нибудь?

– С телефоном что-то делаешь. Может, покупаешь себе второй, или больше возишься с первым, – говорит она. – Как жизнь-то?

– Отлично. Теперь у меня есть распорядок, – отвечаю я, хотя это не совсем так.

– Давай домой возвращайся, – предлагает Марта. – Я тебе сделала дубликат ключей.

– Не могу.

– Она не смотрит за тобой, Нора. Ты не сможешь ей ничего вернуть.

– А как же подарки? Разве их не дарят и не получают, когда крутят романы?

Рэйчел говорила, что незадолго до смерти, в воскресенье, она встречается с другом по имени Мартин.

Мартин – не второе имя Кита, но она вполне могла его так называть. Моретти сказал, что в ее телефоне не было неизвестных номеров и никаких намеков на то, что она с кем-то условилась встретиться в воскресенье. Но с Китом она могла случайно встретиться в городе и договориться увидеться в воскресенье вечером. Тогда им не надо было созваниваться или переписываться.

* * *

Следующие два дня льет дождь. Горгульи на здании банка визжат в мокрую мглу. Пол Уилер больше не проявляется. Полиция не станет привлекать его за нападение пятнадцатилетней давности. Мне нужно придумать способ, чтобы помешать ему снова это сделать. Как-то его обездвижить. Время у меня есть. Брат купил ему квартиру в Лидсе, у него есть работа и обязательства по условному сроку. Сомневаюсь, что он куда-то поедет.

Время от времени я прохожу по Брей-лейн, но с виду у него в доме все нормально. Я жду, что Наташа мне позвонит. Ей, наверное, хочется знать причины моих подозрений.

Глава 43

Льюис хочет встретиться со мной у колледжа Червелл. Я не спрашиваю, есть ли какие-нибудь подвижки в деле. Если бы они были, он не стал бы дожидаться этого дня, чтобы мне рассказать. И все же, пока я иду через Оксфорд к реке, сердце у меня колотится, а в ногах такая легкость, словно что-то вот-вот случится.

– Закрыто, – говорит он, когда я замечаю его у входа в паб, и мы без лишних разговоров огибаем навес для лодок и выходим на тропинку вдоль реки. Мы шагаем в сторону колледжа Магдалины и пабов на берегу.

– Вы сегодня не в костюме.

– Да, – соглашается он. На нем узкие брюки, белая терморубашка и холщовая куртка с капюшоном. Тропинка сужается, и он проходит вперед. Я смотрю на складки капюшона у него за плечами и успокаиваюсь, это что-то мне напоминает, но я не знаю, что именно.

Река шумит под широкими арочными мостами. Под ними наши шаги гулко отдаются эхом. Мы заходим в первый паб, но в нем полно студентов, вернувшихся с турнира по регби. На полке в ряд стоят бутылки с напитком из одуванчиков и лопухов. Я вспоминаю теннисный корт и заливающий город солнечный свет. Хочется знать, о чем думала Рэйчел, когда оставила меня сидеть за столиком у гостиницы, а сама пошла к дому Кита.

– Здесь остановимся? – спрашивает Льюис.

– Нет, пошли дальше.

Туман окутывает стоящие на противоположном берегу деревья. С моста Магдалины капает вода, образуя круги. Я гляжу, как один из них расширяется, и врезаюсь в плечо Льюису.

Мы берем кофе в кафе без посетителей и с миллионом стульев. Посреди зала Льюис останавливается, уперев руки в бока, и произносит:

– Это ловушка.

Когда мы доходим до выбранного мной столика у окна, мы оглядываемся на стулья, и у нас едва не начинается истерика. Смеется он до самозабвения.

– Я послушала вашу музыку, – говорю я. – Просто замечательно.

Группа называлась «Вольный тигр». Вообще-то это была не группа, а он один, игравший на разных инструментах. Песни напомнили мне материал «Бич Хауса» и «Блад Оранджа», и мне стало его жаль, потому что записал он их десять лет назад, сейчас он как раз попал бы в тему, если не вырвался бы вперед.

– А чей там вокал?

– Моей сестры.

У нее дивный, чарующий голос. Слушать песни было трудно, поскольку они наполняли меня тоской. Одна из них точно передавала ощущение, словно едешь ночью по Вестгейту.

Остаток дня мы проводим вместе, гуляя вдоль реки и мимо колледжей, потом заходим в тратторию на Феттер-лейн. Мы съедаем напополам порцию пасты карбонаре и лингуине, выпиваем литр красного вина и сидим у сводчатого окна, выходящего на узкую мощеную улочку.

Когда мы пришли, уже смеркалось, как раз начался перерыв между наплывами посетителей. И хотя сейчас уже темно, формализма между нами нет и в помине. Мы оба умирали с голоду, и когда приносят еду, мы не разговариваем.

– Вы скоро уезжаете? – спрашивает он.

– Пока не могу.

Между нами как будто мелькает что-то. Я сажусь чуть прямее, а Льюис закидывает назад голову. Молчание становится напряженным.

Я едва все не порушила. Многие дни усилий и ожидания. Кит почти дозрел, как я вижу. Смотрит на меня совсем по-другому, не так, как несколько дней назад.

– Я еще не готова вернуться, – говорю я наконец.

– Вы же не знаете, что это он.

Я перевожу взгляд с Льюиса на отражение в окне. Наш официант на другом конце зала, в руках у него бутылка, из нее замысловатой струйкой проливается вино.

– Расскажите мне о старшем инспекторе.

– Она просто умница.

Мы продолжаем разговор в этом ключе, и все хорошо, как будто мы – старые коллеги. Когда уходим, дверь траттории с шумом закрывается и защелкивается за нами. Льюис спрашивает, не надо ли меня подвезти, но я хочу попрощаться с ним здесь, а не в городе Рэйчел, так что отвечаю, что мне надо встретиться с живущей рядом подругой. Он обнимает меня. Мы стоим, и я чуть оседаю вниз. Его рука лежит у меня на затылке. Это вызывает облегчение, как будто что-то разглаживается. Потом все кончается, и Льюис идет вдоль реки к своей машине, а я – к церкви Сент-Олдейт на автобус.

Глава 44

Я возвращаюсь в Марлоу в половине девятого и по привычке иду вдоль Брей-лейн. У дома Кита стоят полицейские машины. Походка у меня меняется, словно я стала больше и массивнее. Плечи приподнимаются. Входная дверь открыта, в коридоре стоят двое полицейских в форме. Один из них выступает вперед, чтобы не дать мне войти. Он хватает меня за руки и выводит на тротуар. Второй полицейский, помоложе, идет следом и говорит:

– Кит вас не слышит, его там нет.

Полицейский постарше отпускает меня на краю участка. Я их обоих узнаю, это констебли-детективы из Абингдона. Понимаю, как они от меня устали, но все-таки для них важно ответить на мои вопросы.

– Его здесь нет, – заявляет тот, что помоложе. – Вы зря возмущаетесь.

Я отпихиваю его. Он уворачивается, и я толкаю его сзади, да так, что он спотыкается. Констебль постарше прихватывает мои руки у пояса, пока его напарник не войдет в дом.

Тисы в конце Брей-лейн дергаются при каждом шаге. Я облизываю губы. Дыхание громко отдается в ушах, и иду я неровно, словно на чужих ногах, пока не оказываюсь в вестибюле «Охотников». У самой лестницы у меня подгибаются колени.

– У нас очень напряженный этап, – говорит Моретти. – Нам еще предстоит долго его допрашивать. Основания для ареста есть, но другой информации я пока дать не могу.

– Если вы не скажете, почему его арестовали, я дам интервью газетам. У меня есть телефон журналистки из «Телеграф».

– Мы уже предупредили прессу, что арестовали подозреваемого. Теперь репортеры наверняка знают, кого именно, и мы собираемся обратиться за помощью ко всем, кто хоть что-то знает об убийстве.

– Почему он это сделал?

– Как только мы передадим дело в Королевскую прокуратуру, поверенный предоставит вам все улики против подозреваемого.

– Когда?

– Самое раннее – через неделю. Все зависит от результатов допросов и от дальнейшего расследования.

В Лондон отправится последний поезд, а потом перерыв до утра. Главная улица опустела, но в газетном киоске еще горит свет. Я беру бутылку минералки, чтобы хоть с чем-то подойти к кассе.

– А почему в доме Дентона полиция? – спрашиваю я.

– Его жена вызвала, – отвечает Джайлз. Голос у него хриплый, и, похоже, ему трудно говорить. – Она нашла фотографии Рэйчел.

– А где она сама?

– Уехала к маме.

– И куда же?

– В Маргит.

Глава 45

Чтобы добраться до Маргита, мне нужно доехать на поезде до Лондона, потом на метро пересечь весь город и сесть еще в один поезд с вокзала Кингс-Кросс. За руль садиться я не решаюсь. До Кингс-Кросс пять станций. Я все их знаю, и на подъезде к каждой планирую выйти. Вообще-то все уже кончилось. Полиция кого-то арестовала. С меня хватит. Я вполне могу, например, сойти на Эджвер-роуд и проехать на автобусе до Фулхэм-Бродвея. Или сделать пересадку и отправиться в кино на Ноттинг-Хилл-Гейт. Или выйти на Чансери-лейн и купить графин вина в погребке на Фернивал-стрит.

Рэйчел не видит. Ей все равно, оболью ли я его дом бензином и подожгу. Это не имеет никакого значения. Я могла бы отпраздновать арест подозреваемого, забравшись на вершину Барбикана и сиганув вниз. Я могла бы отпраздновать арест, отправившись в Баттерсийский приют для кошек и собак и взяв себе псину. Но ничто не изменит того, что он сотворил с ней несколько недель назад. Насколько мне известно.

Может, в тот момент, когда я шмякнусь на асфальт под Барбиканом, мы вернемся назад в прошлое. Может, когда я начну оформлять собачку, в контору зайдет Рэйчел, вытирая руки о джинсы, пристроится на стуле рядом со мной и спросит:

– Ей прививки все сделали?

Кит Дентон под стражей, но до суда может не дойти, или же присяжные не признают его виновным. А если и признают, то он может получить сокращенный срок и, наверное, выйдет еще при моей жизни. Особенно если прокурор не сможет доказать, что он спланировал убийство. Не знаю, принадлежал ли нож Рэйчел или же он принес его с собой. Содеянное им с собакой все же должно приниматься во внимание, и всякий раз, когда он будет подавать прошение об условно-досрочном освобождении, судебная комиссия станет рассматривать фотографии его деяний.

Поезд прибывает в Маргит, а я уже вымотана до предела. Вокзал находится на окраине города, я подхватываю сумку на плечо и иду по главной дороге к старомодной приморской гостинице. Одолеваю три пролета устланной ковром лестницы, которая доведет меня до кровати, сжимая в руке ключ. Приоткрыв окно, вдыхаю запах моря.

Раньше я здесь никогда не была. Я понимаю, что Пол не знает, где я сейчас нахожусь. Я задергиваю за собой тяжелую штору, чтобы не видеть отражения комнаты, и передо мной открывается вид на Маргит. Неяркие дома с крышами из толя, блеклые желтоватые фонари, море вдали. Странно, что этот город существует, что он существовал бы, даже если бы я сюда не приехала.

Убийца Рэйчел под стражей. Он сидит в камере, и прежде чем заснуть, я воображаю, будто бы говорю Рэйчел: «Пора». Потом веду ее по коридору, поворачиваю ключ в замке и впускаю к нему в камеру. Сестра одета очень просто, у нее нет оружия, да оно ей и не нужно. Рэйчел сможет растерзать его голыми руками.

Мать Наташи приехала к ним на несколько недель после рождения их второго сына, и во время ее приезда они с Джайлзом иногда болтали, как он мне сказал. Зовут ее Диана Ивс. Ее адреса у Джайлза не нашлось, но он есть в справочнике.

Как только я просыпаюсь, я сразу же нахожу автобус, идущий к ее дому на окраину города. До его отправления я решаю прогуляться к морю. В городе пахнет смолой и солью, с воды наплывает легкий туман. Вдоль улиц стоят обветшалые дома с террасами и пабы для рыбаков. Почти все прохожие – подростки или люди лет двадцати-тридцати, и все это напоминает мне Эдинбург, район Художественной академии. Текила, шаурма, танцевальная студия.

Я дохожу до самой воды, ровной и унылой, а вокруг до самых домов простираются однообразные и тяжелые пески Маргита. Кабинки на пляже очень милые. Все они окрашены в разные цвета, возможно, встретившимися мне студентами-художниками. Со стороны моря ползет плотное облако тумана.

Дадут ли они Киту спать? Допрашивали ли его всю ночь? Я представляю, что теперь Моретти, всегда выглядящий усталым, станет работать без устали. Проведя шестнадцать часов с заключенным под стражу подозреваемым, он станет держаться так, словно может пахать без остановки.

Я устраиваюсь на окружающем гавань моле. Не хочется мне говорить с женой Кита, и не смогу я на нее смотреть. Меня от нее воротит. После того, что он совершил, жила с ним под одной крышей.

На краю мола стоит направленная в туман старая пушка, словно в любой момент появится корабль. Не могу припомнить, кто вторгался с этого побережья. Вместе с пушкой я гляжу на хлопья тумана, слушаю плеск волн об остов и жду, пока покажется бушприт.

Что бы теперь ни случилось, я все же смогу наказать убийцу. Смогу вывезти его собаку в лес и там бросить. Смогу забрать его сыновей из школы. Привет, я подруга вашей мамы, не хотите по дороге домой съесть по мороженому? Кит никогда не узнает, живы дети или нет или куда они исчезли.

Я сажусь в автобус, едущий на юг, к Рамсгиту. Когда я иду по проходу, он начинает движение, и с обеих сторон уплывают назад лавки и домишки Маргита.

Мать Наташи Дентон живет в небольшом районе недалеко от главной улицы. Дома представляют собой небольшие белые отштукатуренные коробки с низкими керамическими крышами. На ветру изгибаются бурые всклокоченные пальмы. Тут и там торчат телеантенны.

Дверь открывает Наташа, и я сразу же оказываюсь как во сне, возникнув у нее на пороге так далеко от места, где она живет. Она смотрит куда-то на крышу за моей спиной.

– Пойду пальто возьму. Не хочу, чтобы мать слушала, – кивает Наташа в глубь дома.

Она молчит, пока мы не заходим за угол.

– После того, как вы приходили, я залезла к нему в телефон. Я едва ему не проговорилась, хотела извиниться. Дом обыскивать мне не пришлось, полиция его уже проверяла несколько недель назад. Они там все перевернули вверх дном.

Мальчишки любили играть с отставшей плиткой в ванной. Когда ее отодвигаешь, то под ней видно маленькое углубление, вроде пещеры. Полиция об этом не знала. Я почти убедила себя не лезть туда, и прождала весь день, прежде чем посмотрела. Там были фотографии Рэйчел.

Я отнесла их в дом к подруге, прежде чем стала его расспрашивать. Умно, да? Я думала, что он может попытаться их сжечь. Кит расплакался, сказал, что у них был роман, но он ее не трогал и не знает, кто это сделал. Муж сказал, что любит ее. Спросил, позвоню ли я в полицию, а я ответила, что нет, и все из-за ребят, а потом он ушел на работу, и я вызвала полицию.

– А вы его раньше подозревали?

– Нет. Вы так на нее похожи. Когда я вот сейчас вас увидела, мне показалось, что вы и есть Рэйчел. Я решила, что вы явились отомстить мне.

– Сестра бы не стала вам мстить.

– Ой, а, по-моему, стала бы, – говорит она. – Она бы в ярость пришла.

– А Кит где-нибудь на фотографиях был?

– Нет. Я спросила, может, он их украл, а он ответил, что нет. Он очень разозлился, когда я на это намекнула. Мы сидели на кухне, и я, помню, смотрела на ножи и думала, как бы он меня не пырнул. Из-за меня бы он так не завелся.

– А раньше он вел себя агрессивно?

– Нет, но он очень вспыльчивый.

Я думала рассказать ей, что он меня ударил, но это, похоже, не нужно. Ее уже и так от него воротит.

– Ничего больше не припомните?

– Когда мы услышали об убийстве, он меня спросил, когда я в последний раз виделась с Рэйчел. Мы только разминулись на канале, но ему хотелось все знать. В чем она была одета, что говорила, куда шла. Мне показалось, что он в шоке.

Мимо нас проходит женщина с коляской. Когда она удаляется, Наташа произносит:

– Нам придется сменить фамилию. Я не хочу, чтобы ребята росли со всем этим.

– Наверное, стоит.

Я не уверена, что смогу выбраться из их района, так что она провожает меня до главной улицы, словно по лабиринту. Я жду автобуса на Маргит. Наташа сказала мне, что собирается переезжать, может, даже за границу, и все из-за сыновей. Интересно, она хоть чуточку волнуется или нет? У меня не создалось впечатления, что она прямо-таки счастлива, но теперь она сможет начать все с начала и найти другую, лучшую жизнь. Обычные обязательства над ней больше не довлеют. Я представляю, как она несколько недель размышляла. Это все? И вот так все и продолжит крутиться? Но теперь есть ответ – нет, не все.

Глава 46

На следующее утро я на поезде возвращаюсь в Лондон. То, что ночью выглядело таинственным, как в книжке (амбары, деревья), теперь стало промокшим, истонченным и бесцветным. Поля однообразны, краска на домах слилась с сереньким небом. Как только проезжаем Фавершам, я звоню Льюису.

– Жена Кита считает, что это его рук дело, – говорю я.

– Да, именно так. Похоже, что мы предъявим ему обвинение, Нора.

Интересно, а полиция сообщила моему папе об аресте? Надеюсь, что во второй раз она не сможет его разыскать. По-моему, у меня не хватит сил и терпения помогать ему входить в зал суда и выходить оттуда, глядеть, как он шаркает к своему месту. И тут на меня накатывает злоба. Где моя родня? – думаю я. Где она?

Детективы и юрист из Королевской прокуратуры подготовят обвинительное заключение против Кита Дентона. Льюис говорит, что дело дойдет до суда только в том случае, если у обвинения будут прекрасные шансы его выиграть.

Следующие несколько дней пройдут в изучении вещественных доказательств и поиске изъянов в показаниях, а также в анализе возможных вариантов защиты. Полиция заново изучит обстоятельства совершения преступления и подробности, которые не сыграют особой роли в суде, но помогут заручиться поддержкой присяжных. По окончании всего этого прокурор решит, направлять ли дело в суд.

Я решаю дождаться известий в Марлоу, и от этого не нахожу себе места. В кабинете в Абингдоне кто-то засядет за дело и решит, что же дальше. Я не могу поговорить с тем человеком. Я не могу повлиять на решение.

Вернувшись в «Охотники», я нахожу фамилии десятка прокуроров в Оксфорде, кому могут поручить это дело, и думаю, а не встретиться ли мне с ними. Ставки у них совсем другие, не как у нас. Интересно, сколько дел каждый год Оксфордская Королевская прокуратура передает в суд. И что значит проиграть одно из них? Неудачный день, стаканчик после работы, в худшем случае – выволочка у начальства.

Адреса прокуроров не указаны. Наверное, они не хотят, чтобы некоторые люди знали, где они живут. Но я могла бы за ними проследить от здания прокуратуры или от полицейского участка в Абингдоне. Я представляю себе хлопанье двери машины, начищенные туфли, ступающие по дорожке, проход за ними сквозь открытые ворота и фразу «Прошу прощения».

Они не станут ничего слушать, а мое отчаяние наверняка лишь усугубит положение. Я ничего не могу для нее сделать. Я помню, как Рэйчел оседала в моих объятиях. Медленно тянутся часы. На принятие решения – семь дней. Льюис позвонит мне, когда оно станет известно, и я пытаюсь не видеть везде дурные предзнаменования.

Вечером мне звонит Льюис.

– Они что-нибудь решили?

– Нет, тут другое дело, – говорит он. – Старший инспектор согласилась отдать тело. Можете позвонить коронеру, чтобы уточнить детали.

Глава 47

На дорогу уходит шесть часов, и уже темнеет, когда я доезжаю до Полперро. Ставлю машину на узенькой, круто уходящей вниз дорожке за гостиницей «Кривой рог» и вынимаю урну с прахом. Жаль, что нельзя провести все по-другому, с торжественной церемонией и захоронением в гроб. Урна очень тяжелая, но все-таки поднимаю ее и несу по мощенным брусчаткой улицам к «Зеленому человеку», гостинице с беленными известью стенами рядом с заливом, где я думаю переночевать.

Завтра на рассвете я развею прах в бухточке под домом, который мы снимали. Я выбрала Корнуолл, потому что именно сюда Рэйчел хотела отправиться пять недель назад. Она уже сняла квартиру в другом районе графства. У меня есть адрес в Сент-Айвсе, но, по-моему, это зрелище может оказаться для меня последней каплей, и я не знаю, как все обернется дальше.

Не могу заставить себя поверить, что это ее прах. Вместо этого урна представляется чем-то, что она доверила моим заботам, и я боюсь, как бы чего не случилось, прежде чем я смогу закончить дело. На автостраде М5 мне показалось, что я разобьюсь, и теперь, когда я заворачиваю за угол и показывается «Зеленый человек», я уверена, что гостиница сгорит вместе с нами. Это не самое худшее. Ее прах все равно оказался бы в океане, плавая вместе с горящими головешками среди клубов дыма.

Перед рассветом я несу урну вдоль причала, сложенного из плоских камней. Во внутренней бухте еще не спал прилив, и небольшие шхуны качаются на серебристой воде, звеня такелажем о мачты. Крытые шифером крыши кажутся светящимися в темноте. Небо на горизонте только начинает светлеть, когда я огибаю внутреннюю бухту и замечаю черные силуэты двух итальянских сосен.

Я карабкаюсь вверх по тропке у края мыса. На самом верху я поворачиваюсь и оглядываюсь на Полперро. Огоньков стало еще больше, а из труб поднимается дым. Гляжу на рыбацкий домик, почти неразличимый на фоне скалы, и на два квадратных дома торговцев. Один белый, другой коричневый с полосами, хотя в свете зари белый выглядит синим, а коричневый – черным.

Песок на тропинке расползается у меня под сапогами. Ветер шумит в растущих на мысе карликовых соснах. Берег почти такой же, как летом, потому что здесь много вечнозеленых растений. Я слушаю шум волн у подножия утеса.

Через полкилометра тропинка огибает знакомый белый дуб. Его ветви скрипят так, словно открывается дверь.

Еще один участок покороче, и показывается дом, стоящий между тропкой и краем утеса. Наш дом! Я волновалась, что больше его не увижу.

Дом пуст. Его хозяин почти все время живет в Лондоне. На краю участка все так же стоит дерево со свисающими с него цветными буйками. Уличная душевая кабинка с покрытым плесенью краном и покоробленной дверью на крючке. И бельевая веревка, натянутая между двумя белыми столбиками. Сейчас ее не видно, и прищепки словно плывут в воздухе на фоне моря. Я помню синее платье с белыми цветами, как цепляла сушиться купальник, мои волосы были мокрыми.

Предчувствие знакомого уюта подгоняет меня вперед, пока я не останавливаюсь на заднем крыльце, лицом к морю, а потом начинает отступать. Пока я осматриваю дом, я еще и беспокоюсь насчет решения прокурора, и молюсь за Рэйчел, и думаю о том, как мы планировали сюда вернуться. Мы хотели вернуться очень-очень надолго, пока обе не состаримся.

Вдоль утеса идет исчезающая у моря лестница, и я воображаю, что по ее ступеням поднимается Рэйчел сорок лет спустя. Под ней море, расселины в утесе. Пугающего вида старуха с мокрыми после раннего купания волосами. Она кладет руку на ограду и откланяется назад, чтобы посмотреть, нет ли тут сестры, детей или внуков, не вышел ли кто из них на край лужайки встретить ее.

Я прохожу по промокшей лужайке и несу урну по ведущей к берегу лестнице, длиной в семьдесят одну ступеньку. Снимаю сапоги и носки. Жду, пока над восточным мысом встанет солнце, потом снимаю с урны крышку и шагаю к краю прибоя. Ледяная вода обжигает кожу и просачивается сквозь джинсы. Бросаю пепел горстями в море. Ветра почти нет, и все мои прежние опасения оказываются напрасными. Почти весь пепел уходит под воду, а то, что плавает на поверхности, уносят волны. Солнечный свет расцвечивает бухточку, волны и редкие облачка. Мне нужно какое-то время, чтобы понять, что я разочарована. Я так надеялась на какой-то знак от Рэйчел.

Закончив, я опускаюсь на колени, чтобы ополоснуть в воде руки и урну. Я держу руки в чистой холодной воде дольше, чем надо, когда уже весь пепел давно смыт.

На крыльце я перчаткой смахиваю песок и воду со своих посиневших ног. Натягиваю шерстяные носки и опускаю мокрые джинсы. Зубы у меня стучат. В голове пусто. Она окончательно ушла.

Застегиваю молнию на куртке до самого подбородка и раскачиваюсь из стороны в сторону. Мне так холодно, что я огибаю дом и направляюсь к душевой кабине. Как же здорово было бы стянуть мокрые носки и джинсы, а потом встать под струи горячей воды. Я поворачиваю кран, но все без толку. Воду, наверное, перекрыли, чтобы трубы не разорвало.

Возвращаюсь на крыльцо, где больше всего солнца. Скоро потеплеет, оно уже поднимается. У меня за спиной комнаты, где сестра три недели спала, готовила и читала. Во время нашей поездки Рэйчел читала Клариси Лиспектор, а я Джона Фаулза и нудные детективы из шкафа под лестницей. Каждое утро кто-то из нас отправлялся в булочную за круассанами с миндалем, и я съедала их здесь, уткнувшись в книжку. Я ломала кончик рогалика и лакомилась марципанами. А впереди меня на много километров простирались волны.

По вечерам я смотрела из гамака на звезды и пугалась размеров Вселенной, прямо как в детстве. Рэйчел устраивалась рядом со мной, прижимая к себе локтем мои ноги в носках и натягивая на себя одеяло, и мы вместе глядели на небо.

Как же здорово было так проводить вечера. Океан казался большим, и Вселенная тоже. Она включала в себя океан. Океаны на других планетах и планеты тоже. Страх вселенских масштабов делал домашнюю обыденность краше. Круассан с миндалем, детектив, душевую кабинку. Ну вот, думала я, принимаю вселенский душ на улице.

Пока мы жили здесь, мне хотелось остаться тут навсегда, но я также раздумывала об отъезде. Всегда остаешься и всегда уходишь, всегда в одно и то же время.

– Что тебе больше всего нравится в Корнуолле? – спрашивала я Рэйчел, но узнать хотела ответ совсем на другой вопрос: «Что тебе больше всего нравится в том, что ты жива?»

Глава 48

В Полперро птицы кружат над мачтами стоящих на внутреннем рейде шхун. На палубах несколько мужчин курят, готовя свои суденышки к трудовому дню. Я слушаю их голоса и позвякивание такелажа. Решаю остаться в Корнуолле еще на четыре дня. До вынесения прокурором решения возвращаться в Оксфорд нет никакого резона, а в запасе у них еще пять дней.

Следующие четыре дня я веду себя так, как будто все еще разбрасываю прах сестры, и мне нужно навестить те места, которые ей больше всего нравились. А это подразумевает массу времени за рулем.

Я объезжаю реки Фоуи, Фаль и Хелфорд. На закате дня я ужинаю в «Св. Иоанне» в Хелфорде, пока окна на другой стороне лимана превращаются в отсвечивающие медным отблеском квадраты. Я заказываю то, что заказала бы она, а именно – радужную форель. С питьем вышло труднее, и из ее любимых напитков я выбрала белое бордо.

Я зашла во «Французское устье». Навестила рыбацкий городок Каджвит. Попыталась найти на полуострове Лизард водопад, о котором она рассказывала, но не смогла. Наверное, он пересох. И о темно-розовом маяке тоже никто не слышал, кого бы я ни расспрашивала. Наверное, она перепутала цвет, а может, и я что-то напутала. Заехала в Портвидден и разыскала ларек, где она купила пышки с маслом.

Побывала в Редруте. Посетила Лостуитиел и Падстоу. Прокатилась по заливу на пароме. Так я могла бы прожить до конца дней своих. Я могла бы пройти по следам Рэйчел. Могла бы поехать в гостиницу, где она жила в Греции, и попыталась бы разыскать мужчину, с которым она там познакомилась. Сестра потеряла его номер, когда ехала поездом на север, о чем она всегда говорила, что нет худа без добра, но, может, не в этом случае.

Постепенно я смогла бы заменить свои вкусы на ее. Например, я не люблю мидии, но заказала их в понравившемся ей ресторане в Каджвите и уплела целую миску. Я переспала бы с мужчинами, с которыми ей хотелось бы переспать. Я могла бы даже стать медсестрой. И не то чтобы у меня карьера не сложилась.

Может, я бы так и поступила, если бы Рэйчел оказалась в тюрьме. Если бы в тот злополучный день она кого-нибудь убила, а не наоборот. Я бы сделала то, чего она от меня хотела, а потом бы ей рассказала во всех подробностях. У нас с ней воспоминания частенько путались. Это совсем просто, когда подолгу говоришь с кем-то.

В последний вечер я навестила «Мышиную нору», а по дороге обратно пошел снег. В Корнуолле почти никогда не бывает снега, и я затаила дыхание в надежде, что он не прекратится. Я вела машину по холмам через полуостров.

На окраине какого-то незнакомого городка я приметила старомодную заправку фирмы «Эссо», две узких колонки со светящимися ромбиками наверху. Над пустынной автозаправкой кружился снег. Посередине влажно чернел проезд с белыми каемками по краям, где снег еще не подтаял. Готические шпили церковной колокольни едва виднелись в ночной мгле. Рядом с заправкой светилась вывеска гаража, реклама мастерской Королевского автомобильного клуба и местного общественного клуба свисала с чугунных крюков по краям зданий. Неподалеку стоял винтажный автомобиль с включенными фарами, двумя шарами над округлыми, туго накачанными шинами.

Как только я переезжаю через мост над рекой Теймар, мне хочется повернуть назад. Я хочу продолжить скитаться по Корнуоллу. Это была бы счастливая жизнь. Я могла бы в грозу заскочить во «Французское устье». Могла бы разыскать темно-розовый маяк. После сильных дождей где-то на полуострове Лизард появится водопад. Внезапно прорвавшийся веер серебристой воды, рушащийся вниз между двух зеленых мысов и хлещущий по склону темного ущелья. Я могла бы заказать гребешки у «Св. Иоанна». Они ей тоже очень нравились.

Под колесами шуршит мост. Где-то внизу в реке плавают куски снега и льда. Впереди лежит графство Девон. Мне хочется остаться в Корнуолле, но Рэйчел не арестовали, она не в тюрьме, а я никогда не смогу поделиться с ней своими воспоминаниями.

Пока я еду на восток, умиротворение последних четырех дней сменяется ужасом. Завтра прокуроры объявят о своем решении. Я все думаю, что мне надо кому-нибудь позвонить и убедиться, что обвинение не переквалифицируют с убийства на непредумышленное убийство. Я делаю расчеты, основанные на минимальных сроках, чтобы узнать, сколько ему будет лет, когда он выйдет, и сколько мне.

Я еду к дому Кита Дентона. Делаю вид, что кто-то знает, где я нахожусь. Притворяюсь, что я натренирована, а где-то в огромном каменном доме стоят подготовившие меня люди, изящные женщины в черных костюмах с сигаретами и мужчины, курящие сигары, и смотрят в окно на дождь мои руководители и наставники.

Глава 49

Дом с крышей из дранки кажется пустым. Наташа с мальчишками, скорее всего, все еще в Маргите, а Кит – в участке в Абингдоне, если его не перевели в каталажку в Оксфорде. В Маргите собака к двери не подбежала. Интересно, сдали ли они ее в приют или же Наташа уже куда-то ее пристроила, чтобы наказать Кита.

На гравии под тем местом, где убийца ставил машину, расползается пятно. Я долго стою и гляжу на него, хоть и знаю, что выгляжу смешно. Это вряд ли ее кровь. Пятно, наверное, от топлива или от машинного масла. Я наклоняюсь и беру в руку пригоршню гравия, от которого исходит резкий запах бензина.

Когда я одолеваю половину тропинки, из соседнего дома выходит мужчина, и мы смотрим друг на друга. На вид ему лет сорок. У него бритая голова, и он без куртки. Я припоминаю, что видела его в городе, хотя и не знаю, где именно. Глядя на меня, он переминается с ноги на ногу. Через несколько секунд он направляется к дороге. Я облегченно выдыхаю. Интересно, остановил бы он меня, будь Кит дома.

Как только сосед поворачивает к Редгейту, я шагаю к входной двери. Открываю почтовый ящик и копаюсь в бумажках. Киту не пришло никаких личных писем, никаких конвертов с написанными от руки адресами. Я решаю продолжать проверять его почту, пока он под стражей, на тот случай, если вдруг обнаружу что-то интересное.

В саду у него смотреть особо не на что. Сарай, вишня, которая по весне покроется белыми или розовыми цветочками. В углу стоят какие-то сооружения, я подхожу и открываю ящики. Пчельник, подумать только. Я рассматриваю пустые соты, белую камедь и представляю, как он заявляется в дом к Рэйчел с тупой ухмылкой и завернутыми в бумагу медовыми сотами. «Думал, тебе понравится». Открываю еще один ящик и плюю туда.

Кто-то оставил у задней двери мусорное ведро. Полиция наверняка обследовала все барахло несколько недель назад, и мне становится интересно, заглянули ли они в помойку после того, как арестовали его. Бутылки из-под белого вина и банки из-под сидра «Стронгбоу». Никакого тебе светлого «Теннетса». Нет доказательств того, что он следил за домом с гор. Я аккуратно кладу обратно в ведро бутылки и банки, чтобы не привлекать внимания соседей.

У них был роман, или же он на ней зациклился, или все вместе. Он ходил за ней по пятам. Наблюдал с гор, предлагал помочь по дому и украл фотографии. Ни на одной из них его нет, что превращает снимки в странное свидетельство их отношений.

Я приставляю ладони к лицу и заглядываю в окно. Кухня там явно семейная. Если у них и был роман, Рэйчел бы сюда ни за что не пришла.

Можно найти массу других мест для встреч. Можно видеться в небольших сельских гостиницах или же в пансионах в Лондоне и даже в Оксфорде. Я представляю, как они в разное время сходили с канала и, где-то подальше от города, шли через орешник, сворачивали с тропинки и прижимались к дереву.

Я вполне себе представляю, что она могла завести роман, но только не с ним. Не вписывается Кит в эту роль. Не могу вообразить, чтобы Рэйчел решилась ради него на какой-то отчаянный или рискованный шаг, она бы его возненавидела за измену жене.

Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что она не из того теста, чтобы идти на ухищрения или впасть в какую-то одержимость страстью. Чужое вранье вызывало у сестры отвращение.

У Элис был роман с одним из учителей, и я представить себе не могу, чтобы Рэйчел решилась на что-то подобное: например, проходить мимо дома любовника, видеть его с семьей, а потом предлагать ему встретиться за углом и заняться сексом в машине. Учитель просто с ума по ней сходил. Элис все это прекратила, а он сказал: «Но мы же вместе собирались на пляж». Мне его стало жаль, а вот Рэйчел – нет. «Старый козел», – сказала она. Сестра не понимала, почему он продолжал врать своей жене вместо того, чтобы уйти от нее.

По-моему, Рэйчел выставляла Кита дураком. Кажется, она выставила его идиотом в тот момент, когда он уже расслабился, он на слишком многое надеялся. Кит что-то ей предложил, а она его высмеяла или послала, но было уже поздно, сестра сделалась для него какой-то драгоценностью.

Думается мне, что Кит потом пришел домой. Принял душ и постирал одежду. Здесь это безопаснее, чем где-то еще. Он наверняка повсюду оставил следы, в трубах, между половицами. Полиция не очень-то рьяно искала улики. Они где-то здесь. Полицейские должны были разнести дом на куски, чтобы до них добраться.

Прежде чем уйти, я возвращаюсь в сарай за секатором и корнаю вишню так, что от нее мало что остается.

Захожу в «Дак энд Кавер», но никаких новостей нет. Бармен говорит мне, что, насколько всем известно, Кита не выпускали. В городе начинается снегопад, и мы оба оборачиваемся к окну. Снег густой, не то что в Корнуолле. В какой-то момент деревянно-кирпичные дома на той стороне улицы кажутся древними постройками, а люди на тротуаре обретают точеные лица и тяжелые взгляды персонажей старых полотен. Они темными и серьезными глазами смотрят на нас через дорогу, чтобы увидеть, что уже натворил снегопад и что он сделает еще.

Глава 50

На следующее утро в библиотеке я снимаю с полки современный французский роман о женщине, убивающей своего врача. Подобных вещей я избегала. Пациентка ударяет его ножом. Но я все равно его читаю, стоя у стеллажей, а потом присев. Каким-то образом он напоминает противоядие.

Героиня живет неподалеку от Северного вокзала. Преступление она совершает на Рю де ля Клеф. Женщина возвращает нож в свою старую квартиру в шестом округе Парижа. Сюжет четкий и ясный, что делает его каким-то особенно французским. Надеюсь, ей удастся улизнуть.

Я волнуюсь, что библиотекарь, парнишка в круглых очках, не даст мне эту книгу. Он взглянет на нее и скажет: «Не надо бы вам такое читать».

Этого не происходит. Я несу книгу в гостиницу и дочитываю ее у себя в номере. Ближе к концу я понимаю, что представляю героиню как Рэйчел.

Я перечитываю некоторые части романа – отрывок о Восточном вокзале, главу о стадионе, – когда звонит Льюис и просит меня спуститься вниз. Я представляла, что узнаю о решении прокурора иначе. Начнем с того, что рассчитывала быть на улице. А вместо этого я читаю о женщине, топящей улики в Сене.

В желудке у меня сжимается ледяной комок. Я надеваю чистую одежду и завязываю лентой волосы, словно сделаюсь респектабельной и смогу «соответствовать».

Спускаюсь по застеленным ковром ступеням и прохожу мимо картины с одетыми в красное всадниками. Льюис ждет меня у дороги, прислонившись к машине, но это не полицейский автомобиль. Лицо его ничего не выражает, и я жду, пока оно изменится. Поплотнее запахиваю от ветра джемпер на груди.

– Нора, – начинает он, и по его интонации мне становится все ясно. – Королевская прокуратура не собирается предъявлять обвинение Киту Дентону.

– Но он же был там. Он же украл ее фотографии. У него же нет алиби.

– Этого недостаточно. У нас нет против него улик, подтвержденных судебно-медицинской экспертизой.

Льюис открывает мне дверь машины. Я гляжу сквозь ветровое стекло, как высокий, симпатичный мужчина в длинном пальто подходит к водительскому месту, и гадаю, наслаждается ли он этими немногими секундами, прежде чем ему придется снова оказаться рядом со мной.

Двигатель он не включает. Некуда нам ехать. Мне не придется говорить с прокурором или предстать вместе с ним перед судьей, хотя я и не знаю, проделала бы я все это, если бы расследование прошло как надо.

– А где он сейчас?

– Не знаю. Сегодня рано утром его выпустили из каталажки в Сент-Олдейте.

Я подавляю в себе желание повернуться на сиденье.

– Вы проверяли стоки у него в доме?

– Да, когда в первый раз допрашивали его.

– И что вы собираетесь делать? – спрашиваю я.

– Если новых улик не найдем, дело перейдет в разряд не очень важных.

– Что, уже?

– Да. Сейчас у нас не очень-то много ресурсов, – отвечает он. А это значит, что рядом с Абингдоном произошло еще одно убийство.

– Преступления как-то связаны?

– Нет. Двое мужчин были убиты в пакгаузе в Эйншаме. Похоже, на почве ненависти.

Я думаю, что Моретти быстро раскроет это дело. Чтобы заглушить угрызения совести.

– Вы сможете снова предъявить ему обвинение? Или у него сейчас неприкосновенность?

– Сможем, если появятся новые веские улики, – отвечает он. – Но такое случается нечасто.

Кита выпустили несколько часов назад. Я могла столкнуться ним, выходя из библиотеки, думая, что он под стражей. От этой мысли мне хочется смеяться. Льюис устало проводит рукой по лицу.

– Вы думаете, это его рук дело? – спрашиваю я.

– Не знаю.

Мне хочется, чтобы он сказал «да», хотя это лишь усилит мою ярость. Что, прокуроры разленились? Не захотели лишний «висяк» на себя брать? Или дело в деньгах, или в стране слишком мало судов и судей? Когда я высказываю это вслух, Льюис возражает:

– Или это мотивированное решение не подвергать суду невинного человека.

– А что вам говорит интуиция?

– Основанная на чем? – Голос у него напряженный и какой-то придушенный. Интересно, был ли он прошлой ночью в Эйншаме и что он там видел.

– Если бы вам пришлось решать…

– Нора, я не знаю. – Он подпирает рукой голову. – Вам не следует с ним разговаривать. Кит пытается получить в отношении вас охранительный ордер.

Теперь уже ничего не раскроют. По крайней мере, формально, с признанием вины. Не будет никакого суда. Детективы в Абингдоне уже начали расследовать новое дело. Льюис скоро уедет, а Моретти досрочно выйдет на пенсию. Их обоих и след простынет еще до Нового года. Не из-за Рэйчел. Похоже, призрак сестры не станет их преследовать. Жаль, конечно, ведь тогда был бы шанс, что кто-то из них раскроет дело. Странно то, что это, наверное, не самый страшный случай в их практике или не самый трагический. В будущее они заберут с собой совсем других людей. Вероятно, детей.

Кит Дентон на свободе. Представляю, как он приходит домой и приводит его в порядок после двух внезапных отъездов. Интересно, составил ли он список того, что сделает на свободе. Пинта горького, прогулка по холмам.

Оправданный человек. Его начнут обхаживать друзья и весь город. Всем захочется узнать, как это он вывернулся. Всем известно, что система дала трещину. По крайней мере, несколько человек, сидящих в тюрьмах за убийство, невиновны, и он едва не стал одним из них. Город будет просто счастлив поверить в то, что он не виноват. Лучше какой-нибудь чужак, чем кто-то, кто заходил к ним в дома.

Глава 51

Я сижу за одним из деревянных столов рядом с «Охотниками» и слушаю в наушниках новости. Несколько слов я не разобрала и пытаюсь сообразить, что же мог сказать репортер. Я так этим увлеклась, что мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что впереди меня что-то движется. Из-за угла дома показывается Кит.

Я стягиваю наушники с головы, а он плюхается на скамейку напротив меня. Из динамиков бубнит металлический голос, но радио я не выключаю, как будто кто-то на другой линии услышит, если со мной вдруг что-то случится. Руки у него в карманах, и я не пойму, есть у него оружие или нет. Сейчас нас с главной улицы никто не видит.

– Это вы ее убили, – говорю я, и голос у меня совсем не мой, а ее.

Он качает головой, то ли принуждая меня замолчать, то ли возражая.

– Хотите знать, чего я все не возьму в толк? – спрашивает Кит, глядя на стык между досками. – Они так и не додумались, что это вы.

– Не понимаю, что вы такое говорите.

– Вы были в доме вместе с Рэйчел. Приезжает полиция, вы ждете снаружи, вся в ее крови, а они вас не арестовывают.

– Это я ее обнаружила.

– Если бы вы ее обнаружили, вам бы хотелось убраться подальше от дома. Вы побежали бы к соседям или по улице. Не стали бы ждать рядом, разве что сделавший это еще не находился бы в доме. Если только это были не вы сами.

– Я тогда не очень хорошо соображала, – отвечаю я. Тело его как-то странно расслаблено, словно он не может усидеть прямо.

– Один из пожарных сказал мне, что наблюдал за вами, и добавил, что вы не плакали. И к тому же собака. Она у меня из головы не идет. По вашим словам, кто-то посторонний вломился в дом и убил тренированную немецкую овчарку. Не знаю, как это можно сделать без серьезных ранений, но сотворивший это вообще не потерял крови.

– Откуда вы это знаете?

– Да так, прикидываю. Кровь они у меня не брали. По-моему, вы перерезали собаке глотку, пока та спала.

– Полиция не стала меня подозревать.

Я вспоминаю, как Моретти спросил меня, нормально ли было то, что я находилась у нее в доме в такое время суток. Он рассматривал меня как подозреваемую.

– И каким же образом?

– Не знаю. При мне не было орудия убийства.

– А разве на кухне у Рэйчел не оказалось других ножей? Вы или помыли нож, или сразу же его спрятали. – Он поднимает голову. – Вот теперь-то придут за вами. Полицейские знают, что это ваших рук дело, и им известно, почему именно.

– Я никогда не причиняла ей зла.

– А вы ей бутылкой в лицо швыряли?

– Откуда вы об этом знаете?

– А вы, блин, как думаете? – фыркает он. – Что во мне такого, из-за чего вам так трудно мне поверить?

Я качаю головой, а он добавляет:

– Вы ей нос сломали.

Я не спорю. Тогда было трудно сказать, сломала ли ей нос я или же это произошло несколько часов спустя.

– Вы украли ее фотографии.

– Нет. Рэйчел сама их мне подарила. Она любила меня.

Кит смеется, видя выражение моего лица.

– Она всегда говорила, что вы – вредная сучка.

Часть 3. Лисы

Глава 52

Мы тогда подрались на вечеринке. Поиграли в «Небывальщину» до того, как я поднялась по лестнице, а все ниже колен накрыла рыхлая темнота. Рэйчел подколола меня, я на нее рявкнула, а потом мы вылетели через заднюю дверь и принялась визжать друг на дружку, стоя на лужайке. Рэйф сказал, что собирался позвонить в полицию и сообщить о том, что у нас бытовуха. Он вроде бы как пошутил, но тут Рэйчел ему что-то ляпнула насчет меня, а я выхватила у него пивную бутылку и швырнула в нее. Бутылка попала ей в лицо, Рэйчел ахнула и согнулась пополам.

Меня чуть не вырвало, но потом она подняла глаза и засмеялась, а по лицу у нее текла кровь. Смехом победителя. Я доказала ее правоту. Сестра еще смеялась, когда я ввалилась обратно в дом.

Потом ребята держали нас порознь. Они окружали нас и шутили, как будто мы боксерши. Они вели себя так, словно мы произвели на них впечатление, но почти все думали, что мы обе с приветом, ходячие кошмары вроде Али Росс, которая на прошлом сборище расколошматила все стекла в машине своего бойфренда.

Уже под утро Рэйчел прижалась ко мне и спросила:

– Ты пойдешь со мной или останешься?

– Останусь.

В то лето мы дрались почти на каждой вечеринке, если кто-то из нас хорошенько выпивал, что случалось всегда, и если мы не очень отвлекались на то, что пытались кого-нибудь снять. Дрались мы небрежно, как наши друзья сцеплялись со своими мамашами, и почти всегда без причины.

Каждое возвращение домой следовало одной и той же идиотской схеме. Сначала молчаливая озлобленность, потом пререкания, эхо прошедшего, но менее заплетающимися языками. Когда мы доходили до исторического центра города, кто-то из нас заявлял: «Не желаю с тобой больше говорить». В злобном молчании мы шагали мимо норманнской церкви и булочной, шлепая сандалиями по тротуару. Совсем выводило из себя то, что шли мы в ногу, хоть и невольно. Мы смотрели в разные стороны, как злая голова двуликого Януса.

Следующая стадия обычно наступала в конце главной улицы. Кто-то что-то вякал, обычно о вечеринке и о том, кто и как там поступил. Этот этап включал еще бо́льшие пререкания, разбавленные намеками на извинения вроде: «Ну, я не думала, что ты воспримешь это так близко к сердцу».

Потом нам становилось скучно. Наше внимание потихоньку переключалось на подсвеченное неоном небо и жутковатый вид города в поздний час. Когда мы входили в наш район, цапаться уже прекращали.

Я до сих пор вижу семнадцатилетнюю Рэйчел со стекающей из носа струйкой крови, смеющуюся надо мной.

Я думала, что если бы сестра пошла тогда одна, то задумалась бы над тем, что обо мне сказала, и ей бы стало стыдно. Сейчас я в растерянности от того, что не могу вспомнить, что же она такого сказала, что вывело меня из себя.

Глава 53

Кит знает о драке и знает, что Фенно был выдрессирован на охрану. Самое простое объяснение тому, откуда ему все это известно, – Рэйчел ему рассказала. У них был роман или дружба, которую он принимал за роман. Странно то, что когда он ко мне явился, то вел себя так, словно их отношения доказывают его невиновность. В любом случае это означало как раз обратное.

Сейчас важно то, что Кит считает, что для него все кончилось. Он думает, что находится в безопасности. Ему, как и мне, может показаться, что теперь его от обвинения защищает нечто вроде сомнительности вторичного привлечения к уголовной ответственности за одно и то же преступление. Наверное, Кит испытывает огромное облегчение после того, как чуть не угодил в тюрьму. Он проживет всю оставшуюся жизнь свободным человеком. Представляю, как ему на канале хочется встать на колени и целовать камни. То же самое – у себя дома, в пабе, на пустынных дорогах. Вероятно, сейчас строит планы на многие годы вперед – путешествовать, спать под открытым небом.

Если кто-то станет всему этому угрожать, неизвестно, как он себя поведет. А вообще-то известно. Кит нападет на меня, и это будет непредсказуемо для всех, кроме нас.

Я хочу, чтобы его снова забрали в полицию. Они знают, как его запутать, дав ему упомянуть какие-нибудь детали – как была привязана собака, где нашли ее тело, – которых ему никогда не раскрывали, или проводя допрос до тех пор, пока его версия не начнет трещать по швам и разваливаться. Пусть раньше это им и не удалось, просто нужно потратить на него больше времени.

Лучший способ этого достигнуть – еще одно его преступление. Оно не заставит себя ждать, особенно когда человек такой вспыльчивый.

Никогда не понимала, почему полиция так редко использует подсадных уток. Когда кто-то начал убивать женщин у одной из гор в Уэльсе, полицейские вполне могли бы заслать туда «туристов» с вооруженным сопровождением или дать оружие самим «отдыхающим». Людей можно было набрать из женщин-полицейских, а не из гражданских. И гора-то была не очень большая, они могли бы обложить все тропки. Восемь жертв за три месяца, а убийцу так и не поймали. Вот, блин, тупицы.

Тяжкие телесные повреждения. На это он тоже готов. Ему нужно на ком-то выместить злость.

Глава 54

Моретти дает пресс-конференцию в небольшом зальчике полицейского участка в Абингдоне. Он просит всех, кто находился поблизости от пакгауза в Эйншаме, связаться с полицией. Он говорит, что, основываясь на предварительных данных, полиция полагает, что убийства совершены не одним человеком, а группой лиц, и призывает откликнуться всех, кто обладает хоть какой-то информацией.

С Рэйчел он уже закончил. Для него дело закрыто, пока новые обстоятельства снова не дадут ход расследованию.

Рядом с ним у выгнутых микрофонов сидят несколько детективов. Пока он говорит, они смотрят на собравшихся журналистов ничего не выражающими, осуждающими взглядами, словно ожидая какого-то взрыва. Судя по коронам у них на погонах, кое-кто – это его начальство. Я узнаю начальника управления полиции графства, сидящего посередине со сложенными на столе руками.

Голос у Моретти спокойный и четкий. Он создает о себе впечатление, что он очень серьезен и, что самое главное, слов на ветер не бросает.

Глава 55

– Вы можете подъехать в участок? – спрашивает Моретти на следующее утро после пресс-конференции. Задний двор «Охотников» заливает дождем, а на здании муниципалитета ревет предупреждающая о тумане сирена. Я вспоминаю, что Кит сказал о том, что полиция подозревает меня, но я ему не верю. Это блеф. Я довольна, что детективы не закрыли дело.

В четверть девятого меня встречает констебль и отвозит в участок. На этот раз в допросной сидит еще и Льюис. В какой-то момент я думаю, что его присутствие означает какие-то новости, но никто из них нетерпения не проявляет. Все выглядят очень уставшими.

– Почему прекратились ваши последние отношения? – спрашивает Моретти.

– Он мне изменил.

– Как вы об этом узнали?

– Я нашла трусики. Я же уже рассказывала.

В воскресный вечер, когда Лиам должен был вернуться из Манчестера, я залезла к нему в сумку и вытащила оттуда комок из черного шелка. Я разгладила их на кровати, чтобы прикинуть габариты тела, которое они облегали. Бедра и живот под кружевными оборками. Я представила себе лежащую на спине полуобнаженную женщину, покусывающую палец и смеющуюся.

Моретти показывает мне фотографию черных трусиков с такой же пришитой с краю светло-синей этикеткой.

– Вроде этих?

– Да.

– У них есть бутик на Виа Кавур в Риме. За границу они их не продают.

Я затаила дыхание. Оба детектива внимательно смотрят на меня. Моретти спрашивает:

– И когда вы об этом узнали?

– О чем?

– Что Рэйчел спала с вашим бойфрендом.

– Сестра с ним не спала. В те выходные он ездил в Манчестер.

– Нет, в Оксфорд. Он останавливался в гостинице «Георг» на Принс-стрит. Рэйчел приехала к нему поужинать и осталась в гостинице.

Первый удар попадает в цель. Тело у меня немеет, как в тот воскресный вечер. Я четко осознаю все свои движения, поправляю блузку, выдыхаю, словно все вокруг меня замерзает. Это не так уж и неприятно. Льюис наблюдает за мной из-за стола. Он так и не произнес ни слова.

– И сколько раз? – спрашиваю я. Мой голос звучит как будто издалека.

– Один раз, по словам Лиама, – отвечает Моретти.

Я дергаюсь, словно меня толкнули в спину.

– Он в этом признался?

– Да.

Я гляжу на фотографию и вспоминаю, как положила их на кровать и расправила прохладный шелк. Лиам был в душе, и я оставила трусики намеренно, чтобы он их увидел.

– Спасибо, Нора. На сегодня пока все.

Диктофон Моретти не выключает. Интересно, каких еще слов он от меня ждет.

Глава 56

– Можешь сейчас приехать в Оксфорд? – вставляю я в первую же паузу между соболезнованиями.

– Я на работе, – отвечает Лиам.

– Уверена, что ты сможешь отпроситься. Поездом сюда всего час, так что к вечеру вернешься в Лондон.

Мы договариваемся встретиться в крытом рынке на главной улице. На втором этаже есть бистро. Там хорошая, добротная французская кухня, хоть есть мне и не хочется.

Моретти, наверное, пытается найти у меня какой-нибудь мотив. Он мог заказать трусики в римском бутике, не найдя их в гардеробе Рэйчел. По-моему, я назвала ему бренд одежды.

Пока я жду Лиама, я вспоминаю все разы, когда видела их вместе. Иногда они уходили парой. Но это всегда было оправдано. Однажды они отправились за покупками, а еще он отвозил Рэйчел забрать машину из ремонта.

Как же больно поверить в то, что все эти походы были спланированы заранее и ожидались с нетерпением. По возвращении они никогда не выглядели смущенными или виноватыми.

Моретти так и не представил мне доказательств того, что Лиам находился в Оксфорде, а не в Манчестере. Он не обмолвился о том, откуда знает, что Рэйчел осталась в гостинице.

Приезжает Лиам. Я полгода его не видела. На нем тонкий черный свитер, а пахнет от него тем же одеколоном с ароматом кедра и мускуса, который, как я поняла, был так популярен после того, как мы расстались. Для кого ты теперь-то так надушился? – думаю я, прежде чем осекаюсь.

– Как жизнь?

Я качаю головой, а потом замечаю у него в портфеле свернутый журнал. Он смог читать по дороге сюда, и за это я его ненавижу. Подходит официант, и я заказываю второй кампари с содой. Лиам просит пива. Он так хорошо выглядит.

– Ты спал с моей сестрой?

Вокруг нас все затихает.

– Да.

Я смахиваю бутылку со стола, и она разбивается о стену. Пиво пенится и проливается на пол. Два официанта, оба молодые, останавливаются в дальнем конце зала и таращатся на нас. Сомневаюсь, что они слышали наш разговор, но они явно представляют, о чем речь. На лицах у них сочувствующие гримасы. Я отталкиваю стул и бегу вниз по лестнице. За спиной я слышу бормочущий извинения голос Лиама и визг молнии на портфеле – он ищет купюры, чтобы бросить их на стол. Он догоняет меня на аллее рядом с крытым рынком.

– Это вышло случайно. Мы столкнулись на улице и решили вместе поесть. Я даже ничего не помню, – оправдывается он. – И она тоже. Это была ошибка.

– Сколько вы выпили?

– Две бутылки вина.

– На каждого? – в каком-то дотошном отчаянии спрашиваю я. Если все это случилось после четырех бутылок, я бы, может, их и простила.

– Нет, на двоих.

В дальнем конце аллеи мы слышим шаги и замолкаем. По брусчатке идет молодая женщина и протискивается между нами. В руках у нее сетка с овощами и букет тюльпанов, и я едва не хватаю ее, говоря: «Вот послушайте, послушайте, что он натворил». Женщина скромно наклоняет голову, проходя мимо нас. Милые бранятся. Жаль, что мы не ругаемся. Жаль, что мы не на аллее в Лондоне, что для нас нет причин быть в Оксфорде.

– Но ведь ты же все рассчитал. Ты же мне сказал, что едешь в Манчестер.

– Нет. Я тебе говорил, что еду на конференцию. О том, куда именно, мы говорили потом. Когда я вернулся, я сказал, что был в Манчестере.

– Это она тебя попросила так соврать?

– Нет.

Мне трудно дышать. Я была полностью уверена, что он станет это отрицать. Нет, детективу я ничего не расскажу. Вы ошиблись. Ничего не было.

Если бы он не признался, мне никогда не пришлось бы думать о том, как Рэйчел его целует, как она для него раздевается, как они вместе засыпают, или о том, как я в первый раз увидела сестру после всего этого, а она мне ничего не сказала.

– Рэйчел тебе все время нравилась? – спрашиваю я.

– Нет.

– А на меня она злилась?

– Нет, – отвечает он. – Конечно, нет. Она сама себя за это ненавидела.

Теперь я уже плачу не скрываясь и утираю нос тыльной стороной ладони. Он смотрит на брусчатку. Мы молчим, а потом я спрашиваю:

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

Он проводит рукой по рту.

– Как ее зовут?

– Шарлотта.

Я представляю ее. Веселая и добродушная, с блестящими светло-каштановыми волосами. Ходит на работу и встречается там с друзьями, а потом спешит на свидание с Лиамом. Окажись она здесь, подойди она сейчас к нам, я бы ей врезала. Мне бы захотелось разорвать ее на куски. Девушка ждет его в Лондоне. Сегодня или завтра вечером он с ней встретится. После всего этого он испытает облегчение, оказавшись рядом с кем-то спокойным и заботливым. Она спросит: «Хочешь рассказать мне о случившемся?»

Лиам до сих пор не понимает, в каком я оказалась положении. Он не оценил масштабов опасности, которой меня подвергает.

– Это я нашла Рейчел.

– О господи, мне жаль.

– Они считают, что я убила сестру из-за вашей связи.

Шея у него краснеет, а потом краска заливает грудь.

– Нет, это невозможно. Я им скажу, что ты ничего не знала.

Я делаю шаг вперед, и его руки обнимают меня. Грудь его вздымается и опускается, прижавшись к моей. Я вспоминаю зал на верхнем этаже башни «Оксо». Джин «Элдерфлауэр» из бузины с тоником. Тогда я и подумать не могла, что все может вот так обернуться.

Он с кем-то встречается. Это не может сравниться с нашими первыми месяцами. Даже гостиница с Рэйчел с этим не сравнится.

Тепло его тела согревает и меня. Он целует меня в макушку, а если я подниму лицо, то поцелует и в губы. Лиам крепче прижимает меня к себе. Я кладу ему голову на грудь между плечом и шеей и стараюсь не обращать внимания на невзгоды. Как тогда уже никогда не будет. В конечном итоге, тебе станет еще больнее.

– Мне нужно идти, – говорю я таким спокойным голосом, словно вдруг вспомнила о делах.

– Сумеешь продержаться? – спрашивает он, и я понимаю, что он ждет от меня ответа «да».

Я прощаюсь с ним, сохраняя спокойствие в голосе. В конце аллеи я поворачиваю и смешиваюсь с толпой на главной улице. Одиночество сжимает мне горло, и я слышу, как Рэйчел твердит мне: «Все нормально, тебе просто нужно вернуться домой, нужно вернуться домой».

Глава 57

– Прежде чем уехать из Лондона, вы зашли в паб на Крайстчерч-террас в Челси, – говорит Моретти. Не успела я попрощаться с Лиамом, как он снова вызвал меня в участок. Я повторила ему, что ничего не знала о связи между ним и Рэйчел, но доказательств предоставить не могу. – Сколько вы там выпили?

– Один бокал вина. – Я прямо-таки вижу перед собой стол, как будто бы вернулась туда. Лосось в тесте, белое вино, приборы.

– А как насчет той ночи, когда в Снейте напали на Рэйчел? Сколько вы тогда выпили?

– Не помню.

– Пол-литра водки? – спрашивает он. Я наклоняю голову набок. – Мы говорили с Элис. Она сказала, что в тот вечер вы выпили довольно много. Примерно так?

– Да.

– Вы разозлились на Рэйчел?

– Нет.

– Вы швырнули ей в лицо бутылкой, – возражает он. Наверное, Кит им все это рассказал. Интересно, а о Лиаме он им тоже все выложил, если Рэйчел ему в этом призналась? – Кто такой Уилл Кук?

Блин, думаю я, вот блин.

– Наш друг. Мы вместе в школу ходили.

– Ваш друг или Рэйчел?

– Обеих.

– Он был вашим бойфрендом?

– Несколько месяцев.

– А с Рэйчел он когда-нибудь встречался?

– Нет.

– А вот Элис рассказала нам совсем другое.

– Они несколько раз перепихнулись.

– Вы из-за Уилла Кука подрались на вечеринке?

– Да нет, это же не повод. А Элис вам сказала, что она тоже спала с Уиллом? Мы же подростками были, и ничего это не значило.

Когда мы познакомились, Моретти мне понравился, потому что я люблю Италию. Глупо, конечно, но это меня обезоружило. Шотландский выговор и итальянская внешность. Я его себе представляла пьющим эспрессо и читающим газету. Веки у него набрякшие, и мне казалось, что это оттого, что он близко к сердцу принимает все дела и то, что узнает на работе. Моретти рассказывал мне, что его предки выращивали бергамот в Калабрии.

Сопротивляться я не пыталась. Я была счастлива, что они с Льюисом совсем не походили на детективов в Снейте. Не знаю, почему Льюис стал полицейским. Не знаю, что он совершил за свою карьеру и верит ли он мне вообще.

– Когда вы перестали принимать бупропион?

– В октябре.

– Синдрома отмены у вас не наблюдалось?

– Нет.

– Вы с трудом вернулись к обычной жизни после прекращения приема препарата?

– Нет.

– Сколько недель прошло между отменой лекарства и смертью Рэйчел?

– Пять. Я не пойму, почему это так важно. Это же не нейролептик.

– А если бы это был нейролептик?

– Тогда после я могла бы сделаться буйной или возбудимой.

– И что это значит?

– Что я должна была бы стать подозреваемой.

Моретти снова улыбается. Потом встает и открывает дверь, отпуская меня. Он меня не арестовывает. Интересно, чего же еще не хватает, или дело только за ножом.

Я останавливаюсь на пороге вплотную к нему.

– У Рэйчел нашли раны, характерные для обороны. Если бы я ее убила, на мне бы остались царапины или ссадины.

– А они были?

– Вы же меня видели, – смеюсь я. – Сами знаете, что нет.

Он пожимает плечами, а у меня мурашки по спине бегут.

Глава 58

Я еду на Принс-стрит. Провожу реконструкцию событий. Смогу увидеть, где они ужинали. Смогу подняться в одном из лифтов, где они, наверное, в первый раз поцеловались, и пройтись по коридорам. Может, они и до номера-то не дошли. Я знаю, что оба любили заниматься сексом в общественных местах.

У входа в гостиницу «Георг» стоит золотистого цвета навес, крепящийся над тротуаром на металлических столбиках. Убранное под ним ковролином пространство залито светом, и стоящие там люди выглядят оживленными и какими-то суматошными. Женщины балансируют на высоких каблуках, мужчины жестикулируют с зажатыми в руках мобильными телефонами. Теперь я знаю, что Рэйчел приезжала сюда в начале мая. Я представляю себе, как она ныряла под навес, а золотистый свет играл в ее темных волосах и на оголенных плечах.

Я толкаю вращающиеся двери, прохожу через вестибюль с рестораном и баром в дальнем конце. Представляю себе Лиама, слезающего с табурета и раскрывающего объятия.

Я останавливаюсь, покачиваясь на плохо слушающихся ногах.

Во время нашего спора я сообразила, что в тот вечер, когда Лиам мне изменил, я была на вечеринке в Фулеме. До нее мы с Мартой отправились за закусками: перцем в масле, поджаренными хлебцами и оливками. Вечеринку устроили на крыше дома. Там я встретила друзей из Сент-Эндрюсского университета. На мне было белое вязаное платье, я чувствовала себя счастливой и умиротворенной. По пути на вечеринку я послала Лиаму эсэмэску и получила ответ. Наверное, до приезда моей сестры, или же когда она выходила в туалет. Он писал, что скучает по мне.

Интересно, а потом их друг к другу тянуло? Строили ли они вместе или поодиночке планы все это повторить? Лиам сказал, что никто из них ничего не помнил. Надеюсь, что это правда. Если Рэйчел ничего не запомнила, значит, даже и думать не могла об этом, когда мы с ней были рядом.

Сестра нас обеих выставила дурами. Мы заслуживали большего. У нас были другие заботы. И дела нас ждали поважнее.

Принс-стрит заканчивается у реки. Я спускаюсь с холма на тропинку вдоль берега и звоню Марте.

– Это была Рэйчел. Лиам изменил мне с Рэйчел.

– О, нет, – произносит Марта, и в голосе у нее звучит какой-то снисходительный шок. Я начинаю ей объяснять, что в командировку Лиам ездил в Оксфорд, а не в Манчестер, но она прерывает меня: – Мои родители хотят тебе помочь. Они знают хорошего адвоката в Оксфорде.

– Очень мило с их стороны. Если до этого дойдет…

– Тебе сейчас нужен совет.

– Может быть.

Я торопливо ей все рассказываю и понимаю, что с той минуты, как я узнала новости, мне не терпелось ими с кем-то поделиться. Я их вертела в голове и так и этак и заново прокручивала события последних шести месяцев, отталкиваясь от них.

Я начинаю рассказывать Марте о встрече с Лиамом на крытом рынке, но она обрывает меня, не дослушав:

– Нора, ни с кем об этом не разговаривай. Жаль, что ты и мне-то сказала.

– Это почему?

– Потому, что если мне придется давать показания под присягой и кто-нибудь спросит, злилась ли ты на Рэйчел, мне придется ответить «да», – вздыхает она. – Вы ведь все равно бы расстались. Пожалуйста, старайся поменьше об этом думать. У тебя сейчас масса других проблем.

Глава 59

Льюис как-то сказал мне, что живет в пригороде Оксфорда Джерико, совсем недалеко отсюда. Он дает мне адрес, и вот через несколько минут я стою на крыльце кирпичного таунхауса, он открывает мне дверь и говорит:

– Входите.

Я поднимаюсь вслед за ним по лестнице в его квартиру. В гостиной чисто, там горят лампы. Зеленый диван, книжные полки, низкий столик с виниловым проигрывателем. С другого конца комнаты я вижу, как на нем, чуть подрагивая, крутится пластинка. У стены стоит гоночный велосипед, над ним плакат фильма-боевика, где три человека, широко расставив ноги, убегают куда-то в исчезающую перспективу. Льюис выходит на кухню и возвращается с двумя бутылками пива.

– Вы думаете, это моих рук дело?

– Нет.

Я расправляю плечи и могу получше его разглядеть. На нем фланелевая рубашка в красную клетку. Лицо у него озабоченное и напряженное.

– Моретти считает, что я в Снейте кого-то подговорила напасть на сестру.

– Знаю.

– Я помогала Рэйчел его разыскивать.

– Смысл в том, что вы вошли во вкус этой роли. Находиться рядом с жертвой выгодно.

– Я ничего от этого не выгадала. Я теперь официально под подозрением?

– Да. – Он начинает сдирать этикетку с бутылки. – Рэйчел спала с вашим бойфрендом.

– Не понимаю, в чем тут моя вина.

– Дело не только в этом.

– Тогда в чем? Что еще странного они обо мне накопали?

– Детективы полагают, что Рэйчел пользовалась плитой. Один из пожарных приметил, что кастрюля на горелке была еще теплой. Вряд ли нападавший выключил бы ее, прежде чем смотаться, а вот вы могли – по привычке. Или для того, чтобы дом не сгорел, поскольку она оставила его вам.

– Не припомню, – отвечаю я. – По-моему, я на кухню не заходила. А как же нож? Что бы я с ножом сделала?

– По одной версии, – начинает Люис, – вы не избавились от ножа на месте преступления. Вы заткнули его себе за пояс. Нам известно, что в полицейском участке вы ходили в туалет одна. Могли завернуть нож в бумагу, бросить в корзину, а поздно вечером ее содержимое вместе с остальным мусором вывезти на свалку.

– Это же абсурд. Неужели Моретти ничего бы не заметил?

– У ножа было короткое лезвие. – Он закидывает голову и потирает рукой лицо.

– Вы считаете, что мне предъявят обвинение?

– Нет.

– Почему?

– Мы обнаружили нечеткий след. От мужской кроссовки с кровью внутри. Это не снимает с вас подозрений, поскольку это мог быть сообщник.

Тело у меня наливается свинцом. Новая информация буквально захлестывает меня, и я слишком устала, чтобы говорить. Льюис это замечает и выходит на кухню, позволяя мне побыть одной. Чуть позже он возвращается и протягивает мне миску с лапшой быстрого приготовления. Мы едим и слушаем пластинку.

– Вы можете ее простить? – спрашивает Льюис.

– Да, – отвечаю я. – По-моему, да.

Когда мы доедаем лапшу, он моет посуду. Начинается дождь, и я раздумываю, не спросить ли его, можно ли мне тут побыть.

Льюис одалживает мне зонтик. На нижней ступеньке лестницы, когда я опираюсь на зонт, он прижимает меня к себе и целует.

Проходит пара секунд, и вот я на улице, сердце у меня колотится, а над головой с треском распахивается зонтик.

Глава 60

Похоже, теперь я понимаю, почему люди не уезжают, когда начинается война, когда даже те, кто может позволить себе уехать, остаются в городах вроде Сараево, даже когда опасность совсем близко. Смесь недоверия и предрассудков. Если я останусь, война сюда не придет.

Я могла бы поехать в аэропорт и бросить машину на суточной стоянке. А в кассе купить билет в страну, у которой нет с Англией договора об экстрадиции.

Полиция, наверное, внесла мой паспорт в «черный список», но останавливает меня совсем не это. Он одиннадцать раз ударил Рэйчел ножом. Если я сейчас исчезну, полиция сочтет это признанием вины, и убийцу никогда не поймают.

Глава 61

Я разгуливаю туда-сюда вдоль канала. В какой-то момент Кит решит прогуляться или же последует за мной. У меня с собой баллончик с перечным газом и опасная бритва. Самое трудное – понять, когда его лучше остановить. Кит должен нанести достаточно серьезные повреждения, чтобы полиция отнеслась к этому надлежащим образом, но никто из нас не должен погибнуть. Детективы обязаны убедиться, что это он напал на меня, а не я на него, и не должны поверить ничему, что он им наговорит.

Вдоль тропинки стоят кусты ежевики, напоминающие пустые шары, и сквозь них пролетают воробьи. Я иду на юг к Устричному пруду.

Мне нужно или простить Рэйчел, или вычеркнуть из жизни наши последние полгода вместе. В каком-то смысле я ее не очень-то виню. Может, она хотела поменяться ролями и увидеть, что значит быть на другом полюсе, быть той, что в тот вечер беззаботно развлекалась на вечеринке, ужинать с моим бойфрендом. Или она просто перепила, и ей стало все равно. Стерва, думаю я, но горечь ничего не меняет, мне по-прежнему не хватает Рэйчел.

С этой части канала можно разглядеть задний двор ее дома. Деревянный белый сайдинг, дымоход, два вяза-часовых. Из трубы поднимается дым, словно в доме кто-то есть, но это оттого, что мы оставили включенным котел, чтобы не разорвало трубы.

Я жду, пока она выйдет на улицу. Или в окне появится Фенно. Стало ничуть не легче поверить в то, что Рэйчел нет. На Устричном пруду я время от времени проверяю баллончик с газом, чтобы убедиться, что он не замерз.

Если Кит вскоре не набросится на меня, газ весь выйдет.

Глава 62

У входа в «Охотники» меня поджидают два констебля. Они видят меня раньше, чем я их замечаю: они следили за мной, когда я шла по дороге. Местность я знаю лучше их. Мне известно, где можно спрятаться у канала. Лес гуще у Устричного пруда, туда мне и нужно, и я выжидаю удобного момента, но за мной следят неотступно, и я продолжаю шагать в их сторону. В ярости иду через всю главную улицу. Зря они время теряют. Выжди они чуть дольше, на меня бы набросился Кит.

Полицейские шагают вперед, зачитывая мне мои права, и открывают дверь патрульной машины. Наручники не достают. Всю дорогу до Абингдона я сосредоточенно разглядываю в окно проплывающие мимо пейзажи, чтобы у меня не перехватило дыхание. Они не дали мне переодеться, и в кармане у меня так и лежат газовый баллончик и опасная бритва.

Появляется подсвеченный указатель на полицейский участок «Темз Вэлли». Там почти все так же, как и при прежних допросах. Комнаты почти похожи, разве что одна стена зеркальная, за ней могут сидеть другие полицейские. Мне дают синий тренировочный костюм, чтобы я переоделась, и оставляют ждать в допросной.

Входит Моретти и говорит:

– Здравствуйте, Нора.

И тут я понимаю, что все предыдущие допросы были лишь репетициями. Моретти как бы тренировался. Теперь он знает меня и мои слабые стороны.

– Мы обнаружили у вас в номере кое-какие записи. Это ваш почерк?

– Да.

Он начинает читать.

– «Отягчающие факторы повреждений. Психологическое травмирование жертвы. Неоднократные нападения на ту же жертву. Значительная степень предумышленности». – Он откидывается на спинку стула. – Зачем вам процессуальные установки для квалификации тяжких телесных повреждений?

– Рэйчел думала, что напавшего на нее в Снейте человека смогут поймать на повторном преступлении. Мне казалось, что знание оснований для приговора за похожее преступление поможет разыскать его.

– Или же, – возражает он, – вам хотелось знать, какое вас может ждать наказание.

– Нет.

– Где вы развеяли прах?

– В Корнуолле.

– С вами кто-нибудь ездил?

– Нет.

– Никто из друзей Рэйчел или родных?

– Нет.

– А почему? Вы их об этом просили?

– Мне хотелось побыть одной.

Моретти одергивает пиджак.

– Вы когда-нибудь приносили что-либо на вершину холма? Пикник устраивали?

– Нет.

– Свидетель видел вас там с пластиковым пакетом с логотипом «Уислстопа».

– Это невозможно.

– Такой магазин есть на Паддингтонском вокзале. Вы говорили мне, что делали там покупки. А там еще продают светлый «Теннетс» и сигареты «Данхилл».

– А свидетель – это Кит? Он все подстроил. Или сам все притащил, или вы ему фотографии показывали.

Моретти смотрит в зеркало, словно хочет убедиться, что некто услышал только что сказанное мною. Интересно, успела ли я наделать ошибок. Какое-то время он молчит. Свидетель – наверняка Кит, иначе бы он мне возразил.

– Это вы там все соорудили на холме, – произносит он. – Вам хотелось, чтобы мы решили, что Рэйчел кто-то преследовал. Через два дня после убийства вы начали переживать, что мы ничего не найдем, так что сами об этом заявили.

– Нет.

– Зачем вы поднялись на холм?

– Мне хотелось посмотреть на ее дом.

Моретти выходит из комнаты. Я долго сижу, сложив руки на коленях. Они где-то наблюдают за мной по видеомонитору и планируют продолжать дальше. Очевидно, это должно заставить меня занервничать, но от одиночества мне становится легче. До предъявления обвинения у них есть тридцать шесть часов.

Нужно получить санкцию от начальника, старшего инспектора уголовной полиции Бристоу. Ее на месте может не оказаться. Полагаю, что инспектор за нами наблюдала, и хочу, чтобы она сама меня допрашивала. Мы с ней никогда не разговаривали, она не может быть убеждена в моей виновности. Я представляю ее себе в строгом костюме, на столе чашка кофе, она разминает плечи и думает, а не пойти ли домой. Не очень хорошо предъявлять обвинения двум подозреваемым, чьи дела Королевская прокуратура вести отказывается.

Часов в допросной комнате нет. Они есть на руке у Моретти, но их не видно за рукавом. Я не знаю, сколько прошло времени. Смотрю в зеркало, пытаясь разглядеть там какие-то силуэты. Прислушиваюсь к звукам в здании, а когда ничего не слышу, то боюсь, что мы остались одни.

– А Льюис здесь?

– Нет. Сержант уголовной полиции Льюис временно отстранен от дела.

– За что?

– За ненадлежащее исполнение профессиональных обязанностей.

Поспать мне долго не дают. Кажется, всего несколько секунд проходит между тем, как меня заводят в камеру и как приводят обратно в допросную к Моретти. Он пьет чай, но мне не предлагает.

– Расскажите мне о ваших взаимоотношениях с Полом Уилером.

Я пытаюсь скрыть удивление, но уверена, что Моретти его засек и взял меня на крючок.

– Впервые мы встретились несколько недель назад. По-моему, это он напал на Рэйчел в Снейте.

– Пол послал вам розы.

– Он мне угрожал. Прислал цветы, чтобы запугать меня.

– Вы дарили Полу Уилеру какие-либо подарки? Одалживали или давали ему деньги?

– Нет.

– На каких условиях вы договорились?

– Мы ни о чем не договаривались.

Моретти встает и потягивается. Пиджак у него на спине помялся.

– С Льюисом вы не делали ничего противозаконного, – говорит он. – Однако присяжным захочется знать, почему вы переспали с ведущим дело детективом почти сразу же после убийства.

Чуть позже он придвигает к себе лист бумаги, наклоняется и читает:

– «Я несчастна. Я прямо сама не своя. Я боюсь, что это не кончится».

Он продолжает, и я наклоняюсь вперед, держа на коленях дрожащие руки. Моретти читает заметки моего психолога. А я-то надеялась на врачебную тайну.

Следователь перестает читать, и мы сидим, глядя на лежащую на столе бумагу.

– Когда вы узнали, что Рэйчел причинила вам столько несчастий, вы, наверное, очень на нее разозлились.

– Я ничего не знала о Лиаме, пока вы мне не рассказали.

Он снова оглядывается на зеркало. Моретти так и не обмолвился об орудии убийства. Если убийца взял нож с ее кухни, там могут найтись мои отпечатки пальцев. Я готовила и пользовалась теми ножами.

Глава 63

Ко мне заходит дежурный юрисконсульт. Она представляется как Амрита Гош.

– Мне предъявили обвинение? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Я пришла, чтобы разъяснить вам возможное развитие событий.

Говорит она прямо, без обиняков, и смотрит мне в глаза. Не могу сказать, считает ли она меня виновной. Очень может статься, что у нее нет собственного мнения. Амрита явилась, чтобы разъяснить мне общие понятия, а не давать советы. Она вполне могла лишь бегло ознакомиться с делом.

Начинает она с того, что мне уже известно. После моего ареста у полиции есть тридцать шесть часов, прежде чем мне или должны предъявить обвинение, или выпустить на свободу. Если меня отпустят, полиция, скорее всего, продолжит рассматривать меня как подозреваемую и не прекратит дело против меня, пока новые данные или улики не позволят снять с меня подозрение.

Юрисконсульт не делает ничего, чтобы меня запутать. Она ни разу не спрашивает, как я себя чувствую. Она четко дает понять, что ее позиция нейтральна. Если мне предъявят обвинение, я останусь под стражей до тех пор, пока прокурор графства Оксфордшир не решит, достаточно ли свидетельств и улик против меня для того, чтобы передать дело в суд. Если да, то я предстану перед судьей. Если я признаю себя виновной, начнутся переговоры между моим защитником и прокурором. Если я себя виновной не признаю, судья либо выпустит меня под залог, либо вновь отправит меня под стражу до суда.

– Мой долг уведомить вас о том, что для признающих себя виновными возможно смягчение сроков приговора. Прокурор может также переквалифицировать обвинение с убийства на непредумышленное убийство. Все зависит от тяжести преступления.

– А какой средний срок заключения при признании себя виновным в непредумышленном убийстве?

– Два года.

– А если не признать себя виновным в убийстве и быть осужденным?

– Двадцать лет.

Она смотрит мне в глаза. Похоже, она не верит в то, что я невиновна.

Разница в том, выпустят тебя в тридцать два года или в сорок девять лет.

На перекрестном допросе я могу облажаться. В Йоркском Королевском суде некоторые подсудимые оставались собранными и сдержанными. Другие впадали в эмоции, к большому раздражению присяжных. Для присяжных, похоже, предпочтительнее, чтобы подсудимые сохраняли спокойствие, чего я сделать не смогу.

Приход дежурного юрисконсульта был не для того, чтобы осведомить меня о процессе, это был первый акт давления. Полицейские могли бы подождать, пока мне предъявят обвинение, но они хотят убедиться в том, что у меня есть время все обдумать до первых судебных слушаний. Два года или двадцать лет.

Глава 64

– Устали? – спрашивает Моретти.

– Да.

Он улыбается мне. В какой-то момент мне кажется, что он меня отпустит. Молчание затягивается.

– На столбике перил ваши отпечатки пальцев.

Я внимательно разглядываю его лицо.

– На каком именно?

– На том, куда вы привязывали собачий поводок.

– Наверное, я коснулась его не в тот раз.

– Они близко от пола. Чтобы туда дотянуться, вам пришлось бы встать на колени. – Он поправляет галстук. – На одном из пальчиков – собачья кровь.

– Покажите мне фотографию столбика.

Моретти выходит из комнаты. Я дышу хрипло и громко. Не припомню, позволяется ли детективам врать на допросах. Это такой важный юридический постулат, что я поверить не могу, что его не знаю. Может, ему позволено говорить все что угодно.

Томительно тянутся минуты. Я пытаюсь что-то разглядеть за черным зеркалом, но вижу лишь отражение своего испуганного землистого лица. Он хочет уйти на пенсию. Насколько для него важно это сделать после удачно раскрытого дела? Раньше я над этим никогда не задумывалась. В тот день к перилам я не притрагивалась, а вот к собаке – да. Я коснулась рукой ее бока, пока она висела. Я знала, что она мертва, но все же хотела ее успокоить.

Я наверняка оставила отпечатки пальцев еще где-то в доме. Ему всего лишь нужно поменять бирку на фото места, где нашли отпечатки. Дом уже прибрали и пропылесосили. Я не смогу доказать, что это ошибка или умысел.

Глава 65

Моретти не возвращается, и констебль уводит меня в камеру.

Детектив обкладывает меня со всех сторон. Когда я обмолвилась о характерных для обороны ранах, он пожал плечами. Он может решить, что нужно вспомнить о моих царапинах или ссадинах.

Я не сплю. Вместо этого я представляю себя присяжной, выслушивающей стороны обвинения и защиты, а также свидетелей. Не знаю, станет ли ясно, что полиция нечиста на руку, или что-то во мне легко заставит присяжных поверить, что это так.

* * *

Констебль отпирает дверь и произносит:

– Следуйте за мной.

Мы идем по залитому солнцем коридору. Наверное, уже утро четверга. По лицу констебля не скажешь, то ли мне через несколько минут предъявят обвинение, то ли выпустят.

Полицейский подает мне мою одежду и сумочку. Моретти в комнате нет. Интересно, сидит ли он где-то в здании, следит за всем по видеомонитору? Обвинения мне не предъявляют. Наверное, он все наврал об отпечатках на перилах.

Я быстро ухожу прочь от полицейского участка. Утро прохладное и промозглое, солнце спряталось за пеленой серых туч. Ноги у меня подкашиваются, грудь давит. Я впиваюсь ногтями в локти и словно плыву по дороге.

Когда я доезжаю до Марлоу, «Изумрудные ворота» уже открыты. Я заказываю блинчики с луком-пореем, чау-фунь и клецки. Ем жадно, разделывая блинчики руками, хватая еду крупными кусками. Во время этого я не думаю ни о чем, кроме вкуса.

Когда тарелки пустеют, я откидываюсь на спинку стула, гляжу в окно и размышляю, что же делать дальше.

Прошлым вечером на станции я начала строить планы. Не хотела, но сдержаться не смогла. Путешествовать, спать под открытым небом.

Глава 66

Я возвращаюсь в «Охотники», чтобы собрать вещи. Сегодня я переночую у Марты в Лондоне, и от этой мысли меня охватывает такое облегчение, что чуть ноги не подкашиваются.

Прежде чем уложить лэптоп, я раскрываю его на кровати. Экран оживает. Я проверяла его больше недели назад, еще до поездки в Корнуолл.

Пол Уилер нарушил условия досрочного освобождения. В выходные он напал на женщину в районе Холбек, на юге Лидса. Милли Атхилл. Имя смутно знакомое, но точно не припомню. Он шел за ней до самого дома. На этот раз ему предъявят куда более серьезные обвинения. Пол совершил преступление, находясь на испытательном сроке, и это рецидив. Это уже повторное нападение на ту же жертву. Прокурор, скорее всего, сможет доказать нанесение жертве психологической травмы.

Совершенно случайно наверху оказался брат Милли, и они вдвоем смогли скрутить Пола.

Максимальное наказание за тяжкие телесные повреждения – пожизненное заключение, и адвокат, давший интервью для статьи, полагает, что Пол получит такой срок или очень похожий.

– Этого достаточно? – спрашиваю я у Рэйчел. – Все кончилось?

* * *

Разговариваю с Льюисом. В тот день, когда я отправилась к нему домой, Моретти наверняка установил слежку за моей машиной. Теперь Льюис в Брайтоне и рассказывает мне о своей квартире. Там отовсюду видно Ла-Манш, даже из ванной. Он говорит, что после того, как констебль сказал ему, что меня отпустили, он это отпраздновал, съев прямо на берегу чипсы с уксусом. Он спрашивает, не хочу ли я заехать к нему в гости, и я отвечаю, что да, скоро.

Я снова смотрю на статью.

– А кто-нибудь узнает, что тебя отстранили от работы? Если, например, ты позвонишь в тюрьму и попросишь разговора с заключенным.

Я гуляю по Марлоу, пока жду его звонка. Вниз по Митинг-Хаус-лейн, по Редгейту. Мимо церкви, пожарной части, теннисного корта. Я дохожу до главной площади и оказываюсь напротив муниципалитета, когда звонит Льюис.

– Я разговаривал с Полом Уилером, – произносит он осторожным и ровным голосом. – Он говорит, что Рэйчел была его подружкой.

Мой взгляд скользит куда-то в сторону, и мне кажется, что со здания муниципалитета падают часы.

– Похоже, они встречались всего несколько раз, когда Рэйчел была подростком. Пол добавил, что ему жутко не нравится свое имя, и девушкам он всегда говорил, что его зовут Клайв. Найти его она бы не смогла. В нападении он не признался, но сказал, что они поссорились, а вскоре он уехал на работу в Ньюкасл.

– Он это все сочиняет?

– Пол сказал, что подарил ей маску. Это тебе ни о чем не говорит?

Белая карнавальная маска с загнутым клювом. Рэйчел повесила ее на стену у себя в комнате.

– Она, наверное, думала, что полиция серьезнее отнесется к преступлению, если сказать, что это был незнакомец.

– Но почему сестра мне ничего не сказала?

– Такое случается, – отвечает он. – Жертвы часто не признаются родным в том, что знают того, кто их избил или изнасиловал.

Закончив разговор, я сажусь на скамейку под тисами и смотрю на гнущиеся ветки. Ветер завывает все сильнее и сильнее.

Теперь я вспоминаю, что произошло в «Скрещенных ключах». Красные двери в половину стандартной высоты на туалетных кабинках. Я зашла в кабинку не с мужчиной, а с Рэйчел. В тот вечер я ее почти не видела. А она сказала:

– Я тут кое с кем говорила. Похоже, я кого-то встретила.

Я поняла, что хотел сказать Льюис. Если бы она мне сказала, что знает нападавшего, она бы не смогла меня простить, если бы я хоть на секунду предположила, что в этом есть и ее вина.

Но я не понимаю, почему ей казалось, что подобное могло бы прийти мне в голову.

* * *

Через некоторое время я ухожу с главной площади и возвращаюсь к себе в номер, чтобы закончить собирать вещи. Милли Атхилл. Прежде чем закрыть лэптоп, я просматриваю другие статьи о Поле Уилере и наконец натыкаюсь на это имя в одном из первых репортажей о преступлении, за которое он сел в тюрьму. Перед нападением жертва сидела в пабе со своей лучшей подругой Милли.

Во время случившегося наверху был ее брат. Он регбист, живет в Дублине, но оказался у нее дома. Какое совпадение.

Я всегда удивлялась, почему полиция так редко использует подсадных уток. Тут они явно поставили приманку.

– Вы съезжаете? – с надеждой в голосе спрашивает управляющая.

– Да.

Она ставит мне в счет ночь, проведенную в участке.

Глава 67

– Я думала, что вы переедете, – говорю я. Луиза в одиночестве стоит у въезда на заправку и смотрит на меня так, словно я спятила.

– Нет, – отвечает она. – Я не переехала.

Она могла бы оказаться в Кемдене. Газовая горелка. Траттория. Луиза хмурится. Мне бы надо еще что-нибудь сказать, но я не могу и начинаю заправлять машину бензином перед поездкой в Лондон.

Ее решение остаться кажется каким-то извращенным. Луиза смотрит на меня и чуть приоткрывает рот, чтобы выпустить струйку дыма. Между нами устанавливается контакт, наверное, из-за нашего внешнего сходства. По-моему, она понимает, что я имела в виду, и мне можно ей сообщить, кто я такая. Я было начинаю, но понимаю, что не могу. Похоже, единственный способ завязать разговор – сказать, что мою сестру убили. Мою сестру убили.

– Хотите? – спрашивает Луиза.

На ней повседневный наряд: темно-синяя блузка, черная юбка, передник, но с накинутым сверху пальто из грубого полотна. Рядом с Луизой на уступчике лежит пачка сигарет и стоит стаканчик с мятным чаем, дымящимся на холодном ветерке.

Я ставлю на место заправочный пистолет и подхожу к ней. Когда она протягивает мне пачку, я замечаю у нее на руке темно-красные отметины, то ли ожоги от сигареты, то ли следы от отвертки.

– Да, – отвечаю я. – Спасибо.

Я наклоняюсь к огоньку зажигалки, выпрямляюсь, выдыхаю. Обхожу ее и тоже прислоняюсь к окну ресторанчика. Вдали пролетает самолет с таким ревом, будто рушится стена.

Луиза глядит на фургон, припаркованный на газоне в дальнем конце Бристоль-роуд.

– Зачем мне переезжать? – спрашивает она.

– Извините, – поправляюсь я. – Не мое это дело.

Она двигается ко мне, прислонившись плечом к стеклу, и ждет.

– Наверное, вам нелегко каждый день проезжать мимо этого, – добавляю я.

– Мимо чего?

– Мимо места, где погиб Каллум.

– Он не погиб в аварии, – произносит она. – После операции он пришел в себя. А умер на следующий вечер.

– От чего?

– От осложнений.

У меня такое ощущение, словно я оступилась. Причина смерти Каллума кроется в другом.

– Здесь произошло столкновение, – рассказывала Рэйчел, показав в окно. – В машине сидели мужчина и женщина.

– Они уцелели?

– Один из них.

– Кто?

– Женщина.

Солнце согревает мне макушку, потом исчезает, словно отдернутая рука. Почему? Надо было мне тогда спросить. Почему только один уцелел?

Наверное, Каллум стал причиной расследования коронера. Рэйчел никогда мне не говорила, что его смерть сделалась объектом разбирательства. Уже после следствия она нашла предлог, чтобы проехать мимо места аварии. Сестра хотела мне его показать. Интересно, когда я ничего не заподозрила, она ощутила досаду или облегчение?

– Все ее травмы не от аварии, – сказала она. – Это хорошо, что он не выкарабкался. Тогда бы он ее убил.

Я поворачиваюсь к Луизе, но словно против течения, как будто под ногами у меня что-то мешается. Она забирает сигареты, зажигалку и стаканчик, кивает мне, прежде чем зайти внутрь. В окно я вижу, как она вешает пальто и завязывает фартук. Меня обдает жаром. Рэйчел жаждала мести и, наверное, устала ждать, пока найдут того, кто на нее напал. Луиза движется в пятнах света, и я гляжу на нее, пока звоню Джоанне.

– В октябре Рэйчел участвовала в расследовании коронера? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она.

Над самыми верхушками деревьев проносится стайка птиц.

– А она была среди помогавших ему медсестер?

– Да.

Я закрываю глаза и прикладываю руку ко лбу.

– Я сейчас не вспомню всех подробностей, – говорит Джоанна. – Можно я тебе перезвоню, когда найду бумаги?

– Какие бумаги?

– Протоколы расследования.

– А это общедоступные документы?

– Да.

– Я сейчас еду в больницу, сможешь мне копию снять?

– Ладно. Я пойду на обход, но оставлю их для тебя на сестринском посту.

– А можешь мне рассказать, что помнишь?

– Результат оказался хорошим. Причина смерти – не служебная халатность.

Звуки вокруг меня становятся четкими и ясными.

– А как звали больного?

– Каллум Холд.

– Как он умер?

– Соскочил фиксатор на капельнице. Каллум умер от внезапной передозировки.

– Родственники у него есть?

– Да, был брат.

– А его как звали?

– Мартин Холд.

Протокол расследования начинается с составленного коронером резюме. Больной был доставлен в больницу «Джон Радклифф» 22 сентября после автомобильной аварии. Дежурный хирург в приемном отделении предписал оперативное вмешательство для купирования внутреннего кровотечения. Операция прошла успешно. На следующее утро после операции больной пришел в сознание и находился в стабильном состоянии. В начале седьмого вечера была зафиксирована его смерть.

Причиной гибели не явились послеоперационные осложнения, как изначально предполагалось. Он умер от передозировки фентанила, наркотического анальгетика. Обезболивающее должно было поступать в кровь через капельницу в равные промежутки времени. При поломке фиксатора раствор хлынул в кровеносную систему.

Свидетель-эксперт засвидетельствовал неисправность медицинского оборудования. Он полагал, что персонал больницы ошибок не совершил. Несмотря на все меры предосторожности, оборудование иногда отказывает. Неисправности аппаратов являются причиной четверти всех случаев смертности в больнице.

Никогда, никогда, никогда, никогда. Убивай, убивай, убивай, убивай.

Мартин Холд. Она назвала мне его имя, чтобы я его запомнила. Чтобы я его узнала, если с ней что-то случится.

Если бы ничего не случилось, если бы она добралась до Сент-Айвса, сомневаюсь, что она когда-нибудь в чем-нибудь призналась бы. Но, наверное, все это так бы на нее давило, что однажды она бы позвонила мне и сказала:

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Важный кусок в протоколе я нахожу, прочитав половину, сгорбившись на скамейке напротив надписи «Несчастный случай». Мартин навещал в больнице своего брата. К тому времени тот уже успел отойти от наркоза, и они долго разговаривали.

Я закрываю лицо руками. Рэйчел наверняка расспрашивала Каллума о травмах Луизы или угрожала ему, а он рассказал все брату.

В «неотложке» Луизу везут в палату мимо Рэйчел. Она начинает осматривать девушку. Та ведет себя как пострадавшая в автомобильной аварии, но странность в том, что некоторые ее травмы уже начали заживать, а на других наложены повязки.

* * *

Рэйчел медленно обходит пабы и букмекерские конторы в Галле. Места, куда зайдет буйный маньяк, чудовище.

Иногда она умела находить подход к людям. Когда хотела. Я прямо слышу ее голос, низкий и чуть картавый, которым она говорит: «Когда мне было семнадцать, меня избил какой-то мужчина». Выжидает. Потом спрашивает: «Хочешь рассказать мне, что с тобой случилось?»

Даже если детективы и читали протокол расследования, Мартин подозрений не вызывает. Он ни в чем не обвиняет Луизу, не выглядит ущемленным или оскорбленным. Или выглядит, но не из-за нее. Он говорит, что производитель оборудования должен нести ответственность, чтобы другим не пришлось пережить то, что пережил он. Коронер советует ему обратиться к адвокату для возмещения ущерба.

Протокол является общедоступным документом, как и протокол судебного заседания, но его наверняка бы подредактировали, если бы управление коронера передавало его кому-то из общественности вместо того, чтобы вернуть обратно в больницу. Как и историю болезни Каллума и контактную информацию о его родственниках.

– Мне нужна ваша помощь, – говорю я. В кафе на заправке пусто, и Луиза смотрит на меня, держа в руке кухонное полотенце. – Меня зовут Нора Лоренс.

– Я знаю, кто вы, – отвечает Луиза.

Все это время мне казалось, что это я за ней слежу, а не наоборот.

– Вы рассказывали Рэйчел, как вы получили свои травмы?

– Да.

Она смотрит на меня испытывающим, холодным взглядом.

– Рэйчел сорвала фиксатор на капельнице.

– Я знаю, – произносит Луиза.

Сначала мы едем в Сайренсестер, где находится семейное поместье Марты. Длинная посыпанная гравием дорожка, тополиная аллея. Луиза ждет в машине. Дверь открывает мать Марты и, увидев меня, прижимает ладонь ко рту.

– Здравствуйте, Лили. А Марта здесь?

– Нет, дорогая, ее здесь нет.

– Ой, мы, наверное, договорились с ней встретиться в Лондоне. Можно мне в туалет сбегать?

Мать Марты направляется в кухню, чтобы, как я полагаю, позвонить дочери. Шкафчик внизу, и он не заперт. Я помню, как Марта пожала плечами. Детей же в доме нет.

Уходя, я прощаюсь с Лили. На пороге она берет меня за плечи и целует. Я возвращаюсь в машину и пристраиваю сумочку между сиденьем и дверью. Луиза глядит на нее, но ни о чем не спрашивает.

Дом шестьдесят по Рутланд-стрит, Сток-он-Трент.

Я звоню по второму телефонному номеру и спрашиваю Мартина.

– Его здесь нет, – отвечает молодой человек. – И не будет до четырех.

– Спасибо. Напомните, пожалуйста, ваш адрес.

– Дом пять-тридцать по Ватерлоо-роуд.

Это лакокрасочный магазин в Стоке, за углом его дома.

Мы едем на север по трассе М5. Луиза проверяет диктофон на своем телефоне, и мы слышим свои только что записанные голоса.

– Значит, все работает, – говорит она.

Проезжаем Бишопс-Клив. Проезжаем Реддитч. Места незнакомые. По-моему, это хорошо. Похоже, я впала бы в ступор от их странного вида, если бы ехала привычной дорогой.

Шоссе ведущее к Стоку, широкое и почти пустое, но я еду так, словно под дождем пробираюсь по центру Лондона. Изучаю каждый указатель, как будто только что пропустила поворот, и сердце у меня колотится, когда далеко впереди показывается машина.

– Каллун сказал, что, если я уеду, он меня убьет, – говорит Луиза. – Я ни о чем Рэйчел не просила, но рассказала ей об угрозе.

Как я узнала из некролога Каллума, они выросли в Стоке. У них была сестра, Кирсти, но в некрологе не говорилось, что с ней стало. Выходит, они все такие? Можно ли научиться тому, что они сделали с Рэйчел и с Луизой? Если папаша их бил, то жаль, что не до смерти.

Проезжаем Бирмингем. Проезжаем Стаффорд. Нервозность исчезает и сменяется неотступным страхом. Мы обе молчим.

Луиза сперва с ним поговорит и запишет разговор. Запись не может фигурировать как доказательство в суде, но изложение Луизой того, что он ей скажет, – вполне. Ее и полиция сможет прослушать, и присяжных смогут поставить в известность о ее наличии. Мы паркуемся на Ватерлоо-роуд в квартале от лакокрасочного магазина.

– Ты уверена? – снова спрашиваю я спутницу.

– Я ему нравлюсь, – отвечает Луиза. – Мы никогда не говорили о том, что сделал Каллум. Ему нет резона меня подозревать.

– Ты не пошла на похороны, – припоминаю я.

– Ходила моя лучшая подруга. Она сказала Мартину, что я так сильно переживаю, что боюсь выйти из дома. – Я качаю головой, а она продолжает: – Знаю. Очень умно. – И вылезает из машины.

Я поднимаю капюшон. Мартин живет в одном из стоящих в ряд домов. Большинство домов пустует. На каких-то висят таблички риелторских агентств, на каких-то нет. Сзади дома выходят в проулок, и я иду по нему мимо низеньких сараев и гаражей. Сооружения разделены какими-то странными викторианскими стенками. Один из мусорных баков перевернут, и я переступаю через кучку хлама. Надеюсь, это его барахло, надеюсь, что местные ребятишки его ненавидят. Считаю дома до шестидесятого номера. Он ничем не отличается от других. Грязный кирпич, стеночки, сарай.

Недалеко отсюда магазинчик на углу. Я могла бы купить бумажные полотенца, бензин для зажигалок и спички. Это так очевидно, что я уже бы могла это сделать. Я представляю себе тяжелую емкость, пляшущую в руке, пока из нее выплескивается бензин. Он стекает мне на ноги. Чернит кирпич. Я представляю себе его запах. Представляю, как аккуратно вытираю руки, прежде чем поджечь бумажное полотенце.

Я вижу дом. Я вижу горящий дом, но я всего лишь окажу ему услугу, уничтожив все улики.

Я все думаю о полицейских, прочесывавших лес у нее за домом. Казалось, они так уверились в своей правоте, в том, что что-то найдут. А он, словно непрерывно тикающие часы, все вечера с тех пор сидит здесь.

Мы с Луизой встречаемся в проулке за его жилищем.

– Это он сделал, – говорит она. Зубы у нее стучат. – Он сказал мне, что со всем разобрался.

Она звонит в полицейский участок в Абингдоне, где, как мы решили, на информацию отреагируют быстрее, чем в Стоке.

– Меня зовут Луиза Ростен. Один мой приятель только что сознался в убийстве Рэйчел Ло-ренс.

Дежурный переключает ее на детектива, чей голос мне незнаком. Луиза рассказывает ему о признании и говорит, что боится пострадать от виновного. Она описывает то, что тот сделал с собакой. В прессу это еще не просочилось, об этом знают только в полиции и в экстренных службах, которые в тот день прибыли к ней домой, а также тот, кто все сотворил. Детектив просит ее подождать. Луизу по-прежнему трясет.

Вернувшись, детектив говорит, что связался с полицией в Стоке, которая вышлет к магазину патрульные машины, чтобы его арестовать. А пока что он просит Луизу переждать где-нибудь в безопасном месте.

Я однажды ездила в Дорсет прыгать с утеса, так что мне знакомо чувство, когда тебя парализует страх. Даже при наличии магазинов в квартале тише, чем я ожидала. Стены магазина покрыты штукатуркой с тисненными до ее высыхания полумесяцами. В нем нет ни боковой двери, ни черного входа. Здание стоит почти посередине квартала. Внутри слабо горит свет, и мне кажется, что сквозь витрину я различаю чей-то силуэт.

Луиза уже, наверное, уехала. Мы договорились, что в Оксфорд она вернется на поезде. Детектив ее вызовет, чтобы взять подробные показания.

Скоро приедет полиция. До участка отсюда километра три, но какая-то патрульная машина может оказаться поблизости. Я велю себе шевелиться, что так же бесполезно, как приказать себе спрыгнуть с пятнадцатиметрового утеса в озеро Миррор, что я в конце концов и делаю, повинуясь чему-то среднему между усталостью и фатализмом. Словно я уже успела прыгнуть и погибнуть, шагаю к двери. Опускаю капюшон.

Мартин Холд стоит за прилавком, и сначала лицо его открыто и ничего не выражает. Потом по нему пробегает какая-то тень. Он узнает меня. Это так же ясно, как тот момент, в который тебя замечает друг, условившийся с тобой о встрече.

Он моложе, чем я ожидала. Ему чуть за тридцать. На нем серый свитер с дырочками по кайме. Волосы с рыжинкой. Поперек лба – глубокая морщина. Короткая бородка, он немного оброс. Вид у него самый обычный, но под ним скрывается юнец с прыщавой кожей и подбритыми на лбу волосами. Он похож на мальчишек, с которыми мы выросли бок о бок.

Не помню, как я начала плакать, но лицо у меня мокрое.

– Привет, – говорю я своим прежним, полузабытым голосом. Я чувствую, что лицо у меня искажается гримасой.

Он таращится на меня, не произнося ни слова. Я достаю из сумочки пистолет и направляю на него.

– Рукава засучи.

Глаза у него выпучены. Он опускает голову и медленно засучивает рукава.

Обе руки у него в красных отметинах. На предплечье – ровный полукруглый шрам. От собачьей челюсти. Меня всю трясет. Мне хочется его убить. Теперь я знаю, что этого Рэйчел от меня и хотела бы.

– Долго возился? – спрашиваю я.

Он продолжает на меня таращиться и, похоже, вряд ли ответит.

– Нет, – хрипит он.

Я опускаю пистолет и выхожу из магазина. Тихая улочка под серым небом. Я слышу сирены. Сперва я думаю, что все это мне кажется, просто вдали что-то шумит, но их вой становится все отчетливее, и быстро шагаю прочь.

Мы вдвоем ездили в Дорсет прыгать с утеса. Вода была такая чистая, что после прыжка Рэйчел я видела ее по ту сторону входящей в воду по центру прозрачного волнистого колодца.

Глава 68

Марта ждет меня в пабе в Баттерси. Уже так тепло, что люди сидят в уличных кафе на Кингс-роуд.

Я сворачиваю в проулок. В его противоположном конце показывается идущий в мою сторону мужчина, и я подумываю повернуть назад. Когда мы расходимся, он кивает мне, и вот я уже на другой стороне, бегу через ярко освещенную дорогу.

Я знаю, что все у меня будет хорошо. И знаю, что мне всегда будет ее не хватать.

«Что тебе больше всего нравится в Корнуолле?» – спрашивала я ее, но узнать хотела ответ совсем на другой вопрос: «Что тебе больше всего нравится в том, что ты жива?»

А она отвечала: «Ну… Начнем с того…»

Сноски

1

Цитата из «Ребекки». – Примеч. ред.

Content

Флинн Берри
В опасности

Часть 1. «Охотники»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть 2. Марлоу

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Часть 3. Лисы

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Сноски