Чаша бытия

ЧАША БЫТИЯ

Посвящается Н. В. Султановой

Действующие лица

О н — мужчина лет пятидесяти или несколько более.

О н а — не слишком модно одетая тихая женщина, лет пятидесяти или несколько менее.

Действие происходит в наши дни в Ленинграде.

Старая ленинградская квартира. Время стерло прежнюю планировку, но кое-что все-таки осталось от старины: необычно высокие потолки, двустворчатые двери, ампирные окна в дубовых рамках с бронзовыми ручками.

В центре сцены — непривычно просторная пятиугольная кухня, переделанная из громадной передней; здесь всего два столика, над ними — полки с посудой, по табурету у столика и газовая плита. Около одного столика — большой холодильник, на другом — маленький, он стоит прямо на столике. По правую сторону от центра сцены видна часть одной комнаты: кресло, столик журнальный из чешского гарнитура, на ковре «два на полтора» — новехонький торшер; вся эта радость и благополучие современного быта сверкает полировкой и яркими красками на фоне светлых обоев. Слева от центра белеет высокая дверь, ведущая в пустую комнату. Еще левее видна часть комнаты в густо-синих обоях, стол и кресло карельской березы, старинная лампа на столе; все это сильно поободрано, поцарапано, но вполне еще прилично. Поздний вечер, горит настольная лампа. У стола в кресле сидит  о н а. В ее поведении сейчас заметна некоторая напряженность, она то кладет сумочку на стол, то сует под мышку. Встает, летящей походкой приближается к двери и замирает, прислушиваясь; характерным для нее легким касанием включает верхний свет, открывает задвижку и дверь: темный длинный коридор, огибающий пространство кухни, тишина. Она покидает свое убежище, идет по коридору, зажигая по пути свет: освещается коридор, потом кухня. Она проходит дальше и оказывается перед массивной дверью, щелкает выключателем. Легкими движениями проверяет дверной замок, постояла, послушала…

Звонит телефон. Своей летящей походкой она торопится к телефону, бережливо гася всюду свет. Телефон стоит на тумбочке около двери в ее комнату и теперь освещен падающим только оттуда светом.

О н а (по телефону). Да, я слушаю!.. Нет! Нет! Никто и не звонил и не появлялся!.. (Тоном сожаления.) Ну подумай! (Смотрит на часы.) Еще полчаса подожду и отправлюсь ночевать к Кате. Правда, уже двенадцатый час, но у него же нет ключей! Я не могу человека оставить на улице, как ты понимаешь… А?.. Да, конечно… Да… Да… Нет, одна я здесь не останусь, Мариночка, что бы ты мне ни говорила… Не воспитывай меня, пожалуйста, я все равно ничего с собой не могу поделать, ты хорошо это знаешь… Я не сержусь, я просто нервничаю. Если он не появится, я должна буду ночевать у Кати… Ни за что, ты и так две ночи из-за меня спала на раскладушке. Хорошо, я позвоню. (Кладет трубку. Входит в комнату справа от кухни, включает торшер, находит радиодинамик, включает его. Выходит в коридор и вдруг, проходя мимо кладовой, толчком открывает дверь и щелкает выключателем.)

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Нет! Нет, Катюша, не приехал… Ну подумай!.. Да… Да. Откуда-то из-под Луги… Как будто работает, не знаю, не могу тебе сказать точно… Звонила… Звонила на вокзал, узнавала. Сказали — поезд давно пришел… Может быть, на автобусе? Но какой ему интерес — он железнодорожник, у него бесплатный проезд!.. Да… Да… Да, Катюша, придется, наверное, ночевать у тебя. Только, пожалуйста, ничего заранее не приготовляй! Ты больна, лежи и не вставай, я тебя очень прошу. Хорошо?.. (Смеется.) Ну спасибо за признание, я тоже. Я все сделаю сама… Да я ни в чем не уверена!.. Знаю, что он брат мужа моей соседки Анны Степановны. Пока она в отпуску, он поживет в ее комнате. Правда, он брат бывшего мужа!.. Да… Женат, у него взрослая дочь, и вообще как будто вполне приличный мужчина!.. А?.. Да нет, как будто не пьющий, а там кто его знает.

Звонок в дверь.

Кто-то звонит!.. Ну конечно, так не открою! (У двери.) Кто там?

В е с е л ы й  г о л о с  з а  д в е р ь ю. Пахомий Гудков!

О н а. Ну наконец-то! (Открывает дверь.) Здравствуйте! Входите, пожалуйста, Пахом Николаевич!

О н (входит, в черном костюме, с чемоданом). Нет, извиняюсь, Пахомий! (Подает руку.) Здоровеньки булы!

О н а. Здравствуйте, здравствуйте, с приездом. Я вас ждала и уже волновалась.

О н. А че зря волноваться?

О н а. Проходите, Пахомий Николаевич. Я сейчас. Я говорю по телефону! (Идет к телефону.)

Он начинает снимать около входной двери ботинки.

(По телефону.) Да… Он… Все в порядке. Что делать, боюсь одна… Катюша, покойной тебе ночи… (Видит, что он снял ботинки.) Боже мой! Нет-нет, это не тебе. (Кладет трубку.)

О н. Ну вот, хочешь не хочешь — прибыл.

О н а. Очень рада. (Улыбается.)

О н. А почему, извиняюсь, смех?

О н а. От радости!

О н. А-а. Глядите — не хуже других. Куда проходить?

О н а. Вот комната Ани. Вы надолго к нам?

О н (входит в комнату). Да чтобы не соврать, с недельку думаю пожить…

О н а. Очень хорошо! Я и дверь открыла, и свет зажгла, и радио включила.

О н. Полный сервис. Та-ак. (Выходит из комнаты.)

О н а. А это ваша вешалка. (Смотрит на его ноги.) Зачем же вы разулись?

О н. Я привык, нормально. (Завернул еще раз в комнату. Радостно, как будто встретил старого знакомого.) А-а! А у Нюры, смотрю, ковер по записи! Такой же, как у нас. Точно такой! А почему на лето не прибрала?

О н а. Оставила в вашу честь!

О н. Как же, родные все-таки…

О н а. Вы что же так задержались, Пахомий Николаевич? Аня мне сказала, что вы будете раньше!

О н. Я вообще, знаете, ехать не хотел. (Входит в комнату с чемоданом.) Чего мне учиться в пятьдесят два года! Я и так все знаю… а об остальном догадываюсь.

О н а. Это повышение квалификации или совещание?

О н. Да вроде того. Семинар! По технике безопасности движения. (Входит в переднюю.) А я так скажу насчет техники безопасности: с людьми надо поаккуратнее! Теорией тут не возьмешь, тут не возьмешь, тут совесть надо иметь.

О н а. У вас какая же должность?..

О н (шутит). На руководящей. Диспетчер я.

О н а. Ну подумайте. Да, но семинар семинаром, а если есть возможность поехать в Ленинград…

О н. Во-во, тонко подмечено. Да я бы не поехал, хоть начальство меня и уговаривало, а вот дочка! Та, знаете, сразу настропалила, открыла глаза. (Снова ушел в комнату.) В институт она у меня поступает — надо одеть! Получше.

Звонит телефон.

О н а. Извините. (Берет трубку.) Да, я слушаю!.. Да, все благополучно… Нормально!.. Спасибо, Марина. Позвони ко мне в библиотеку… До завтра!.. (Кладет трубку. Подошла к двери его комнаты.) Пахомий Николаевич! Вы ведь не были у Ани в этой квартире? Я вам сейчас покажу, где ванна и все остальное. Вы, наверное, с дороги захотите помыться — пожалуйста, мне вы не помешаете.

О н (вышел к ней в переднюю). А другие?

О н а. А никого больше нет, мы одни с вами. Вы и я.

О н (показывает на дверь). А тут кто?

О н а. Никого. Сосед переехал, комната стоит пустая.

О н. И давно?

О н а. Да уже полгода.

О н. Ну чудеса. Почему, извиняюсь, не займете? Почему пропускаете?

О н а. Мне не нужно. У меня с сыном две комнаты. Достаточно.

О н. А сын где? Спит?

О н а. Он в Мурманске, учится на механика торгового флота.

Звонят с перезвоном часы в ее комнате.

О н. Что это? Часы?

О н а. Да.

О н. Посмотреть можно?

О н а. Пожалуйста.

Он проходит в комнату. Пауза.

О н (возвращаясь). В Германии, во время войны… встречал вроде этих. Да-а. У Анюты я бывал на той квартире, когда она еще с Петькой жила. И чего мужику не хватало, чего хвост поднял…

О н а. Может быть, чаю хотите?

О н (смотрит на нее, думая о своем). Да. Эх, сколько баб зря пропадает поодиночке. Но… и мужиков не виноватю. Не виноватю, и все. А почему — не скажу.

О н а. Я мужа Анны Степановны никогда не видела.

О н. Ну ничего. Сын выучится, в загранку сходит — обновите свою мебель! Тоже станет не хуже, чем у Нюры. (Уходит в комнату.)

О н а. Обновить? Зачем же, прекрасная мебель.

О н (из комнаты). Ладно-ладно, не обижайся! Жить надо как следует… хочешь не хочешь! (Достал из чемодана бутылку вина.) Ну, соседка, будем чай пить! Если, конечно, возражений нет.

Она ушла на кухню, поставила чайник на плиту.

(Из комнаты, громко.) Помрешь — оставить нечего!

Она поставила на столик справа чайную чашку, подумав, прибавила стакан. Гасит свет перед входной дверью, возвращается.

(Входит со стеклянной банкой.) Грибочки — свежающие!

О н а (на пороге комнаты). Пахомий Николаевич…

О н. Аюшки!

О н а. Чайник на плите, не забудьте. Покойной ночи! (Закрывает дверь.)

О н (вышел в переднюю). Соседка! Ты куда же?! (Подошел к двери, постучал.)

О н а. Мне завтра рано вставать, покойной ночи!

Он молча постоял, подождал… Выключил газ под чайником, погасил свет в кухне и в передней, сел у себя в кресле, зевнул…

На следующее утро.

Он в майке, в полосатых носках, в черных брюках, в руке — бумажка с номерами телефонов. Звонит по телефону.

О н. Депо?.. Это кто?.. Гвоздареву мне!.. Нету? А это кто?!

Гудки отбоя. Снова набирает номер.

Дээлтэ?.. Это что?! Пассаж?.. Женская одежда! Кримплен есть?!. А что-нибудь есть?.. Нету ничего?!. Был? Вчера?! Але-але!

Гудки отбоя.

Пропустил. (Снова набирает номер.) Синтетика?!.. Кримплен есть?!. Дают?!. А-а, уборщица… Что за шутки на производстве!

Гудки отбоя. Снова набирает номер. Выходит из своей комнаты  о н а, в ситцевом халате.

О н а. Доброе утро.

О н (с трубкой в руках). Ну и грубияны у вас тут в Ленинграде!

О н а (идет по коридору). А вы с ними повежливее.

О н. «Повежливее». Они обязаны! Соседка! Соседка! Спросить хочу.

Она молча оборачивается к нему.

А что это у Анны вещи какие-то мужские попадаются? Она что, с кем-нибудь живет?

О н а. «Живет»? (Пожимает плечами.) Анна Степановна мне как-то ничего об этом не сообщала. (Ушла.)

О н (негромко). Селедка. (По телефону.) Депо?!.. Пожалуйста, слышите?! Пожалуйста, мне Гвоздареву!.. Еще не пришла?!. Пожалуйста, мне насчет курсов повышения — когда и куда?!. Так!.. Так!.. Понял… Буду! Гудков моя фамилия! (Кладет трубку и снова набирает номер.) Депо?.. Не-не! Дээлтэ?.. Хорошее что есть?! Ждете чего-нибудь хорошее, пожалуйста!.. Так!.. Так!.. Понял! Понял, говорю!

Гудки отбоя. Появляется  о н а, в руках полотенце.

О н а. Ну как спалось на новом месте? Еще раз доброе утро.

О н. Доброе утро! Сказали — к десяти!

О н а (улыбаясь). Куда, в Дээлтэ?

О н. Нет, на курсы. А с этим делом так, что телефоном не добьешься — бегать надо, хочешь не хочешь.

О н а. Ну так хоть город посмотрите. А то ведь один Дом торговли да Пассаж. Вот и все впечатления. (Ушла к себе.)

Он было снова стал набирать номер, но бросил, ушел к себе, надел рубашку, галстук, вышел в переднюю. Выходит она, одета в светлый летний костюм.

О н (надуваясь). Не знаю, где были вы, а я, чтоб вы знали, зимой сорок первого был здесь, на фронте.

О н а. Ну подумайте. (Набирает по телефону «время», сверяет свои часы.)

О н. И нередко ходил по этому городу пешком. Правда, больше ночью.

О н а. А я здесь в блокаду жила, работала на заводе… Рядом со мной, в этой, пустой теперь, комнате, две недели лежал покойник, муж моей прежней соседки. (Ушла в кухню.) Вам чаю или кофе? Вы что утром пьете?

О н. Не надо. Поем в городе. (Приблизился и стал в дверях.) Ну и как же дальше с этим… мужем?

О н а. Потом она его похоронила. Вот булка, сыр, масло…

О н. В армии мы, конечно, такого не пережили, как блокада…

О н а. Но вы, наверное, пережили другое, может быть, и пострашнее…

Теперь они сидят несколько боком друг к другу, каждый у своего столика.

О н. Ну это да, бывало…

О н а. Так что, Пахомий Николаевич, нам с вами считаться бедами не стоит, у каждого их достаточно. А город посмотрите все-таки…

О н (прерывает). Да ведь это как? Деньги есть, а купить чего-нибудь оригинальное — не купишь! Особенно для женщин.

О н а. Вы и в женских вещах разбираетесь?

О н. А чего тут разбираться? Где очередь — там и становись, не ошибешься. Народ знает, за чем стоять.

О н а. Ну подумайте. Мне и в голову не приходило! (Смеется.)

О н. Живете в центре.

О н а. А если очереди не будет, а продается что-нибудь стоящее?

О н. Об этом зря мечтать, между нами говоря. Пока что такое — забота завтрашнего дня. (Идет к огромному кухонному окну, смотрит вниз.) Ну и дворик у тебя. Оборотная сторона медали.

О н а. Да. И по ночам так плохо освещен!

О н. Я тут вчера поплутал. Сюда — тупик, туда — мусорные баки, опять сюда — ворота железные на цепи. Даже смешно.

О н а. Да-да! Я-то уж знаю! (Посмеиваясь.) Страшновато, Пахомий Николаевич, в позднее время я стараюсь не ходить!

О н. А что, бывает?

О н а. Нет, пока не слышно, но боюсь. Вообще, должна вам, Пахомий Николаевич, признаться, я очень многого боюсь! (Смеется.)

О н. Боюсь, это так. Психоз. Вон в блокаду же не испугалась.

О н а. И вот что интересно: в самый момент опасности я очень спокойна, совершенно спокойна. А потом дня два не могу прийти в себя, просто болею от пережитого. Ну подумайте!

О н. Ты, наверное, по культуре работаешь? Меня-то не боишься, соседка?

О н а. Нет, не боюсь! (Смеется.)

О н. А теперь почему смех?

О н а. Потому что меня зовут Наталья Владимировна.

О н. Ну и что?

О н а. А то, что вы не знаете и не спрашиваете.

О н. Так представилась бы! Вообще-то тут вы правы, маленькая ошибка.

О н а. А работаю я в библиотеке Академии художеств, в отделе гравюр.

О н. Я так сразу и понял.

О н а. Сходите в какой-нибудь музей, мы с вами потолкуем, обсудим…

О н. Пойдем, поглядим. Проверим!

О н а (после паузы). Их поздно проверять, они давно все уже умерли!

О н. Я так, вообще. (Встает.) Ну, пора мне.

О н а. Вы сыты, Пахомий Николаевич?

О н. Спасибо. Да вроде да! (Мнется.) Ну, я это… Зайду тут все-таки. В какой магазин ближе?

О н а. Правильно, именно с утра и загляните. И народу поменьше и товара побольше! Дээлтэ совсем рядом, направо по улице, и Пассаж недалеко.

О н (улыбаясь). Да?

О н а (так же). Да, конечно!

О н. Вот какое у вас чудно́е лицо: вечером, как приехал, подумал: ей тридцать пять; утром — нет, сорок пять. А сейчас поговорили — опять на тридцать пять потянуло!

Смеются.

О н а. Будет вам, Пахомий Николаевич, идите. И мне пора. Вот вам ключ от входной двери.

О н. Давай. Я, может, среди дня заскочу.

О н а. Вы такой же хозяин, приходите когда хотите. До свидания, до вечера. (Ушла с сумочкой под мышкой.)

Третий день вечером.

Горит свет у него в комнате. Слышны звуки музыки, передаваемой по радио. Пауза. Входит  о н, в плаще.

О н (окликает). Не пришла?

Тишина. Вошел, снял башмаки, надел новые тапочки. Прошел на кухню, постоял у темного окна, посмотрел вниз. Зажег свет на кухне, поставил чайник на плиту. Прошел к себе, потом вышел в переднюю, открыл дверь в пустую комнату. На фоне освещенного светом уличных фонарей окна темнеет высокая стремянка. Щелкнул выключателем — свет не зажегся. Вернулся к себе, вывернул из торшера лампочку, влез на стремянку, ввернул лампочку. Щелкнул выключателем — комната заливается светом. Пауза. Часы пробили три четверти. Звонит телефон.

(Берет трубку.) Але!.. А ее нет! Але, але?.. А что передать?.. Ладно.

Снова подошел к кухонному столу, посмотрел во двор, сильно приблизив лицо к стеклу. Вдруг срывается с места, рысит к входной двери, выскакивает, возвращается, сбрасывает тапочки, сует ноги в ботинки и уходит. Через некоторое время появляются она и он. На ней синяя блузка и серая юбка умеренной длины.

О н а. Я так хорошо сейчас прошлась! Квартира моих знакомых — на канале Грибоедова… Оттуда пешком, через Мойку, на Герцена и домой! А вы как тут, Пахомий Николаевич, не скучали?

О н. Да я гляжу: нет и нет, нет и нет!

О н а (видит тапочки). Дивные тапочки.

О н. Да, приобретение… Пантолеты.

О н а. Как? Пантолеты? Ну подумайте! (Смеется.) Дочка не звонила?

О п. Звонила. Сдала! Третий экзамен сдала!

О н а. Молодец. (Идет к себе.)

О н (расставил руки). Стоп, красный свет. Сначала будет чай!

О н а. Да я только что пила. Я же из гостей!

О н. Ничего, еще один стакан войдет.

О н а. Ну хорошо, спасибо, ставьте чайник. Я сейчас иду.

О н. Давно кипит!

О н а. Иду-иду. (Увидела свет в пустой комнате.) Батюшки, какая иллюминация!

О н. А пусть погорит.

О н а. Ну пусть, пусть. (Посмеиваясь.) Нам после ремонта еще и счетчик не поставили! (Ушла к себе, зажгла настольную лампу.)

Он достал из большого холодильника коробку с пирожными, поставил чашки, разложил на тарелке нарезанную колбасу. Не может решить, как ему быть: то ли все это оставить на своем столе, то ли перенести на ее столик, то ли разделить пополам. Потом пирожные, колбасу и хлеб ставит на ее столик, на своем оставляет одну чашку. В то же время она у себя в комнате застилает белой скатертью стол, достает чайную посуду, ставит еще один стул.

О н а (выходит на кухню). Знаете, Пахомий Николаевич, так приятно идти домой, когда кто-нибудь есть! Сейчас подхожу к нашему дому, гляжу — у вас в окне свет.

О н (тоном шутки). У нас.

О н а (улыбаясь). Ну хорошо. У нас.

О н (широкий жест). Вот — пожалуйста.

О н а. Какая роскошь! Жаль, что я сыта.

О н. Да разве это еда!

О н а. Ну все-таки. Несите ко мне, скатерть уже на столе. Чашки не берите. Это возьму я, а это — уж вы как-нибудь.

О н. Возьмем, все возьмем. Тут и брать-то всего ничего, подумаешь, урожай! Я сегодня чуть-чуть красной икры не купил. Опоздал.

Перешли к ней в комнату.

Она. Садитесь сюда. Только осторожнее, Пахомий Николаевич, оно сломано. Теперь он сидит, а она хлопочет у стола. А мы там, где я была, тоже прекрасно посидели, поговорили…

О н. Выпили, закусили…

О н а. Ну конечно, и выпили и закусили. Среди гостей был один юрист, рассказывал разные всякие вещи…

О н. Что, про суд, что ли?

О н а. Да не совсем. Ешьте, Пахомий Николаевич, угощайтесь! (Смеясь.) Только что я была вашей гостьей, а теперь вы у меня в гостях!

О н. Поем, поем, можешь не уговаривать. (Смотрит на стену.) А это что, откуда такая картина?

О н а. Это картина очень хорошего художника. Конечно, копия, но старая. Вот пойдете в Эрмитаж — увидите оригинал!

О н. А что это я не пойму, про что она? Религиозная?

О н а. Ну, как вам сказать… Изображено рождение Христа. В корзине — младенец, слева — Мария…

О н. Понятно, понятно. Вам тут какая-то Мапа или Капа, не понял, звонила.

О н а. Мапа! Мапа! (Смеется.) Мы ее так зовем с детства. «Мапа — Папа». Дивные пирожные. А какой эклер! Это где же вы купили, в «Севере», на Невском? Только там они такие.

О н. А шут его знает. Ходил-ходил по твоему городу. Еле ноги приволок. Насмотрелся — во!

О н а. Ну подумайте.

О н. Я дочке обещал: сдаст — съездит в Ленинград, дам денег.

О н а. А я сегодня и о вас немножко рассказывала, Пахомий Николаевич!

О н. Это про что же, извиняюсь?

О н а. Как мы с вами подружились!

О н. Взяла бы меня с собой в гости. Я бы им такого порассказал! У них бы уши торчком встали. Я знаешь сколько в своей жизни перевидал! Твоему юристу и не снилось.

О н а. А мне, кстати, не понравилось, как он рассказывал. Довольно зло и все время посмеивался каким-то дурацким смехом.

О н. Во-во, такой тебе насудит!

О н а. Когда он ушел, я прямо сказала: мне ваш юрист не нравится. А Вера, моя приятельница, и ее муж говорят: «Он интересный человек!» А что значит — интересный? Да, вот я их так и спросила. И они мне толком не ответили. А вы, Пахомий Николаевич, кого считаете интересным?

О н. А сам себя! Чем не молодец? Волос — во, ни одного седого! Не злой, не жадный, на работе всегда первый! Что еще? Руки? Хоть часы, хоть паровоз — разберу и соберу по винтику!

О н а. А утюг? У меня утюг не работает…

О н (от души смеется). Утюг! Ух, чуть от смеха не свалился. Да смешно. Так. Что еще? Пью. В меру! А кто не пьет?

О н а. А ваша жена… тоже так думает о вас?

О н. Про жену лучше не будем.

О н а. Ну не будем, так не будем. Кушайте, очень хорошая колбаса…

О н. Вот у нее, если уж на то пошло, ни к чему нет интереса. В голове — одна «чистота». Вот и копается, и моет чего-то, и скребет с утра до ночи! Курица. А какое хозяйство? Нас трое да две сотки огорода. А с человеком поговорить — этого нет. Придешь домой — сплошные нервы. Ну поговори ты со мной, поговори! Посиди хоть, послушай, что я тебе скажу. Нет. «Принес», «не принес» — вот и весь интерес! Да что там, шум, крик, скандалы — это пожалуйста. Мое причалище — моя работа, отдыхаю душой. И сменщик у меня — вот такой. (Выставил большой палец.)

О н а (тон шутки). А вы почаще в Ленинград приезжайте. Как у вас на курсах?

О н. Нормально. Проехался не зря. У нас тоже свой прогресс, технический. Эх, если бы мне жить в Ленинграде!

О н а. Ну и что же тогда было бы?

О н. Ну-у! Все.

О н а. Ну что, например?

О н. Все. Я знаю.

О н а. По-моему, вы преувеличиваете. Все зависит от человека, все внутри нас.

О н (прерывает). Пенсия придет — что будешь делать?

О н а. Я пенсии не боюсь…

О н (прерывает). Не боишься? А я иной раз думаю — хоть бы не дожить. Вот как.

О н а. Я работу свою люблю. Но я и многое другое очень люблю!

О н. Да все правильно, кто спорит, все внутри. (Жест.) Тут. Но, между прочим, не совсем! (Вертит в руках сигарету.) Погоди, пойду курну на лестницу.

О н а. Да зачем! Окно открыто, курите здесь.

О н. Нет-нет, здесь не буду, вам спать здесь… (Идет из комнаты.)

О н а (идет за ним). Ну пойдемте тогда на кухню, вполне современное место для разговоров!

О н (закурил, помолчал). Внутри, это верно. Да не только. Вот в войну, на фронте… Были мы совсем еще пацаны. Было это, как раз когда отменили, помнишь, ромбы и перешли на погоны… Вот, значит, когда дали погоны, то стали нам говорить о традициях. Понимаешь? О традициях русской армии. Стали рассказывать о Кутузове, о Суворове… О Наполеоне. Да нет, что я — это чужой. Еще об этом, об Александре Невском… Да ты лучше меня их знаешь.

О н а. Об Ушакове, Нахимове…

О н. Во-во. Ведь действительно! Жили люди, о них книги написаны, слез сколько по ним пролито, а они забыты. Неправильно это, несправедливо! Это мы тогда подумали. И знаешь как моральное состояние поднялось?! Во! А кто чего не понимал, тому другой объяснил. Совсем по-другому жизнь пошла, совсем!

О н а. Ну подумайте!

О н. На голом-то месте ох и трудно!

О н а. Ну еще бы.

О н. Традиции — великое дело!

Звонит телефон.

О н а (идет к телефону). Извините, Пахомий Николаевич, одну минуту. (Берет трубку.) Да, я слушаю!.. Катюша, извини, я тут отвлеклась и забыла тебе сразу позвонить. Ну расскажи, как твое здоровье?.. Ну… Ну… И что сказал врач?.. Ну подумай… И когда же на работу?.. Да… Да, была… Была, сейчас расскажу… Они тоже были… Нет, ты не права, она раздражена на свою судьбу, а совсем не на людей!.. Катюша, я тебе перезвоню минут через пять!.. (Кладет трубку.) Пахомий Николаевич… Да, вы говорили о традициях.

Он стоит на некотором расстоянии от нее, не решаясь ни уйти, ни продолжать разговор.

О н (махнул рукой). Ну чего там. Зря прервали разговор.

О н а. Пахомий Николаевич, спасибо вам большое за роскошный ужин… (Подошла ближе.) Очень хорошо посидели, и вы, по-моему, действительно очень интересный человек…

О н (прерывает). Да чего там. Нечего зря. Пойду-ка спать!

О н а. Ну, тогда покойной ночи, до завтра! Я пойду, поздно уже.

Он уходит к себе.

(Набирает номер телефона.) Катюша? Это я… (Берет телефон и уходит к себе.)

Он включает у себя в комнате радио.

На следующее утро.

О н, в рубашке с галстуком, без пиджака, возится с дверью ее комнаты. О н а  стоит рядом.

О н а. Вот вам и капитальный ремонт — уже нельзя закрыть дверь.

О н. Вся! Вся наперекосяк пошла.

О н а. А была хорошая, дубовая. Унесли!

О н. Надо было дать трешник.

О н а. Мужчин нет! Вот вам бы здесь жить — вас бы не обманули! (Смеется.)

О н (закрывает дверь). Ну, вроде теперь нормально. Пробуй, хозяйка.

О н а. Дивно!

О н. Пробуй, пробуй!

О н а (закрыла и открыла дверь). Дивно! Действительно золотые руки!

О н. Но замок, извиняюсь, курам на смех. Одним пальцем оторвешь.

О н а. Да! Да!

О н (передразнивает, тон шутки). «Да! Да!» Интеллигенция, тоже мне. Надо новый поставить, пока я здесь.

О н а. Да что вы, я уже к этому привыкла! Спасибо, Пахомий Николаевич, что бы я без вас делала!

О н (надел пиджак). Ну что, пойдем? Вместе и выйдем.

О н а. Нет-нет, идите. Не ждите, не ждите меня, мне еще нужно позвонить.

О н. Опять звонить, Наталья Владимировна? Знаете, я начинаю вас ревновать!

О н а. Да что вы! Это все такие невинные звонки!

О н. Пошли-пошли, потом позвонишь. У меня… одно дело есть.

О н а. Ну! (Улыбаясь.) Ну, говорите…

О н. Сегодня же суббота…

О н а. Ну… Суббота?

О н. В общем, так: беру нам с вами, Наталья Владимировна, билеты на вечер в кино. А в какое — вы сами укажите. Сейчас на улицу выйдем, тут рядом доска объявлений — посмотрим, выберем, а я билеты достану. Да не сомневайтесь, раз-два — и в дамки.

О н а (смущена). Сегодня? Ах, но ведь сегодня действительно суббота! Я, знаете, должна сегодня быть вечером у моей приятельницы.

О н. Завтра сходишь.

О н а. Завтра нельзя, сегодня день рождения. Да-да, как же я могла забыть! Надо еще подарок найти…

О н. А на когда, на какой час?

О н а. В семь — в восемь…

О н. Да. Тогда не выйдет. Жаль.

О н а. Да! Очень жаль, Пахомий Николаевич!

О н. Тогда возьму на завтра. На день. Идет?

О н а. Нет, Пахомий Николаевич, завтра — это завтра, надо еще дожить. Боюсь, завтра придется поехать за город, в Пушкин…

О н. Можно поехать днем… а пойти вечером.

О н а. Да, конечно, с удовольствием, но вдруг я там задержусь? Идите без меня! Подумаешь, какая потеря!

О н (сдается). Ну ладно. Там посмотрю.

О н а. Да что вы так расстроились! Мне даже неудобно.

О н. Зря только разогнался. Ну, звонить будешь? Или, может…

О н а. Да-да, обязательно! На сегодня я вам не попутчик, Пахомий Николаевич…

О н. Видно, так. Ну, до вечера…

О н а. Всего хорошего!

Он уходит.

Поздний вечер того же дня.

О н а  сидит у стола под лампой, просматривает газету: дверь ее комнаты открыта. Перед входной дверью горит свет. Тихо. Затем — шум за дверью, появляется  о н, со стуком закрывает дверь. Не снимая на этот раз ботинок, направляется к себе.

О н (видит ее). А-а. Дома сидим! На чем бы это записать?

О н а. Боже мой!

О н. Да! И я в гостях был! Да, выпил, ну и что? Суббота — имею право! Может, кто против? Традиция! (Покачнулся.)

О н а. А вы знаете, Пахомий Николаевич, который час? Половина первого.

О н. А хоть три! Че мне дома без толку сидеть? Я в Ленинграде! Могу и погулять. (Ушел было к себе, но вернулся.)

Теперь он начинает снимать ботинки не расшнуровывая, нога об ногу, а они не поддаются.

У тебя свое! У меня свое. Путать нечего! А, ччерт, заело. (Дергает ногой, и ботинок летит в пустую комнату и шлепается о стену.)

О н а (испуганно). Ну подумайте! Ну что это?

О н. То самое. (Сбрасывает второй ботинок, открывает ногой дверь пустой комнаты и демонстративно ставит ботинки посредине. С чувством.) Никогда я не был на Босфоре!.. Никогда! Никогда! Никогда я не был на Босфоре! Хочешь — не хочешь…

Она появляется на пороге своей комнаты.

(Выходит в переднюю в носках.) Никогда! Ты понимаешь, что это значит — «мапа»!

О н а (возмущенно). При чем здесь Мапа? А во-вторых, я, например, тоже не была. Никогда не была в Турции…

О н (прерывает). Нет, была! (Помахивая указательным пальцем.) Ты-то была! Нечего мне голову-то дурить, не дурей тебя. А вот я — нет!

О н а. Просто не знаю, что и сказать… (Идет запереть входную дверь.)

О н (идет следом за ней). Ты лучше мне скажи… почему в кино не пошла? Что, застеснялась?

Она запирает входную дверь, прошла на кухню.

О н а. Нет, это просто возмутительно, наконец! (Берет чайник.)

О н (перехватывает чайник). Э, нет.

О н а. Отдайте. Отдайте!

О н. Ни-ни. Не дам. Завтра получишь.

О н а. Ну вы подумайте!

О н. Нечего и думать, все известно. Ахнуть не успеешь — голову чайником прошабашат. Вон у меня брат, двоюродный… Инвалидность получил — потерял бдительность! Знаем вас.

О н а. Пахомий Николаевич, отдайте чайник — я возьму кипяченой воды. Не буду я вас трогать, вы мне совершенно не нужны!

О н. На. Пей. Вот это правду сказала — не нужен. (С разными интонациями.) Правильно. Правильно. Правильно!

О н а. Вам надо отдохнуть.

Она идет к себе, он — за ней и успевает прихватить дверь.

Зачем? Зачем?

О н (с чувством). На минуточку. И ухожу. Картину посмотрю… Ммладенца. (Входит, долго смотрит на картину, потом на нее. Блаженно.) А я сегодня видел… Был в музее. Узнал! Нашел, узнал. Точно! Это. (Помолчав.) Что ж ты меня не хвалишь?

О н а (пожав плечами). Ну посмотрели, ну хорошо… (Нервно перебирает газеты на столе, затем направляется к двери.)

О н (протянул руки к ней). Ну погоди ты! Погоди. Что ты все… отворачиваешься! Ну посмотри на меня — ну чем я плох! Ну подойди, ну куда ты? Птичка ты моя безмужняя. Ты одна! На кой тебе все эти «мапы»? Как ты мне нравишься… ленинградочка! Ты и на бабу-то не похожа. Такая ма-аленькая! А тоже… держишься, воюешь! (Делает шаг к ней.) Ну подойди! (Касается ее рук.) Лапки!

О н а (отступая, ледяным тоном). Немедленно уходите. Вы слишком много себе позволяете, Пахомий Николаевич.

О н. Да?

О н а. Сейчас же уходите.

О н (мрачнея). Ладно. (Выходит из комнаты. Садится на стул около телефона, рядом с ее дверью.)

Она присаживается у стола. Теперь они друг друга не видят. Пауза.

(Повернувшись в ее сторону.) Че же ты дверь не бежишь запирать? Ладно, я, допустим, такой-сякой, необразованный. Христа не узнал. А у тебя что? Кроме твоей хваленой культуры, что у тебя есть? Чего ты добилась этой культурой?! Ни-че-го. Да, вот если по обычной жизни тебя спросить — что?! (Загибает пальцы.) Мужа — нет. Где он? Неизвестно. Телевизора — нет. Квартира — общая. Ковра — и того нет! Холодильник — с почтовый ящик. Смех! Работаешь где?! В библиотеке! Ну бедность — это ладно, бедность не порок, знаем. (Помолчал.) Да-а. Чего это телефоны сегодня не трезвонят? Ну да, ты уж тут без меня отговорилась. (С чувством.) Вот ведь — не пошла в кино! «Пахом Николаевич!», «Пахом Николаевич!» А все — вранье! Все, понимаешь, хвостом туды-сюды… Че молчишь? (Вздохнул.) Вот что у тебя хорошо, то хорошо — всегда горячая вода! Да-а, история. Никогда я не был на Босфоре! На Босфоре… Хочешь не хочешь. Ты мне скажи! Ты почему такая спокойная? Вообще! А?.. Откуда ты такая спокойная? Чем это ты там довольна? Ну чем?! Ведь у тебя ничего нет, че тут радоваться?! Баптистка, да? Картину повесила, сидишь под ней, как не знай кто, а всему твоему царству — цена три рубля! Я узнавал сегодня… Тоже мне — «культура»! (Начинает подремывать.) Нет, все-таки интересно… Почему в кино не пошла? Не съел бы тебя. В буфет сходили… Босфор бы… съели. (Засыпает.)

Позднее утро следующего дня.

О н а  выходит из своей комнаты, в руках телефон; видит, что дверь его комнаты закрыта.

О н а (в трубку). Нет! Нет!.. Все в том же положении!.. Ну ты подумай… Прямо трагедия!.. (Смеется.) Скоро одиннадцать. Может быть, он боится?.. Что?.. Уйти?.. Да… да… Пожалуй, ты права… А может быть, все-таки разбудить?.. Вдруг и сегодня занятия на курсах… Правда, сегодня воскресенье… Кто, я?.. Перестань так глупо шутить! (Смеется.) А?.. Кто, он?.. (Оглядывается еще раз на дверь и уходит к себе.)

Выходит  о н, в носках, ищет ботинки. Короткой перебежкой проскакивает в сторону входной двери, берет тапочки, заглядывает на кухню, потом в кладовую. Возвращается к себе, стараясь потише прикрыть дверь. Выходит  о н а  с телефоном.

Как будто кто-то выходил, одну секунду! (Зовет негромко.) Пахомий Николаевич!.. (По телефону.) Нет, вероятно, он спит… Я?.. Почему странным?.. Обычным голосом… Да ну тебя, какие там у меня халаты!.. По нашим временам мой халат — это не оружие! (Смеется.)

Появляется  о н. Подошел, положил на телефонный столик ключ.

О н. Вот… ключ. Извините, конечно, мне бы телефон. (Ушел к себе.)

О н а. Моему соседу нужен телефон… Да!.. Да!.. (Негромко.) И почему-то отдал ключ!.. Да!.. Позвони!.. Нет, лучше я! (Кладет трубку. Зовет.) Пахомий Николаевич! Телефон свободен!

Появляется  о н, с чемоданом, в тапочках.

(Неприятно удивлена.) Уезжаете? Так скоро?

О н. Зачем — скоро. (Начинает набирать номер телефона.) Поеду, когда надо.

О н а. Но чемодан…

О н. Чемодан мой… и в чемодане все мое.

Гудки, занято все время, он снова набирает номер.

О н а. Да, но зачем вы его уносите?

О н (смотрит на нее, потом на свои ноги). Где?

Она пожимает плечами.

Не сбежал бы… могла и не прятать.

О н а. Что — прятать?

О н. Обувь.

О н а (смеется). Боже мой! Ваши ботинки живут в этой комнате! Вы их там вчера «прописали»!

Он отправляется в пустую комнату, приносит ботинки, надевает, тапочки прячет в чемодан.

О н (очень недоволен). Что за порядки! Давно пора опломбировать… А вам бы следовало заявить.

О н а. Конечно. Я просто забыла. Вы надолго уходите, Пахомий Николаевич?

О н. Сейчас вот дозвонюсь… в нашу гостиницу. У нас, между, прочим, своя гостиница! (Снова набирает номер.) «Добро пожаловать!» Приезжайте, ночуйте!.. Буфет, чистота… полное культурное обслуживание!

О н а. Ну подумайте! Получается, что я вас обидела!

О н. Замнем для ясности. Приехал — и уехал.

О н а. В том-то и дело! Оставайтесь совершенно спокойно у Анны Степановны. Иначе чем же мне прикажете объяснить ей ваш переезд в гостиницу?

О н. А че объяснять. Там все свои, свой коллектив… Друзей-приятелей — вагон. Чемодан сдам на хранение…

О н а. По-моему, вам лучше остаться здесь. И потом, Пахомий Николаевич, вы же знаете, какая страшная я трусиха!

О н. Что я, сторож?

О н а. Ну что это такое! (Смеется.) Опять у нас с вами счеты! Вы замечаете, Пахомий Николаевич? Прямо какой-то рок. Вы не можете меня бросить, ну побудьте немножко сторожем! Вам не в убыток! А? Оставайтесь, оставайтесь, чего там. И магазины рядом. (Грозит пальцем.) А ведь вы дочке еще ничего не купили! Она когда должна звонить?

О н. Да не знаю. (Оставляет телефон.) Сегодня последний экзамен. Химия. Может, и сегодня позвонит.

О н а. Ну вот, видите! (Идет на кухню.)

О н (следует за ней с чувством полной независимости). Как вы тут живете! (Достает из холодильника сосиски.) Набаловались городом до предела. Утром надо есть горячее!

О н а. Это как кто привык, Пахомий Николаевич… (Достала из маленького холодильника яйцо.)

Молча сходятся у плиты, затем расходятся.

О н. Вот моя жена! Я встаю рано, а она еще раньше — я без горячего утром не могу! Органически.

О н а. Я вообще ем мало…

О н. Работенка у вас не пыльная.

О н а. Может быть, хотите супу? У меня приготовлен…

О н. Нет, не буду.

Снова сходятся у плиты и расходятся.

Ох, моя жена — спец по щам! Свинины принесет! Чесночку туда!

О н а. По дому соскучились…

О н. Мы с дочкой как сядем, так по две тарелки ахнем! Нам и второго не надо.

О н а. Ну подумайте…

О н. Ну-у, что вы! Вот когда праздновали мой юбилей! Такого понаготовили!

Снова сходятся у плиты и расходятся. Завтракают каждый за своим столом, спиной друг к другу.

О н а. А что за юбилей?

О н. Как — что за юбилей? Я разве не говорил? Мой юбилей — пятьдесят на тридцать пять! Ну-у, что было! Народу понаехало! Одного холодца — пять тазов. Только и было слышно: «У Гудкова юбилей»! Да, полтора года назад. Всего и не расскажешь. (Загибает пальцы.) В гостиной стояло три стола! В кабинете — стол! В спальной поставили! И на веранде. Один друг из Мариуполя! С братом. (Внушительно.) Брат — кандидат. Два — из-под Харькова! Отсюда, из Ленинграда, тоже были. Знали по всем дорогам!

О н а. Ну да, у вас же бесплатный проезд…

О н. При чем это здесь. Что вы думаете: все, что ли, от денег зависит. Странные у вас понятия!

Маленькая пауза.

Грамоту получил от главного управления дороги. Ну, такое уважение! Есть что вспомнить. (Загибает пальцы.) Телевизор! Экран — шестьдесят один по диагонали. Вот! Сервиз. Дулевский. Так? Скатерть! Жене — кофту! Мне — шапку пыжиковую! Так! Да что говорить, от души дарили, не экономили. Водка, правда, моя. Пятьдесят бутылок. Вина еще, пивко там… Конфеты, ну все… хочешь не хочешь.

О н а. Безумие…

О н. Ничего не дорого, так на так и вышло. В одном сервизе — двадцать предметов!

О н а. Ну, мне, кажется, пора… (Собирается уходить.)

О н (останавливает ее, начинает смеяться). Ой, мы так смеялись! Когда все ушли… Это уж когда было? На третий день, к вечеру. Я и говорю жене: а сервиз плохой. Она: «Чем это?» Я говорю: фарфор фальшивый. Она: «Как это?!» А у меня в руках ножик был. Я подошел, ка-ак по носику чайник, по краешку, как дал! Самый кончик дудки, закрутка эта, — как отрезало. (Смеется.) Знал, что делал! Ну тут началось: крик, шум… (Без видимого перехода.) Моя фотография висит на доске Почета, в городском садике. Да-а. Так что завидовать, соседка, мне вроде нечему. А мне позавидовать, считаю, можно! Можно?

О н а. Внимание всегда приятно. Пожалуй, поеду-ка я сразу в Пушкин…

О н (снова ее останавливает). Вот сейчас дочка сдаст экзамен! Уверен — придираться не будут. Чья такая? Гудкова! И вот как получится в моей биографии? (Загибает пальцы.) Я диспетчер, образование семь классов. Так? Дочь — педагог! Так! Мой внук — академик. Фамилия только у него будет не моя, вот что жалко!

Едва успел он все это сказать, как послышались необычные телефонные звонки.

О н а (торопится к телефону). Междугородная. Не вам ли! (Берет трубку.) Да, я слушаю!.. Сейчас-сейчас! (Передает ему трубку.) Вам. (Уходит к себе.)

О н (в трубку). Але, это кто?.. Это ты?.. Это я!.. Что, что? Ну чего ты!.. Словами говори!.. Что ты хлопочешь! Говори словами… Так!.. Так!.. Так… Ясно… Это что, окончательно?.. Может, пересдать можно?.. На апелляцию?.. А они знают, чья ты дочь?!.. Как это — не поедешь?.. Там мать сидит!.. Але, але!.. Говорю еще! Доплатим!.. Але!.. Перезвони!

Гудки отбоя. Кладет трубку. Некоторое время молчит.

(Громко.) Слыхала?! Что со мной-то!

О н а  выходит к нему.

О н а. Бедная девочка.

О н. Нет, главное — чего мучили? Решили завалить — ну завалили на первом! (Хлопнул себя по колену.) Девок не берут! Я же знал эту практику! Да, но мою-то могли взять?!

О н а. А вам обещали помочь?

О н. Да никто ничего не обещал, но уважение могли сделать! Не с улицы же…

Пауза. Бьют часы. Она и он переходят в кухню.

Да-а. Толчок мозгам. Думаю: может, кому позвонить? Телеграмму дать? Кому?.. Теперь домой ехать не хочет. От позора. А что ей за позор? Она еще никто. Вот как я на работу выйду?

О н а. Пахомий Николаевич, надо ее как-то поддержать.

О н. А чем я ее поддержу? Вот ведь какое горе.

О н а (не сразу). Вы обещали ей поездку в Ленинград. Вот пусть и приезжает. Ей этого хочется, она об этом мечтала, и надо к ней прислушаться. А жить… Жить будет у меня.

О н (отступает). Нет-нет, не надо. Нет-нет, не надо!

О н а. Какая ерунда! Пусть приезжает. Анне Степановне вы ведь вообще-то не родственник.

О н. Не. Не хочу.

О н а. С гостиницей трудно, да и не стоит.

О н. Да вам зачем это?

О н а (прерывает). Перестаньте, Пахомий Николаевич, я говорю дело!

О н (садится). Ладно. Спасибо. Я тоже… другим помогал. И в долгу оставаться не люблю.

О н а. Ну подумайте, Пахомий Николаевич, перестаньте со мной считаться! Я просто понимаю, в каком девочка состоянии.

Оба смотрят через окно во двор. Пауза.

О н. Поздно сегодня мусор увозят…

О н а. Опять тучи. Неужели будет дождь?.. Я как-то привыкла всегда входить в положение других. А в свое стараюсь не вникать! (Смеется.)

О н (шутит, не очень весело). В чужое тоже… не всегда входишь. Я свидетель.

О н а (улыбаясь). Ну, это особый случай!..

Прошло еще три дня.

Вечер. О н  и  о н а  сидят у него в комнате. На столе на видном месте — портрет Есенина, цветное изображение, какое обыкновенно предлагается в качестве сувенира. Кроме того, на столе закуска и четвертинка водки — гость сегодня уезжает домой. Она в синей блузке, он в новой белой рубашке, с новым галстуком в каких-то блестках. Оба в чудесном настроении. На дверях в пустую комнату висит замок. В передней около вешалки два чемодана — один новый, дешевый.

О н (загибает пальцы). В Петропавловске был. На Пискаревке был! У Финляндского вокзала был. Так? В «домике» был! Потом, значит, в Исаакиевском соборе. Ну колонны — сила!

О н а. Я давно там не была.

О н. На-адо сходить! Как же так, Наталья Владимировна? Потом это… Где пушка стоит. Да, Музей обороны! Так. Теперь… Где еще?

О н а. Эрмитаж забыли, Пахомий Николаевич.

О н. Да! Эрмитаж. Какие залы! Какие мастера! Вот вам и крепостные.

О н а. Какие крепостные?

О н. Труд — крепостных?!

О н а. Ах, ну да. Конечно, крепостных. Особенно где-нибудь в усадьбах.

О н. А я вам скажу другое! (Разлил по рюмкам остатки водки.) Вся! Вся ваша водочка. Маловато, зато ко времени! Чуткая ты женщина. Я вам скажу другое: почему так? Крепостные делали, а сейчас не могут! Вот вопрос. Мы там с одним мужиком стояли, перед столиком, в музее. Это он как раз и подсказал, где кримплен дают. Стояли и удивлялись — чудеса творил народ! А грамотешки, между прочим, даже и не нюхали. Вот вопрос! Ну, Наталья Владимировна, за что пьем? Есть предложение?

О н а. За ваши успехи, наверное.

О н. Нет, лучше за вас. (Опустив глаза.) Машу, да не нашу.

О н а. Пахомий Николаевич, за меня уже пили. Давайте за вас!

О н. Ну, тогда — за нашу встречу. Состоялась она все же, как вы скажете?

О н а. По-моему, да, по-моему, да!

О н. Эх, Наталья Владимировна, Наталья Владимировна…

О н а. Ну что?

О н. Эх, да что говорить. Мог бы я учиться! Мог бы. И не что-нибудь там помешало, а так… Гулять хотел! Деньги стали нужны. Не понимал.

Она начинает смеяться.

Че смеешься над Гудковым?

О н а. Да что вы! Я не над вами. У меня есть знакомый, довольно хороший ученый. Представьте, признался нам на днях, что он в своей жизни недогулял. Недогулял! (Смеется.) Ну подумайте! А теперь жалеет!

О н. Нашел о чем. Прямо обидно, честное слово. Передайте ему от меня — глупый он человек.

О н а. Так и передам! А может, лучше было погулять, а?

О н. Брось. Дело не в том, что он там ученый. Жизнь у него другая! Я всегда думал, что и без образования заработаю. И правильно, заработал, и все вроде есть. А только скучно как-то… иногда.

О н а. Вы знаете, Пахомий Николаевич, я ведь института не окончила… Из-за войны.

О н. Ну да?

О н а. Да.

О н. Значит, добрала сама. Значит, все равно я прав. Ладно, выпьем. Вот дочка приедет — познакомитесь. Вот она книгу любит! Даже в транспорт без книжки не садится. Ну, за встречу. Что лишнее сказал — забудь!

Выпивают. Маленькая пауза.

О н а. Я очень люблю путешествовать. И никогда не могла себе этого позволить. Когда выйду на пенсию — устройте меня общественным контролером на железную дорогу!

О н. Поездите, успеете, это все можно. А я вот… пропустил.

О н а. Не придумывайте себе огорчений. Это вы расстраиваетесь из-за дочери.

О н. Есть маленько. (Взял портрет Есенина, подержал.) Чтоб висел мой подарок. Не обижай Гудкова.

Звонок телефона.

Такси. (Подошел, взял трубку.) Але?.. Выхожу. (Кладет трубку.) Да, еще деньги. На дочку. Ты это… Ты с ней не стесняйся. Чего она не так — ты ей свое. Поняла?

О н а (берет деньги). Хорошо. А если она передумает, я вам перешлю.

О н (увидел замок на двери). Зачем повесили?

О н а. Так. На всякий случай.

О н. Дайте ключ.

О н а. Сейчас.

О н. Да не надо. Не надо. Глупости. Пусть так… Ну, вроде все. Вроде все… Подкосила меня моя девка.

О н а. Я вам сочувствую, Пахомий Николаевич, но, простите, все-таки не понимаю: почему такое отчаяние?

О н (сразу накаляясь). У Гудкова дочь должна быть студентка!

О н а. Ну и будет.

О н. Когда? А этот год?! Набежит какой-нибудь Ваня — ну и села она около него! И все, попел я!

О н а. А почему дети должны исправлять что-то в биографии родителей?

О н. А ка-ак же! А для чего тогда их тянуть? Поднимать? В Крым возить прогревать?

О н а. Ну подумайте!

О н. Тут и думать нечего!

Сигнал такси.

О н а. Идите! Идите-идите! А то он уедет!

О н (махнул рукой). Ладно, побежал. (Пауза.) Ну… Дай мне твою лапку. На прощание. (Подержал в своих ладонях ее руку.) Спасибо за все.

О н а. Идите-идите! (Провожает его до дверей.) Счастливо!

Он уходит, но сейчас же вновь появляется.

О н. Увидимся еще — договорим! (Скрывается.)

Она закрывает дверь, гасит свет и идет на кухню, смотрит через окно во двор. Потом идет к телефону, набирает номер.

О н а. Катюша, я собираюсь и выхожу… Да, он уехал… Только что… Взять что-нибудь на утро?.. Да. Да… (Смеется.) Ну подумай…

З а н а в е с

УРОКИ

Действующие лица

А л я — служащая в «Стандарте», 31 год.

В е р а — ее сестра, учительница, 40 лет.

П е р о в — плотник в строительной бригаде, 30 лет.

Действие происходит в наши дни в Москве.

За просторным окном — современный городской пейзаж окраины. В центре сцены — проходная комната, празднично освещенная солнцем позднего утра. В правом углу под кружевной накидкой — экран дорогого телевизора, декоративная зелень по стенам, на полу, на столе, на застекленном книжном шкафу. Две открытые двери: налево — в комнату Веры и направо — в переднюю, а из нее уже — двери в комнату Али, на кухню и прочее.

На полу чемодан, плащ на стуле. Слышен шум стиральной машины, вскоре он сменяется шумом кофемолки, а может, какой-то другой бытовой техники. Но вот шум прекращается, с пылесосом в руках появляется  А л я — бигуди, фартучек, на лице хозяйственная озабоченность.

Из комнаты Веры женский голос напевает импровизацию на слова пятилетнего соседского мальчика: «Прилетела кошка, глянула в окошко: где моя мышка?..»

А л я. Ве-рик! Разбери свой чемодан! (Возится с новеньким сверкающим пылесосом.)

Г о л о с  В е р ы. Алена!

А л я. Ну, говори!

Г о л о с  В е р ы. Какое счастье, что у нас такая роскошная квартира!

А л я. Еще бы плохо. Как ты себя чувствуешь, буржуй?

Входит  В е р а, в ситцевом халатике, простоволосая, с улыбкой на губах.

В е р а. Здорово! (Потягивается.) Алька, с тобой хорошо ездить отдыхать.

А л я. Конечно! Утром бегу на рынок, в магазины, туда-сюда, как Фигаро, — все готово, полное обслуживание.

В е р а. Сколько мы уже здесь, три года?

А л я. В сентябре исполнится.

В е р а. Не могу привыкнуть.

А л я (достала из кармана фартука яблоко). Съешь. Тебе нужно.

В е р а. Но когда ты выйдешь замуж, мы обменяемся. Я останусь с мамой, а ты будешь жить отдельно.

А л я. Сейчас, разбежалась. «Замуж»! Не вижу ничего привлекательного.

В е р а. Нет, нет. Ты с меня пример не бери. Я — это одно, а ты — совсем другое.

А л я. Видела на юге, какие мужики? А все, между прочим, женатые! (Включает пылесос — рев.)

В е р а. Да выключи ты его! (Выдергивает вилку из штепселя.) Не все же такие.

А л я. Не лезь не в свое дело. (Снова включает пылесос.)

В е р а. Мать все убрала к нашему приезду.

А л я. Мне надо проверить технику.

В е р а  уходит к себе.

(С ревущим пылесосом в руках подходит к столу. Надо отметить две характерные черты в поведении Али — она постоянно, при всей своей хозяйственной занятости, смотрит в окно, наблюдает, и еще, когда возникает волнующий ее разговор, старается сесть куда-нибудь в уголок, кладет нога на ногу и одной резко покачивает. В этом движении, в этой позе нет ничего фривольного, кокетливого, скорее, она похожа на рассерженную кошку, которая бьет хвостом.) О, с четвертого этажа пошла! Воображает, что у нее муж за границей работает.

Г о л о с  В е р ы. Аля, как ты можешь! Что ты за всеми наблюдаешь?

А л я. Между прочим, ты бы поглядела, как люди себя умеют подать! А ей не меньше, чем тебе, — сорок-то есть. (Выключила пылесос.) Верик! Чтобы сегодня шла в парикмахерскую.

В е р а (появляясь). Ой, Аля, не хочу. В школу — в конце будущей недели!

А л я (начинает разбирать чемодан Веры). Платья — в стирку или еще поносишь?

В е р а. Не знаю. Ты думаешь, надо? Делай, как хочешь.

А л я. Это чье — мое, что ли? Ребеночек! Кто у нас младшая?

В е р а. Я! (Смеется.)

А л я. «Я».

В е р а. А ты у нас — мужчина в доме! (Закрутила волосы на затылок.) А, может, так походить?

А л я. Ну, ты даешь. Волос-то на голове — кот наплакал. Надо сделать пышноту! (Без видимого перехода.) Нужен телефон.

В е р а (легкомысленно). Может быть, скоро поставят, почему бы и нет?

А л я. Вот пойду в твою школу и скажу: Вера Николаевна у вас язык с литературой тянет днем и вечером, а сидит без телефона! У директора дома есть телефон?

В е р а. Все-то тебе нужно.

А л я. Да, а вам ничего не нужно. Если бы не я, так бы и сидели в семи квадратах. Смотри, если опять из своей школы будешь приходить в десять вечера! Чтоб этого не было. А то никуда больше не поеду с тобой. И лечить не буду. Сейчас на тебя приятно посмотреть. Свежая, набрала вес, жареное кушаешь!

В е р а. Один наш мальчик, из шестого, высказался: «Женщины любят мясо». Философ!

А л я (задумчиво). Интересно, где-то сейчас твой другой «философ»?

В е р а. Кто — Перов? (Неожиданно.) Он сегодня придет. На урок.

А л я (смотрит на Веру). Откуда ты знаешь?

В е р а. Мы договорились.

А л я. Когда?

В е р а. Два месяца назад.

А л я (хохочет). Ну, Верик!

В е р а. Я знаю его характер, Перов — мой ученик. Правда, из вечерней, но все равно.

А л я. Успокойся! Я знаю людей навылет.

В е р а. Придет. Вот увидишь.

А л я. «Придет», как же. Будет он заниматься летом. Он где-нибудь на пляже с девчонкой!

В е р а (вспыхивает). Какая ты злая. Зачем ты не веришь людям?

А л я. А чему я должна верить, интересно? Я знаю, когда он придет. Вот подопрут экзамены за десятый — вот тут его жди. Опять проявит живой интерес к родной литературе. Ему бы ни за что не сдать за девятый, если бы не ты.

В е р а. Перов любит литературу, много читает, он очень серьезно относится к знаниям, ты даже не представляешь как. Но у него плохо с грамматикой.

А л я. «Не представляю». Ох, самомнение у тебя. Прекрасно я все представляю, успокойся. Ты лучше ответь, учительница Вера Николаевна, почему вы так из кожи лезете? Мало ты в людях ошибалась? Вспомни: я всегда права, а не ты. Что касается людей.

В е р а. Да ну тебя. Настроение только испортила.

А л я. Это не я вам испортила, а жизнь, и он не придет, учти, могу поспорить.

В е р а. Вот дурочка. Не буду я с тобой спорить. Не придет, и не надо. (Уходит к себе.)

Пауза.

А л я (смотрит в окно). Верик! Посмотри, посмотри! Борода новую собаку завел! (Помолчав.) Пожалуйста. Мне-то что, в конце концов. «Мне не жаль, что страдаю, жаль, что время идет».

Г о л о с  В е р ы. Ну и не вмешивайся!

А л я. Да успокойся, успокойся. Было бы во что вмешиваться.

В е р а (появляясь). Когда он придет, не смей, Алька, этого!

А л я. Чего — этого?

В е р а. Не смей ему ничего намекать. Не строй этих своих улыбочек.

А л я. Да пожалуйста! Для чужих ты готова на все, а для родной сестры и матери — двести грамм масла в дом не принесешь. Ты хоть обратила внимание: Чижик все окна вымыла!

В е р а. Обратила. Мать упала, мыла окна и упала, на боку — вот такой синяк, она мне вчера показала. (Уходит к себе.)

А л я. А ты больше дому внимания уделяй! А не только своей школе. Чижику вообще пора бросить фабрику, пора давно на пенсию!

В е р а (снова появляясь). Альбина, где моя кофта?

А л я. Ваша кофта, которую я вам достала, Вера Николаевна, лежит в шкафу. В нижнем ящике.

В е р а  уходит в свою комнату.

В пакете! С правой стороны!

Г о л о с  В е р ы. Он не хочет быть троечником!

А л я. Знаем, какой он. В свои тридцать лет — он кто? Плотник на стройке!

В е р а (выходит). Он незаурядная натура — ты это можешь понять? С ним знаешь какой случай был? Мне ребята в школе рассказывали. Видела у него шрам над бровью?

А л я (в своей позе, болтает ногой). Видела, догадалась откуда.

В е р а. Не спеши с выводами. У него мотоцикл, как ты знаешь. Он ехал по шоссе, за городом, и вдруг справа выезжает этот… каток. Дорожный каток. Представляешь?! А с другой стороны — машина «Волга» и перекресток. Что делать? Он разрывает на себе куртку, делает руками вот так… (Развела руки в стороны.) Парус. Понимаешь. Торможение. Направляет мотоцикл на «Волгу» и, когда удар, прыгает вперед и летит над машиной четырнадцать метров. Если бы он растерялся на секунду, на долю секунды, — все, в лепешку. Он может быть очень собранным.

А л я. Да все понятно, успокойся. Вам эта кофта очень к лицу.

Звонок в дверь.

В е р а. Иди открой. Это он.

А л я. Я не могу.

В е р а. Почему?

А л я. У меня бигуди. (Соглашаясь.) Да пожалуйста! Пожалуйста. Это соседи, между прочим. (Уходит.)

В е р а  уходит к себе и закрывает дверь. Появляются  А л я  и  П е р о в. Он в черной нейлоновой куртке, в руках — скрученные тетради. Аля садится в свою позу — нога на ногу.

П е р о в (постоял, помолчал). Вчера приехали?..

А л я. Вчера. (Улыбается.)

П е р о в. Хорошо отдохнули?

А л я. Лучше не бывает. А ты выглядишь, извини меня, не очень.

П е р о в (проводит по лицу рукой). Работал. В ночную. Конец месяца.

А л я. Ври больше. Знаю я твою работу.

П е р о в. А Вера Николаевна дома?

А л я. Нету! (Улыбается.)

П е р о в. А когда вернется?

А л я. Утром.

П е р о в (смотрит на нее, потом толкает дверь в комнату Веры). Извините, Вера Николаевна…

Г о л о с  В е р ы. Входите, входите, Перов!

П е р о в. Можно? (Входит, закрывает за собой дверь.)

А л я. Стучаться надо! Между прочим.

Через два дня.

Комната Веры: стол, стул, кресло, платяной шкаф, узкий диван. На стене над столом — большой оранжевый лист клена на голубом фоне под стеклом. В е р а — у нее новая прическа, темная кофта, темная юбка — и  П е р о в  сидят за столом. Напротив учительницы — учебник.

В е р а. Ну что ж, Перов. Я прочла все ваши сочинения. За лето вы сделали большие успехи. И слог стал гораздо литературнее. И мысли вы стали излагать гораздо свободнее. (С робостью, которая заметно проявляется в ее отношениях с Перовым.) Да, Перов. Мысли у вас… (Смеется.) Я читала как роман.

П е р о в. Старался. Для вас.

В е р а. Спасибо.

П е р о в. Спасибо вам. Вам интересно…

В е р а (поспешно). Да, но грамматика все еще страдает. (С улыбкой.) Теперь я верю, что вы, конечно, не пропадали целыми днями на пляже или еще как-нибудь.

П е р о в. Нет, не пропадал. Ни на пляже, ни еще как-нибудь. (Смотрит на Веру.)

В е р а (отводит глаза). Что касается грамматики… (Берет красный карандаш,, начинает перелистывать тетрадь.) Вот, например. Еще.

П е р о в. Не помечайте красным карандашом.

В е р а. Хорошо. (Взяла простой.) Этим не обидно? (Как бы извиняясь.) Я же учительница. Теперь вот здесь. «Человек, как я считаю…» Это в запятых. Вам надо повторить правила.

П е р о в. Повторю. Да что правила…

В е р а. Правила надо брать на веру, с ними не нужно спорить.

П е р о в. Да? Со всеми правилами не нужно спорить?

В е р а. А вы всегда и во всем хотите доказать свою правоту?

П е р о в. Да. По возможности.

В е р а (подумав). Это эгоизм.

П е р о в. Нет.

В е р а. Нет да.

П е р о в. Нет.

В е р а. Перов, не надо меня злить.

П е р о в. Вы не злитесь — вы сердитесь.

В е р а. А что вы прочли по программе?

П е р о в. «Грозу».

В е р а (помедлив). Что же, я, по-вашему, мягкотелая?

П е р о в. Почему? Вы женщина. Прекрасная женщина.

В е р а (вспыхнула). Рассказывайте о «Грозе».

П е р о в (помолчав). В драме Островского показана борьба…

В е р а (прерывает, робко). А вы действительно умирали? Как вы здесь пишете, в тетрадках?

П е р о в. Это после случая с мотоциклом? Я не умирал — я умер. Меня оживили. Я вернулся с того света.

В е р а (простодушно). Какой ужас.

П е р о в (несколько свысока и не очень-то всерьез как будто). Почему ужас? Вот никогда ничего не известно: для чего умрешь, для чего воскреснешь.

Маленькая пауза.

В е р а. А как вы жили?

П е р о в. Плохо. Нет, у меня было все: деньги, друзья, подружки. Вообще — жизнь кипела. Лаковые ботиночки носил. Я же на такси трудился. Знал, у кого взять, кому дать, — все знал, все понимал.

В е р а (смущена). Что же, это для жизни неплохо.

П е р о в. Вы так считаете? Это правда?

В е р а. Ну, мало ли что я считаю.

П е р о в. А тогда зачем зря говорить?

В е р а. Я же не знаю, что вам нужно!

П е р о в. Мне? (Помолчав.) Вот когда я очнулся, полежал два месяца — на досуге разобрался, что к чему. (Помолчав.) Вот пришел к вам, другому поучиться.

В е р а. Мы все отвлекаемся, все отвлекаемся, а у нас урок! Начнем с образа Катерины. (На шум из проходной комнаты.) Не обращайте внимания, это Аля пришла с работы.

П е р о в (улыбаясь). Да образ-то светлый…

Г о л о с  А л и. Верик!

В е р а (громко). Аля, я занимаюсь! (Перову.) Продолжайте.

П е р о в. А хотите знать, какая ее была главная ошибка? Она ждала от человека того, чего он дать не мог. Разберем. Варвара — пустой номер. Муж. Ну добрый. Ну и все. Теперь этот ее… приказчик. Он же полное ничтожество!

В е р а. Разве его нельзя назвать положительным героем?

П е р о в. Он же все знал — и от всего отступил!

В е р а (теряется). Но обстоятельства бывают сильнее нас.

П е р о в. Обстоятельства всегда сильнее нас. Но мы-то люди.

Маленькая пауза.

В е р а. А кто же, по-вашему, был нужен Катерине?

П е р о в. Лучше никто, чем такой.

В е р а (помедлив). Это очень трудно, Перов.

П е р о в. И все-таки можно?

В е р а. Не знаю.

П е р о в. А я встречал.

В е р а. Ах, живут по-разному. Но мы опять отвлекаемся. Мы еще не коснулись темного царства…

П е р о в. Я вас не видел целое лето, Вера Николаевна…

В е р а. Вы, наверное, не заметили, как лето прошло!

П е р о в. Зачем же так? Я считал дни.

Вера испуганно молчит. Потом встает, садится в кресло. Перов тоже встает. Зашел ей за спину и, склонившись, дунул сбоку на ее волосы.

В е р а. Ой, не портите мне, пожалуйста, прическу. Мне ее надо додержать до школы. Осталось четыре дня. Я обещала своим ученикам прийти красивой.

П е р о в. А мне нравилось, как было.

В е р а. Вы же еще не все. (Машет на него рукой, чтобы отошел.)

П е р о в (ловит ее руку и становится перед ней). А почему я для вас — не все? Разве так не может быть?

В е р а. Пустите руку. Мы будем заниматься?

П е р о в. Я знаю, вы однолюб.

В е р а. Ой, Перов, как вы много знаете. (Смеется.)

П е р о в. А было?..

В е р а. Да, было.

П е р о в. И почему же?..

В е р а. А мы поссорились. Он от обиды женился на другой. Потом, уже после, женатый, пришел, сказал, что все бросит. Но я уже не могла.

П е р о в. Давно?

В е р а. Ой, давно, Перов, зачем вспоминать. (Помолчав.) У меня плохой характер.

Перов молчит.

Я, наверное, сделала что-то не так.

П е р о в. Жалеете?

В е р а. Может быть. Иногда.

Пауза.

Вы прямо с работы? Я бы могла вас накормить. Хотите?

П е р о в. Да не стоит, спасибо.

В е р а. Я принесу сюда.

П е р о в. Не надо. Не ходите. (Улыбаясь.) Чужая территория.

В е р а. Не моя?

П е р о в. Нет. Не твоя.

В е р а. Твоя?

П е р о в. А что, нельзя?

В е р а. Нельзя.

П е р о в. Учитель и ученик?

В е р а. Совсем не поэтому.

П е р о в. Ну и глупая. Посмотри: у меня уже седые волосы.

В е р а (смеясь). А у меня нету.

П е р о в. Слушай, сделаем вот что. Я сейчас сбегаю вниз, в гастроном, куплю хлеба свежего, колбаски любительской полкило. Бутылку воды… Воды, воды! И мы тут так хорошо посидим. За этим столом, вдвоем. Давай?

В е р а. Давай.

П е р о в (в дверях). Вернусь — открой мне сама.

В е р а. Хорошо.

П е р о в  уходит. Вера начинает быстро прибирать на столе.

А л я (появляясь). Ушел, что ли?

В е р а. Он сейчас вернется.

А л я. Сколько можно? Обедать пора, мы с Чижиком, между прочим, голодные!

В е р а. Обедайте, обедайте. А мы здесь с Перовым… будем есть колбасу. (Смеется.)

А л я. Какую еще колбасу?!

В е р а (умоляюще сложив руки). Аля, Алька. Прошу тебя, не приставай. Иди, обедай, включай свой пылесос, только оставь нас.

А л я. Вас. Хо-хо. Ну и артистка ты. Тебе горячее надо, а не колбасу.

В е р а. Альбина, помоги, если хочешь. Дай помидоры, консервы какие-нибудь — что есть. Пожалуйста.

А л я. Супу дам. Обоим. (Села в свою позу, болтает ногой.)

В е р а. Ни за что. Суп все испортит. Потом, Аля, потом я съем!

А л я. Ну, я ухожу. (Сидит, болтает ногой.)

Звонок. В е р а  убегает. Появляется  П е р о в, сваливает свертки на стол. Входит  В е р а.

Может, картошки все-таки отварить?

В е р а. Спасибо, нам ничего не надо.

П е р о в. Нам ничего не надо. У нас все свое.

А л я. Вот так и живем. К зубному врачу — на это время нет! (Вскакивает и уходит, хлопнув дверью.)

Сейчас же начинает звучать модная песенка — это Аля включила радиолу.

П е р о в (с улыбкой). Я ей здесь ни к чему.

В е р а. Что вы! Аля знает, что я с вами занимаюсь по своему желанию.

П е р о в. А почему, Вера Николаевна, у вас такое желание? Об этом мы еще ни разу не говорили. (Режет колбасу.)

В е р а. Пожалуйста, могу объяснить. Потому что вы…

П е р о в (прерывает). Ты. Нет?

В е р а. Мне трудно. Потому что… Перов способный! (Смеется.) Если из него что-нибудь получится, это и моя удача. Мои достижения — хорошие ученики. То есть хорошие люди.

П е р о в (улыбаясь). Ну, еще. Еще что-нибудь… про него.

В е р а. Он многим интересуется, и он совсем не циник. Хотя, как я поняла, немало повидал.

П е р о в. Ну а еще?

В е р а. Он до всего хочет дойти своим умом — это самое главное. И вообще, он из тех, кто может сказать «да» и «нет», это — белое, а это — черное. Хватит?

П е р о в. А ты не слишком добра к людям?

В е р а (смотрит на него). Не знаю.

П е р о в (подает ей бутерброд). На тебе за это колбасы.

Смеются.

Воскресенье, днем.

А л я  сидит за столом в проходной комнате и старательно вырезает из клеенки зайцев, оленят и прочее. В е р а — на ней нарядная кофта, на ногах тапочки — сидит очень прямо, сложив руки на коленях.

А л я. Надо купить тебе в комнату торшер. Я знаю какой. Да. Вообще надо еще много что купить. Ты не забыла, у Чижика скоро день рождения. Опять скинемся — ты, я, тетя Надя, Люся, Володька Иркин. Дуся из деревни, как всегда, перевод пришлет. Еще дядя Коля. И купим что-нибудь одно, но стоящее. Костюм или лучше швейную машину. Электрическую, конечно. Чижик, правда, не шьет! Но ничего, пойдет на пенсию — научится. Так. Девять зайцев и девять оленят. Пойду попробую! Верик, посоветуй, кого куда: зайцев в ванную наклеивать или оленят, а зайцев — на кухню? Посмотри, какие милашки! Конечно, розочки, как у Кирки, лучше, но где я их достану? Они-то все себе из-за границы навозят. (Вере.) Поделала бы что-нибудь по дому. Противно смотреть, как ты сидишь сложа руки.

В е р а (встает). А ты не смотри. (Ушла к себе.)

Аля откладывает зайцев и садится в свою позу.

А л я. Ве-рик! А Верик! Иди сюда — поговорить надо!

В е р а  выходит.

Ну что ты кофту с утра надела? Идешь куда? Или ждешь?! Чего ты вообще?.. Я тебе прямо скажу: ты мне не нравишься. Честно-откровенно говоря, все это, Верик, напрасная трепка нервов.

Маленькая пауза.

В е р а. Разве он плохой парень?

А л я. Вот именно — парень.

В е р а. Как будто в жизни все в годы упирается.

А л я. А во что ж еще, интересно узнать?

В е р а (помедлив). Разве не бывает?

А л я. Чему бывать-то? (Помолчав.) Не бывает, Верик. Девяносто девять и девять.

В е р а. А Софья Ивановна? Они уже сколько лет женаты.

А л я. Ну и что? Дети у них еще так-сяк, а сами живут ужасно.

В е р а. Ничего ужасного. Я их вчера встретила: идут, смеются.

А л я. Мало к тебе женатиков подъезжало? Чего ж ты с ними не крутила?

В е р а. Зачем же ронять свое достоинство?

А л я. Вспомнила — «достоинство». А с мальчишкой завилась — это как называется?

В е р а (закрывает уши). Ой-ой-ой, не надо, не надо! «Крутилась», «подъезжала», «завилась».

А л я. Нет, ты мне ответь, учительница Вера Николаевна, как это называется?

В е р а (спокойно). Он свободен, и я свободна.

А л я. Свободны, как же. Проснись. Люди-то что скажут? Что в твоей школе-то поднимется? Ты же скрывать ни черта не умеешь, у тебя все наружу.

В е р а. Поговорят и забудут. У нас вся разница — десять лет.

А л я. Верик, не сходи с ума. Личная просьба.

В е р а. И потише, пожалуйста, не буди маму. Не вмешивай ее.

А л я. Во, слыхали? «Не вмешивай». Уже! А тогда их будет сто человек, и все вмешаются, учти.

В е р а. Неужели я не думала! Ну, ладно, Аля, шуметь, еще ничего не произошло.

А л я (снова принимается вырезать зайцев, миротворно). У тебя не тот характер, это, знаешь, не для тебя. Так что успокойся. И сиди. (Игриво.) Рассказала бы лучше, что он там тебе заливал. Признавался, что ли? Комик!

Вера молчит.

Что ж он от тебя хочет?

В е р а. Вовсе он не комик. Он очень серьезный, я тебе уже говорила.

А л я (покатывается со смеху). Ну, Верик! Ну, ты молодец. Окрутила такого парня! Вот уж от тебя не ожидала. А ты знаешь, Верик, я уж тебе не хотела говорить. Порадуйся: вчера иду из нашего магазина, смотрю — стоит. Стоит у закрытого киоска — журналы разглядывает. Не знает, бедненький, что ты у нас в магазины не ходишь! Ой, я так смеялась.

В е р а. Он тебя видел?

А л я. Да успокойся, успокойся, не видел. (Подсаживается на диван к сестре, задушевно.) Верик, по-серьезному, признайся, он тебе нравится? Очень?

В е р а (ровным голосом). Да, очень.

А л я. Ну, все понятно. Ну, тогда знаешь что? Согреши ты с ним, была не была. А что особенного? Только чтоб никто не знал. Можно устроиться. И мать знать не будет, одна я. Полгода походит — и ладно, и на том спасибо.

В е р а (встает). Вот ты и устраивайся!

Весь последующий диалог идет негромко и в убыстренном темпе.

А л я. Вера, учти, все до поры до времени. Сейчас он с тобой и такой и сякой — с товарной стороны! А время пройдет — совсем по-другому запоет!

В е р а. А может, и не запоет, откуда тебе известно?

А л я. Запоет, Вера, запоет. Ты не знаешь, что сейчас делается. Красиво обставить, преподнести — это можно. А расплачиваться? Расплачиваться придется тебе.

В е р а. А может, я умру через год.

А л я. Ой, не надейся, такие скрипуны сто лет живут. Он все с тебя спросит. Спросит: зачем, ты мне на шею вешалась в сорок лет? Я у нас в «Стандарте» наслушалась.

В е р а. Ты всегда видишь жизнь с худшей стороны!

А л я (начинает причитать). Ой, Верка, он себе девчонку найдет. Они все такие. Девяносто девять и девять. Смотри, какие сейчас девчонки! Молоденькие, модные, ну куда тебе с ними равняться? Это у него блажь! Похвастаться, наверное, захотел.

В е р а. Нет, он не такой.

А л я. Ну, тогда обожрался — во. Ты думаешь, он понимает, какой ты человек?!

В е р а. Да, он понимает. Он всему цену знает.

А л я. Верка! Не будет он около тебя всю жизнь сидеть! И никто не пожалеет, все в лицо засмеются! Я тебе один пример приведу…

В е р а (смотрит в окно). А я не хочу слушать.

А л я. Нет, приведу!

Врывается треск мотоцикла с улицы. В е р а  бросается в свою комнату. Аля подбегает к окну.

В е р а (появляясь). Дай свою сумку. (Поспешно надевает туфли.)

А л я (плюхается на диван). Возьми. (Болтает ногой.)

В е р а. Я вернусь часа через два.

А л я. Да хоть когда.

В е р а (в дверях). Аля. Алена…

А л я. Думаешь, что молодая? А годы-то идут!

В е р а  уходит.

Прошло несколько дней.

Проходная комната. На столе — новая швейная машинка под футляром. Аля сидит у окна, смотрит на улицу — ждет. Лицо ее мрачно. На плечи наброшен новый халат, только что сделанная прическа сильно увеличивает ей голову. Но вот Аля кого-то увидела: сбрасывает халат и оказывается в платье; открывает машинку, кладет халат рядом — как будто шила и не дошила. Идет открывать входную дверь (звонка не слышно).

Г о л о с  А л и. А я тебя жду!

Появляются  А л я  и  П е р о в.

А л я. Вот это я понимаю: сказал — сделал, обещал — пришел! Правильно, Коля? Ты у нас такой?

П е р о в. Если у вас, то такой.

А л я (проницательно взглядывает на него). Куда ж от тебя денешься — наш, наш. (О куртке.) Кидай куда хочешь. Можем вообще делать, что хотим. Дома нет никого, а учительница — на педсовете, раньше десяти не жди. Может, выпьем, мастер? Чего теряться. Я сбегаю.

П е р о в. Да нет, не светит.

А л я. Через день?

П е р о в. Через два на третий. Где машинка? Эта?

А л я. О, зазнался. И поговорить не хочет. Что я тебя, из конторы по ремонту, что ли, вызвала? (Толкает Перова в грудь.)

Перов садится на диван.

Отдохни, Николаша. Ты с кем живешь? С родителями?

П е р о в. Ага. Дай пепельницу. И спички.

А л я (достает блюдце из серванта). Николай, давай закурим. (Садится рядом.) Чего ж ты меня никогда не покатаешь на своем транспорте? Свозил бы куда за город, у меня брючки есть. Поедем на пляж? В субботу. А?

П е р о в. Места мало — на двоих.

А л я. А ты через раз! Не съем тебя. А глазки у тебя папины или мамины?

П е р о в. Когда это ты себе успела прическу соорудить?

А л я. Тебе понравиться хотела!

П е р о в (отводит ее руку). Поищи себе помоложе.

А л я. А ты с какого года?

П е р о в. Старый я, старый.

А л я. Среди мужиков старых нет, все молодые!

П е р о в. Принеси спички-то.

А л я (убегает и скоро возвращается). Скажи честно-откровенно: сильно удивился, когда меня сегодня на стройке увидел?

П е р о в. Я подумал, что случалось.

А л я. И правильно подумал, между прочим. Вон, посмотри, в кухне на столе таблетки лежат. Это Верик утром принимала. Опять началось.

П е р о в. А что у нее?

А л я. Здоровье ни к черту. Поволнуется — и все. Учти! Волновать ее нельзя.

П е р о в. Значит, лечить ее надо.

А л я. Сказал тоже. Ты, что ли, лечить будешь?

П е р о в. Найду и врача, и курорт, и лекарства.

А л я. Брось. Знаю я ваш метод лечения, от него только дети бывают. И вообще, тоже мне друг! Спрашиваю вчера твой адрес у Верки, машинка когда сломалась, она мне говорит: откуда я знаю его адрес? Вот так-то, Колечка. Ваш адрес нам не известен! Как тебя по отчеству?

П е р о в (смотрит на Алю). Перов. А что? Николай Иванович…

А л я. Ну, Иванович, если пропадешь, буду искать через адресное бюро.

П е р о в. Не пропаду никуда, не надейся.

А л я. Ой, не хвались, мальчик. Кому больная нужна? Матери родной да вот мне, сестре.

П е р о в (как будто соглашаясь). Правильно. Кому нужны больные, хилые, немощные? Зачем они? Когда есть здоровые, сильные, счастливые. А?

Аля теряется, слушает его с напряженным вниманием, приоткрыв рот.

Я пошутил. (Встает.) Давай эту… инструкцию. Новая машинка?

А л я. Ты что, не видишь? Матери подарили.

П е р о в (берет инструкцию). И что здесь?

А л я (торопливо). Вчера шила — все хорошо, сегодня включаю — не фурычит. Хотела Верику халат доделать.

П е р о в. Где включение?

А л я. Вот. (Нажимает.) Не работает.

П е р о в. А свет есть?

А л я. Есть. Главное, новая, понимаешь? «Мадэ эсэсэсэр». «Подольск» называется.

П е р о в. Помолчи. (Осматривает машинку, заглядывая в инструкцию. Насвистывает.)

А л я. Ты осторожнее, не сломай.

П е р о в. Дай чем отвернуть.

А л я (достает из кармана халата отвертку). На.

П е р о в. Ты с кем дело-то имеешь, соображаешь? Шофер первого класса. Механик. Я из старого новое могу сделать.

А л я. Интересно, если ты такой мастер, чего ж ты в плотники подался?

П е р о в. Бывает.

А л я. А все-таки?

П е р о в. Долго объяснять.

А л я. Конечно. А ты все спешишь? Куда?

П е р о в. У тебя сегодня игра такая — в вопросы и ответы — или ты серьезно?

Аля молчит.

Спешу на свидание.

А л я. А как же. Я и знаю, что это так, скажешь нет?

П е р о в. Скажу — нет.

А л я. Да брось ты.

П е р о в. И бросать нечего. Все давно бросил.

А л я (садится в свою позу). Что ж ты хочешь сказать, что ты особенный? Не такой, как все?

П е р о в. Нормальный. Устраивает?

А л я (болтает ногой). Ну а насчет стройки… Я знаю, зачем туда пошел, все так делают — квартиру получить.

П е р о в. Ага.

А л я. Ну, так и говори. А то тоже мне — выделяется!

Маленькая пауза.

П е р о в. Жениться хочу.

А л я (довольно-таки мрачно). Хо-хо. Ну дает.

П е р о в. А ты, значит, против?

А л я (срывается). Ты что ж думаешь, молчать буду?! Не дождешься!

Пауза.

П е р о в. А почему ты против? Скажи.

А л я. Да что с тобой говорить, разве тебя остановишь?

П е р о в. Не остановишь.

А л я. Все шутишь! (Подошла к окну, смотрит на улицу, не оборачиваясь.) Разобрался с машинкой?

П е р о в. Разобрался.

А л я (резко оборачиваясь). Да ну?!

Перов молча закрывает машинку.

(Подходит к Перову близко.) А вообще я тебе скажу: ты настоящий пижон.

П е р о в. Это чем же?

А л я. А вон один ремешок для часов чего стоит. Тоже за модой гоняешься?

П е р о в. А ты все замечаешь.

А л я. А как же. Смотри в оба!

П е р о в. Тебе бы в угрозыске работать.

А л я. А может, я и работаю?

П е р о в. Верю.

А л я (обиделась). А чего мне следить? Я и так про мужиков все знаю, все заранее могу сказать.

П е р о в. Что же ты, чудовище, обо мне знаешь?

А л я. Да успокойся.

П е р о в. Скажи!

А л я. Эгоисты все. Думают только о себе! Что, не так? Ну и молчи!

П е р о в. Это кому как повезет. Тебе не повезло.

А л я. Ой, «повезет»! Девяносто девять и девять! Чему там везти? Ты лучше скажи, сколько девок лбы об тебя разбили? Не больно-то им с тобой везло, если ты до сих пор не женат. Вдов, что ль, находишь? Или чужими женами пользуешься?

П е р о в. Чего ты доходишь, Альбинка? Я женюсь на твоей сестре. Радоваться должна — любовь все-таки.

А л я. Ох, как я тебя понимаю, Коля. Как понимаю! Тебе вести праздничный образ жизни надо, а Верке — яма.

П е р о в. Да почему? Чего ты каркаешь?!

А л я. А ты мало видел? Мало?!

П е р о в. Ну, видел. А у нас будет по-другому.

А л я. Не верю я тебе. Не верю. Разве она тебе пара? Чего дурака-то валяешь? Выделиться хочешь за чужой счет, а сам такой же, как все.

П е р о в. И Вера, как все?

А л я (истерически). Она у нас святая! Святая!

П е р о в (улыбаясь). Я такую и искал. Похвалила бы, что нашел.

А л я. Ох ты, тебя еще и хвалить!

П е р о в. Ты, извини меня, побегала, зубы пообломала, и теперь для тебя все — подлецы.

А л я. Ничего, я пока не расстраиваюсь!

П е р о в (щелкнул выключателем). Света-то нет. Ты что, пробки выкрутила? Хотела поговорить — так бы и сказала. (Идет к выходу.) А меня ты все-таки не знаешь.

А л я. Знаю! А чего не знаю, буду знать, лапочка.

П е р о в. Чудище, вышла бы на улицу, прошлась, на людей поглядела. Покеда! Спасибо за внимание. (Уходит.)

Прошло три дня.

Вечер. В проходной комнате на диване, по разным его углам, сидят  П е р о в  и  В е р а. На столе — несколько веток осенней рябины. Вера в спортивных брюках, несколько ей великоватых. Перов в красном свитере. Оба усталые, сидят с закрытыми глазами и молчат — молчание счастливых.

В е р а (не открывая глаз). Угадай, что у меня сейчас перед глазами?

П е р о в. Желтый клен в парке Абрамцево.

В е р а. Нет. Но близко!

П е р о в. Печка Врубеля?

В е р а (смеется). Нет. Вот бы около нее сейчас погреться!

П е р о в. Ну, тогда чей-нибудь портрет в музее.

В е р а. Почти. (Горячо.) «Красная комната». Правда, какой красивый цвет стен. Ах, как там хорошо. Когда ты отошел и встал около стены, в этом свитере, — были видны только лицо и руки. Так странно.

Маленькая пауза.

П е р о в (улыбаясь). Ну, как ты, Николаич?

В е р а. Хорошо.

П е р о в. Ничего больше не боишься?

В е р а. Нет. (Взглянула на него, рассмеялась.) Какое у тебя лицо.

П е р о в. Глупое?

В е р а. Нет, розовое, как у младенца. А брови!..

П е р о в. Ветер. Мы же верных километров двести отмахали.

В е р а (закрыв свое пылающее лицо руками). Гардеробщица, которая давала мне плащ, приняла нас за мужа и жену.

П е р о в. Ну! А я что тебе говорил? Все не веришь. Чего мы здесь сидим? Пойдем к тебе.

В е р а. Сейчас будет чай, посиди. (Зовет.) Алена!

Г о л о с  А л и. Идите сюда!

В е р а. Пойдем?

П е р о в. Неохота вообще-то.

В е р а. Ну что ты? Она добрая, она меня любит, такая заботливая. Просто она думает, что ты и я… В конце концов, она имеет право на свое мнение! А ты не обращай внимания, хорошо?

Появляется  А л я, спокойная, уверенная, вполне в сознании своей силы в надвигающейся ситуации.

А л я. Вам что, особое приглашение?

В е р а (несколько капризным тоном). Нет, Алена, мы туда не пойдем — кухня мне надоела. Будем пить чай здесь! Пусть будет, как в праздник.

А л я. С чего это вдруг? Вроде все свои.

В е р а. Да, свои, ну и что же. А все равно праздник! Мы ездили в Абрамцево, суббота, и вообще — давай нам скатерть! Хочу чайный сервиз! А листья надо в чешскую вазу! И чай нам перелей, пожалуйста, в твой электрический самовар!

А л я. Гуляешь, Вера Николаевна?

П е р о в. А тебе электроприборов жалко? Испортится — починю. Если, конечно, пробки не выкрутишь.

В е р а (смеется). Алена, не обижайся. Как мы с ним хорошо съездили! С ним так спокойно, за широкой спиной.

А л я. Вам, Вера Николаевна, сейчас все в розовых тонах.

П е р о в (Вере). Завидует, не обращай внимания.

А л я. Ой, сказал тоже. (Вере.) Иди и сама устраивай «праздник».

П е р о в (встал). Я устрою.

А л я (толкает его на диван). Да брось красоваться. Дома-то, небось, мать ишачит. Все кого-то из себя изображаешь.

В е р а. Я все сама сделаю. (В дверях.) Я не такая уж плохая хозяйка, как ты, Алена, меня представляешь.

А л я. Да? А сколько стоит колбаса? Ну, допустим, докторская?

В е р а. Докторская?.. Килограмм?.. Она стоит два рубля двадцать копеек. Нет, тридцать. Нет, девяносто!

А л я. Ну и двойка вам, Вера Николаевна. Иди уж, «хозяйка».

В е р а, смущенная, уходит.

Конечно, придет домой — тепло, чисто, все подано: семьи нет, и забот нет.

П е р о в. Уговариваешь, что ли?

А л я. Уже нет необходимости.

П е р о в. Приятно иметь дело с умным человеком.

А л я (неожиданно ущипнула Перова, с улыбкой). А я что-то знаю! Ну, заяц, погоди!

П е р о в. Поделись, расскажи…

А л я. Не спеши. Все в свое время, лапочка. На-ка вазу для твоих листьев. (Напевает.) «Расставаясь, она говорила…» Я хорошая мама для Верика?

Входит  В е р а несет посуду и прочее.

Ничего не разбила?

В е р а. Ну, Аля! (Перову.) Я только зарабатываю и отдаю, а сколько стоит, не знаю. У нас Алька все знает!

А л я (значительно). Да, я знаю все.

Маленькая пауза.

В е р а. Что-то у меня голова заболела.

П е р о в (ласково). Николаич…

В е р а. А?

П е р о в. Может, в кино пойдем?

А л я. Си-ди. Совсем замотал учительницу. Нечего из дома идти, когда в доме все есть. (Достала из-под стула бутылку водки.) Глянь на этикетку — со Знаком качества. А вы меня все ругаете, все я вам не хороша.

В е р а. Ой, сейчас выпьем! (Перову.) Ты как?

П е р о в. Да кто против?

В е р а. Да, но ты же на мотоцикле! Нет, нет, тебе совершенно нельзя.

П е р о в. Да я потихонечку!

В е р а. Нет, ни за что. На, Аля, убери.

П е р о в. Я его здесь оставлю. Под твоими окнами. Завтра-то куда-нибудь опять поедем, ну что ты?

В е р а. Даешь слово?

П е р о в. Да даю, даю.

А л я (значительно). Насчет завтра не знаю, а сегодня выпить надо. Ну, Николаша, вздрогнем? (Чокается.)

П е р о в (Вере). Будь здорова.

Аля не пьет, потому что никогда не пьет.

В е р а (мечтательно). Алена, какие там знаменитые люди в Абрамцево бывали! Репин! Шаляпин! Рахманинов! Серов! Какой ярчайший пример культурного общества!

А л я. Вы теперь у нас буржуи — со своим транспортом. Не то что мы, пешеходы.

П е р о в (Вере). Да, посидеть бы с ними, послушать…

А л я (игриво). Рассказал бы что-нибудь про себя! Новенькое или старенькое. Может, кому чего купил.

В е р а. Аля, оставь его. (Перову.) Да, да, ты прав — на меня больше всего произвели впечатление люди. Прекрасный дом, картины, керамика — да, все это, конечно, красиво, но без людей все мертвое.

А л я (напевает). «Расставаясь, она говорила…»

П е р о в. А я, Николаич, решил податься в учителя.

В е р а. Что ты, что ты?! Тебе нужно что-нибудь другое — мужчины покидают школу.

П е р о в. Да шут с ними. А по-моему, это мое.

В е р а. Да? Может быть. А тебя будут любить! Девчонки. Нет, мальчишки!

А л я. Девчонки, девчонки.

В е р а. Но мы, учителя, — бедный народ в смысле общества, нам негде собраться. Пообщаться как раз и негде!

А л я. Да успокойтесь! Завели шарманку. Тебе еще общаться! Совсем дома не бываешь. Поговорим о чувствах!

В е р а (Перову). Мне в среду одна девчонка сказала: какое счастье, что вы у нас по литературе. (Смеется.)

А л я. Конечно, еще бы — сели тебе на шею и поехали. (Перову.) О чем думаешь, лапочка?!

П е р о в. Догадайся.

А л я. Стараюсь.

В е р а (сняла свитер, в блузке). Жарко. Да, учителем трудно. Но можно. Большое удовле… (Смеется.) Сейчас, сосредоточусь. Большое удовлетворение! Я с моими учениками держусь абсолютно свободно. И могу сказать им все, что хочу. Вот с ними общаемся! И они меня еще ни разу не подвели. Я им говорю: если вы не дураки, вы сами все поймете. И понимают!

А л я (прерывает). Напилась. Глупости хоть не говори. (Дергает Перова за джинсы.) Сколько отдал за такие? У нас в «Стандарте» носили за сто пятьдесят. И кто тебе достает, между прочим, все эти куртки, джинсы, свитера? Признался бы… по-хорошему.

В е р а. Аля, как тебе не совестно? Тряпичница.

А л я. Ничего, ничего, я правильно спрашиваю. А он пусть правильно ответит. Догадался, Николаша?

П е р о в. Пока нет, намекай дальше.

А л я. Какой скрытный. Ты же у нас особенный!

П е р о в. Скажи, Альбина, что тебе от меня нужно?

В е р а (легко). Да, Аля, что ты к нему все время пристаешь?

А л я. А ты молчи, ты у нас вообще лопух. А я знаю, на что люди способны.

В е р а. Алена, ты опять за свое. Зачем портишь? Останемся вдвоем — поговорим еще раз, если тебе хочется, но зачем сейчас?

А л я. Почему — вдвоем? Нам втроем есть о чем поговорить. А лучше бы — и вчетвером. Еще одного человека не хватает.

В е р а. Кого?..

А л я. Вот пусть он тебе сам и скажет.

Пауза.

П е р о в. Мне, кроме Веры, никто не нужен. И никому, кроме Веры, отчета давать не буду.

А л я. Вот ты ей и дай отчет, кто такая Мариночка.

П е р о в (не сразу). Ах вот в чем дело. То-то, я смотрю, ты сегодня такая счастливая. Ну, ты и гадина…

В е р а. О чем вы? Я не понимаю, о чем вы говорите!

А л я. Баба у него есть. Поняла? У него есть баба. Девка молодая. Зовут Марина. Он с ней уже два года. Ясно теперь?

П е р о в. Неправда, Вера. Это неправда.

А л я. Правда, чего там. А между прочим, ничего особенного, никто тебя ни в чем не обвиняет. Есть и есть, дело житейское. Правда, Верик? Парень молодой, у него любовница — что особенного?

В е р а. Коля…

А л я. Он тебе сейчас наговорит!

П е р о в (встал). А ну, умолкни. (Вере.) Пойдем отсюда.

А л я (вскакивает). Нет-нет-нет. Никуда она не пойдет. Хватит.

П е р о в (Вере). Да врет она все. Это все не так…

А л я (прерывает). Ну да, ну да, я вру, никакой Мариночки нет, пальто с норкой ты ей не покупал, жениться не собирался.

П е р о в. Да все не так! (Вере.) Это давно было. И с этим все давно покончено. Да и она меня не любила.

А л я. А что ж она до сих пор к твоим родителям ходит? И они в ней души не чают.

П е р о в. Никогда в жизни я на ней не женюсь.

А л я. Ага! Проговорился. Значит, все-таки собирался? Ну и молчи.

П е р о в. Вера, Вера!

А л я. А что тебе Вера может сказать? Я же знала, что этим кончится.

П е р о в. Да замолчи ты! (Подходит к Вере, берет ее за руку.)

В е р а. Я верю. Я тебе верю.

П е р о в. Ну!

В е р а. Марина?

П е р о в. Да какая разница! Ее же не было. Ее же все равно что не было!

А л я. Как это — не было? Вполне приличная девочка, мне рассказали.

П е р о в. Она такая, как ты. Она такая, как ты!

В е р а. Ой, мне что-то нехорошо…

А л я (подбегает к ней). Сейчас, сейчас. Верик, у меня все приготовлено. Ничего, не расстраивайся, скажи спасибо, что сейчас, потом было бы хуже. На-ка, выпей… А ты, Перов, больше не оправдывайся, помолчи, никто тебя не обвиняет. Ну, Верик, пошли — потихонечку, потихонечку!.. Сейчас ляжем, все спокойно, все хорошо. Смотри, какие руки, как похолодели. Сейчас грелочку к ногам… (Увела Веру в комнату, закрыла дверь.)

Пауза.

А л я (появляется). Побледнела вся. Руки, ноги холодные как лед.

Перов нерешительно приближается к двери.

Нельзя, нельзя. Не будь нахалом. Отойди!

Перов присаживается на стул.

Чего сел? Тебе тут рассиживаться нечего! Иди домой. Иди, иди.

П е р о в. Да никуда я не пойду.

А л я. Как это — не пойдешь? Ты что, не понимаешь?! Ей при тебе только хуже! Врача сейчас буду вызывать.

П е р о в. Вот я и вызову.

А л я. Лишний ты здесь, лишний. Чужой, понимаешь?

П е р о в. Я остаюсь.

А л я. Ну и черт с тобой. В этой комнате, между прочим, мать спит!

П е р о в. Ничего. На кухне посижу.

А л я  уходит к Вере. Перов остается.

На следующий день.

Комната Веры. П е р о в  у открытого окна, курит; В е р а  сидит в кресле, на ней старенькое платье, которое она донашивает дома. Молчание. Вера покашливает.

П е р о в. Что, холодно? Или не курить?

В е р а. Кури, кури. Мне нисколько не мешает, я даже люблю дым сигарет.

П е р о в. А почему кашляешь? (Бросает окурок за окно.)

В е р а. Не знаю. Может быть, вчера немного остыла, когда ездили в Абрамцево. Спасибо, что ты послушался меня и уехал домой. Мать волновалась бы.

П е р о в. Если бы ты слышала, какой у тебя фальшивый голос.

В е р а. Я знаю. Но я не нарочно.

Маленькая пауза.

П е р о в. А что произошло? За что ты со мной так?

В е р а (поспешно). Ты ни в чем не виноват.

П е р о в. А кто же тогда?..

В е р а (помедлив). Жизнь. Судьба.

П е р о в. Не понял. Жизнь свела нас с тобой, и судьба привела меня к тебе. Разве ты не понимаешь?

В е р а. Значит, виновата я.

П е р о в. Ты?

В е р а. Да, конечно. (Помолчав.) Коля, а может быть, нам не надо ничего объяснять друг другу?

П е р о в (напряженно). Все зависит от того, что ты задумала. Можем и не выяснять.

В е р а (усмехается). «Задумала». Ничего нельзя задумать. И придумать и изменить.

Пауза.

П е р о в. Ты хочешь порвать со мной?

В е р а (с улыбкой). А что же делать?..

П е р о в. Ну да. За тебя же все решили.

В е р а. Ты про Алену? Нет, она здесь совершенно ни при чем.

П е р о в. Удивляюсь! Такая умная, так все понимаешь, а учишься у своей злой сестры.

В е р а. Ну а если она права?

Пауза.

П е р о в. Я люблю тебя. Никогда никому не говорил этих слов. Я их берег — верил в их силу.

В е р а (прерывает). Тебе только кажется.

П е р о в. Что — кажется?

В е р а (отчетливо). Тебе только кажется, что ты меня любишь. (С улыбкой.) Кажется.

П е р о в (теряя почву). Знаешь что?.. А если бы на моем месте оказался какой-нибудь пожилой плюгаш, ты бы вышла за него? Потому что он тебе больше бы подходил?

В е р а (поникнув головой). Ах, нет, дело не в этом.

П е р о в. Расчет. Вот и все твои чувства.

В е р а. У меня не хватит сил. Просто не хватит сил… терпеть и ждать, когда ты опомнишься… и бросишь меня.

Слышен голос Али, она что-то напевает.

Вчера, когда Аля рассказала про эту… эту женщину…

П е р о в. Ты ревнуешь, может? А чего, ничего особенного — я, например, тебя ревную.

В е р а. Нет, нет, клянусь тебе. Конечно, меня это оглушило, но нет, нет, это не ревность.

П е р о в (подходит к ней). Да я могу рассказать тебе об этой Марине все, если ты хочешь. Я могу рассказать о своей жизни все до последнего — скажи.

В е р а. Нет, нет. Да, сначала я хотела о ней узнать. Узнать все, все подробности. О чем вы говорили, что она вообще делает, даже все думала, куда вы ездили с ней за город. А сейчас не хочу. Это не имеет значения. (Поднимает глаза на Перова.) Я не обижена. Я не ревную. Я убита. (Встает.)

Теперь они стоят близко, друг против друга.

П е р о в (слегка касаясь, проводит от плеч вниз по ее рукам и опускается перед ней на колени). Не покидай меня.

Пауза. Вера замерла.

Не бросай меня. Мне без тебя холодно. (Крепко обнимает ее колени.) Какая ерунда все, что было до тебя.

Вера опускается на колени.

Ты для меня все. Мне без тебя не жить.

В е р а (страстно). Что ты! Что ты! (Покрывает его лицо горячими, частыми поцелуями.) Что ты! Мой милый. Мой милый. Прости меня! Прости меня. Я тебя ворую у кого-то, ты чужой, я боюсь…

П е р о в (прерывает). Лучше тебя нет женщины на свете.

В е р а. Я не могу! Не могу. Ты не для меня.

П е р о в (прерывает). Что ты говоришь, какие глупости! Ну хорошо, ну, не будем торопиться, у нас есть время. Но не ставь на мне крест! Чего ты все боишься? Как тебе не стыдно! Почему ты не боишься остаться без меня?!

Г о л о с  А л и. Ве-рик! На минутку!

Перов и Вера, точно юные проказники, вскакивают с колеи и чуть не отбегают друг от друга. Потом начинают смеяться.

П е р о в. Вот черт с рогами. Дождется у меня — я ее стукну. Поедем куда-нибудь, ко мне поедем, куда хочешь.

В е р а. Да, да! Поедем, поедем! (Лихорадочно.) Сейчас поедем.

П е р о в (шутит). А ты это страшное платье нарочно надела?

В е р а (смеется нервно). Нарочно, нарочно! (Открыла платяной шкаф.)

П е р о в. Я отвернусь, я не хочу туда выходить, а ты переодевайся.

В е р а. Да, да! Ты отвернись!

П е р о в. Ну, ты и чудачка. Неужели ты думаешь, что твой внешний вид может что-то во мне изменить? Бледная, больная, хромая! Седая, да любая! Это же ты!

В е р а (хватается за одно платье, за другое). Я не знаю, что надеть. (В отчаянии.) Я не знаю, что мне делать. (Опускается на стул.) Ах, я ничего не знаю… Прости меня, но у меня нет сил. У меня ни на что нет сил.

Пауза. Перов на нее не смотрит.

Я увлеклась. Забылась. (С улыбкой.) Я старая, Коля. Старая ворона. (Смеется.) Какая любовь, какое замужество? Моя судьба — дом престарелых. Там попить подадут, и поесть подадут, и полечат.

П е р о в  в ярости уходит.

Прошла еще неделя.

Проходная комната. За окном дождь. В е р а — собранная, деловая, в темной юбке и белой блузке с кружевными оборками. А л я, в ношеной кофте поверх халата, поливает цветы.

В е р а (глянула на часы). Где же этот автобус? Куда они все провалились? Митинг назначен на двенадцать часов.

А л я. Даже странно: какой может быть «Праздник улицы» в такую погоду?

В е р а. Ответственное мероприятие не отменяется из-за дурной погоды. Нельзя будет на улице — соберемся в школе, пригласим всех туда.

А л я. Может, ты чего-то недопоняла? Может, надо выйти на дорогу?

В е р а Они должны за мной заехать. Кто же в проливной дождь будет стоять на шоссе? (Открыла портфель.) Все, кажется, взяла. Остальное у ребят.

А л я. Вчера-то была хорошая погода.

В е р а. Да, но сегодня — другая. Нетрудно догадаться.

А л я. Могу я выйти посторожить.

В е р а. Не нужно.

Пауза.

Чем это ты поливаешь? Почему красная вода?

А л я. Вода от мяса. Научный подход. Сырое мясо вымыть и этой водой поливать. Наши в «Стандарте» научили.

В е р а. Цветы у тебя какие-то кровожадные.

А л я. А как же? Все любят витамины. (Помолчав.) Я у вас, Вера Николаевна, уже во всем виновата.

В е р а. Пойти, что ли, из автомата позвонить? (Надевает жакет.)

А л я. А врачу, хирургу с седьмого этажа, уже поставили телефон. Кому-то чего-то вырезал — и пожалуйста. Врачам-то — все, а учителям — ничего.

В е р а. Зачем тебе телефон? Кому ты собираешься звонить? Ты даже в гости в воскресенье не можешь! В девять вечера спать заваливаешься.

А л я. А ты вчера из школы опять заявилась к ночи.

В е р а. Ну и что же. У нас было обсуждение одной современной повести. Я же не могла уйти, если ребята попросили остаться. Да мне и самой интересно.

А л я. А интересно будет, когда ты сляжешь?!

В е р а. Аля, я прошу тебя прекратить подобные разговоры. Мне надоело. Я здорова. Это моя работа, и ты в ней ничего не смыслишь.

А л я. Ух ты, ух ты.

Помолчали.

Замыкаетесь, Вера Николаевна? Ну давайте, давайте. Потерпим. Только смотри, не перегни! Мы для тебя все-таки родные.

Вера не отвечает, смотрит в окно. Пауза.

В е р а. Опала листва, и по ночам стало слышно, как в деревне лают собаки.

А л я. Ночами спать надо.

В е р а. Да нет, Алена, ты ошибаешься — я абсолютно спокойна. Такая, как всегда.

Маленькая пауза.

А л я. Верик, надела бы блузку с цветочками. А то — белое с серым. Костюм надо чем-то освежить!

В е р а. Не хочу, отстань.

А л я. И сапоги новые не надела. Сегодня самый раз. И красиво и практично.

В е р а. Я должна к ним привыкнуть. А сегодня они меня будут отвлекать.

А л я (подходит, ласково). Ве-рик. Давай мириться. (Выставляет мизинец. Настойчиво.) Ве-рик!

В е р а. Алена, честное слово. Ну не то настроение, ну извини меня.

А л я (отходит). А я ничего. Я вижу.

В е р а. Ну и оставь меня.

А л я (садится в свою позу). Мне интересно, до каких лет можно переживать? Меня бы лучше пожалела. Мне вот уже тридцать один, а я молчу! Это вам с Чижиком только кажется, что у меня все впереди. А я-то знаю — времечко мое пролетело. И трагедий никаких не устраиваю! Так, лишь бы за кого — ни к чему, себе дороже. Надо было раньше. А теперь рассчитывать мне не на что. Любовь только в кино бывает.

Вера молчит, смотрит в окно.

Но я-то, между прочим, особенно не расстраиваюсь! У нас все есть, живем не хуже других. И мать, слава богу, жива-здорова. Живем! Втроем… Потом, конечно, вдвоем.

В е р а. Скучищу развела. (Смотрит в окно.)

А л я. А что такого? Закон жизни — два века никто не живет.

В е р а (вскакивает). Коля! Коля пришел.

А л я. Перов?! (Подбегает к окну.) Вот паразит.

В е р а (отступая от окна). Отойди.

А л я. Явился все-таки. Ты давай уходи к себе в комнату, а я скажу — тебя нет.

В е р а. Он не придет сюда.

А л я. Ну и прекрасно. Постоит, постоит и отвалит. Я так понимаю?

Вера не отвечает.

Хотела бы я знать — на что только люди надеются, когда все так ясно?

В е р а (постепенно повышая голос). На любовь, Аля. На любовь. На любовь!

А л я. Ты куда? А школа?!

Вера по пути хватает портфель.

Праздник же улицы!

В е р а убегает.

Аля подходит к окну, смотрит на улицу…

З а н а в е с

ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Действующие лица

В а л я — женщина с ребенком.

Т а м а р а — подруга Вали.

С т р у г а л е в — отец Вали.

С е м е н е н к о.

М и х а й л о в н а.

Дебаркадер на большой реке. Зал ожидания на втором этаже, видна часть лестницы. Белая, выкрашенная к началу навигации мебель, сияющие бронзовые ручки на окнах без переплетов. Плакат «Мирный атом»: молодая женщина держит над головой оливковую ветвь. Т а м а р а  шьет платье на швейной машинке в зале ожидания. Внизу на палубе вдоль стены с окнами из жалюзи с белыми планками стоят  С т р у г а л е в, М и х а й л о в н а  и поодаль — С е м е н е н к о. В а л я  проходит мимо них.

М и х а й л о в н а (обращаясь к Вале, и не только к ней). Слушай, девка, ты со своими делами про меня не забудь — я тоже женщина.

С т р у г а л е в. А какие у ней дела? Какие дела? Ребенок да работа — ну и хватит.

С е м е н е н к о (вслед Вале, ласково). Валентина, скажи-ка нам, чего тебе не хватает? Скажи, не стесняйся.

Валя молча поднимается по крутой лестнице в зал ожидания.

Т а м а р а (сразу набрасывается). Ну, что скажешь?

В а л я. Собираемся.

Т а м а р а. Ничего себе тайный побег — с чемоданами!

В а л я. А я зимних вещей не беру — до зимы еще дожить надо.

Т а м а р а (с силой крутит ручку машинки). Доживешь! Доживешь, Валюша, не надейся! До зимы — доживете!

В а л я. Все вы умные, одна я дура.

Т а м а р а. А я ничего, я радуюсь — подруга замуж выходит!

В а л я. Да, замуж.

Т а м а р а. Сказала б я тебе…

В а л я. Слышала. Если я здесь останусь — пропаду.

Т а м а р а. Ух ты. Конечно, тебе недолго, ты у нас такая. Все мы живем, все люди, не пропадаем почему-то.

В а л я. У меня нет выхода.

Т а м а р а. А у кого он есть? Ай, ладно. Давай меряй. (Бросает Вале на руки платье.) Говори, до каких пор вырез делать.

В а л я (роняет платье и не поднимает). Я знаю, ты ему не веришь. Не ему, а вообще.

Т а м а р а. А ты? Ты веришь? Улыбайся, улыбайся. А Толик? Чего он думает? Женщина все бросает, даже зимние вещички не берет — он это понимает?

В а л я. Говорит, все будет хорошо, главное — быть вместе.

Т а м а р а. Ну, спасибо ему. Вот ты завтра прикатишь на лесосплав, в поселок — ты ему кто?

В а л я. Да не имеет значения. Это же Толик! Как захочу, так и будет.

Т а м а р а. Стой, это он говорит — не имеет значения или это ты говоришь — не имеет значения?

Шаги на лестнице — в зал ожидания поднимается  С т р у г а л е в. Он в мичманке, в шкиперском кителе.

С т р у г а л е в. Надолго разложились?

В а л я. Да сейчас.

С т р у г а л е в. Освобождайте, освобождайте. «Лев Толстой» подойдет, ты знаешь, народу сколько. Людям тоже надо в своем помещении побыть, газетку почитать. Чтоб был порядок!

В а л я. «Порядок», «порядок». Первое дело — порядок у нас.

С т р у г а л е в. А вы как думали? Все так, абы как, на авось?

В а л я. Ничего я не думаю, вы за меня думаете.

С т р у г а л е в. Вам главное — проскочить!

В а л я. Чего-о?

С т р у г а л е в (вдруг меняет тон, передразнивает дочь). Ничаво.

Валя рассмеялась.

Плохого тебе никто не желает. У меня вон Антонов сел со своей баржой. Что такое? Как весна, навигация — ему везение.

В а л я. И опять на стрелке?

С т р у г а л е в. И опять на стрелке. На «Толстого» с Михайловной обе выходите, одна не справится.

В а л я. А смена не моя.

С т р у г а л е в. А у нас работа круглосуточная! (Идет вниз по лестнице.)

Т а м а р а (негромко). Не подпишет он тебе заявление. А так — не имеешь права.

В а л я. А я ничего не имею. Одни обязанности. Отец так и говорит — «обвязанности».

С т р у г а л е в (вновь возникая в зале ожидания). Куда пожарное ведерко со щита утащили?

В а л я. Михайловна в нем голову мыла. А что, нельзя?

С т р у г а л е в. А вам все можно! Чтоб последний раз. Ясно?

В а л я. Ясно.

С т р у г а л е в. Ну и матросы у меня, коллектив. Одна юбки шьет в зале ожидания, другая пожарный инвентарь черт-те на что употребляет.

В а л я. Ты сам-то — «коллектив». Антонову обрадовался — застрял на твое счастье: теперь до утра друг друга «выручать» будете.

Т а м а р а. Ау них подстроено — весенние сборы!

С т р у г а л е в. Ладно болтать-то. Мне Антонов не чужой, не с бухты-барахты — тридцать лет мимо ходит. Я ему и так всегда готов помочь… плюс к тому. (Пошел вниз и вновь поднялся на несколько ступеней.) Ну-ка, сойди.

Стругалев и Валя внизу.

Где этот… ухажер твой?

В а л я. А я почем знаю.

С т р у г а л е в (строго). Валентина, не придуривайся.

В а л я. У себя. В каюте. А что?

С т р у г а л е в. Ведь уезжает?

В а л я. Утром. Пятичасовым.

С т р у г а л е в. Ну и все. Не вздумай готовить на дорогу. «Толстой» — с буфетом, может взять себе чего-нибудь. (Ждет ответа.)

Валя молчит.

Или у тебя со мной разногласие?

В а л я. Не беспокойся, никто ничего не заметит. Тебе это важно?

С т р у г а л е в. Ты меня не учи. А позора на моей голове и так больше, чем надо.

В а л я. Что ж мне теперь — не шелохнуться?

Сигнал с баржи Антонова: два коротких и один длинный.

С т р у г а л е в. Ладно, вас не переговоришь. Девчонку-то Тамаркиной матери спихнула? Опять за удовольствиями погналась?

Валя молчит.

Провожать не вздумай. Чтоб ни Тамарки, ни тебя утром не было, я сам выйду провожу. Ясно? (Уходит на берег.)

Валя поднимается в зал ожидания.

Т а м а р а. Сказала?

В а л я. Ему скажешь. Напишу записку и оставлю на столе.

Т а м а р а (гневно). Правильно. Он тебе кто? Отец — всего-то! Кормил, одевал, в Крым возил — прогревал, когда ты без матери вот такой соплюшкой осталась. Так что теперь с ним — антимонии разводить? Бросить и забыть, делов-то!

В а л я. Да ладно тебе ноздри раздувать. Что я ему скажу? Что?!

Т а м а р а (бойко). Как — что? Вторая попытка, вроде не запрещено!

В а л я. Не буду я говорить, что с Толиком. Неужели я не имею права просто уехать?

Т а м а р а. Скажи — на заработки.

В а л я. Не поверит. Да что я, не человек? Уеду, и все.

Т а м а р а. Ты не человек, ты мать — у тебя ребенок. Я бы на твоем месте знаешь что?.. Пусть он говорит, Толик. Чего отсиживается? Бережешь его, что ли? Я тебя не понимаю, Валентина. Пусть идет и говорит! Пусть берет ответственность, пусть обещает! Если не получится, будет хоть кого ругать.

В а л я. Да нет, я так не хочу.

Т а м а р а (подскочила). Ну да, такая особенная! Валентина, не заносись. Все равно все узнают!

В а л я. А я так сделаю, что не узнают.

Т а м а р а. Ой, ой, не надейся, не воображай, пожалуйста, что ты можешь, чего другие не могут. Что платье-то бросила? Смотри какая, бросила. Давай гляди, до каких вырез делать. До сих, до сих? Решай.

В а л я. Еду устраивать свою жизнь. А детали никого не касаются. Валюшку могу взять с собой. Поедем — я и она.

Т а м а р а (с силой). Нет уж, ты ребенка в свои шашни не путай! Ты детскую психику не ломай — потом горько пожалеешь. Валентина! Так эти дела не делаются!

В а л я. А как? Может, так, как я первый раз замуж выходила? Платье белое, цветы, ключи от комнаты, а потом — мордой об стол.

Т а м а р а. Не обязательно. У меня лично — по-другому.

В а л я. А, уж у тебя.

Т а м а р а. Во всяком случае, не развелась. (Сквозь слезы.) Что я, за себя, что ли, переживаю? За себя?!

В а л я (берет наконец платье). Оно все-таки летнее, можно и пониже.

Т а м а р а. Давай указывай. Мне хоть до каких.

В а л я. Ты еще оборку обещала.

Т а м а р а. Да вот она, твоя оборка. Только говори, где пришивать.

В а л я. Как — где? Посередине плеча, как в журнале.

Т а м а р а. А надо?

В а л я. А как же. Там написано: рекомендуем, у кого широкие плечи.

Т а м а р а. «Написано». Твои плечи, дорогая моя, оборками не прикроешь.

В а л я. А я и в семнадцать была такая. И с такими плечами и со всем прочим. И никто меня «тростиночкой» не звал!

Т а м а р а. Чего ты, ну? Не волнуйся, подруга, все твое — с тобой, носи себе на радость. Но я бы на твоем месте не приплясывала, ага, а то как останешься с одними оборками!

В а л я (мрачно). Ладно. Не нужно. Ничего не нужно. Ни оборок, и платье тоже брось. Дай сюда. (Хватает со стола ножницы.)

Т а м а р а (отпрыгивает с платьем). Ты что? Уже совсем, да?..

В а л я. Я все равно его порежу на тряпки, отдай. «Приплясываю». Дай, я тебе сказала!

Т а м а р а. Это мой труд, между прочим!

В а л я. Ты что думаешь, он не знает? Отлично знает. (Дергает за платье.) И какие плечи! И про мою Валюшку! И сколько мне лет! И как меня муж мой бывший мучил! И как я все терпела ради семьи! Так что мне скрывать поздно! (Платье наконец у нее в руках, но ножницы потеряны.) А тебя попросила как человека…

Появился  С е м е н е н к о, слушает, стоя на лестнице.

Т а м а р а. А я и не отказываюсь. Я тебе и раньше шила и сейчас не отказываюсь.

В а л я. Про меня все все знали, и все равно осталась хуже всех. Все сочувствовали, и все равно виновата, что от мужа ушла. А теперь… Что у меня с Толиком, одна я буду знать, никто ничего. И отец в том числе!

Т а м а р а. У тебя так не выйдет.

В а л я. Что — не выйдет?

Т а м а р а. Ничего не выйдет.

В а л я. Ничего?!

Т а м а р а. Не-а. Кто умеет, тот умеет, а кто уж не умеет… не научится.

В а л я (не сразу). Ну, тогда мне лучше и не пытаться. (Собирается уйти.)

С е м е н е н к о  уходит.

Т а м а р а. Куда это ты?

В а л я. К себе пойду.

Т а м а р а. К Толику, что ли?

В а л я. Я сказала — к себе. А куда же? Когда заранее все известно. Пойду спать!

Шаги на лестнице: это  М и х а й л о в н а, на голове — бигуди.

М и х а й л о в н а. Вот чего не могу себе простить — шить не умею.

Т а м а р а. Ты ведро пожарное повесила на щит, красавица? Смотри! Уволит он тебя! Я тут сезон отматросила, когда Валентина на лесоповал замуж выходила, знаю его!

М и х а й л о в н а. А мне не страшно, у меня муж есть. Любящий. (Подняла с полу оторванный рукав.) Ой, девки, девы мои, какое платье-то шикарное. Сшила бы и мне такое, Тамара. Только вырез поболе. А что? Я теперь могу носить все что пожелаю! Раньше-то как? Красное — ярко, боже сохрани, белое — больно наивно. Зеленое — вроде и совсем вызывающе. А тепе-ерь! Свобода. Ой, девы, хорошо замужем. По всем статьям хорошо! Каждую минуту хорошо. Меня теперь ничем не расстроишь, а раньше — все расстраивало.

Т а м а р а (берет у нее из рук рукав). Ой, да ладно, слыхали уже. (Садится за шитье.) Как будто без замужества и прожить нельзя — какого-никакого хватай.

М и х а й л о в н а. А ты зачем хватала плохого? Я себе взяла хорошего, дождалась! Женщина — кузнец своего счастья. Мой Гри-иша-а! Король.

Валя смеется.

Т а м а р а (с возмущением). Неужели мне было ждать до сорока шести?! Если б я дожила до таких годов без мужа, я б в жизни не пошла — позориться-то.

В а л я (с упреком). Тамарк…

М и х а й л о в н а. А пусть, пусть. Пусть. У ней брак неудачный. Ах, Тамарочка, бедная, много ты понимаешь — «позориться». Счастье это! Что я, для людей, что ль, живу? Я ведь для себя живу! Верно, Валентина? Поддержи, поддержи.

В а л я. Она у нас женское счастье не признает.

М и х а й л о в н а (подхватывает, играя). Да ну? Надо было получше глядеть, когда мужа выбирала.

Т а м а р а. Неужели я и с седой головой все буду про любовь мечтать?! У меня детей двое, мне есть чему себя отдать!

М и х а й л о в н а. Слушай, Тамар, у тебя ведь еще Иван, муж. Ведь он от тебя сбежит! Ты не обижайся.

Т а м а р а. Он? От меня? Да пускай. Деньги все равно платить обязан.

М и х а й л о в н а. Ой-ой-ой, скука какая. (Вале.) Не верь ей, не поддавайся.

Т а м а р а. Была любовь, была, не скрою. А теперь — жизнь! Да вот я ее (показывает на Валю) больше вижу, чем Ивана.

М и х а й л о в н а. Уж очень ты суха, мать.

Т а м а р а. Конечно, что тебе на старости лет не побаловаться: без детей, без родителей — гуляй, казак, никаких забот.

М и х а й л о в н а. Валентина, замечаешь? У нас с тобой одна линия: меня всегда попрекали, что замуж поздно вышла, теперь — что детей нет. А тебя — что ребенок без отца, что с мужем развелась. А еще раз выйдешь, обязательно скажут: эгоистка, ребенка не пожалела. Вот она — первая!

Т а м а р а. А неужели не скажу? (Крутит ручку машинки.) Ой, ну что с вами делать, с женщинами! Ну вот сколько я знаю, все одно и то же, одно и то же! Опыт-то какой-то должен быть?! Жизнь вас чему-то учит? Или нет?

М и х а й л о в н а. А ты нам не сочувствуй. У тебя один опыт, у нас — другой. Верно, Валентина?

Т а м а р а. Ха-ха-ха, не надейтесь. Все одинаковое! Чего напрасно-то выделяться? Рукав оторвала, сумасшедшая. Хорошо еще — по шву. Совсем голову потеряла.

В а л я. Михайловна, а можно верить мужчинам?

М и х а й л о в н а. А это смотря какой мужчина, к чему расположен. Толику — можно.

В а л я. Да Толик ни при чем. А почему ему можно?

Т а м а р а. Она останавливать, конечно, не будет!

М и х а й л о в н а. А ты что, про него плохое знаешь?

Т а м а р а. Ничего не знаю, а жизнь за себя говорит. По-твоему, бросайся, ломай голову — все хорошо.

М и х а й л о в н а. А везде риск. А тут, на воде сидим — не рискуем? (Вале.) Доверяй, доверяй, не сомневайся.

Т а м а р а. А если не сложится?!

М и х а й л о в н а. А это от нее зависит — она кузнец своего счастья.

Т а м а р а. Ой, надоела…

В а л я. Не права ты, Михайловна. Что от нас зависит?

М и х а й л о в н а. Да все. (Тамаре.) Чего ты смотришь? Все! Местком тебе не поможет, не жди.

Т а м а р а. А отец?! Ему опять переживать? Один развод! Второй развод или там не развод, уж теперь нельзя сказать что!

М и х а й л о в н а. А ты зачем ее пугаешь? Какой твой интерес?

Т а м а р а. Такой. Нерасписанные — раз… А ребенок?! Валюшка маленькая. А где жить?! А народ?! Мнение общественное? А как вернуться?! С какими глазами?

М и х а й л о в н а (машет на нее руками). Да сидите. Сидите! Курицы мокрые. Кому вы нужны?! Ну?!

Т а м а р а. А чего ты меня спрашиваешь? Я, между прочим, еще замужем.

М и х а й л о в н а. Ага! Слыхала, Валентина? Отмежевывается! Вот так-то. Ну, мои горькие, я на вахте, на дежурстве — пошла я от вас. (Вале, интимно.) Видишь, человек хороший — держись. Борись, действуй. А если он никто да ты никто, ну и выйдет… ништо. И винить будет некого. (Пошла вниз по лестнице.) Все равно некого!

В а л я. Поеду. Рано мне спать!

Палуба. Помещение кассы. У открытого окошка — В а л я. Здесь же, у притолоки, стоит  С е м е н е н к о. Он курит, выдыхая дым к потолку — из уважения к даме.

В а л я (в сторону окошка кассы). Три тридцать.

М у ж с к о й  г о л о с. Тридцать?!

В а л я. Три рубля и тридцать копеек.

С е м е н е н к о (приоткрыв дверь, выглядывает наружу). Командировочный.

В а л я. Испугался. Все, что ль?

С е м е н е н к о. Пока все, отдыхай. (Деликатно берет Валю за руку, глядит на ее часы.) На «Льве Толстом» моя Татьяна теперь в буфете. Заказывай, чего взять — для тебя, для твоей Валюшки.

В а л я. Это какая Татьяна?

С е м е н е н к о. У меня на турбазе была поварихой.

В а л я. Как она теперь? У нее тоже девочка…

С е м е н е н к о. Живет! В порядке. С моей легкой руки.

В а л я. Вот, Семененко, а я сижу. Как привязанная.

С е м е н е н к о. А чем тебе здесь плохо?! (Предостерегающе.) Валюша! Тебе неплохо.

В а л я. Да я не жалуюсь.

С е м е н е н к о (загибая пальцы на руке Вали). А — дом и работа вместе. Б — отпуск три месяца. В — красота, какую редко где встретишь, будем говорить прямо. Г — перспектива. И Д — я рядом. Если что. Тоже важно.

В а л я. Да все нормально, все о’кей.

С е м е н е н к о. Все-все?

В а л я. Все-все. (Улыбаясь.) А ты… пожалеть пришел?

С е м е н е н к о. А разве это плохо?

В а л я. Спасибо, не надо.

С е м е н е н к о. Ты мне улыбаешься?

В а л я. У меня сегодня настроение, Семененко. Живу хорошо.

С е м е н е н к о. А должна — еще лучше.

В а л я. Ой, ты у нас прямо гадалка. Погадаешь мне?

С е м е н е н к о. А я и так знаю. На днях у меня на турбазе начальство ночевало. Был разговор насчет будущего нашего района. Большое будущее, Валюша! Вместо этой вашей пробки (постучал ногой в настил палубы), извини, конечно, за выражение, намечается построить пристань, стационар.

В а л я. Правда, Семененко?

С е м е н е н к о. Я, Валюня, никогда не унижусь до неправды.

В а л я. И зарплату прибавят. Пристань — это ж совсем другой класс.

С е м е н е н к о. Николай — начальником, ты — его правая рука! А пониже — стайка матросни.

В а л я. А у нас и сейчас — он начальник, потом его левая нога — первый советчик, а потом — мы с Михайловной.

В окошко кассы просовывается стриженая голова.

Г о л о в а (блеющим голосом). «Ме-е-е!» (Скрылась.)

В а л я. Во дурень. Видали такого?

С е м е н е н к о (выглянув наружу). Демобилизованный.

В а л я. Это он так ухаживает. Сегодня с утра около меня мекает.

С е м е н е н к о. Думает, тебе лет восемнадцать.

В а л я. Что же я, старая?

С е м е н е н к о. Еще не старая, но все-таки тебе посолиднее кого надо.

В а л я. Где ж его взять?

С е м е н е н к о (помолчав). Этот, свободный стрелок, Толик, отваливает, слыхал?

В а л я (легко). Да меня все бросают. И ты бы бросил. Скажи, нет?

С е м е н е н к о (серьезно, опустив глаза). Чем я тебе не нравлюсь? Время только теряешь.

В а л я. А по-твоему, мне одни женатики остались?

С е м е н е н к о (предостерегающе). Валюша, я — вариант неплохой. Для женщины с ребенком.

В а л я. А ты меня не хорони раньше времени — я еще живая!

В окошко кассы просовывается голова  М и х а й л о в н ы.

М и х а й л о в н а. Валя, выйди на минутку.

С е м е н е н к о. Я выйду. (Выходит.)

М и х а й л о в н а (появляясь в помещении кассы). Слушай, Валя, ведь ты ехать собралась, я тебя поняла. Ты меня не обманывай. У меня Гриша здесь с бригадой на стройке! Как же я одна буду тут крутиться круглые сутки? И отец небось не знает. Нет? Я так и поняла. У меня ж Гриша! Ну? А если я здесь с пяти утра до ночи?.. Не нужны мне и деньги ваши, мне семейная жизнь дорога. Нет, это все как-то не по-людски. Найди сменщика — другой разговор.

В а л я. Отец пока сменит.

М и х а й л о в н а. Валентина, ты как хочешь, а я, наверное, здесь не останусь, я заявление подам.

В а л я. Все правильно — каждый за себя.

М и х а й л о в н а. А ты?! Твой отец помрет, когда узнает, чего ж ты об нем не вспомнишь?

В а л я. Разберемся… кузнец своего счастья.

С е м е н е н к о (появляясь). «Толстой» показался.

М и х а й л о в н а. Подожди, Семененко.

В а л я. А чего ему ждать? Пусть заходит. Заходи, заходи.

М и х а й л о в н а. Ну, я сказала. Смотри сама. (Уходит.)

С е м е н е н к о. Чего она?

В а л я. Да все то же. Найди нам еще одного на пристань.

С е м е н е н к о. Куда вам? Вас же и так трое.

В а л я. Михайловна бунтует. Можешь?

С е м е н е н к о. Да хоть завтра, Валечка.

В а л я. Завтра? Ой, это завтра. Скорей бы.

С е м е н е н к о. А чего ты своего знакомца не взяла?

В а л я. Уговаривала. Не идет.

С е м е н е н к о. Не идет.

В а л я. А зачем ему? У него все впереди. Не то что у нас с тобой.

С е м е н е н к о. Интересно ты рассуждаешь…

В а л я. Зачем ему сюда, в это прибежище? Он свободный.

С е м е н е н к о (распаляясь). А между прочим, прибежище не такое уж худое место для человека. У меня лично — все здесь. И между прочим, к твоему сведению, мотаться легче, чем здесь налаживать! Думаешь, по бревнам прыгать — дело большое делать? Деньги! Вот и весь интерес. А потом с этими пачками — на юг, бросать направо и налево!

В а л я. Не все же такие.

С е м е н е н к о. Все! Ты еще не поняла? На обратную дорогу с юга у матерей занимают. Знаю я их, Валентина, будь уверена. По лесам шарят, рыбу толом глушат, паразиты, у бурундуков запасы грабят. Им не то чего дать женщине, а чего у нее взять?

В а л я. Ты не того ругаешь. (Сгребает мелочь в жестяную баночку, убирает в стол билеты.)

С е м е н е н к о. Того, того. Того самого. (Пригибаясь к Вале близко.) Смотри, Валька. Когда у бурундука его запас отнимут — два мешка орехов на зиму, — он, вот такой зверек весь, он ищет рогатину (показал два растопыренных пальца), найдет и вешается. Головку вставит — и конец. Чтобы это, чтобы не унижаться перед голодной смертью.

В а л я. А чего ты мне это рассказываешь? Чего?! (Кричит.) Нашелся пропагандист! К тебе, что ли?! У тебя жена есть!

С е м е н е н к о. А ты не доверяй первому встречному.

В а л я. Убери руки. (В окошко кассы.) Куда вам? Да я вам скажу, сколько стоит, скажите пункт остановки! «Заградительные ворота»? Четыре шестьдесят. Места только на палубе.

Басит приближающийся теплоход, доносится звучащая на нем музыка.

Надо выходить — музыка с «Толстого».

С е м е н е н к о. Помочь?

В а л я. Не надо. Я сама.

С е м е н е н к о. Ну а что тебе взять в буфете? Если побаловать. Колбаски, а? Сувенир.

В а л я. Да ничего мне не нужно, всего мне хватает. Выходи, мой хороший.

С е м е н е н к о. Ждать его, что ли, собралась?

В а л я (с вызовом). Всю жизнь.

Семененко стоит перед Валей. В а л я  открывает дверь за его спиной и уходит. Затемнение.

Высокий борт теплохода, и по нему — огромные черные буквы: «Лев Толстой». Вдоль борта стоят Т а м а р а, М и х а й л о в н а, С е м е н е н к о, В а л я.

С е м е н е н к о (рядом с Валей, но обращается не только к ней). Вот говорят: человек нужен ей, она человека ищет, о нем мечтает, спит и видит. Не нужен ей человек — муж нужен. А если ты чужой муж, то ты и не человек. Ей свой мужик нужен! А все остальные… Кто он, что у него там внутри, как его, собственно, зовут — это ей абсолютно до фонаря. Женщины! Темный лес.

М и х а й л о в н а (Вале, но и не только ей). Я как замуж вышла, у меня — где мой Гриша, там и дом. В лесу — в лесу, в поле — в поле, в городе у нас — для меня одинаково. Была б моя воля, я б все время ездила. Новое место! Еще ничего о нем не знаешь, боишься за угол завернуть, а уж чувствуешь: пройдет день-два — и ты сам всех будешь знать, и тебя будут знать. Другой раз живет человек — хуже некуда, а переменить боится. Некоторые без толку ездят, это, конечно, маленько глупо…

Т а м а р а (Вале, и не только ей). Обрати внимание. Как парень с девушкой — разговаривают, смеются, общаются. Вот он ей что-то показывает на берегу. Ишь, какая счастливая, улыбается. А вон — сразу узнаю — муж с женой: смотрят в разные стороны, жуют только вместе супруги дорогие. Вот сюда идут: он впереди, она, конечно, позади, сумки тащит. До свадьбы обнимаются! Обжимаются! Пиджак она его на своих плечиках носит. Он ее сумочку в двести грамм таскает! А теперь — супружеская дистанция: впереди он выступает, как фон-барон, да еще — ду-ду-ду, ду-ду-ду через плечо, ум своей жене показывает. И у меня с Иваном то же самое. Ну почему такая антикультура? Не могу понять. Куда все девается?

С т р у г а л е в (появляясь над высоким бортом теплохода, озорно). Эй, вы, матросы! Работнички! Валентиныч, чего «варежку» открыла? Слушай мою команду! Уезжаю я от вас, с приветом! (Капитану теплохода, другим тоном.) Надоели мне за двадцать-то шесть лет, Петрович, — уеду. (И опять — вниз.) Скажи Антонову, пускай сам выгребается! Хоть на лошади! Скажи, трактор не дают, смеются! Он там ждет, а я уехал! (Капитану.) Петрович, возьмешь меня помощником капитана? (Снова — вниз.) А чего? Не имею права? (Капитану.) Сейчас знаешь, Петрович, права сами берут. А мы с тобой — старики? (Вниз.) Уеду. Хватит! Отбатрачил, теперь я свободная птица! Эй, Валентиныч! Передай Антонову! (Начинает хохотать.) Передай ему… В общем, все! Все! С приветом! На «Толстом»! Отдельная каюта! (Капитану.) Петрович, каюту дашь? (Вале.) Даст каюту. Гуди, Петрович! Поехали!

Валя смотрит вверх на отца, растерянно улыбаясь.

(Заметив эту улыбку.) А я тоже эгоист. Мне тоже надо когда-нибудь для себя пожить. Поеду, заработаю мешок денег, женюсь — что я тут с тобой застрял в отцах? Уеду. Гуди, Петрович.

Раздается густой бас теплохода, и  С т р у г а л е в а  как ветром сносит вниз. Затемнение.

Зал ожидания. Вечер, огни. В а л я  убирает помещение после пассажиров с «Толстого».

Т а м а р а (возникая неслышно на лестнице, в руках у нее хозяйственная сумка). Не твоя ж смена. На прощание драишь, для души?.. Николая не пропусти. Смотри, если ты не скажешь, скроешь, я сюда — ни ногой. А девчонку приведу и поставлю.

В а л я. Собралась — иди.

Т а м а р а. Надо же отнести продукты. Ребята, конечно, легли. Но хоть Ивану покажусь.

В а л я. Утром не опоздай. А то и не увидимся.

Т а м а р а. Глупости. Валюшку поднимать?

В а л я. Ни к чему. Мы уже простились. (Достала из куртки плитку шоколада.) Отдашь, когда встанет. Тамарк, я на тебя надеюсь.

Т а м а р а. Да что зря говорить, она мне как своя. (Помолчав.) Толик чего не показывается?

Валя молча подхватывает ведро, идет вниз. Тамара — за ней. Палуба внизу, стенка с окнами, закрытыми жалюзи.

(Задерживаясь у окна, громко.) Ему тоже надо с отцом твоим по-хорошему проститься. Пустил его сюда, постель дал, устроил подработать. На такое отношение тоже, знаешь, плюнуть нельзя!

В а л я (наливает из пожарного крана воду в ведро). Иди, хватит тебе учить. Пошла — иди.

Т а м а р а. Я бы на его месте!.. (Заглядывает в щели жалюзи.) Все-таки мужчина! Ответственность на нем!

В а л я. Чего орешь? Человек отдыхает.

Т а м а р а (кричит в щели жалюзи). Все тут с ума посходили, а он закрылся, фон-барон! Толик! Покажись! Выходи, поговорим!

В а л я. Ну, все? Отвела душеньку? Его там нет.

Т а м а р а (сразу поверила). Очень жаль. Кто ему еще когда правду скажет.

В а л я. Ему не скажут — мне скажут.

Т а м а р а (после паузы). А куда ушел?

В а л я. Нашел куда.

Т а м а р а. Молодняк. Еще отчитываться не приучили. (Улыбнулась.) Личико у него ровное, как яичко. Ты что, поругалась с ним?

В а л я. И не думала. (Собирается подняться наверх.)

Т а м а р а. Какая ты несдержанная — со всеми успела полаяться. Я бы на твоем месте знаешь что?..

В а л я. Знаю. Я его не видела.

Т а м а р а. Где же он?! (Смеется.) Слушай! Валентина! А может, он на «Толстом» в буфете остался?! Он у тебя совсем детский сад.

Валя идет к лестнице.

(Вслед.) Много мы знаем своих мужчин?!

Валя останавливается.

Ничего мы не знаем о своих мужчинах. Он что-нибудь скажет — господи, откуда взялось? А ничего не взялось, а всегда было. И ты Толика не знаешь, хоть он и моложе тебя на четыре года. Иван тут мне как-то признался: не могу, говорит, тебе простить, что ты меня с моим старым другом детства раздружила. А я и забыла, кто такой! А у Ванюшки травма, оказывается. Какой такой друг детства, как зовут, почему разошлись — убей, не могу вспомнить. Во как. Учти, между прочим.

Валя пошла наверх.

(Вслед, громким шепотом.) Валя!

В а л я. Ну, чего?

Т а м а р а. А не страшно?

Валя молчит.

Не тужи. Уедешь завтра — и все останется позади! Вдруг да повезет. Валь!

В а л я. Ну?

Т а м а р а. Смелая ты.

В а л я. А что?

Т а м а р а. У тебя завтра будет. А у меня — двадцатое мая, среда. (Вздохнула.) Ладно, Валюша, пойду к своему. Может, еще не спит… Посидим, поразговариваем. (Уходит.)

Зал ожидания.

В а л я (продолжает уборку, подходит к открытому окну, смотрит вниз). Кто тут?.. Что ты там делаешь, Семененко?

Г о л о с  С е м е н е н к о. А ты что?

В а л я. Я-то дома.

Г о л о с  С е м е н е н к о. А я у тебя в гостях.

В а л я. Другого времени не нашел?

Г о л о с  С е м е н е н к о. Отца твоего поджидаю. Может, ты ему посигналишь?

В а л я (зло). Чего?

Г о л о с  С е м е н е н к о. Ты бы полегче. Помягче. Пригодится на будущее.

Валя не отвечает.

А я думал, у тебя прощальный вечер. Обмен адресами и фотокарточками. Адрес-то он оставил?

В а л я. Не твоя забота.

Г о л о с  С е м е н е н к о. А телеграммы куда будем слать? «Заболела, вылетай».

В а л я (у окна). Ну чего ты лезешь ко мне? Чего ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

Г о л о с  С е м е н е н к о. Чего? Я тебе сейчас скажу чего.

С е м е н е н к о (оказываясь в дверях). Если ты, конечно, серьезно. (Здесь несколько робеет.)

В а л я. Выпил? Приходи завтра, проспись.

С е м е н е н к о. Жена положит? Укроет?

В а л я. Да, жена положит, накроет. Есть кому позаботиться.

С е м е н е н к о. А мне этого не надо.

В а л я. А чего вам всем надо?!

С е м е н е н к о. Ну, что мне теперь, выгнать ее?

В а л я. Чего-о?! Еще чего — выгонит он.

С е м е н е н к о (выкладывает на стол конфеты, «палку» колбасы). Не хочешь ты меня понять, Валентина. А я!.. Я тебя понимаю.

В а л я. Рентген.

С е м е н е н к о. Сидишь, ждешь, а его нет. Вот так с холостыми, неженатыми. И скоро не придет! И я знаю, куда он пошел — на турбазу. Он там все в волейбол стукал. Чего ж он тебя не выучил?

В а л я. Сама не захотела.

С е м е н е н к о. Ну, куда тебе — тяжела больно, не для спорта. Там все больше девчонки зеленые, студенточки. А ты не расстраивайся, черт с ними — у нас свои дела. (Широко.) Я-то остаюсь! И ведь неплохой мужик, верно? И всегда тут как тут — бобиком, только свистни. (Отвернул пиджак — в кармане горлышко бутылки.) Глянь-ка. Ав! (Наливает в стакан.) Сейчас с тобой встречу друзей устроим. Подумаешь, какой принц. Понимал бы в женском вопросе. Ну, Валюш, ты сядь. Я тебя прошу. (Ходит за ней.) Покушай, сядь. Копчененькой. Покушай, покушай. Да брось ты эти стулья, поживи ты для себя!

Валя садится к столу, ест.

(Развернул конфетку, положил перед Валей.) Кушай. Эх, не умеем мы жить, как венгры! Вот они живут. А мы все чего-то жмемся, косимся друг на дружку. Знаешь, Вальк, давай так. Ты ему сегодня вообще не показывайся. Я выйду. Зачем тебе? Унижаться перед всяким…

В а л я (помолчав, с улыбкой). Вот был бы край света… если б только ты, и все. Представляешь?

С е м е н е н к о (легко). Да это все лишнее. Выкинь ты все это из головы, лишнее все это, для нашей жизни ненужное. (Проникновенно.) Ты, Валюня, меня еще не знаешь, ты меня еще узнаешь… какой я ласковый. Ты меня… Ты моя, я тебя еще когда увидал… (Пытается обнять ее.)

В а л я (Семененко в лицо). Не бросил он меня, не бросил. Уезжаем мы, вместе уезжаем, завтра. (Вскакивает.) И он и я, утром.

Борьба. Падает стул.

С е м е н е н к о. Чего ты, ну? Не верю, я тебе не верю. Я же чувствую! Я же тебе нравлюсь, я же чувствую!

В а л я. Нет. Нет, берет он меня, в жены берет. Я ему жена! Я ему детей нарожаю.

С е м е н е н к о (держит ее у стены). Стой! Ну! Я с тобой как с человеком, чего ты сопротивляешься?

В а л я. Мы бы и здесь расписались. Я из-за таких, как ты, не хочу. Чтоб не каркали. Чтоб не лапали!

С е м е н е н к о (убежденно). Ты дура, не свое берешь. (Угрожающе.) Валентина, тебе этого не надо! Стой, ну!

М и х а й л о в н а (появляясь). Чего не свое? Чего вы тут делите? Чего не надо? (Увидела на столе конфеты.) Батюшки, какое угощение. (Садится к столу.) Садитесь и вы!

С е м е н е н к о  сбегает по лестнице.

(Голосисто, оглядывая чистый зал.) Люблю чистоту! Прямо с ума схожу. Но ты и постаралась! Как на праздник.

В а л я. Скажи, ты хоть с мужем хорошо живешь?

М и х а й л о в н а (радостно). Хорошо. Хорошо живем, даже можно сказать — прекрасно.

В а л я. А может, нет. Люди всегда больше вид показывают.

М и х а й л о в н а. А ты?

В а л я. И я. А как же, обязательно. Мы с моим мужем, бывшим конечно, вдвоем так часто никогда не ходили по улицам, как накануне развода.

М и х а й л о в н а. Для чего?

В а л я. А черт его знает для чего. Люди про нас все знали. Всю нашу трагикомедию. А! (Умолкает.)

М и х а й л о в н а (после паузы). Не знаю, ручаться, конечно, не буду, но, по мне, Толик — самый раз.

В а л я (усмехнувшись). Он меня на руках носил, муж мой бывший. В буквальном смысле. Идем по поселку, он схватит в охапку и несет. Он тоже был приезжий. На свадьбу директор пришел, сразу комнату нам выделили, подарков нанесли, счастья все желали. Да оно и было… Дома посадит напротив себя — смотрит не насмотрится… Когда мы разводились, многие поражались — такая была любовь… А как Валюшка родилась, так, наверное, года через полтора, я стала замечать, что все уже не то и не так — его как подменили. А может, во мне порок есть?

М и х а й л о в н а. Постой, значит, был один, стал другой. С чего?

В а л я. С чего?.. (Задумалась.) Не могу вспомнить, не заметила. Валюшка родилась — очень орала, она у меня с голосом девочка, и он старался уходить из дома. Я не высыпалась, ну, конечно, внимания ему меньше стала уделять — не до того было. Его нет дома — мне и не надо. Ведь он с ребенком не хотел возиться, совсем не сидел. Сошелся с прежней компанией, там холостых много, а кто и женат, тоже вроде холостого. Там свои у них законы. Не выпивши домой не возвращался. Стал врать, деньги прятать. А потом вообще перестал давать, а обедать придет — требует. Вернется ночью, пьяный, страшный, ребенка испугает, глупости говорить начнет, то угрожает, то лезет обниматься, а то и в драку. Все было… Вот такой случай. Уехал в командировку на два дня. Проходит пять, бегу на работу: как же вы так с человеком поступаете? А они мне в глаза смеются — он уже третий день на работу вышел, давно в поселке. А один раз еще похуже. Уехал, дает телеграмму: срочно высылай денег, купил тебе вещи. Я бегала, занимала, выслала. Привозит — бумажную кофту. Прогулял. Главное, знал, что денег нету. (После паузы.) Потом вроде у нас наладилось. Валюшку в садик определила, опять стала зарабатывать, дали мне сплоточную машину. Работала. Даже в пример меня стали ставить, я, можно сказать, расцвела снова. И что ты думаешь? Стал мне завидовать. Как зальет шары, заведется, так обязательно скажет, что я гвоздя разогнуть не могу, а туда же, машиной управляю. Это же надо — жене своей завидовал, гад какой. А когда уже развелись, оформили документы, он мне заявил: я тебе устрою желтую жизнь! И устроил. Из комнаты не уходит, является когда хочет и с кем хочет. А Валюшке уже четыре годика, она чувствует, что что-то происходит… Вот тут я и узнала желтую жизнь. Ну как это может быть — к своему ребенку ни вот столько сердца не было! Ни почитает, ни поговорит, ни сказку не расскажет, игрушку не подарит — ни-че-го! Когда делился после развода, крышку… (невольно рассмеялась) крышку от кастрюли полчаса искал. Представляешь? Даже под кровать залез — искал.

М и х а й л о в н а. Нарочно, что ли?

В а л я. Да именно, что не нарочно! Хотел он эту крышку, нужна ему была. Простить себе не могу, что столько терпела.

М и х а й л о в н а. Это еще ничего, у тебя сил хватило порвать.

В а л я. Да какие силы. Пока не истоптал всю — не смела уйти. Отец к нам приезжал посмотреть, как мы живем. И я мужа попросила: пока отец с нами, сдержись, побудь семейным. Отец так, бедный, переживал, ужас. Ну, муж, конечно, без внимания, еще хуже стал. Отец посмотрел, послушал все наши сцены, взял билет и уехал — не выдержал. (После паузы.) Долго я была под впечатлением, Михайловна, очень долго.

М и х а й л о в н а. Еще бы.

Появляются  С т р у г а л е в  и  С е м е н е н к о.

С е м е н е н к о (Михайловне). Сторож, называется!

М и х а й л о в н а. Какой я тебе сторож, я на дежурстве! (Уходит.)

С е м е н е н к о. Теперь, Коля, послушай, что она тут надумала.

В а л я. Я сама скажу, не лезь. (Отцу.) Я выхожу за Толика. И завтра мы уезжаем.

С е м е н е н к о. «Выхожу». Отцам бы правду говорили.

С т р у г а л е в (помолчав). Так замуж или не замуж?

В а л я. Буду там жить, работать, как все. Хочу наладить свою жизнь. А Толик… Я сама все решила, пап.

С е м е н е н к о. Слыхал? Он уже ни при чем и никакой не муж, но дедушкой он тебя успеет сделать!

С т р у г а л е в. Значит, захотела свою жизнь менять? Выучись, поменяй профессию. А это что — через мужиков в люди выходить?

С е м е н е н к о. Время другое, между нами говоря! На, Коль, выпей. Такое несчастье у тебя.

С т р у г а л е в. Ну а где ж все-таки жених?

С е м е н е н к о. Да что ты, Коля! Зачем ему сюда? Он там, на турбазе!

С т р у г а л е в (Вале). Я против ничего не имею. Раз так серьезно, пускай остается. Раздельно, конечно, пока. А там поглядим. Запретить я тебе не могу, да.

С е м е н е н к о. Останется он, как же. Он зачем сюда? На лесосплав — за рублем! Он тут заявил: у вас, говорит, пристанище.

С т р у г а л е в. Чего-о?

С е м е н е н к о. Пристанище, вроде мы тут все инвалиды. (Покрутил пальцем у виска.) Без «девятого».

С т р у г а л е в. То они, понимаешь, такие самостоятельные, куды там! А то… Интересно, а Валюшку, куда ж ты ее, думала?

В а л я. Ну, к Тамаре…

С т р у г а л е в. Это мы знаем, это ко мне.

В а л я. Потом заберу.

С т р у г а л е в. Ну а работа? Как мы тут будем? Навигация все-таки! Плюс к тому.

В а л я. Ты, Михайловна. Да и найти можно.

С т р у г а л е в. Вижу — рассчитали: опять все на мне. А ты опять за свое.

С е м е н е н к о. А потом опять жди с узелком и еще одним. (Покачал ребенка на руках.) Она уже тут мечтала.

С т р у г а л е в. На меня ты, вижу, плюнула — ладно, на то мы родители. А сама-то? Неужели терпения нет? Неужели мужик дороже всего?!

С е м е н е н к о. Мальчишку схватила.

С т р у г а л е в. Родила одного — сядь, успокойся!

В а л я. Любовь еще есть на свете.

С т р у г а л е в. Любовь…

С е м е н е н к о. Он же аферист! Ты понял?

С т р у г а л е в (Вале). Хочешь мое мнение? Я против. Решительно. Сдерживать себя надо! Сколько у вас любовей этих?! Шестнадцать?!

С е м е н е н к о. Ведь это уже второй случай, Коля. А там и третий! Завтра Валюшка маленькая скажет ему — папа, послезавтра — папа…

С т р у г а л е в. Ну да, а через год опять нету папы-то.

С е м е н е н к о. Да через месяц!

С т р у г а л е в. Правда, что через месяц. Да и знакомству — три недели. Семененко. Какой это стаж? Смех. Увозить зачем? Ну? Аферист!

В а л я (взрывается). Вы что говорите?! Что несете?! (Проскакивает к дверям.) Все равно уеду! (Кричит с лестницы.) Не удержите!

С т р у г а л е в. Не визжи! Кошка. Запру под замок, ей-богу. Они как думали? Раз — мы все. А я — два, и ничего!

С е м е н е н к о. Ты — отец, исполняй долг.

Зал ожидания. Свет падает только через окна от наружной лампочки. В а л я  сидит на скамье с высокой спинкой, подобрав под себя ноги. По реке прошел буксир. Слышен шум двигателей. И снова тихо. Шаги на лестнице, затем входит  С т р у г а л е в. В руках у него хлеб, консервы в открытой банке и матрас. Молча кладет хлеб, ставит консервы на стол. Снаружи, со стороны реки, вдруг слышен шум двигателей самоходной баржи. Голос (в мегафон): «Стругалев! Николай! За мной медаль «Спасение на водах»! Затем сирена — сигнал приветствия.

С т р у г а л е в. Антонов снялся… Полетел план выжимать. (Помолчав.) Ну, запираю. (Смотрит на дочь.)

В а л я. А мне все равно.

С т р у г а л е в. Потом сама спасибо скажешь. Я о тебе не подумаю — никто не подумает.

Валя молчит. Стругалев кладет матрас на стул, идет к выходу.

В а л я (с вызовом). Еще подушку принеси.

С т р у г а л е в (вышел за дверь, вновь показался). А ты мне соломки постелила?.. (Скрывается.)

Слышно, как закрывается дверь на ключ. Пауза.

Г о л о с  М и х а й л о в н ы (за дверью). Валентина, жива? Ключ от кассы вроде подходит. (Открывает дверь, входит.) Вот тебе и вся тюрьма. (Включает свет.) Выгонит он меня. (Подходит к Вале.) Сейчас Толик появится. Бегите. До райцентра — машиной, а там — катером до места.

В а л я. Не поеду я.

М и х а й л о в н а. Ты не права, не сделай ошибки!

В а л я. Вот именно. Уже все было, хватит с меня.

М и х а й л о в н а. Слезай с лавки, не ерунди. Мало чего было. Это он матрас приспособил? Отец, как же. Мне тут за тебя сутки трубить, а у меня Гриша! Слезай.

В а л я. А зачем? Кто меня потом пожалеет? Опять все это пережить… Вот он ушел…

М и х а й л о в н а. Да сейчас явится!

В а л я. Я же сама сказала, иди простись. А теперь… так прямо, кажется, убила бы. Замучаю только себя и Толика.

М и х а й л о в н а. Так ведь на ошибках учимся. Надо как-то примудряться!

В а л я. А может, я сама свое семейное счастье поломала? Вот я же не могла вспомнить, с чего у нас с мужем началось. Ну, значит, есть и моя вина.

Слышно, как подвыпившие Стругалев и Семененко поют: «И за борт ее бросает…»

М и х а й л о в н а. Я ведь не побоюсь сказать этому старому дуралею, с кем он песни поет и чего тому надо. (После паузы.) Я, например, Валентина, поверила, когда он мне о метрах сказал. Ни про любовь, ни про что такое, а про метры, конкретное. А что, говорит, разве тебе моих двадцати метров мало? Я промолчала, а подумала: если мужчина предлагает свою площадь, это серьезно. Ну, сказать сказал, а молчит. Дни идут, я тоже молчу, не спрашиваю, а ходим, видимся каждый день.

В а л я. Мы же снимать будем.

М и х а й л о в н а. А у тебя должно быть что-то другое. Я ведь еще не знала, как все сложится, а поверила! Меня, надо сказать, Валентина, тоже обманывали. Особенно — так к тридцати. Очень я хотела замуж. Прямо в отчаяние впадала. Ну, они и пользовались. А когда я со своим Гришей встретилась, мне уж вроде и спрашивать неудобно и надеяться не на что — не бросает, и ладно. А тут эти метры в душу мне запали: не станет такой солидный мужчина зря своей площадью бросаться! Так все и вышло.

В а л я. А знаешь, Михайловна, что он вчера заявил, когда мы из кино шли? Если, говорит, ты меня обманешь, я никогда не женюсь.

М и х а й л о в н а. Да что ты?

В а л я. Да, так и сказал.

М и х а й л о в н а. Во, страсти. Ну и ясно-понятно — либо ты, либо никто. А ты еще говоришь, что ты его не знаешь! Послушай, Валя, не думай ты лишнего, поезжай. Потружусь на твое счастье. (Улыбнулась.) Женщины у нас кто?

Валя рассмеялась.

Правильно, кузнецы! А снимет с работы — пойду к Грише на стройку. Ну, конечно, уж того воздуху не будет…

В а л я (смотрит в окно). Идет.

М и х а й л о в н а. Ну вот. Идет, насвистывает, соловей. Пиджак внакидочку.

В а л я. Что я ему скажу?..

М и х а й л о в н а (собираясь уйти, озорно). А мы послушаем, чего он нам скажет! (Торопится к дверям.) Валь, интере-есно-о! Жизнь. (Выходит.)

Пауза. Валя ложится на скамью.

Появляется  М и х а й л о в н а, подходит к Вале.

М и х а й л о в н а. Валентина, сказал так: если она сейчас не выйдет, я никуда не двинусь. (Повышая голос.) Чтоб и не думала и не мечтала! Пусть не надеется! И вещи стал разбирать.

В а л я (быстро). Из сумки или из чемодана?

М и х а й л о в н а. Из чемодана. И уже плечики достал, чтоб все в шкаф.

В а л я (садится). Он очень аккуратный. Про отца говорили?

М и х а й л о в н а. А как же! Я, говорит, этого ожидал, напрасно она меня отстраняла, сейчас пойду.

В а л я. Ой! (Встает.) А не сказал, что со мной сначала надо повидаться?

М и х а й л о в н а. Нет, тут не угадала. Я, говорит, все сам.

В а л я (улыбнулась). Да знаю я. Конечно, сам. А я без него совсем растерялась.

М и х а й л о в н а. Его слова! Растерялась без меня, говорит…

В а л я. И не расстроился?

М и х а й л о в н а. Ничуть. Поедем через неделю, говорит.

В а л я (смеется). А билеты-то на теплоход мне будет сдавать! А ну, Михайловна, запирай меня на замок.

М и х а й л о в н а. Да что это? Пойдем-пойдем, вместе выйдем!

В а л я. Закрой, я сказала.

М и х а й л о в н а (подчиняясь решительному тону). Ну, не знаю… Ничего он со мной не сделает!

В а л я. Ну, я прошу — запирай.

М и х а й л о в н а  выходит и запирает дверь.

Закрыла?! Отойди! (Вышибает дверь.) Вот ты и ни при чем.

Затемнение. Палуба дебаркадера. Раннее утро. В а л я, у ног ее — дорожная сумка и чемодан. С т р у г а л е в. Немного в стороне — Т а м а р а  и  М и х а й л о в н а.

С т р у г а л е в. Если что, сразу ко мне… На одном месте сидеть — тоже ничего не будет. А какая твоя судьба… этого никто не знает, никому не известно. Какую заработаешь. А верить надо.

В а л я. Михайловна! Зови Толика — нам пора.

З а н а в е с

ЯБЛОКО ЛЮБВИ

Действующие лица

В а л я — машинист сплоточной машины, 26 лет.

В я т к и н — ее муж, работает на лесосплаве.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а — заведующая общежитием сплавщиков.

С е л и в а н о в — ее муж, завхоз.

Ф е д о т ы ч — шеф-повар.

Л а р и с а — женщина без определенных занятий.

О б и ж е н н ы й.

З а в г а р.

П р и с я д ь к о.

Наши дни.

События происходят на лесосплаве, от утра до вечера. Место действия всех сцен — небольшое пространство на берегу возле сплоточной машины, на которой работает Валя; дебаркадер, переделанный в общежитие для рабочих-сезонников (на втором этаже), со столовой при нем, а также две комнаты-каюты: в одной, попросторнее, живет Жданова-Селиванова со своим мужем (этой комнаты, как и общежития, зритель не увидит), а в другой, поменьше, временно поселились молодожены Вяткины — Валя и Толик.

Утро. Горит, ничего уже не освещая, лампочка в проходе к причалу (дебаркадер иногда служит и пристанью). На лавке для пассажиров сидит  Ф е д о т ы ч, он в рабочем колпаке, в руках лист бумаги, испещренный цифрами. В комнате Вяткиных с кровати проворно слезает  В а л я, пробегает к окну, сдергивает распятый там в качестве занавески халат, надевает.

В а л я (подняла раму окна, вдохнула воздух). Август называется…

В я т к и н (лежа на кровати, под двумя одеялами). Ать-два, встали.

В а л я. Лежи, отсыпайся, моя радость, ты ж на бюллетене. (Начинает хлопотать по хозяйству.) Вот гадство — в макароны муравьи наползли. И чего теперь на завтрак?

В я т к и н (встает). А картошечки поджарим. (Заметно прихрамывает, привычно хватается за суковатую палку.) Ничего, жена, было бы здоровье!

В а л я. Куда ты? Такой холодино — штаны надень. На.

В я т к и н. А вот у нас на Березине, в моих Петровичах, молодежь еще купается, загорает, говорит девчатам на ушко разные глупости. (Делает разминку, шагает, нарочно припадая на больную ногу, напевает.) «Для чего нужно крыло? Для летания оно. Нынче нам не пригодится, нынче курица — вот птица!»

В а л я. Вилки, ложки гнутые, страшные, и сковородку Федотыч каждую минуту может прийти и забрать — на чем жарить?

В я т к и н. Скажи спасибо ему и за такие вилки-ложки. Купим. Наживем. (Бег на месте.) По-бе-жа-ли, по-бе-жа-ли. Не под-давай-ся, не под-давай-ся!

В а л я. Стой! Упадешь, расшибешься. (Легко поднимает его над полом.) Детский сад. А я мать-одиночка как была, так и осталась.

Стоят, обнявшись. На палубе появился  С е л и в а н о в.

С е л и в а н о в (в руках у него постоянно связка ключей, которыми он поигрывает и побрякивает). Они меня посадят. (Федотычу, в сторону Вяткиных.) Главное, мы все зря мучаемся — ведь разбегутся, черти полосатые! (Благодушно, посмеивается.)

Ф е д о т ы ч. Мешаешь, Гурий, помолчи. (Курит, поглядывая в листок.)

С е л и в а н о в (хлопнув Федотыча по колену). Калькулируешь, шеф?

Ф е д о т ы ч. Я, Гурий, сроду не крал.

С е л и в а н о в. Ну уж, ты уж, с тобой и не пошути.

Ф е д о т ы ч. Мне, Гурий, всю жизнь спасибо говорят.

С е л и в а н о в. О, о, кошка в дыбошки. Ты один у нас такой честный. Ну а чего тогда мудрить, чего считать?

Ф е д о т ы ч. Граммы на мне лишние повисли.

С е л и в а н о в. За лишнее тоже спасибо не скажут. А у меня сегодня инвентаризация, я ведь тоже материально ответственный! Лидия — так ведь, принести, отнести — женщина!

Ф е д о т ы ч. Да ладно, известно. Все известно.

С е л и в а н о в (помолчал, постучал ключами). Во-от, дали ему год…

В я т к и н (жене). Шторки бы хоть какие-никакие повесить. Ни ситцу, ни штапеля, а о тюле приходится только мечтать. Шелку бы! По голубому — желтые цветы.

В а л я (чистит картошку). Смотри, правда не вздумай без меня тут. Деревню свою разведешь, в цветочках. Не обнимай, не обнимай, мне надо пораньше. Что ты, такая ответственность. (Отталкивает его.)

В я т к и н. Ой, деревня ей нехороша.

В а л я. А чего в ней хорошего?

В я т к и н. А чего в ней плохого?

В а л я. А чего в ней хорошего?

В я т к и н. Газеты надо читать — все писатели в деревню потянулись.

В а л я. А мы — на их место, вот бы хорошо-то.

В я т к и н. Конечно, какие занавески, какие цветочки: вы теперь — вон кто, а мы — вон кто. Ну и все, завязали.

В а л я. Ой, не зли меня, я и так вся на нервах. Мне еще с моим помощником воевать.

В я т к и н. В гору идешь, жена, а мы с горы (изображает) хромаем.

В а л я. А ты кончай по бревнам прыгать. Ногу вон вывихнул, еще чего-нибудь вывихнешь. Задумался бы о жизни, пора!

В я т к и н (напевая). «Для чего нужно крыло…» (Ковыляет к выходу, прихватив ведро.) Пойду проверю, как там наши помидоры переночевали. (Выходит.)

В а л я (одна). «Наши». Ваши! Нашел игрушку…

Вяткин несет ведро с водой мимо Селиванова.

С е л и в а н о в. А-а, большой ученый идет, помидоры разводит в окопе!

В я т к и н. Ага, помидоры-овощи. В траншее, дядя. (Здоровается.) Привет.

С е л и в а н о в. Один хрен. У нас тут Север, милый! Надо все-таки реально к жизни относиться, товарищ из Белоруссии.

В я т к и н (легкомысленно). А для чего нужно крыло?

С е л и в а н о в. В смысле?

В я т к и н (на ухо собеседнику). Для летания оно, Гурий! (Уходит.)

Появилась  Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а, в руках — стопка постельного белья.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Федотыч! Что головушку повесил?

Ф е д о т ы ч. Мало мне с ассортиментом трагедий, еще граммы эти своди.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да золотой ты наш, золотой! Святой человек, уж чего там и говорить. (О Селиванове.) А вот и мой красавец, муженек мой ненаглядный! Как себя чувствуешь? (Стучит в окно к Вале.) Валентина! Кинь одеяло второе!

С е л и в а н о в (приближается). Неплохо себя чувствую, хо-ро-шо.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ну и молодец! (Принимая у Вали одеяло.) Ждем гостей. Сейчас зайду, поговорим. (Федотычу.) Молодые! Как будто скворцы поселились!

С е л и в а н о в. Посадят они меня, твои скворцы.

Ф е д о т ы ч. Да ладно тебе.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (мужу). Поди покушай, я тебе кашки наварила, кофий вскипятила! (Уходит.)

С е л и в а н о в. Не верю я в этот скворешник. Лектор тут выступал: «Если любовь — брак не распадется». Да очень просто! Ты условия создай, тогда он не распадется. Им вот, скворцам этим, лично я создаю!

Ф е д о т ы ч. Мешаешь, Гурий. (Уходит.)

На берегу возле сплоточной машины, на покрышке от колеса грузовика, возлежит  О б и ж е н н ы й. Перед ним стоит  Л а р и с а.

Л а р и с а. Вставай, что ль. Пошли к Федотычу — чайком погреемся.

О б и ж е н н ы й. Вам главное — нажраться до упора.

Л а р и с а (без выражения). Напоить-то напоят, а накормить-то — не всякий. Чего ты доходишь? Грозился вообще на работу не выйти, а приперся раньше всех. (Помолчав.) Конечно, обидно.

О б и ж е н н ы й. «Обидно».

Л а р и с а. Ну, тошно.

О б и ж е н н ы й. «Тошно».

Л а р и с а. Ну, гнусно, в общем.

О б и ж е н н ы й (побарахтавшись, с трудом встает). Понимала бы!

Л а р и с а. Я-то понимаю — меня никто понять не хочет.

О б и ж е н н ы й (прерывает). Да бардак все это! Как будто я для себя пил, нужен он — мне пить с ним. Но у него ж запчасти, ну?

Л а р и с а. Понизили они тебя незаконно.

О б и ж е н н ы й. Как понизили, так и повысят! Я им сегодня устрою…

Л а р и с а. Валька тоже нахалка.

О б и ж е н н ы й. Воспользовалась, ну? Воспользовалась! Во гадина.

Л а р и с а. А вон у тебя в карманчике красненькая — потеряешь.

О б и ж е н н ы й (прячет десятку). Откуда? После вчерашнего. «Красненькая». Давай вали отсюда. Без тебя хватает.

Л а р и с а. А кто переживает, тот и платит, закон. (Помолчав.) Тебе бы тоже сегодня хорошенько заправиться. Ты знаешь, какая Валька, — на легкую победу не рассчитывай.

О б и ж е н н ы й (снова проваливается задом в покрышку). Я ей сегодня устрою! Воспользовалась, ну? (Открывает ножом бутылку пива.)

У Вяткиных. В а л я  и  Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а.

В а л я. Ну что?! У завгара была?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да уж, сделала.

В а л я (обнимает ее). Ну что мы без тебя? Пропали бы.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Погоди еще радоваться. Если придет, то сделает. Приедет — пешком-то не ходит, на «руководящей». У него такая установка: зря не пьет и не ест — мужчина принципиальный.

В а л я. Надо ж угостить. А денег нет. С этой свадьбой…

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ха, дам. А где муж?

В а л я. На огороде! «Где».

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Во деревня.

В а л я (страстно). Ничем ее не вытравишь. Я в эти Петровичи — ни за что, хоть режь меня на куски. Лучше разойдемся!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Кто это бросает мужика? Да еще такая любовь.

В а л я. А чего — любовь? Кроме нее, хоть что-нибудь есть на свете? Место-то в жизни надо отвоевывать? За нас никто этого не сделает.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ну, ты-то отвоюешь, все будет, Валька. Машину дали, зацепилась, есть перспектива…

В а л я (прерывает). А у него? У него-то что? Ничего ж серьезного, одни помидоры! Да я.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Вон мой — в кабинете сидит. Дово-олен! (Хохочет.) Кабинет ему устроила, табличку «замзав» навесила, ключей полпуда набрала — надо! Мужчина в доме — первое лицо!

Смеются.

Фамилию свою не хотела менять, а пришлось приставить к Ждановой Селиванову. Лидка — баба умная, Лидка — дипломат!

В а л я. Ничего, ничего, я его обуздаю — посажу на персональную «Волгу»! Рядом с нашим директором! И сам как начальник — в белой рубашечке, костюмчик югославский, золотые часики — почет и уважение. А там квартиру дадут, дочку свою от бабки заберу — заживем!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Видела бы моего года два назад — настоящий драный кот. А теперь вон какой боров!

В а л я. Я и говорю: было бы чего серьезное, я бы не стала на себя тянуть. А то зачем это мне — неизвестно куда очертя голову бросаться? Там у них, у его родичей, в доме восемь человек народу, да мы еще — представляешь картину? Да еще мать взъестся, или какая-нибудь сеструха, или братан, или черт иваныч. Ему-то что, а я больше рисковать не могу, все, кончились опыты.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Куда иголка, туда и нитка.

В а л я. Ой, да у нас еще неизвестно, кто иголка, а кто нитка! Мне так трудно было решиться сюда приехать, сама знаешь. Тут меня и мой алкоголик бросил, унижалась сколько у всех на глазах, а он петухом ходил по мне.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да уж было, помню твоего Михаила. Конечно, и дочка рядом, куда вам ехать. И отец почти старик, и места свои, родные. Надо, надо сажать Толика на «персональную», это ты гениально придумала, а то еще запьет.

В а л я. А как же, Лида, у Михаила-то с чего все началось? С этой же машины сплоточной и началось! Когда я стала зарабатывать вдвое больше мужа.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Пока Толик в угаре, с тебя глаз не сводит, ты его как следует в руки забери!

В а л я. Ой, Лидка, не знаю. Стыд чем занимается, а? Ни кола ни двора! На чужом спим! Из чужого едим! Скоро жить негде будет — это все на зиму прикроют, а о-он… Что у меня за судьба? Ведь я, Лидка, женственная, а ведь опять все на мне, опять мне воз тащить.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Что делать? Такой век. Я вот ревизию жду, дал знать хороший человек, а мой ходит с ключами, считает-пересчитывает, а уж у меня все давно посчитано!

Смеются.

Ты на машину-то свою влезла, дела приняла?

В а л я. Сегодня второй день!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ну и как машина?

В а л я. Сила, все трещит! Женщин-то на эти машины не сажают, сами любят технику.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Смотри, богатой будешь, в депутаты выберут. Ну а как Толик к этому?

В а л я. Как?..

Входит  В я т к и н, женщины умолкают.

В я т к и н. Ну, чего, кумушки?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. А чего? Бабье дело! Сплетни, болтовня. Это у вас — дела! У нас так, пустяки. Как твои зеленые друзья?

В я т к и н. Растут.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Растут, но не зреют. Шучу Молодец. (Вале.) На́ десяточку. Отдаю при муже!

В я т к и н. Мало, мало, отдала бы сотню — как раз нужны.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Погоди, скоро жена принесет! (Уходит.)

В я т к и н. Взаймы, что ли, взяла?

В а л я. Садись, радость моя, мне скоро уходить.

В я т к и н (спрятав что-то под газетку на подоконнике). Я завтра по бюллетеню получу.

В а л я. Нужны сегодня. Может, одно мероприятие провернем.

В я т к и н. Какое?

В а л я. Вечером узнаешь! Может, еще ничего не получится. Ешь горячее. Тебе с утра нужно горячее.

В я т к и н. Да? Это тебе Лидка сказала?

В а л я. А то я сама не знаю. Ешь, ешь, подкрепляйся.

В я т к и н. Ну, жена! Если ты меня не посадишь на землю!.. Протяну еще год-два… (Встает, снимает со стены пейзаж, выполненный из кусочков дерева.)

В а л я. Чего ты его снял?

В я т к и н. Да вот думаю, чего бы Федотычу подарить? Хороший человек!

В а л я. И все?

В я т к и н. Считаешь, мало?

В а л я. Дари, дари, конечно. У самих ничего нет, неси последнее.

В я т к и н (в своем обычном тоне, легко). Ничего нет? Нормально, ничего и не надо!

В а л я (швыряет на стол гнутую вилку). Как это — не надо?

В я т к и н. А зачем?

В а л я. Люди так не живут!

В я т к и н. А у нас все есть.

В а л я. Чего это, интересно? Молодость, что ли?!

В я т к и н. Любовь.

В а л я. Да? А еще есть жизнь! Это мне подарили на свадьбу, это мое!

В я т к и н. Делишь имущество?

В а л я. Его еще нажить надо! (Заплакала.)

В я т к и н (бросается к ней). Вот дурочка. Ну-ну, что ты, солнышко? Наше, наше, все общее!

Обнявшись, они стоят некоторое время.

В а л я. Ты со мной так не играй, а то у меня инфаркт будет. Ой, ну и день начинается. Чего на ноги-то надеть, подскажи. Вчера намаялась в сапогах.

В я т к и н. А надень мои кеды. Номер у нас, считай, один. А давай наденем ты — все мое, а я — все твое!

В а л я. Что ж я, действительно, совсем уже? И спецовка мужская, и в твоих кедах, и сплю в твоей рубашке. Не мужчина все-таки.

В я т к и н (с любовью). Да, не похожа. (Сел к столу.) Огурцов хочу засолить, пока есть в магазине.

В а л я. Чего-о? А ну давай, давай. Где хранить собираешься?

В я т к и н. Найдем. Люблю запасы! (Ест.) Рыба в томате. Капустки бы!

В а л я. Смешнуля ты мой. «Капустки». Мечтает, бедный. Сегодня, наверное, выпьем. Хочешь?

В я т к и н. В честь чего?

В а л я. А так, что ли, нельзя?

В я т к и н. Можно, да что-то неохота.

В а л я. Ой, идеал. Идеал. Не сглазить бы. Не пьет, не курит, в кино ходит. Разговаривает! Кому рассказать, не поверят. Ну, все, помчалась. (Кладет деньги на стол.) Купи чего к обеду. Только не бегом, а потихоньку. И бутылку. Слышь? Обязательно.

В я т к и н. Да кому, кому?

В а л я. Узнаешь. И не провожай. Увидят — позавидуют.

В я т к и н. Боишься все-таки.

В а л я (смеется). Боюсь! (Выходит.)

Вяткин провожает жену. Идут к сходням на берег и здесь расстаются. В это время к Вяткиным входит  С е л и в а н о в.

С е л и в а н о в (подошел к столу). Ну и чем она его кормит? (Заглянул в банку в консервами.) Не то! Наш Мурлон этого не жрет. Не то, не то.

Появляется  В я т к и н.

Ох, тезка, не то!

В я т к и н. Почему «тезка», с какого боку?

С е л и в а н о в. Я кривой, ты хромой, а вместе — два мужа, полтора мужика. А это… (взял десятирублевку) почему валяется? Пойдешь в магазин. Все это мне очень знакомо. Только не по этой жене, а по той.

В я т к и н. Ты бы шторки выдал — общежитие все же. Живем как на витрине.

С е л и в а н о в. Штор нету. Тут парами нельзя. Приводить тоже не положено. Вот и крутись! (Смеется.)

В я т к и н. Ну, выдай жалюзи. Они тут висели, петли для них остались.

С е л и в а н о в. Жалюзи пожарник снял — не полагается. И вот эти приборы (указал на электроплитку) — строжайше. Я из района комиссию жду — что я скажу про вас? Что отвечу?

В я т к и н. Лидия что-нибудь ответит.

С е л и в а н о в. Нет, это даже смешно. При чем тут Лидия? Нет, это ты к чему, Ан-натолий? Я к тебе обращаюсь, между прочим, вполне серьезно.

В я т к и н (поднимает глаза от книги). Не разменяешь?

С е л и в а н о в (смотрит на деньги). Тебе как ее разбить-то?

В я т к и н. Ну как? Как обычно: тебе — трояк, в долг, мне — семь сдачи.

С е л и в а н о в. Надо подумать. (Берет из рук Вяткина книгу.) А это зачем? «Защита овощных от болезней и вредителей». Родственники — все настоящие вредители. (Отдает книгу.) Когда будем урожай продавать, хе-хе? Эх, мне бы твои года! (Находит под газеткой помидор.) О, помидор. Розовый!

В я т к и н (вскочил). Он отравлен.

С е л и в а н о в. Не врешь? Жалеешь?

В я т к и н. Серой коллоидной полил. И, знаешь, Гурий, враз мучнистая роса пропала, как не было.

С е л и в а н о в. Да что ты?

В я т к и н. Следов нет. Я поражен. (Осторожно забирает помидор.) А этот — на семена.

С е л и в а н о в. Вот так и люди. С той женой я весь, весь оплесневел! Уж думал, Толик, и не подымусь. Худо-ой, худой стал! И что интересно — есть не хотел. Ну вот что хошь поставь на стол — не буду, не хочу. Ужас, аппетит пропал. Могу, а не хочу! Хочу, а не могу. Бывает такое явление. А они, Толик, она с тещей, и рады — расходов меньше. Ну, это люди? Жена называется.

В я т к и н (прерывает). Вчера провел обрезку — не жалеть! Вот в чем секрет. Любить, но не жалеть! Чувствуешь?

С е л и в а н о в. Нет, ну скажи, ну зачем брать мужика, если ты за ним не смотришь? Ведь это только губить живое. Всю молодость у меня украли! Правда, к сорока годам я свое взял, успел — во главе такого хозяйства, все на мне, лучше уж и не знаю где себя видеть. (Начинает закусывать консервированной рыбой.) Каждые два часа уже могу есть.

В я т к и н. Паразитов столько на каждое живое растение, ты представить себе не можешь!

С е л и в а н о в. Да-а, потянули они из меня, попили кровушки. Это я теперь вон какой! Ты вот посадил, ты смотришь, глаз не спускаешь. Это подход! Не-ет, кабы не Лидия, совсем бы я пожух.

В я т к и н. Подход — это главное. Те, что останутся совсем-совсем зеленые, дозреют в помещении. Расти они не будут, а зреть-то будут!

С е л и в а н о в (подчищая консервы). Они меня так и погоняли: «гнилой» да «кривой» — прямо в глаза. А я вон какой! В любящих-то руках.

В я т к и н. Да, руки нужны чуткие. Чуть что не так, сгрубил — все, не приживется. Не приживется! Вот тебе и растение.

С е л и в а н о в. А живота вообще не было. Яма! Вот тут — яма. Знаешь, Ан-натолий, ты в магазин не ходи, у тебя нога. А я как раз туда направляюсь. Тебе чего взять?

В я т к и н. Да я сам доковыляю. Ты разменяй, у Лидии, а я сам.

С е л и в а н о в. Да ты не стесняйся, голубь! Мне ж не так тяжело. Хлеба надо? Масла надо? Бутылку надо? Ну и все, сделаю, как себе.

В я т к и н. Валентина вроде чего-то говорила… Да, бутылку. Обязательно.

С е л и в а н о в. Ну, все, все, состыковались. (Берет деньги.) А ты сиди. Читай, ищи, фантазируй. Молодец, не зря бюллетенишь. И жалюзя я тебе устрою. Если пожарник, мы их сразу долой, а ему — бутылку в зубы. Пошли, дам. Сейчас и выдам. Ты все одно сидишь без дела. Ты себе не представляешь, какой же я был худо-ой, худой!

Уходят.

На берегу. О б и ж е н н ы й  и  Л а р и с а.

Просигналивают буксиры на реке. Шум работающей машины, потом тишина и появляется В а л я — в спецовке, в каске.

В а л я. Кончай итальянскую забастовку. Вставай, вставай, Петро, не ерунди.

О б и ж е н н ы й. Я устал.

Л а р и с а. Что ж, он тебе подчиняться должен? Мужчина все же.

О б и ж е н н ы й. Заткнись, тунеядка. «Все же».

В а л я. Получается, ты напился, тебя сняли, а я виноватая.

О б и ж е н н ы й. «Напился». А для кого я пил?! (Снова барахтается, прежде чем вылезти из покрышки.) Для себя я пил, ну? Я для техники пил! А ты теперь с моими запчастями мои деньги будешь огребать! Ну и кто ты? (Снова проваливается задом в покрышку.)

В а л я. Голосовал на собрании за трезвый коллектив, брал обязательства — ну вот и будь человеком.

О б и ж е н н ы й (Ларисе). А чего от нее ждать? Она вон ребенка бросила, на мужика променяла!

Пауза.

А-а, я понял! Я понял, кто под масть Толику. Да Танька-официантка!

Л а р и с а. Красивая пара.

О б и ж е н н ы й. Вот у кого фигурка! Ну, ничего, он ошибочку-то свою поправит!

В а л я. Дать бы тебе по башке. Иди к начальству, заявляй свои права. А я план срывать не намерена. Пусть другого кого пришлют. А то я пойду к директору.

О б и ж е н н ы й. Да жалуйся! Хоть в ООН. Она там будет посиживать на технике, а я, как баба, с бревнами надрывайся. Я с моим разрядом в помощниках у тебя не буду, не надейся! В пикет меня не загонишь; пускай там твой Толик ноги ломает.

В а л я (Ларисе). Вот и роди от такого — не обрадуешься. Где он, твой разряд? На бумаге! А на деле — пьянь.

О б и ж е н н ы й. Ты сначала напои, а потом оскорбляй. Чего уставилась?

В а л я. А ну, Лариск, поди сюда. У меня к тебе есть предложение. Да не бойся, ничего я тебе не сделаю.

О б и ж е н н ы й. «Не сделаю». А ты сделай! Сделай, сделай!

В а л я (Ларисе). Знаешь что? Давай иди на мое место. Согласна?

Л а р и с а. Как это?

В а л я. А вот так. Я — на его, а ты — на мое.

Л а р и с а. А как же он?.. Ой, да что ты. Я ничего не умею.

В а л я. Научишься!

Л а р и с а. Ну как же?..

В а л я (в бешенстве). А вот так же, и все! Пользуйся случаем, поняла? И пошла! (Бросает ей свои рукавицы.) Бери и пошла!

О б и ж е н н ы й (зашевелился в своем гнезде). Э, э! А ну, брось. Кидай, кидай.

В а л я. А ты молчи. (Ларисе.) А зимой вместе в ремонтную уйдем, до весны.

Л а р и с а. Ой, да ну вас, обоих. (Отходит.)

В а л я. Лариска!

О б и ж е н н ы й. Лариска…

Л а р и с а (вдруг кричит). Ты мне кто? Никто! И я тебе — никто! Что ты мне можешь дать? Ребенка-дебила?

О б и ж е н н ы й (начинает вставать). Ну, собака. Убью.

Л а р и с а. Чего ты угрожаешь? Правильно она говорит — пьянь и дурак! Лариска — тунеядка, а то еще чего похуже. А может, у меня случая не было! (Поднимает рукавицы.) Может, как раз мой случай! И пойду, и спасибо ей!

В а л я. Иди, иди на машину, не выступай. Ничего он не сделает, законы-то небось знает получше нашего! (Обиженному.) Ты свое пропил.

В а л я  и  Л а р и с а  уходят.

О б и ж е н н ы й (вслед). Ну, ты еще узнаешь, кто баба, кто мужик.

Дебаркадер. В я т к и н, Ф е д о т ы ч.

Ф е д о т ы ч. Толик! Глянь-ка, чего это там пылит? Не фургон, нет?

В я т к и н. «Газик». А чего сегодня ждешь?

Ф е д о т ы ч. Я уж со вчера начал. Выехали с овощами и пропали. Где вот они? Может, пьют, а может, кому на сторону завезли, разбойники. Уйду, честное слово, нет моих сил.

В я т к и н. А может, рессора лопнула по таким дорогам.

Ф е д о т ы ч. Может, и лопнула. Только я знаю одно: мне людям положено витамины отдать, а у меня солонина да частик, как в январе. А ты кого выглядываешь?

В я т к и н. Кривой взял гроши разменять и пропал.

Ф е д о т ы ч. Одна компания. Нам вместе и ожидать.

В я т к и н. Валентина сейчас на обед прибежит, а у меня опять крахмал.

Ф е д о т ы ч. А может, ко мне? Омлет даю. Натуральный. Вот бы нам с тобой подсобное хозяйство! Мы бы людей накормили.

В я т к и н. Уедем к моим родителям — организую в совхозе вот такие парники. Сегодня в газете прочитал про одного опытника. Гений!

Ф е д о т ы ч. Хочешь, дам совет? Даром. Бросай ты эти заработки сезонника, возьмись-ка за свое дело, вот как я — за свое. Беги, милый, беги отсюдова.

В я т к и н. Я хотел на свой дом по-быстрому заработать.

Ф е д о т ы ч. Ну-ну. Вот если бы жить двести лет! Вот тогда бы до всего дожил, всего дождался и ничего бы не пропустил. И все ошибки исправил. (Помолчав.) И женился ты рано.

В я т к и н. Ау тебя с женой?..

Ф е д о т ы ч. А что у меня с ней может быть? Ничего.

В я т к и н. Ясно.

Ф е д о т ы ч. Ничего тебе не ясно, думаешь, женился — это и есть главное мировое событие. А я тебе говорю: ничего это не решает! Не обманет мать родная да работа. (Загасил сигарету, собрался уходить.) Пойти петрушки порубить — все-таки витамины. (Увидел человека на берегу.) Толик, идут с работы навещать, из месткома.

Ф е д о т ы ч  и  В я т к и н  уходят. Появляется  П р и с я д ь к о, женщина с сумкой-портфелем.

П р и с я д ь к о (стучит к Вяткиным и входит к ним). А я к тебе, Вяткин, с радостью. (Проходит к столу, устало присаживается.) Вчера заседали, решили выделить тебе сумму — десять рублей. По болезни. (Выкладывает из портфеля апельсины.) Поставь чайку, горит. Это тебе от наших девочек! (Затем достает бутылку водки.) А это, сам понимаешь, от наших мальчиков! Ты практически здоров, не спорь, тебе можно. Что ж ты, Вяткин Коля, зелень у себя в горшках, смотрю, разводишь, а рядом на улице насаждения не оградишь? Козы-то все и пожрут.

В я т к и н. Какие козы, Марь Иванна?

П р и с я д ь к о. А-а, а люди? Люди-то похуже коз. Сейчас как раз помогала лозунг укреплять: «Все силы на борьбу с хулиганами!». А я скажу, не обижайся, Коленька, почему ты этого не делаешь. Потому что эгоист. Да, Вяткин, не спорь, ты тоже. Чай поставил? Нет. Ну вот! «Гуманист».

В я т к и н. Я эгоист, Марь Иванна? Да я все для людей.

П р и с я д ь к о. Да? А помидор кому отложил?

В я т к и н. Этот? Семенной, «салтыковский» называется.

П р и с я д ь к о. На семена? А то я за пятнадцать лет в месткоме всякого насмотрелась! (Роется в портфеле.) Вот тут еще одному несу, конфет. Позаимствую штучку, не грех к чайку. Вот тому этого (постучала по бутылке) нельзя — у него как раз от этого. А тоже, я тебе скажу, все время норовит на кого-то свалить, на что-то намекнуть. У меня, говорит, синдром. У меня у самой их пять! А ты, Николай…

В я т к и н. Анатолий.

П р и с я д ь к о. Ты, Толя, выпей, пока жена отсутствует. У вас как — ничего? Ну кто сверху-то?

Вяткин удивлен.

Кто у вас хозяин — ты или она? Я вижу, ты вроде как жмешься насчет этого. (Щелкнула по бутылке.) Ведь вот я курящая, а я тебе скажу, за спичками я обращаюсь только к женщине! Вот какое пошло время-то интересное. И ты тоже некурящий, угадала? Значит, только это! (Щелкнула опять по бутылке.) Ну, хоть это. Свалишь на меня — угостили, сама понимаешь!

В я т к и н. Неохота.

П р и с я д ь к о (смеется). Вот какой скользкий, не катается. (Принимая стакан чая.) Вот спасибо, удружил — горит все тут. Местком входит в быт! Слыхал? Утром по радио советы врача передавали. Селедки, говорит, надо есть кусочек. «Кусочек»! Это ж какую силу воли надо иметь? А я как сяду, как возьму ее — от головы до хвоста так и пройдусь. Наливай, наливай из бутылки, а то прокиснет. Поддержи компанию.

В я т к и н. Я вообще не пью.

П р и с я д ь к о (не сразу). Да что ты? Господи. Что ж ты, святой? Не спорь, сам Маркс сказал: ничто человеческое ему не чуждо. А для кого водка? Для людей!

В я т к и н. Рассказала бы, как там, в бригаде. Ну, не пью, ну, что мне теперь — застрелиться?

П р и с я д ь к о. Как-как? Тебя нет, а план все равно есть! Человека нет, помер, а земля крутится.

В я т к и н. Пойду завтра получать по бюллетеню — зайду к ребятам.

П р и с я д ь к о. Ох, не советую, Анатолий. Попортят они тебе настроение!

В я т к и н. А чего?

П р и с я д ь к о. А ты, конечно, не догадываешься? Их из-за тебя премии лишили.

В я т к и н. Как — лишили? Не имели права!

П р и с я д ь к о (рассмеявшись). Как это — не имели? Имели. Раз лишили.

В я т к и н. Подожди. За что? За что, за что?!

П р и с я д ь к о. Ты свалился с мостков по своей личной неаккуратности. Коля, давай, слышь, с тобой начистоту…

В я т к и н. Да прожектор не горел! И бригадир знает. И не первый раз он не горит, и на собраниях об этом раз десять говорили.

П р и с я д ь к о. Прожектора у нас всегда горят, Вяткин. Ну, выпил, ну, хорошо, закроем глаза…

В я т к и н. Да закона такого нет — лишать премии!

П р и с я д ь к о. Я говорю — значит, есть. Налей-ка еще, не жмись.

В я т к и н. Да не за это, не за это! (Махнул рукой, умолк.)

П р и с я д ь к о. Ну вот — расстроился. Расстроился?

В я т к и н. Да ну… Уеду.

П р и с я д ь к о. Ничего, это еще не горе. Напишем протокол, я тебе не враг, не спорь, ребята получат свое, и с тебя — никакого взыскания. Ну, выпил, ну, свалился, ну, маленько виноват… Ножку повредил.

В я т к и н. Я тебя понял: ты с начальством «технику безопасности» выгораживаешь, Ложкина.

П р и с я д ь к о. Ой, ой, Ложкина. Да тьфу мне Ложкин! (Допивает.) Ложкин, а? Прямо не ожидала.

В я т к и н. Да чего там, Марь Иванна. Его под суд надо! Он у нас на участке за все лето ни разу не был. Все же ясно.

П р и с я д ь к о. Да что ты мне Ложкина суешь. Картина-то знакомая — у вас всегда начальство виновато, а вы всегда все правы. Агуреев Миша обрушил на своем тягаче мост, а крику! Шуму! На весь район. Ложкин виноват. Ложкин тут здоровье потерял, старожил, трудится сколько лет, выручает коллектив, а ты его хочешь под суд подвести. Прямо внутри все задрожало. Вот даже эту пастилу — думаешь, так просто? Зашел в магазин, купил и пошел? Ее еще достать надо. Моими личными связями весь местком держится. Кому чего устроить — Присядько. Кого куда положить — Присядько.

В я т к и н. Дай бумажку.

П р и с я д ь к о. Какую?

В я т к и н. Чистую, чистую.

П р и с я д ь к о (не сразу). Пиши. Мне все равно, я — за справедливость. Ребятам премии не видать — ты им моральную сторону подпортил, а Ложкин все равно виноват не будет. На, две. Копию себе оставишь. Придешь! Принесешь! Слова разные для поддержания. Я, заметь, никого не обвиняю. Ни тебя, ни ребят, ни ваших, ни наших, ни Ложкина, ни бригадира! Надо, Вяткин Толя, мирно жить. А для чего местком? А так, собачиться. Или как этот, Морозов Витя, орет у магазина: «Кому устроили? Себе!» Ну и что это будет?

В я т к и н (подает заявление). На, забирай, мирный житель.

П р и с я д ь к о (читает). «По собственному желанию…» (Возвращает.) А это не по адресу, это, Вяткин, — в контору, в отдел кадров.

В я т к и н (начинает расходиться). Чего я тут сижу? Чего гляжу?! Берегу вашего Ложкина-Поварешкина! Пьяницы дождался. Так мне и надо. Вот, дорогой товарищ, что бывает, когда человек не на своем месте, а его свое место в другом месте ждет!

П р и с я д ь к о. Ты что, на меня, что ль, наводишь?

В я т к и н. Да на себя, на себя. Апельсины оставляй, а бутылку забирай. Это же надо — дожил! (Отдает бутылку.) И запомни: кто пьет, тот не отдает.

П р и с я д ь к о. Не ожидала, ну никак. (Прячет бутылку.) А насаждения все-таки огороди, хоть ты и сезонник, хоть сюда и за длинным рублем пожаловал. (Ушла.)

В я т к и н. Вот спасибо, так спасибо…

Появляется  В а л я, молча проходит к столу.

В а л я. Я сейчас встретила Присядько… (Прочитала заявление.) Им этого и надо! Не понимаешь?

В я т к и н. Раз они так, я не хочу с ними иметь дело.

В а л я. А со мной ты советовался? Мы кто — семья или кто? (Прилегла на кровать, ноги на полу.) Колхоз. Им этого и надо! Накатал, смелый какой. Обед сготовил? Она Ложкина защищает, а ты ей помогаешь!

В я т к и н. А ты чего, мать? Машину отняли?

В а л я (показывает «фигу»). Во — видал? Как у меня отнимут? Я не ты! В магазин ходил?

В я т к и н. Да, понимаешь, Кривой взялся разменять и пропал.

В а л я (садится). Чего менять? Деньги?

В я т к и н. У нас же с ним условие — общежитие-то для холостяков. Трояк в неделю, такое дело…

В а л я. Да он — декорация! Лидка всем заправляет! Глаза-то на жизнь хоть какие надо иметь? Не давай ты ему ничего, гони ты его взашей. Кладовщик он при Лидке, альфонс несчастный. И шеф-повару зачем про мою Валюшку растрепался? Хвастаешься, что ли? Посмотри на людей — все молчат! Как, что у них — никто не знает, а про нас все знают! Теперь у тебя есть кому сказать, скажи мне, а я — тебе, ну и хватит!

В я т к и н. С Лидкой ты же в открытую.

В а л я. Лидка — деловой человек! Без таких не обойтись.

В я т к и н. А Федотыч — хороший человек, без таких что, можно обойтись?

В а л я. Учи ученую. Подать заявление легче всего, а деньги отдать и того легче — их заработать трудно. Тебя эта Присядько вокруг пальца обвела и вывела. Я сегодня четыре раза хотела бежать к директору и два раза все вообще бросить и уйти куда глаза глядят!

В я т к и н. Я не хочу, понятно? Не хочу, чтоб из меня алкаша делали. Пусть сами в своих аферах разбираются.

В а л я. Ну, ясно, ясно. Как же ты собираешься семью строить? Сейчас двое нас, а по существу, — трое, с Валюшкой вместе, а потом, может, и четверо! Таким путем, мой хороший, ты ничего никогда не добьешься. (После паузы.) Скучно мне стало, тоска. Что ж тебя все облапошивают, все обыгрывают, а? Ну вот куда ты сейчас смотришь, что ты там увидел?

В я т к и н. Ну, значит, я плохой игрок.

В а л я. Ну да, «мечтатель», «романтик», «жить не умею», зато я человек с большой буквы, а вы все — дерьмо. Так что ли? Живешь без принципов, а воображаешь — герой.

В я т к и н. Кто это — без принципов? Я — без принципов?

В а л я. Ты, ты. (Заглянула в кастрюлю на электроплитке.) Обед, называется. Спасибо, Федотыч рядом, даст чего-нибудь рабочему человеку.

В я т к и н. Зачем же ты живешь со мной, зачем замуж вышла, если у меня нет никаких принципов? Ни принципов, ни денег, ни дома, ни ковра, ни телевизора?!

В а л я. Тише, тише. Тоже мне — сатирик Михалков, тоже мне — «Фитиль». Сиди, сиди без штанов. А я-то дура, бегаю, устраиваю, деньги занимаю!

В я т к и н. Чего это ты устраиваешь?

В а л я. Не «чего», а «кого». Тебя, мой муженек. На интересную работу с перспективой — персональным шофером! Это тебе не с багром стоять.

В я т к и н. Это что, директора возить? Да пошли вы все от меня!

В а л я. Да уж пошли, пошли. И вы пошли, и мы пошли, счастливый путь. (Откусывает помидор.) Помидорщик. (Морщится и выбрасывает помидор за окно в реку.)

В я т к и н. Ты что сделала? Это же семенной!

В а л я. А я и знаю — тебе помидор дороже человека.

В я т к и н. А ты не хватай чужое, не имей этой привычки — хватать чужое!

В а л я. Что-что-что?!

В я т к и н. И как муж я тебе официально заявляю: или мы отсюда уезжаем вместе, или я один. Да, я помидорщик, а не бобик с газетой за баранкой, пока хозяин сидит на работе. Я прирожденный агроном, к твоему сведению.

В а л я. Ты прирожденный себялюбец: другие — для семьи, а ты — для себя.

В я т к и н. А агроном должен работать и жить на земле своего детства, где он родился и вырос.

В а л я. Размечтался тут, на своих помидорах, как курица на яйцах. Буду я с ним в деревне гнить, лепехи коровьи подбирать! Чужие, правду ты сказал, чужие мы и есть. Я это давно знала.

В я т к и н. А я сейчас узнал.

В а л я. Вот дура!

В я т к и н. Это я дурак — подруга жизни, свет в окошке.

В а л я (взрываясь). Да ты знаешь, кто я?! Жизнь теперь у меня вот где! (Показала сжатый кулак.) Все будет по-моему, как я захочу!

В я т к и н. Нет, будет так, как я захочу. (Достает большую дорожную сумку, с треском открывает замок-молнию, начинает собираться.)

В а л я (схватив кусок хлеба и косынку, бросает на ходу). Нет мужа, и такого мне не надо — проживу! (Выходит.)

Вяткин в растерянности бросает сумку, в смятении чувств не может ни на что решиться.

Вечер. В комнате беспорядок. На полу посреди горшков с растениями сидит  В я т к и н. Появляется пьяненький  С е л и в а н о в.

С е л и в а н о в (не сразу). Один?

В я т к и н. А-а. Думал, к утру заявишься.

С е л и в а н о в. Тут такое завернулось… Такие события!..

В я т к и н. Представляю.

С е л и в а н о в. Да-да, не ожидал. От кого-кого, но от нее!.. Просто страшно.

В я т к и н. Деньги на бочку.

С е л и в а н о в. Деньги? Деньги! (Смех.) Деньги не проблема. Совесть. Вот проблема — сидит в тебе и точит. Пожалуйста, трешка. (Смех.) Друга встретил, фронтового.

В я т к и н. Не знал — ты, оказывается, с фашистами сражался, успел.

С е л и в а н о в. Да не я, он воевал. А для меня кто воевал, тот и друг — я для него на все готов. (Смеется.) «Деньги». Что ты сегодня с утра — деньги, деньги. Не узнаю тебя, Ан-натолий. Вот — кладу трояк, за мной семь. Семь. Понял? Я вообще больше к этому (развел руками) отношения не имею. К этой организации. (Смех.)

В я т к и н. Серьезно? Ревизия накрыла? (Поддерживает разговор с Селивановым, не вникая в суть, лишь бы он отвязался.)

С е л и в а н о в. Вот именно, что ревизия! (Хохочет.) Я сам себе ревизию устроил.

В я т к и н. Давно пора.

С е л и в а н о в. А ты спроси, спроси. Умей к человеку в душу заглянуть — он тебе такое откроет…

В я т к и н. Ну, выпил, вижу. Может, мало? Возьми — добавь.

С е л и в а н о в. Да что вы мне все водку суете. Что я, пьяница?! Что я, сам себе достать не могу?

В я т к и н. Гурий…

С е л и в а н о в. А?

В я т к и н. Слушай, друг, ты чего меня изводишь? Пришел — говори.

С е л и в а н о в (повеся голову на грудь). В декабре — сорок, а я опять, оказывается, никто.

В я т к и н. И все события?

С е л и в а н о в. Считаешь, мало?

В я т к и н. Брось ты из-за ерунды убиваться. Кто тебе сказал, что ты никто?

С е л и в а н о в. Лидия. (Поднимает руку с ключами вверх, драматически.) Видал?!

В я т к и н. Видал, видал и слыхал — ты их из рук не выпускаешь.

С е л и в а н о в (швыряет ключи об пол). Металлом. Липа! Ни один ключ к ее делам не подходит. Сейчас обнаружил. Нет, ты еще не понял?

В я т к и н. К каким делам, Гурий?

С е л и в а н о в (сквозь пьяные слезы). А ни к каким. Все вранье и обман. Толик! Я ж со всей душой, а она?.. Кормить-то кормила, этого не отнимешь, но… Эх, Толик, Толик. Ты мне скажи, что мне делать? Как с ней поступить? Убить? (Начинает смеяться.) Утопить?

В я т к и н. Она тебе не верит?

С е л и в а н о в. О! Нет, ты теперь понял? Половина ключей — фальшивка! А я — дурак дураком. В декабре — сорок, а кто я? Толик…

В я т к и н. Взял бы да ушел… как я.

С е л и в а н о в. А ты куда? (Тут только замечает, что Вяткин собрался в путь-дорогу.) Толик, друг… (Встает.) Понял. Когда?

В я т к и н. Катер? (Как-то невесело.) Да скоро.

С е л и в а н о в. Все. Едем! Сейчас и поедем. (Убегает.)

Одновременно с разных сторон навстречу друг другу появляются  В а л я  — она возвращается с работы — и  Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Валька, чепе! Собрались уезжать, и твой и мой.

В а л я. Где он?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. В каюте, на чемодане — ждет вечерний рейс.

В а л я (не сразу). Что ж делать?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Как — что? Переодеваться! И в бой!

В а л я. Господи, как я устала, как мне тяжело все это, Лидка…

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ничего не тяжело, а как ты думала? Тяжело будет, когда его не будет!

Уходят. К  В я т к и н у  возвращается  С е л и в а н о в; он в теплой куртке с воротником из цигейки, в шапке, в руках — столярный ящик с набором инструментов.

С е л и в а н о в (очень довольный). Ну, завел — волчком пошла.

В я т к и н. Смотри-ка — ты плотничал?

С е л и в а н о в. «Плотничал». Я, друг ты мой, могу дворец построить!

В я т к и н. Это все? Больше ничего не берешь?

С е л и в а н о в. А настоящий мужчина — он с собой ничего не берет в таких случаях, окромя одного, ты знаешь чего! (Поигрывая топориком.) Я все могу! Могу печь, могу дверь, и ружье, и зуб выдерну — не ахнешь! Знаешь, какие гонорары будем получать!

В я т к и н. Хороший у тебя ящик. (Показывает на свои горшки с зеленью на полу.) Погрузить туда и…

С е л и в а н о в. Но-но-но, это наш хлеб. «Ящик». Мы с ним в любой точке застрять можем — на вес золота! Валентина твоя прискакала, у Лидии сидит… Смеются чего-то. Им смешно!

В я т к и н. Да я ей не нужен. Ну кто я такой? Тракторист, потом — армия, потом — вот… увлекся овощными. Ну и устраивайся сам! А другой тут ни при чем.

С е л и в а н о в. Другой тут всегда ни при чем. Эх, друг ты мой Ан-натолий, нам бы тысчонку! Я бы тебе сам такой дом отгрохал. Все бы оборудовал, не хуже городского. Без баб, сами, артелью. Любой позавидует. Ведь я какой, если по сути? Ведь я тоже романтик — куда меня только не заносило! И на ГЭСе! И на газе! И на рыбе! И на Колыме!

В я т к и н. Раз мешаю, значит, все — надо уходить. Мне делать здесь нечего, сам понимаешь, на дом я как-нибудь заработаю, а ее туда везти — не имею права, она не хочет. Это она мне — судьба. А что ее судьба — еще неизвестно. Может, работа. И дети. Сейчас с женщинами такое творится, что никто понять не может.

С е л и в а н о в. Если бы не бабы!.. Если б я на них не пронадеялся… Я бы уже… замминистра был. Но ничего — я еще!.. Сорок лет еще не срок.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (возникает в открытом окне). Гурий, Гурий. Звонили из района — бумагу подписать надо.

С е л и в а н о в (садится, важно). Какую еще бумагу?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Опись.

С е л и в а н о в (надевает шапку). «Опись».

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ты уезжать-то уезжай, воля твоя, Гурий Вананыч, но я важный документ за другого подписывать не имею никакого права — меня за это посадить могут. Не примешивай семейные чувства к делу. Ты этим не шути, документ очень срочный. Не я тебя поставила на должность — не мне тебя лишать подписи.

С е л и в а н о в. Спохватилась. А я тебе что говорил? Без меня опись недействительна. А я не знаю, что там у тебя, — я всего не видал. (Поднял связку ключей с пола.)

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Как — не видал? Все видал.

С е л и в а н о в. Где же все? (О ключах.) Тут не все.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Это что — угловая кладовая?

С е л и в а н о в (рассмеявшись). Ага, созналась!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Хорошо. Пойдем, покажу. Все покажу.

Входит  В а л я — в туфлях Ждановой-Селивановой, в ее юбке, походка независимая.

С е л и в а н о в (важно). Значит, Толик, я сейчас. Подпишу — зачем женщин обижать? Они и так без нас тут…

В а л я. Иди, иди. Без вас как-нибудь.

С е л и в а н о в  проворно уходит.

Ой, устала. Начертоломилась, ноги не держат. (Садится — туфли ей тесны.) А чего это твоя рубашка лежит? Пойдешь куда? В клуб?

В я т к и н. Почему — моя? Она твоя.

В а л я. Что значит — моя? Толик…

В я т к и н. Ты ее купила, она твоя. Еще до свадьбы.

В а л я. Но я ж тебе ее подарила. Ты что, подарки, что ли, возвращаешь? Так и скажи — возвращаю подарки.

В я т к и н. Так и говорю.

В а л я (помолчав). Какой же ты несерьезный человек. (Сбрасывает туфли.)

В я т к и н. Какой есть.

В а л я. Зачем увозил, зачем все начинал? Если через два месяца собрал чемодан. Что я такого сказала? Чем я тебе не угодила? Если чувства не проверил, зачем тогда сюда вез?

В я т к и н. «Вез». Что ты — мешок с углем?

В а л я. А как же — я женщина! Меня везут.

В я т к и н. Это я тебя не устраиваю…

В а л я. Да чем?

В я т к и н. Да всем.

В а л я. Чем, чем?

В я т к и н. Жить не умею.

В а л я. Сначала никто не умеет — учатся.

В я т к и н. Ты одно хочешь, я — другое…

В а л я. Да ничего я не хочу! Хочу, чтоб у нас было хорошо, и тебе и мне, вот и все мои мечты.

В я т к и н. Я увлекаюсь овощными — ты их видеть не можешь.

В а л я. Да пожалуйста! Да хоть всю комнату заставь!

В я т к и н. Зачем же — всю? Как будто не понимаешь.

В а л я (помолчав). Понимаю. Собрался. (Стукнув по столу.) Завтра же уеду! Брошу все и уеду.

В я т к и н. Почему? Тут тебя все на руках носят, машину дали…

В а л я. Иди ты со своей машиной. Не буду я здесь одна, хоть озолоти.

В я т к и н. Вернешься к отцу… Потом спишемся.

В а л я (голос дрогнул). «Спишемся». Ты за меня не решай. Еще говорил — Валюшку возьмем. Вот интересно было бы: она б тебя папой назвала, а папа был — и сплыл. Отец так все и предвидел. (Плачет.)

В я т к и н. Да я-то чем виноват? Это ты во мне разочаровалась.

В а л я. Тебе — слова разные, а мне — хоть не жить. Не хочешь шофером — оставайся на своем месте.

В я т к и н (горячится). Да нет у меня тут своего места!

В а л я. Хочешь к своим в деревню? Поедем, разве я против? Но месяц, до конца навигации ты можешь потерпеть?

В я т к и н. Там машины твоей нету, там болота да лен.

В а л я. Везде надо усилия прикладывать, что-нибудь и для меня найдется. Просто здесь мне немножко повезло.

В я т к и н. А меня там ждут, ну и как быть?

В а л я. А чего, известно как (горько пошутила): мужчина в доме — первое лицо.

В это время на дебаркадер прибыл  О б и ж е н н ы й. В руках — две связанные вместе коробки торта и пучок цветов.

О б и ж е н н ы й (во все горло). Валюха! Стругалева!

В а л я. Это он.

В я т к и н. Кто?

В а л я. Да этот, Петро.

О б и ж е н н ы й. Цветик!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (появляясь). Ну, я цветик, чего орешь?

О б и ж е н н ы й. Пришел поздравить. (Садится на лавку в проходе к причалу.)

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ты уже, напоздравлялся. (Садится рядом.)

О б и ж е н н ы й. Валькиного супруга хочу поздравить, лично.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Какого еще супруга? Его нет, уехал.

О б и ж е н н ы й. Второго. Нет, третьего.

В а л я (выходит к нему). Тебе чего?

О б и ж е н н ы й. А ты почему меня в дом не приглашаешь? Боишься? Думаешь, спряталась мышка в норушку?

В а л я. Мало мне тебя на работе? Шел бы отсюда… по-хорошему.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Торта принес, цветочки! Он поздравит и уйдет. Петро, ты поздравишь и уйдешь.

О б и ж е н н ы й. Ага, поздравлю и уйду. Все уйдут. Разойдемся!

В а л я. Знаю я его поздравления.

О б и ж е н н ы й. Она чего-то знает! Слыхали? И я чего-то знаю, а ее малец чего-то не знает! И чего он такого не знает? Мы с ней знаем, а он не знает!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (пытается поднять его с лавки). Пойдем, пойдемте все ко мне. Чай поставим! Посидим, все так хорошо. (Зовет.) Гурий! Гурий Вананыч! (Вале.) Это что — из-за машины, что ли?

О б и ж е н н ы й. Она думает, на мое место села, а мне обидно! Чужая бы села — это одно, а то ведь своя! (Кладет руку Вале на плечо.)

С е л и в а н о в (появляется). Здоров, Петро. Давненько не заглядывал, зазнался.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Давай его к нам. Гурий, бери, бери его, не стой. Пойдемте к нам, и ты, Валентина, попьем чайку и разойдемся.

О б и ж е н н ы й. Слушай, Кривой! Как бы тебе показалось, если б твоя баба над тобой верх взяла?

С е л и в а н о в. Какое сравнение. Ты у нас завсегда первый, всегда наверху! Ну, встаем, что ли? (Подхватывает под руки.) Оп-па!

О б и ж е н н ы й. Во, сказал! Я — и у ней первый! Че, неправда?

В а л я. Болтай… чушь всякую.

Появился  В я т к и н, он без палки, хромает.

О б и ж е н н ы й. После Михаила, конечно. А че скрывать? От мужа.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ах ты, морда, я тебя поняла — пришел людям жизнь портить?

О б и ж е н н ы й (сует цветы в руки Вяткина). На. Поздравляю.

В я т к и н. С клумбы надергал. С чем?

О б и ж е н н ы й. А с женой хорошей!

В я т к и н (бросает цветы на лавку). Чего тебе?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да врет все, спьяну, нету ничего!

О б и ж е н н ы й. А я с ей жил.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (вскрикивает). Ой, ой, да чего ты мелешь, идиотина, зачем женщину обижаешь?!

С е л и в а н о в. Толик, Толик, на, держи. (Подает ему палку.) Обопрись!

В я т к и н. Подождите, подождите. (Обиженному.) Что ты делал?..

О б и ж е н н ы й. Жил я с ей.

В я т к и н. Ну и что?

О б и ж е н н ы й. Как это?

В а л я (плачет). Да врет! Врет он чушь разную!

В я т к и н (Обиженному). Ну и что?

О б и ж е н н ы й. Как — что? Ничего!

В я т к и н. Ничего? Ну и все.

О б и ж е н н ы й. Нет, не все!

В я т к и н. Да ты не волнуйся. Сказал — и ладно, молодец.

В а л я. Да он нарочно! Он мне отомстить хочет!

В я т к и н. А ты зачем его обижаешь, Валентина? Ты вон какая! А он вон какой.

Все, кроме Обиженного, засмеялись.

Нехорошо, Валюша. Нечестно.

Все опять засмеялись.

О б и ж е н н ы й. Ну, понял: какая жена, такой и он. Одна шайка. Ты что? Не мужик?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да он-то — мужчина, да ты-то — дерьмо!

О б и ж е н н ы й. Понял, понял, ну, понял — одна шайка.

Ф е д о т ы ч (появляясь). Чего, слышал, смеялись? Чего смешного?

В я т к и н. Да тут один… упал.

В а л я (смеется). Правда что.

О б и ж е н н ы й (уходит). Я до месткома дойду! Я там открою!

В я т к и н. Письма! Письма пиши! Тундра.

С е л и в а н о в (Вяткину). А я бы врезал.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да ты бы. Ты вообще!..

Сигнал (сирена) катера.

Ф е д о т ы ч. «Агитатор» показался. Хоть его дождался.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Федотыч, ко мне гость вечером — мы у тебя в столовой посидим. С музыкой.

Ф е д о т ы ч. Сидите.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Поможешь?

Ф е д о т ы ч. Помогу чем могу.

В а л я (мужу). Толик…

В я т к и н. А? Ну, чего, Валюша? Все в порядке.

В а л я. На «Агитаторе» отец нам с тобой валенки послал.

В я т к и н. Валенки — это вещь. Съездить туда надо.

В а л я. Ой, но ты у меня… (Непонятно — то ли смеется, то ли плачет.)

В я т к и н. А это кто еще там?

На берегу появилась  Л а р и с а; в руках у нее такая же коробка с торгом, как у Обиженного.

В а л я. А это опять ко мне. Моя новая помощница.

В я т к и н. Ну, эту бери на себя.

В а л я. Чего ты пришла? Ко мне?

Л а р и с а. К тебе. Да ничего, так! Думала, может, посидим… не откажется.

В а л я. Иди сюда, к нам!

Шум подходящего катера. Селиванов набрасывает чалку на железную тумбу.

Г о л о с  в  м е г а ф о н. Федотыч! Принимай бананы!

Ф е д о т ы ч. Это что? Заместо всего?

Г о л о с  в  м е г а ф о н. Анекдот знаешь? Что было раньше — курица или яйцо? Раньше было все!

На руки Федотычу летит коробка с яркими ярлыками. Сигнал автомобиля.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (выбегает на палубу, Вале). Это завгар приехал! Ты что, забыла?

В а л я (смотрит на Вяткина). Да нам не надо.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (ахнула). Как — не надо?

Сигналы автомобиля.

Это сегодня вам не надо. А завтра опять надо. Такой человек к вам в дом пришел! Да он может все.

В а л я (мужу). Знакомься — Лариса.

В я т к и н (подает руку). Толик.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Крутись как хочешь, но чтоб меня не подводить, поняла? (Посмотрела на Ларису.) А она зачем? Не надо.

В а л я. Она со мной.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Я вижу, ты вроде меня — чем дранее, тем милее.

Появляется  з а в г а р — видный мужчина с большим добродушным лицом и солидными жестами.

З а в г а р (повернувшись в сторону берега, махнул рукой). Через час! (Посмотрел на женщин, снова сделал отмашку.) Через два!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (Ларисе). И ты приходи, но чтоб тихо. (Идет навстречу завгару.) А-а, дорогой наш! (Сделала отмашку, подражая завгару.) Через три! (Берет под руку завгара.) Бананы завезли — как раз!

З а в г а р. Здрасс, товарищи. Это у нас банан — банан. А там банан — не банан! (Подает руку Вяткину.) Верно?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да-а?

З а в г а р. Проще картошки. (Смотрит на Вяткина.) Он?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да что ты все дела да дела! Что тебе он, ты ко мне пришел. (Уводя завгара, грозит кулаком Вале и Вяткину.)

В я т к и н. Ну, иди, развлекай начальника.

В а л я. Я хотела как лучше…

Вяткин идет к причалу и начинает помогать Федотычу разгружать ящики.

Прошел час. Вечер, в столовой гуляют. Музыка. На сдвинутых вместе столиках — бананы в тарелках, бутылки, консервы и т. п. З а в г а р, рядом — Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а, В а л я, Л а р и с а, С е л и в а н о в  и  Ф е д о т ы ч, в белом колпаке и белой куртке.

Ф е д о т ы ч (накручивая с силой краем тарелки бумажные салфетки, нарезанные треугольником). Это все штучки, ты мне дай ассортимент.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. А ты послушай, послушай! Человек учит культуре стола!

З а в г а р (продолжая невозмутимо). Нож ложи сюда (кладет), острием вовнутрь, к персоне. Вилку, ну, этим, колотьем — только вниз.

Ф е д о т ы ч (втыкает бумажные салфетки в стаканы, завгару). Ты мне дай ассортимент! Ты мне завези витамины! А уж там как-нибудь съедят.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Опять ты свернул на чего не надо. Мы гуляем, отдыхаем! (Встает, притопывая и пританцовывая, приглашает завгара на танец.)

С е л и в а н о в (закусывая). У нас все съедят! И выпьют.

Л а р и с а. Валь, Валь, ну давай с тобой сепаратно. Трудовую карьеру все-таки начинаю! (Чокаются.) А твой че не идет?

В а л я. А он этого не любит.

Л а р и с а. Толик! (Смеется.)

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (танцует с завгаром). Сколько уж мы с тобой на Севере? Скоро двадцать? А думали, годика на три. И сын вернется из армии — опять к тебе!

З а в г а р (широко). Приводи. Всех приму! (Притопнул в танце.) Всех зачислю.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. А ты еще ничего!

З а в г а р. А мы еще могем!

Л а р и с а. Валь, Валь, ну чего ты какая? На работе такая боевая — ты мне понравилась. На всю жизнь!

В а л я. Я сегодня замуж вышла.

Л а р и с а. А я сегодня развелась!

З а в г а р (Ждановой-Селивановой). Чистота у них кругом! Как языком все вылизано.

Л а р и с а. Где это, где это все?

В а л я. Да в Монголии. Петр Ильич в Монголии работал по приглашению.

З а в г а р. Или возьмем ту же рыбу.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ой, рыбки б сейчас — самый раз. Да где ж ей быть? Вот он сидит, общественный рыбнадзор, — разве ж он подпустит?

З а в г а р. Там, чтобы вот так — лови сколько хочешь и чем хочешь, — шалишь, нельзя. Купил лицензию — садись, можно.

Л а р и с а. Порядок в Монгольской Республике.

З а в г а р. Культура!

С е л и в а н о в. Это что, на удочку? (Хохочет.) Чего ж там принесешь?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (предостерегающе). Гурий, Гурий. Заказывай у Федотыча еще бананов.

Ф е д о т ы ч (ворчит). Мне завтра народ кормить, обойдетесь.

В я т к и н (в дверях, весело). Люди, вы тута? А я к вам. Берете?

Л а р и с а. Берем, берем!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Толик пришел, Анатолий Палыч припожаловал! Он у нас непьющий, некурящий. Спокойный, выдержанный. (Ведет Вяткина за руку к завгару.)

С е л и в а н о в. «Пять звездочек»!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Дайте ему тарелку, вилку, бананов дайте кило! Пришел, милый, со всеми-то легче. Инфаркты, пишут вон, от одиночества.

Л а р и с а. К жене пришел! Соскучился и пришел.

З а в г а р (похлопывая Вяткина по спине). Молодой ишшо.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. И я говорю: пока молодые, надо жить. Радоваться надо, надо дышать полной грудью! Придет время, старость, болезни — еще наплачемся.

Л а р и с а. Ая начну смеяться к старости.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (нахваливая Вяткина). Он у нас семейный, золотой, серебряный — друг без дружки никуда. Садись, Анатолий Палыч, садись сюда — вот твое законное место, рядом с Петром Ильичом.

З а в г а р (Вяткину). Рекламу тебе создает. Ты чего не шел, сидел вне общества?

В я т к и н. Да дела разные заканчивал.

З а в г а р. Закончил?

В я т к и н. Закончил.

З а в г а р. Тогда на, выпей.

С е л и в а н о в. Начал дело — гуляй смело! (Смеется.)

Л а р и с а. Может, кого из ребят сверху пригласить, из общежития?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Тебе все мало? Смотри, какие мужчины!

С е л и в а н о в. Короли!

Ф е д о т ы ч (несет из кухни бананы). Да ладно вам. Бананы завезли, а овощи простой нету.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Тебе что сказано? Приди завтра на работу в кабинет — и стребуй. Человек отдыхает.

З а в г а р. Знаешь, где овощ?

Ф е д о т ы ч. Где?

З а в г а р. А в Монголии. Огурцы — во!

Ф е д о т ы ч. Да ладно тебе.

С е л и в а н о в. Климат.

З а в г а р. Руки.

Ф е д о т ы ч. Вот где машина? Где?

З а в г а р. Ты меня спрашиваешь?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (прерывает Федотыча). Надоел. Ух надоел. У тебя собрание или гости? Ты чем нас угощаешь цельный вечер? Ноешь, ноешь. Сил нет.

Ф е д о т ы ч (ворчит). Помидор этих я только в нонешнее лето и видел вот у него в окопе.

С е л и в а н о в. Видел? Ну и хватит. (Смеется.)

З а в г а р. Где-где — в окопе?

С е л и в а н о в. Толик, принеси нашему Федотычу помидор.

Ф е д о т ы ч. Руки, руки. Руки! Вон у него руки — и что толку? Ты ему дашь оранжерею? Дай ему возможность — он тебе сделает. Все будет.

В я т к и н. Федотыч, сейчас не об этом речь.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да что вы с этими помидорами прямо с ума посходили! Зачем они ему? Будет Он у нас в деле. (Завгару.) Будет он у нас в деле?

З а в г а р. Будет, будет. Так все-таки как же?..

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (прерывает). Толик, будешь ты у него в деле?

В а л я. Лида, зачем ты зря. Чего, не поняла, что ли?

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. А я тебя не спрашиваю. Я его спрашиваю. Он твой муж законный и первое лицо. Толик, говори.

З а в г а р. Замолчите.

Становится тихо. Короткая пауза.

Кто сказал про оранжерею?

Ф е д о т ы ч (не сразу). Я сказал… (по складам) про оран-же-рею.

З а в г а р. Кому ты сказал про оранжерею?

Ф е д о т ы ч. Тебе я сказал про оранжерею.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да глупость это все, не бери в голову!

З а в г а р. Нет, кто здесь агроном, я спрашиваю, в конце-то концов? (Вяткину.) Ты?

В я т к и н. Ну, я. Отчасти.

З а в г а р. Иди сюда. Иди сюда.

Вяткин подходит.

Учился? Почему «отчасти»?

В я т к и н. На курсах.

З а в г а р. Курсы — это ерунда. Тут что? (Стучит в свою грудь.) Тут что?

В я т к и н. Тут? (Достал из кармана пакетик.) Семена.

Короткая пауза.

З а в г а р. Да, это серьезно. (Развернул пакетик, посмотрел, вернул.) Зачем ты идешь ко мне в гараж?

В я т к и н. Нужда заставляет. Да нет, я с охотой.

В а л я. Толик, какая нужда? Я что, отказываюсь?

В я т к и н. Я отказался.

Ф е д о т ы ч (Вале). Ах ты… женщина. (Вяткину.) Зачем ты ее слушаешь? (Вале.) Ты его слушай. Он талант, его поддержать надо! А-а, так вы вон что… Ну, все, меня здесь нету. (Сбрасывает с себя куртку, снимает колпак.) А-а, так вы вон как — в гараж его! (Идет к выходу, Вале.) Гарнитурщица.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а (вслед). А ты бобыль! Жена неизвестно где, дети брошены. Народ, вишь, он кормит, кормилец!

Ф е д о т ы ч (неожиданно возвращается). Человек делом занимается, так он вам поперек глотки!

С е л и в а н о в. Давай, Федотыч, круши их!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Озверел ты, что ли? При чем тут мы? Мы гуляем, отдыхаем…

Ф е д о т ы ч (прерывает). Каждый! Каждый человек, будь он хоть Наполеон или сапожник, — каждый думает: а как я прожил? Что сделал? Ведь в каждом — что-то живое, в каждом душа просит! (Сбавив голос.) Живешь для других, не для себя. Если б на женщин да на жратву я свою жизнь тратил, мне б сейчас — на все плевать. (Уходит.)

Оставшиеся некоторое время молчат.

С е л и в а н о в. Идейный.

З а в г а р. Понятно, понятно.

С е л и в а н о в. А я ему полки не сделал. А обещал. (Смеется.) Свинья я.

З а в г а р (смотрит на Вяткина). Понятно.

Л а р и с а. Алло, мы ищем таланты!

С е л и в а н о в. Бабы! Бабы все, Федотыч прав. (Ларисе.) А ты не смейся. «Ищем таланты, алло». Толик! Голубь! Едем. Где мой ящик с инструментом? Сейчас как дунем по России! Личности мы или не личности?

Музыка — Вяткин поставил пластинку в музыкальном автомате.

(Пускается в плясовую.) Эх, жизнь моя! Или ты приснилась мне?!

В я т к и н. Валентина! Ну-ка, давно мы с тобой не плясали.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Куда тебе, с ногой.

В я т к и н (танцует с Валей). Вот мой огурчик! Вот мой помидорчик! Между прочим, между прочим, помидор по-французски будет поме д’амур — яблоко любви. Правильно я говорю, Петр Ильич? (Вале.) Да брось ты хмуриться! Будем жить — не тужить…

Валя вырывается из его рук и отходит.

Гурий! Наливай, друг. Мужик я или не мужик? (Завгару.) Не запойный, не волнуйтесь, и с огородом все, завязал — весь сгорю за рулем!

В а л я. Поставь стакан. Поставь.

В я т к и н. Не поставлю. Твое здоровье.

В а л я (отнимает). Не надо, не надо мне этого здоровья. Не хочу. И тебя таким видеть не хочу.

В я т к и н. Да почему? Почему? Что я…

В а л я. Потому что на себя не похож.

З а в г а р. Слушай, Вяткин, а ты фамилию мою знаешь?

В я т к и н (не сразу). Знаю, конечно.

З а в г а р. Назови.

В я т к и н. Рыжиков.

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Ой, да что ты, кто ж тебя не знает? Тебя вся область знает.

З а в г а р (делает отмашку). Никто меня не знает. Вот он (кивок в сторону Вяткина), может быть, знает. Может быть! Ну-ка, ну-ка, вспоминай, агроном с курсов! Кто такой Рыжиков?

В я т к и н. Рыжиков, Рыжиков… «Опыты с сеткой»? Или, иначе, — «опытный Рыжикова». Ваш?

З а в г а р. Во-от где я! Нашел, молодец, Вяткин. Во-от где я остался! Имей в виду, Вяткин. Вот был я Рыжиковым двадцать лет назад, а теперь — Петр Ильич. Помнишь? Когда заливные луга запахивать начали? А, да ты не помнишь…

В я т к и н. Да я знаю, читал. Потом эту, гречу начали…

З а в г а р. Вот я с этих лугов сюда и прискакал. Как отрезал. Как дали по рукам — я и бросил, малодушный.

В я т к и н. Успею еще!

З а в г а р. Ой, навряд ли. Затягивает. Год, потом еще год. Там квартиру дадут, там еще чего подкинут. Нет, как начнешь, так и пойдешь!

Входит  Ф е д о т ы ч, у него в руках — охапка помидорной ботвы. Молча бросает ее на пол.

Ф е д о т ы ч. Вот кто это сделал? Вот что делать с людями? (Достает из кармана зеленые помидоры.)

З а в г а р. Накажем. За такое — накажем.

Ф е д о т ы ч. А ты мне — «культура стола».

В я т к и н. Не шуми, Федотыч, это я подергал. Ну, не ахай, пожалуйста. Решил и сделал. Сколько можно портить жизнь себе и другим? Ни к чему это все. Будет время, будут условия — займусь! Вот так, друзья. А то какие-то, понимаешь, игры.

Ф е д о т ы ч (подбросив ногой в сторону Вали ботву). В вашу честь, мадам помидор.

З а в г а р (посмеиваясь). Ботву-то выдернул, а семена носит. Руками-то — одно, а в голове — другое. Не возьму. И не проси. (Ждановой-Селивановой.) И не проси. (Вале.) И ты не проси. И всем скажу, чтоб гнали. Агроном!

Ж д а н о в а - С е л и в а н о в а. Да хобби это у него, хобби! А у кого его нет? Сегодня — одно, завтра — другое! Вон мой Селиванов ключи собирает.

З а в г а р (Вале). А чтоб не застряли случайно, я билет куплю на самолет и прослежу, чтоб довезла — до его земли! И себя и дочку. Все, ребята, вопрос закрыт. (Всем.) Ботву подергал, а семена тут носит! Агроном.

В а л я (мужу). Видишь, какую из меня сделали. И денег на билет пообещали.

В я т к и н. Люди! Что ж вы меня с любимой женой поссорили? Я и так кругом виноват!

В а л я. Не ты, я сама виновата, так мне и надо. Ты что думаешь, Федотыч, Георгий Федотыч, думаешь — я жадная? Да мне ничего не надо. Вот Петр Ильич денег пообещал на билеты — я не обижаюсь, это он ради науки, хороший человек. Скажем ему, Толик, спасибо за то, что он взять тебя хотел на работу, а еще больше спасибо ему — за то, что отказался. Он отказался, так неужель я-то не откажусь? Я что думала? Как лучше! Толик наивный, романтик, точно. А как жить с ним? Как жить? Попробуйте! Обоим пропасть. Я какую науку получила? Главное — отбиться, отбиться, себя в обиду не дать. Я и его защитить хотела. (Мужу.) Не перебивай, я все скажу. Если хочешь знать правду, старалась я опять для себя! Только думала, что для тебя. Как я видела в жизни, кто такой муж? Это — дом! Вот для этого дома баба и старается, вот и старается, а муж-то вроде и ни при чем! Деньги носит — и хорош, и ладно! (Мужу.) Я тебе говорила, что ради тебя дочь оставила. Неправда — ради себя дочку свою одну посадила. Сегодня, когда ты мне условие поставил, что иначе уедешь, думаю — надо сдаваться, голову склонила, а у самой такое зло против тебя! Вытерплю, думаю, а потом верх возьму. Вот так-то в семью наваливают, наваливают всю черноту, чтоб только — муж, дом, все как надо! Как я хочу! А потом все валится. Толик, ты не обижайся, но я вот, пока эти помидоры ты из души не повырвал ради меня, — я ведь не понимала, кто ты мне и кто я тебе. Никто ради меня ни от чего не отказался! Ну, кроме отца, конечно. Что помидоры — бог с ними. Все у тебя будет, я тебе обещаю — теперь я тебе на всю жизнь другом буду…

В я т к и н. Ты у меня идеал. Один у тебя недостаток — это я.

З а н а в е с

СВИДАНИЕ

Действующие лица

М у ж ч и н а.

Ж е н щ и н а.

Телефонный звонок прорезывает темноту — зажигается лампочка на столике, возле дивана. М у ж ч и н а, высвободив руку из-под пледа, берет телефонную трубку.

М у ж ч и н а. Да!..

Г о л о с  ж е н щ и н ы. Егор, это ты? Это ты?

М у ж ч и н а. Да-да, я слушаю!.. (Садится, он в пижаме.) Я слушаю!..

Из полумрака сцены — лицо  ж е н щ и н ы.

Женя?.. Боже мой, Женя…

Ж е н щ и н а. Я звонила тебе целый вечер, тебя не было и не было, я думала, ты уже совсем не придешь. А потом мать легла спать, я сейчас звоню тебе из автомата около нашего дома. Я тебя не разбудила?..

М у ж ч и н а. Нет, нет. Ты не больна?..

Ж е н щ и н а. Не волнуйся, у меня ничего не случилось, ничего особенного, просто я не могу больше тебя не видеть. Какие у тебя завтра дела? Завтра суббота…

М у ж ч и н а. Какие дела?..

Ж е н щ и н а. Ты не женился? Я же ничего не знаю…

М у ж ч и н а. Нет.

Ж е н щ и н а. Что — нет?..

М у ж ч и н а. Я не женился.

Ж е н щ и н а. Давай в двенадцать. Нет, в одиннадцать. Правильно?..

М у ж ч и н а. Все правильно. Как скажешь…

Ж е н щ и н а. Я слышу твой голос. Покойной ночи!

М у ж ч и н а. Але, але! А где?.. Ты не сказала где. Ты придешь сюда?..

Ж е н щ и н а. Ни за что. (Улыбаясь.) Нет-нет, ни за что. Мы встретимся на улице. Обязательно — на улице. Ты придешь ко мне на свидание.

М у ж ч и н а. Ну хорошо. Тогда — у фонтана, в центре ГУМа.

Ж е н щ и н а (смеется). Очень хорошо. В одиннадцать у фонтана.

М у ж ч и н а. Женя, Женя, але!..

Ж е н щ и н а. Да, да, я здесь…

М у ж ч и н а. Не могу поверить. Я уже перестал ждать…

Гудки отбоя, затем полумрак сцены поглощает фигуру женщины, лицо ее как бы исчезает.

Проходит половина суток.

Сначала звуки отпираемой двери, затем появляется  ж е н щ и н а  в плаще, за ней входит  м у ж ч и н а. Ему лет сорок пять или пятьдесят, плотная фигура, мужественное лицо. Такого вида мужчину легко представить известным ученым, руководителем крупного предприятия, а можно его представить и на рыцарском турнире во времена давно ушедшие. Этот мужчина — хирург.

М у ж ч и н а. Ну, давай твой плащ.

Ж е н щ и н а. Подожди. (Сжимает рукой на груди плащ. Для нее характерно помогать себе жестом, достаточно красноречивым, но без истерики и излишнего темперамента.) Зеркало появилось…

М у ж ч и н а. А полки. Ты посмотри, какие полки.

Ж е н щ и н а. Вижу. Но мне — не очень. А?

М у ж ч и н а. Тут надо еще кое-что доделать.

Ж е н щ и н а. Мне труба не правится.

М у ж ч и н а. Напрасно. Железо и дерево — конструктивно. Всю квартиру хочу — в таком суровом стиле. Рыцарский замок!

Ж е н щ и н а (постучала по трубе). Водопроводная. А где он ее взял? Украл на стройке?

М у ж ч и н а. Ну, знаешь. В наше время и плотников не выбирают. Он может только так. Я его полгода ждал. Ну, давай твой плащ.

Ж е н щ и н а. А эти полки, зачем они?

М у ж ч и н а. Ну, вот… кепку положил.

Ж е н щ и н а. А я — шарф! Одну перчатку — сюда, другую — сюда. А трубку завьем лианой. Правильно?

М у ж ч и н а. Хорошо, завьем лианой.

Ж е н щ и н а (рассмеявшись). А ты неплохо выглядишь. Немножко округлился.

М у ж ч и н а. Надо бросать курить. И тебе и мне, пора.

Ж е н щ и н а. Я молода, а ты стар, я могу еще себе позволить ошибки.

М у ж ч и н а. Да? Мне — сорок восемь, тебе — тридцать восемь. Как мужчина и женщина мы в равном положении.

Ж е н щ и н а. Я не хочу жить вечно. Чего это как дует?..

М у ж ч и н а. Я закрою. (Уходит.)

Ж е н щ и н а (одна). Сначала я пойду сюда и поживу немножко там. (Идет осторожно, точно на каждом шагу ей может открыться нечто пугающее.) Господи, как много прошло времени.

Появился  м у ж ч и н а.

Как много прошло времени. (Смущенно.) Мне надо вытеснить отсюда духов.

М у ж ч и н а. Ну-ну, вот этого я в тебе не люблю. Какие духи?

Женщина входит в комнату.

Кто бы здесь ни бывал, тут нет никого, кроме тебя.

Ж е н щ и н а (с улыбкой). Да. Я у тебя последняя и единственная любовь.

М у ж ч и н а. К несчастью. (Переобувается в шлепанцы.) А твоих тапочек нет. Я их сразу… после твоего дурацкого звонка я их тут же выбросил. И твой халатик выбросил. А пижаму отдал лифтерше.

Ж е н щ и н а. А мою фотографию ты тоже выбросил?

М у ж ч и н а. Нет, фотография цела. Но хотел! И был бы прав. (Открыл дверцу шкафа, сразу нашел фотографию, поставил за овальным стеклом.)

Ж е н щ и н а (касается его плеча). Фотографию ты нашел довольно быстро.

М у ж ч и н а. Слушай. А почему ты опять звонила ночью? Тебя что, светлые мысли посещают ночью?

Ж е н щ и н а. Потому что утром я бегу на работу, там я думаю о работе, в перерыве надо поесть, а вечером, прости, — у меня больная мать и, слава богу, здоровый ребенок. О личной жизни я думаю только ночью.

М у ж ч и н а. Хочешь кофе? Или выпьем, может быть? (Достал из шкафа бутылку коньяка.)

Ж е н щ и н а. Подожди. Посидим немного здесь. Ну, как ты жил? Как живешь? Одерни, пожалуйста, вторую половину шторы.

Мужчина одернул штору и с некоторым беспокойством окинул комнату взглядом.

Ты здесь все изменил. Раньше в этой комнате ты работал. А теперь только спишь?

М у ж ч и н а. Да, я решил эту комнату сделать спальней. Нехорошо — где спишь, там и работаешь.

Ж е н щ и н а. Да? Хи-хи.

М у ж ч и н а. Нехорошо. А там и письменный стол и телевизор, там и гости.

Ж е н щ и н а. Значит, спальня. А где же тогда трюмо для дамы?

М у ж ч и н а. Да господь с тобой, ты, конечно, шутишь.

Ж е н щ и н а. А этот шкаф кабинетный.

М у ж ч и н а. Ну и что?

Ж е н щ и н а. А к нему нужен кожаный диван. Если между супругами случались ссоры, муж брал подушку, плед и удалялся спать на кожаный диван в кабинет.

М у ж ч и н а. Мне не от кого уходить. А одному не все ли равно, на каком диване загнуться.

Ж е н щ и н а. Не ври и не прибедняйся. (Смотрит на него исподлобья.)

М у ж ч и н а (помолчав). Послушай. Может быть, ты мне все-таки скажешь, что случилось? Прошло восемь месяцев, как вы меня бросили…

Ж е н щ и н а (усмехаясь). Я поняла, что с вами буду несчастлива. Так ведь может быть?

М у ж ч и н а (теряется). Не знаю, но… С чего это ты? А зачем тогда появилась?

Ж е н щ и н а (смотрит перед собой). Я не могу тебя забыть.

М у ж ч и н а. Так. Но тогда следующий вопрос. Не могла забыть или не можешь без меня жить?

Ж е н щ и н а (не сразу). Не могу жить. К несчастью. (Улыбнулась.)

М у ж ч и н а. Гм. И поэтому ты пришла?

Ж е н щ и н а. Поэтому, поэтому. Посидим, поговорим…

М у ж ч и н а. Ну что ж. Посидим, поговорим. Ну что ж.

Ж е н щ и н а. Егор.

М у ж ч и н а. А.

Ж е н щ и н а. Егор!

М у ж ч и н а. Это жестоко. Что вообще происходит? Пришла — ушла, опять пришла. Опять ушла?

Ж е н щ и н а. Нет, это не жестоко. Потому что я люблю тебя. И я плачу́ за все так же, как и ты. Не думай, что я плачу меньше.

М у ж ч и н а (теряя самообладание). Кто установил эти дозы? Я месяц не мог прийти в себя, элементарно.

Ж е н щ и н а. Месяц. На единственную и последнюю любовь. А у меня минуты не выпадало, чтобы ты не маячил где-нибудь в башке.

М у ж ч и н а. Ну конечно, я понимаю: ты чего-то не договариваешь, была какая-то причина, так? Из-за чего ты бросила любимого человека.

Ж е н щ и н а. Была. Забудем, а? Давай забудем.

М у ж ч и н а (вскрикивает). Нет, подожди. Ты приняла решение — я подчинился! Ты мне по телефону сказала, чтобы я тебя больше не беспокоил. Так и сказала: «не беспокоил».

Ж е н щ и н а. Ты еще не раздумал на мне жениться? Я согласна. (Подходит близко к мужчине, склоняет голову на плечо.)

М у ж ч и н а (не сразу). Гм. Но причину ты мне все-таки скажешь.

Ж е н щ и н а. Скажу.

М у ж ч и н а. Вот так. Могу себе представить, какая это ерунда!

Ж е н щ и н а. Ерунда, чушь, не волнуйся, пожалуйста. (Меняя тон.) А ты знаешь, я недавно встретила Соломина и спросила, как ты. Он сказал, что ты много работаешь. Вернее, что у тебя много работы.

М у ж ч и н а. Да, я много работаю, а что нас еще оправдает? Но я не понимаю, что тебя тут радует? Я люблю работать, получаю от этого удовольствие. Я один, вот и работаю. От зари до позднего вечера. Больных, слава богу, хватает.

Ж е н щ и н а (радостно смеется). Бедный. А романы? Романы требуют времени!

М у ж ч и н а (недовольно). Ай, брось. Какие романы? Все это чепуха.

Ж е н щ и н а (с любопытством). Ну, расскажи о своих романах, будь честным. Клянусь, я не попрекну тебя ни разу!

М у ж ч и н а. Да не было никаких романов.

Ж е н щ и н а. А вон, в передней…

М у ж ч и н а. Что? Что в передней?

Ж е н щ и н а. Ага, испугался. Кости белеют! В такой квартире! Один! Холостой! Еще не старый! Здесь же бывают смертоубийства. Вон, я вижу — кости вперемежку с бусами и мохером.

М у ж ч и н а (развеселился). Не копай на пустом месте. Мои там, мои там кости и клочья шерсти мои. Всю жизнь я зарабатывал деньги, чтобы тут же их отдавать.

Ж е н щ и н а. Да?

М у ж ч и н а. Да. Я первой жене плачу сто двадцать, никто этого не делает, ни один отец! Я второй жене, ее матери, выплатил тысячу триста какого-то мифического долга. Я построил кооперативную квартиру. Ты вспомни, по моей-то зарплате, при моих-то заработках, — ты помнишь, сколько раз мы с тобой обедали гороховым супом из пакета?

Ж е н щ и н а. Ну, иногда мы себе кое-что позволяли.

М у ж ч и н а. Ну, нельзя же все время. Так, знаешь, ног не потянешь, на одних брикетах.

Ж е н щ и н а. Наверное, одна я тебе дешево стоила.

М у ж ч и н а. Да, Евгения, ты брала другим. Ты взяла душу. Я знаю, ты — моя расплата.

Ж е н щ и н а. Да, я — твоя расплата, я — твое наказание, и смирись.

М у ж ч и н а. Пожалуйста, царствуй — я буду счастлив.

Ж е н щ и н а. Какие слова! Их можно услышать только во сне.

М у ж ч и н а (грозит пальцем). А ты мне все не веришь.

Звонит телефон.

(Поднимает трубку. По телефону.) Да… Ага, ага… Понятно. Понятно… Сделайте вот что. Первого больше не давать — вы поняли что?.. Второе дайте еще два раза… И в понедельник привезите его ко мне в клинику, утром. Только на машине… Такси закажите с вечера… Не волнуйтесь, за сутки ничего не случится, я отвечаю… В крайнем случае звоните мне… Когда нужно, хоть ночью… В понедельник утром жду. (Кладет трубку.)

Ж е н щ и н а. Что, плохо?

М у ж ч и н а. Да, неважно.

Ж е н щ и н а. Егор, устрой мою старушку. Ей семьдесят восемь лет, ее все бросили, а ее надо подвинтить.

М у ж ч и н а. Какую старушку?

Ж е н щ и н а. А помнишь, на Арбате?..

М у ж ч и н а. А. С язвой. Пусть приезжает. (Достает толстую тетрадь.) Пусть… мм, в среду. К десяти. Положим. Сама доедет?

Ж е н щ и н а. Я довезу!

М у ж ч и н а. Ты гуманист.

Ж е н щ и н а. А ты?

М у ж ч и н а. И я гуманист.

Женщина медленно переходит в другую комнату. На стене висит большая кукла. Мужчина следует за ней.

Ж е н щ и н а (указывает на куклу). А что это?

М у ж ч и н а. А это мне подарили «хозяйку дома».

Ж е н щ и н а (присаживается на кушетку). Как здесь хорошо. Надо было сразу идти сюда.

М у ж ч и н а. Значит, не на свидание пришла, а насовсем?

Ж е н щ и н а (помолчав). Мне без тебя плохо.

М у ж ч и н а. И правильно. Очень правильно.

Ж е н щ и н а. Знаешь… Когда мы с тобой тогда расстались…

М у ж ч и н а. Ты со мной — уточним.

Ж е н щ и н а. Мать мне сказала… Вызвала к себе вечером в комнату. Ирка уже спала. И вдруг заявила: я, говорит, знаю, что виновата во всем ты, а не Георгий Александрович, имей в виду, я полностью на его стороне. Она наш с тобой разговор по телефону слышала случайно. Да я перед ней и не скрывала. Видишь, как она чувствует, что правда за тобой. Она тебя считает положительным мужчиной. А Ирка ни слова не сказала. А значок — помнишь, ты ей подарил французский значок, Эйфелеву башню, — не сняла!

М у ж ч и н а. Надо подумать, что ей еще подарить. А как у матери, как ее печень?

Ж е н щ и н а. Ничего. Скорее, ничего.

М у ж ч и н а. Ну а она сможет жить одна?

Ж е н щ и н а. Почему — одна? Она будет с Иркой, вдвоем. Что ты. Ради тебя они готовы на все. Ой, тут у меня поклонник появился! Так они его просто не пустили к нам в дом. Представляешь?

М у ж ч и н а. Поклонник? Кто это?

Ж е н щ и н а (машет рукой — о чем, мол, речь). Намекал на супружество. (Смеется, потом внимательно, серьезно смотрит на него.) А ты знаешь, я уже забыла про эти восемь месяцев. Ужас. Наверное, если я тебя не буду видеть восемь лет, а потом встречу — будет то же самое. Восемь дней, восемь месяцев, восемь лет — все остается. Ты не становишься прошлым. Почему?

М у ж ч и н а. По очень простой причине. Потому, что я создан для тебя, а ты — для меня.

Ж е н щ и н а. Какие слова! Егор, как мне нравится, что ты врач, доктор. Для меня ты… земский доктор. Какая-нибудь деревня, глушь или маленький город. Вдруг ночью привозят человека. У него болит живот. Ну, не знаю там что, не улыбайся. И ты, конечно, встаешь… Больница через дорогу или рядом, а ты живешь во флигеле — комната, печка, собака… Я слышу, как ты входишь в больницу, зажигаешь свет, разговариваешь с больным. А потом берешь и делаешь операцию — и спасаешь. И забываешь! И забыл, что спас.

М у ж ч и н а. Сирена. Главное забыл. (Шутит.) Земский врач — Антон Павлович Чехов.

Ж е н щ и н а. Нет, Егор, нет, в тебе что-то есть от земского доктора. Вот… руки. Ты слушаешь хорошо, с тобой можно быть откровенным. Ты решительный и мужественный.

М у ж ч и н а. Пожалуйста, не уговаривай меня быть лучше, чем я есть. И себя не уговаривай. Не надо идеализировать. Чем меньше очарований, тем меньше разочарований. Ты знакома со мной почти два года — этого вполне достаточно. Не знаю, как тебе, но мне за себя не стыдно.

Ж е н щ и н а. Конечно.

М у ж ч и н а. Что — конечно?

Ж е н щ и н а. Ну, просто все хорошо. Ну что ты, все отлично. Ой, я все забываю тебе сказать — мне прибавили двадцатку. За выслугу лет. Уже за выслугу! Я очень довольна.

М у ж ч и н а. Ну и что? Ты нормальный человек, и ты радуешься улучшению своей жизни. Это естественно. И двадцатка — это… кое-что.

Ж е н щ и н а. Не уговаривай меня… я всем довольна, не воображала какая-нибудь.

Звонит телефон.

М у ж ч и н а (снимает трубку, по телефону). Да! Але!.. (Встает спиной к женщине.) Нет, почему же, я слушаю… Да… Да… Нет, ничего… Нормально… Нет, не спал… Что?.. Сегодня я занят… Не знаю, у меня сейчас много работы… Нет, ничего особенного… Нет, звонить мне завтра не надо… Ни завтра, ни послезавтра… (Срываясь.) А запугивать меня тоже не надо! Я от страха своих решений не меняю. (Бросает трубку на аппарат. Пауза. Женщине.) Что случилось? Что случилось?!

Ж е н щ и н а. Ничего. А что?

М у ж ч и н а. Я же вижу.

Ж е н щ и н а. Что ты кричишь?

М у ж ч и н а. У тебя глаза сразу стали совершенно чужие.

Ж е н щ и н а (прикрыв глаза). Страшно.

М у ж ч и н а. Чего? Чего тебе-то страшно?

Ж е н щ и н а. Ты сейчас разговаривал с женщиной, которая тебе больше не нужна.

М у ж ч и н а. Ну и что?

Ж е н щ и н а. Страшно. А если так — со мной?..

М у ж ч и н а. Ты — это совсем другое. (Помолчав.) Тебя не было слишком долго. В конце концов, я не монах.

Ж е н щ и н а. А вдруг она тебя любит?

М у ж ч и н а. Не волнуйся. Пожалуйста, не волнуйся, никто никого не любит. (После паузы.) Что мне было делать? Я же не могу все время сидеть в четырех стенах, один, лечить больных, читать доклады, а в перерыве смотреть телевизор. Не мо-гу. Пошел в гости, к соседям, они врачи…

Ж е н щ и н а (прерывает). Послушай. А нельзя жить как-то иначе? Со мной, без меня, любишь ты меня, не любишь. Просто вот сам по себе?..

М у ж ч и н а. Да подожди ты. Ты выслушай. А там — женщина. Поговорили о жизни, поднялись ко мне.

Ж е н щ и н а. Она захотела посмотреть твою квартиру.

М у ж ч и н а. Да, она захотела посмотреть, как я живу.

Ж е н щ и н а. А теперь ты ей хочешь доказать, что все это еще не повод для знакомства.

М у ж ч и н а. Не остри.

Ж е н щ и н а. Не ори. И что же она теперь хочет?

М у ж ч и н а. Догадайся.

Ж е н щ и н а. Любви.

М у ж ч и н а. Замуж она хочет.

Ж е н щ и н а. А ты не хочешь.

М у ж ч и н а. А я не хочу.

Ж е н щ и н а. Бог мой, до чего же бурная у тебя жизнь.

М у ж ч и н а. Я мечтаю о спокойной жизни! Мечтаю!

Ж е н щ и н а. Не верю я тебе. Ты умрешь от скуки.

М у ж ч и н а (начинает расходиться). Ты. Ты виновата во всем. Это твои дела, а не мои.

Ж е н щ и н а. Почему?

М у ж ч и н а. Потому, что это ты приучила меня «общаться»! Приучила к задушевным разговорам — и вот, пожалуйста.

Ж е н щ и н а. Значит, виновата я? (Смеется.)

М у ж ч и н а. Да, потому что этой особе кажется, что я ей что-то обещал. А я с ней разговаривал, как с человеком.

Ж е н щ и н а. И что ты ей наговорил как человек?

М у ж ч и н а. Не знаю, не помню, не имеет значения.

Ж е н щ и н а. Все это неправда. Тебе нравится такая жизнь. Имей мужество в этом признаться. (Идет в переднюю.)

М у ж ч и н а. Нет, не нравится. (Бежит за ней в переднюю.) Нет, ты не уйдешь. Ты не смеешь. Ты или любишь, или все это — одна игра, пошлая игра.

Борьба. Мужчина отнимает у нее плащ.

Ж е н щ и н а (плачет). Ты меня заманиваешь в ловушку. Зачем я тебе? Зачем? Когда я выйду замуж за тебя, я не посмею даже спросить, кто тебе звонил. Я знаю тебя — ты умеешь поставить людей на место. Что мне тогда останется делать? Из окна кидаться или тебя убить топором? Я не верю, что я тебе нужна. Ты понял? Не верю.

М у ж ч и н а (гладит ее по руке, по голове). Женя, ну что ты. Ну что ты. Ты не права, неужели ты не понимаешь? Это же я тебе все слова говорил, тебя же нет рядом, а они меня жгут, жгут. Любовь моя, не бросай меня, не выдергивай табуретку из-под ног. Я — твоя вещь, твой раб, мне нет жизни без тебя…

Затемнение.

Проходит некоторое время. То же место действия, тот же день. М у ж ч и н а  спит, по-детски подложив руку под щеку. Ж е н щ и н а  сидит у него в ногах, прислонившись к стене, поджав ноги калачиком. На полу телефон. Мужчина просыпается и видит женщину.

М у ж ч и н а (громко зевает, изображая собаку). Ты что-то интересное говорила, а я заснул, свинья. Но кое-что я слышал. Сейчас, сейчас. Ты говорила о мужчинах… и о женщинах… Так?

Ж е н щ и н а. А что я говорила?

М у ж ч и н а. Вот суть проблемы… Вот тут я задремал. Ну? Давай поговорим.

Ж е н щ и н а (помолчав). У нас в КБ — пять матерей-одиночек. Возраст приблизительно… так, после тридцати. И поверь мне — они не врут, я с ними каждый день, мы дружим, — трое из них не хотят замуж. Не хо-тят.

М у ж ч и н а. Да? (Взял со столика на колесах бутерброд, ест.) Почему?

Ж е н щ и н а. Не видят никакого смысла. Это только вам кажется, что каждая женщина мечтает выйти замуж! Не хотят лишней нагрузки, а радости в браке никакой не видят. Вот объясни мне, как это может быть?

М у ж ч и н а (с удовольствием рассуждает). Во-первых, мне кажется, этот подбор — чистая случайность. А во-вторых, я тебе скажу как врач… (Закурил.) Большой процент, так сказать, неженственных женщин. И работа в технике, наверное, это усугубляет. Мне кажется, поэтому.

Ж е н щ и н а. Неубедительно.

М у ж ч и н а. Да, но я сказал первое, что мне пришло в голову. А остальные две?

Ж е н щ и н а. Остальные? Одна из них — я.

М у ж ч и н а. Ах вот что. Ну, давай, открывай свои карты.

Ж е н щ и н а. Открою. (Маленькая пауза.) Я люблю свою работу и понимаю в ней. Не просто от звонка до звонка — могу что-то сделать. Но мне… Вот я думала… Ну, как сказать поскромнее?.. Все-таки нет женской судьбы без мужчины. Любовь, мужчина, человек — называй это как хочешь. Если этого нет… Что бы я ни делала, кем бы ни стала, какое бы место ни заняла, все-таки судьбы настоящей не будет.

М у ж ч и н а. Ты что ж, хочешь сказать, что баба есть баба?

Ж е н щ и н а. Ты что? С ума сошел. Я вообще женщину ставлю выше мужчины.

М у ж ч и н а. Прости, пожалуйста, я не вижу проблемы — в таком же положении находится и мужчина. С одной стороны, — то, с другой — это, но своей судьбой я все-таки считаю тебя. Кстати, ты еще не открыла причину. Пропала на восемь месяцев. А ну-ка, говори.

Ж е н щ и н а. Мне стыдно. Скажи, Егор, а зачем тебе жена? Ты не смейся, ты ответь: вот зачем сегодняшнему мужчине жена? Только не говори, что она мать его детей, — этот вариант я уже знаю.

М у ж ч и н а. Могу сказать, и довольно определенно. Человек задуман, создан жить парой — Адам и Ева. Значит, у него все — все чувства — приспособлены для того, чтобы объединиться. Чувство радости, чувство победы, горя — все, так сказать, на двоих рассчитано. Могу сказать о себе. Без тебя моя жизнь совсем другая. Понимаешь? Я это не придумал, это как дважды два, вот в чем ужас.

Ж е н щ и н а. Почему — ужас?

М у ж ч и н а. Да потому, что ты — моя душа. А душа берет и пропадает.

Ж е н щ и н а. Я же вернулась.

М у ж ч и н а. Ну вот, и хватит бегать. А теперь выкладывай.

Ж е н щ и н а. Да ерунда, честное слово, ерунда.

М у ж ч и н а. Не сомневаюсь. Ну?

Ж е н щ и н а. Я нашла записку. Твою. Номер телефона, имя. И день встречи.

М у ж ч и н а. Имя? Без фамилии? Странно.

Ж е н щ и н а. Имя этой… Тьфу ты, господи. Которая была до меня.

М у ж ч и н а. Уже понял. Рэвность.

Ж е н щ и н а. Ничего подобного.

М у ж ч и н а. Ты, оказывается, такая же, как все. К сожалению.

Ж е н щ и н а. Нет, это совсем другое. (Вскакивает на ноги.) Ты не понимаешь.

М у ж ч и н а. Чего же я не понимаю?

Ж е н щ и н а. А вот чего. Когда я увидела записку… А ты ведь мне ничего не говорил! Я вдруг поняла: у тебя — своя жизнь, а у меня, значит, своя.

М у ж ч и н а. Не понимаю.

Ж е н щ и н а. Да чего там понимать. Я не посмела спросить у тебя! Не посмела. Тихонько положила записку обратно. И все оборвалось. Два чужих человека. Вот тогда я испугалась. Уж лучше, как одна моя знакомая — среда и пятница, и никаких иллюзий. Так что «рэвность» тут ни при чем.

Мужчина задумывается. Пауза. Звонит телефон.

М у ж ч и н а (не сразу берет трубку, по телефону). Да… Але. (Меняя тон.) Але!.. Колотков?.. Это ты, Виктор?.. Ну что?.. Почему?.. А что же будет? (Встает, отходит с телефоном в сторону.) Когда?.. Но мы же договорились!.. «Белая ночь» и красная обивка!.. Но ведь так можно и в сурике ездить и в мешке ходить!.. Нет, постой, я не кричу, Витек, но машина-то моя! Крашу-то все-таки я… Почему же три дня назад была, а сейчас пропала?.. А какая есть?.. Я не нервничаю, я сам достану!.. Достану и привезу. На такси, к воротам… Как — нельзя?.. А что же делать?.. Мне что делать?.. Ну хорошо, посоветуй, пораскинь умом… Может, со старшим мастером поговоришь?.. Ты, Витек, знаешь, я человек свой… Да, свой… Когда позвонишь-то?.. Ты не забывай, мне на работу ездить полтора часа на трех транспортах, да еще на консультации… Когда?.. В среду?.. Может, в понедельник?.. Или во вторник?.. В среду?.. Ну ладно, буду ждать… Да, жду. Жду! Привет жене!

Гудки отбоя.

(Кладет трубку.) Ах, как трудно мне все достается. Все, все, начиная с тебя. «Записка». Какая чепуха. Я ей был нужен по делу! А ты?.. Сразу выводы, сразу — «чужие». Поменьше бы думала о себе и побольше — о других! Что вот мне сейчас делать? Что? Сколько переплатил десяток! Сколько с ними выпил! На «ты» перешел. А квартира? А ремонт? Помнишь, потолок протекал. Я всю осень подставлял тазы. Приходил какой-то гражданин из жилконторы и уверял, что это временно. Пока я сам не полез на крышу и не залил ведром гудрона. А телефон? Ведь я же врач, я столько лет кого-то обхаживал. Писал прошения! Собирал подписи! Сидел в очередях! Пока не попался мне один товарищ с прободением. Теперь — с машиной. Через неделю — праздник, вот он и звонит. Да мне не жалко! Только ведь… (Неожиданно остановился перед ней.) Ты вот все говоришь, мечтаешь, рассуждаешь. А ты можешь все бросить и уехать со мной в деревню?! Топить печь, таскать воду, делать обед — в общем, сидеть в деревне ради мужчины, врача? Поедешь?

Ж е н щ и н а. А если я отвечу — да?..

М у ж ч и н а. Конечно, все не просто. И всем не просто! Кстати, сколько сейчас времени? Надо ехать. Надо. Ты можешь здесь побыть, а может… со мной? Только будешь сидеть в машине. Возьмем такси и быстро смотаемся туда-обратно. (Начинает собираться.)

Ж е н щ и н а. А куда?

М у ж ч и н а. Понимаешь, нужно провести небольшую операцию. Одному лицу делаем подарочек. Человек он ничего себе, но не в этом дело. Хорошо еще, если возьмет! Тут, правда, податься некуда — со свадьбой дата. Я на работу поеду. Мне домой к нему не надо, зачем? На работу, как бы официально…

Ж е н щ и н а. А кто он?

М у ж ч и н а (посмеиваясь). Крупный деятель. К гостям выходит в одной калоше, делает вид, что живет на небе. (Достал из шкафа зонтик.) Хорош?

Ж е н щ и н а. Ему? Но он же дамский. (Открыла зонт.)

М у ж ч и н а. Какая разница! Пойдет жене.

Ж е н щ и н а. А ему?

М у ж ч и н а. А ему… Вот — коньячок. (Достал коробку из шкафа.)

Ж е н щ и н а. От «бэбэ», благодарных больных.

М у ж ч и н а. Не играет роли.

Ж е н щ и н а. А зачем такая осада?

М у ж ч и н а. Вот именно. Он все сможет, если захочет. Поехали, поехали, не стой в задумчивости. Не расстраивайся, купим и тебе такой. (Складывает зонт.)

Ж е н щ и н а. Ты прекрасно знаешь, что я не из-за этого.

М у ж ч и н а. Знаю.

Ж е н щ и н а. А что тебе от него надо?

М у ж ч и н а. Как — что? Нашу же клинику разделили.

Ж е н щ и н а. Да, мне Соломин сказал.

М у ж ч и н а. А меня на кафедре не оставили. И я сейчас попал, по существу, в обычную больницу. Это после двадцати лет научной работы! И при том, что в тридцать пять я уже был доктор наук. Я у разбитого корыта, и что мне делать — этого никто не скажет. В том числе и ты.

Ж е н щ и н а. Ты хороший врач, у тебя всегда будет работа.

М у ж ч и н а. «Работа». Это пожалуйста! В шесть мест зовут на консультацию. А что толку-то? Ничего же не двигается! Все остановилось!

Ж е н щ и н а. Что — все?

М у ж ч и н а. Да будет тебе. «Земский доктор».

Ж е н щ и н а. Ну, неси.

М у ж ч и н а. Стал бы я ему зонтики носить. Нет, пиджак долой, наденем-ка свитер. Этот вот, с дыркой. Попроще!

Ж е н щ и н а. Кошмар.

М у ж ч и н а. Кошмар и есть, никто не спорит. Ты готова?

Ж е н щ и н а. Егор, я не поеду, я тут тебя подожду. Или домой пойду.

М у ж ч и н а (посмеиваясь невесело). Злая ты.

Ж е н щ и н а. Да я ничего. Ей-богу, ничего.

М у ж ч и н а. А что такое? Что такое?! Что я опять натворил?

Ж е н щ и н а. Мне не нравится, что ты носишь подачки. Пусть это делают другие.

М у ж ч и н а (помолчав, мрачно). Ты, Женя, образно выражаешься, но ты не всегда права.

Ж е н щ и н а. Я не спорю.

М у ж ч и н а. И нечего мне тыкать в нос вещи, которые я сам делаю с отвращением!

Ж е н щ и н а. А зачем делать то, что делаешь с отвращением?

М у ж ч и н а. Да потому, что такая жизнь!

Ж е н щ и н а. Неправда.

М у ж ч и н а. Я не могу себе позволить жить за облаками!

Ж е н щ и н а. А кто живет?

М у ж ч и н а (не слушает). И никто не может себе позволить жить за облаками! В том числе и ты! И не морочь мне голову. (Уходит, но скоро возвращается.) Это неблагородно. Ты ведешь себя просто неблагородно!

Ж е н щ и н а. Не сердись, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был ты. Это мое женское право, в конце концов. Можно же не любить того, чего не любишь. И любить то, что любишь. Вот и все. Невзирая на то, как идут твои дела.

М у ж ч и н а. Да брось ты. У тебя на всех всегда хватало жалости! И к этой арбатской старушке и даже к этой даме! На всех хватает сочувствия и понимания, кроме меня. Меня ты не жалеешь!

Ж е н щ и н а. Я люблю тебя безжалостно. Ты — мой рыцарь.

М у ж ч и н а. Иди ты к черту. Сумасшедшая. (Быстро уходит в другую комнату. После паузы вновь появляется.) Пожалуйста! Пожа-алуйста! Да, действительно, я неплохой хирург, и у меня действительно неплохие руки. Но я стану получать вполовину меньше. Это раз. И кроме того, лишусь возможности заниматься наукой — это два. Ты же и пострадаешь.

Ж е н щ и н а. Конечно.

М у ж ч и н а (передразнивает). «Конечно». (Бросает зонтик в шкаф.) Хорошо, давай жить так. Давай, давай. Не пустила. Теперь я, кажется, начинаю понимать, почему те трое не хотят замуж. Не хотят работать? Так? Не хотят потрудиться.

Ж е н щ и н а. Так.

М у ж ч и н а. Хочешь замуж — сделай себе мужа сама.

Ж е н щ и н а. Присядь, пожалуйста. Сядь, сядь, успокойся. Все будет так, как ты хочешь, можешь не сомневаться. (Приобнимает его.) «Жил на свете рыцарь бедный… Молчаливый и простой, с виду сумрачный и бледный, духом смелый и прямой».

М у ж ч и н а. У него болела печень. (Освобождается.) Если человек мрачен — значит, он болен. И бледный.

Ж е н щ и н а. Доктор, не сердись.

М у ж ч и н а. Да ну. Я не люблю этого — мы бедные, благородные, а кто устроился, тот подлец. Кста-ти! А старушка? Ты меня о чем просила? Чтобы я ее устроил. И я устроил. Ее возьмут, а кому-то откажут. Ты напрасно думаешь, что в жизни все так прямолинейно! Сколько я знал блестящих хирургов, которые вели себя совсем не как святые. Бросали жен! Пили! Брали деньги! Шли по головам! И я еще не знаю, к кому бы ты предпочла лечь на стол под нож — к какому-нибудь душевному бездарю или к талантливому мерзавцу, который взял бы с тебя и деньги или… зонтик.

Ж е н щ и н а. Ну и что? Ну и что?! Настоящие ученые всегда настоящие люди.

М у ж ч и н а (не слушает). Да, и деньги возьмет, и бабник, и сукин сын, и операцию сделает вдохновенно. Вскроет! Увидит! Решит! И блестяще выполнит! Вот вам и мораль! А ты ханжа. (С ненавистью.) Стрижешь! Стрижешь! По живому. (Почти выбегает из комнаты.)

Ж е н щ и н а (подошла к открытой двери). Нет. Человек платит за все. Это закон. А иначе — лучше застрелиться.

М у ж ч и н а (появляясь). Да, но ты платить не хочешь! (Скрывается.)

Ж е н щ и н а. А ты хочешь, чтобы я тебе врала? Ты хочешь, чтобы я тебе подыгрывала? Я этого делать не буду.

М у ж ч и н а (появляясь). Нет-нет, не надо! Нехорошо! Правда, и только правда! Но жена должна помогать мужу! Поддерживать. Так же как и муж. А иначе вот именно — каторга.

Ж е н щ и н а. Конечно, все правильно — развод, известное дело. Послушай, милый Егор. У каждого есть право жить, как он хочет. Живи!

М у ж ч и н а (кланяется, в ярости). Спасибо. Ну спасибо! Зачем?! Я не хочу жить, как я хочу, я хочу, чтобы из меня ковали человека. В рубище! В рубище меня, этакого пролазу!

Ж е н щ и н а (достает зонтик). На, возьми.

М у ж ч и н а (крепко держит зонтик). Не вмешивайся. Женщина не должна во все вмешиваться. Пойми ты это.

Ж е н щ и н а. Какие слова! Как здорово ты поставил меня на место.

М у ж ч и н а. Не мешай мне. Решай свои проблемы, а я буду, как умею, решать свои. У меня нет времени, я должен ехать. (Взял портфель, положил туда коробку с коньяком, взял зонтик, ушел в переднюю, надел плащ, кепку. Несколько секунд постоял молча: быть может, сейчас он, как никогда, похож на сурового рыцаря. Затем быстро ушел из дома.)

Женщина осталась одна. Пауза. Прошла в переднюю. Потом прошла в комнату побольше. Сняла куклу со стены.

ЭТО НЕПОНЯТНОЕ ЧУВСТВО

Посвящается Александре Константиновне Ксенофонтовой

Действующие лица

М у х и н  М и т р о ф а н  А к и м о в и ч.

З о б о в.

Т е т я  З и н а.

А н т и п о в.

М а к с ю т а.

Ж а к о в.

Действие происходит в северном городке на Каме в наши дни.

Номер в гостинице. Здесь живут четверо командированных. На столе в центре комнаты сияет графин с водой, окруженный стаканами, на пружинных кроватях белеют несмятые подушки. У окна, ближе к свету, постелив на подоконнике газету, М у х и н, пожилой человек ничем не примечательной наружности, чинит с помощью перочинного ножа ручные часы. Он что-то напевает неразборчивое и нескладное — возможно, собственного сочинения.

На кровати лежит  З о б о в, отдыхает. В открытое окно доносятся голоса и плеск воды — ребятишки играют в мелкой воде фонтана перед гостиницей. Пауза.

З о б о в (встает и выходит на авансцену). Недавно произошел случай, который коснулся всех наших ребят, но по-настоящему задел именно меня… Нас пятеро в бригаде — Лешка Антипов, Коля Максюта, я, Иван Сорокин — он сейчас на юге с женой, в отпуске, — и Мухин Митрофан Акимыч. Мы собираем и разбираем башенные краны, ведем кочевую жизнь. В данный отрезок времени собираем для комбината три такие башенки в двести двадцать тонн весом и шестьдесят три метра высотой каждая. И вот в нашем тесном коллективе произошла одна история. Как будто незначительная, — конечно, как для кого, а я лично извлек из нее кое-какой жизненный опыт. (Коротко помолчав.) Что такое жизненный опыт? Мы делаем ошибки и накапливаем жизненный опыт, так, что ли? Я всегда думал и говорил, конечно, — соображай, и все будет в порядке. А что в порядке? Если мне скажут: опытный сварщик — я знаю, что это значит. А если — опытный человек? Иногда приходится слышать: «умеет жить». И не в осуждение, а в одобрение. Умеет так сделать, что все ему удается. Такой и выпьет с кем надо и промолчит, когда надо… И женится на ком надо. И вроде никому ничего не должен. И вот если жизнь приравнять к профессии, то выходит, он мастер, жить мастер. Максюта говорит: надо себя знать. Знать, что ты хочешь, — я, к примеру, люблю риск, высоту, скорость и за это готов отдать все. А другому ничего этого не нужно, как говорится, до фонаря. Но ему нужно что-то другое! У моего друга была девушка — положим, Таня. Он ее любил, и она — его. А женился он, положим, на Мане. Почему? А ему вдруг показалось, что для жизни незаметная Маня будет лучше, чем эффектная Таня. Если бы он точно знал, что ему нужна только Таня, а так вскорости и оказалось, он бы этой глупости не сделал.

Снова слышны детские голоса и плеск воды в фонтане.

Зобов отходит в сторону.

Женский голос с улицы: «Мухин! Ты здеся?»

М у х и н (в открытое окно, негромко). А куды я денусь? Заходи. (Опять напевает свою нескладицу.)

З о б о в (на авансцене). А у нас, вернее сказать, у меня с Мухиным, все случилось как раз наоборот. И началось с того, что стал я думать, как бы нам, или мне, это все едино, как бы нам жить без Мухина. Желание вроде естественное — мы, четверо, молодые, а он, пятый, почти старик, а выглядит и того старее — лет на семьдесят. Он, конечно, тянется за нами, старается, может, из последних сил, но какое это имеет значение? Ко мне в бригаду любой пойдет — побежит, только свистни. Я тут с месяц назад на пляже посеял сотенную — так даже не поморщился. Да, такой у нас заработок при полной, как говорится, гарантии качества. Но суть была не в деньгах, Мухин за них не особенно держался, и мы это знали, и на это тоже у меня был свой расчет. Ну, поделился я с ребятами своей мечтой, стали вместе думать, как нам избавиться от Мухина. Вроде он нам как теща, а мы молодые, которые спят и видят, как бы им пожить отдельно. Провернуть нашу операцию решили до возвращения Сорокина из отпуска — он бы нам не дал это совершить. (Снова отходит в сторону.)

Стук в дверь. В комнату входит  т е т я  З и н а. В руках у нее — картина в раме.

Т е т я  З и н а. Несу! Как велел. Возьмешься?

М у х и н. Тише, Никита отдыхает.

З о б о в (на авансцене). Я в тот вечер пришел с работы — Мухин уже сидит у окна, часы циркачу чинит, соседу по номеру. Гостиница Мухину — дом родной. Когда Иван Сорокин с женой на месте, Мухин у них сидит, семейную жизнь налаживает. Лежу, делаю вид, что сплю, можно сказать, отдыхаю от Мухина, а сам злюсь: хоть бы ты в кино когда сходил! (Ложится на кровать.)

Т е т я  З и н а. Спит, что ль?

М у х и н. Может, и спит. Ну и чего ты принесла, зачем?

Т е т я  З и н а. Ой, смотри картина какая. Рамка только облупилась, а этот говорит: «Заактировать да сжечь». Я — к тебе! Картина-то еще как новая. Глянь, какая интересная. «Выбросить». Пробросаешься!

М у х и н. На старую фотографию похожа.

Т е т я  З и н а. Ну! И как все на ней жизненно. Вот жена, вот дети, вон и собачка. Семья! Ты мужчина одинокий, разочарованный, проснешься утром, глянешь — повеселеешь.

М у х и н. Тут и делов-то на час.

Т е т я  З и н а. А за это пусть у вас повесит. Будете выписываться, обратно в люкс отнесу. (Бережно ставит картину на пол.) Поешь? Настроение хорошее?

М у х и н. А оно у меня всегда одинаковое.

Т е т я  З и н а. А тебе не обидно, что ты у них не бригадиром? Старше всех, а не начальник.

М у х и н. А я уже перерос.

Т е т я  З и н а. Тебе за пятьдесят, а им по двадцать три да по двадцать пять.

М у х и н. Всех посчитала. Какой из меня бригадир? Образование не то.

Т е т я  З и н а. До чего ж ты, Мухин, тихий, люблю я таких мужиков. Что тебе скажешь, все сделаешь, куда поставишь, там и стоишь! Идеал грез. Не пьешь, не орешь, не эгоист, рабочий человек. Для хорошей хозяйки — клад! Как это ты со своей женой не ужился?

М у х и н. Это она — со мной. Ладно, после поговорим — человек отдыхает, сказано.

Т е т я  З и н а. Сколько бабы несчастные грубости терпят ради брака. Я от своего Вихтыра на работе, ей-богу, отдыхаю. Чайку поставить? Приходи в дежурку.

М у х и н. Гляди, Виктор скрутит мне башку ни за что ни про что.

Т е т я  З и н а. А ну его к лешему. Чего он понимает? Ладно ль одному на склоне годов мыкаться по свету.

М у х и н. Да я не один, в коллективе.

Т е т я  З и н а. Правда что — повезло, ребята дружные попались.

М у х и н. Хорошие ребята.

Т е т я  З и н а. Приходи, не бойся! (Уходит.)

З о б о в (встает, выходит на авансцену). Вот тете Зине, дежурной по этажу, нравится Митрофан Акимыч за то, что он смирный. А мы прозвали его Каратаевым — «непротивленец». То, что у Мухина какие-то нелады с женой, я услышал тогда впервые и не обратил на это никакого внимания. Тут скоро пришли Антипов с Максютой — ходили на комбинатовский стадион.

Появились  А н т и п о в  и  М а к с ю т а, в руках — пакеты с красными помидорами. Зобов присоединяется к ребятам.

М а к с ю т а. Она мне будет класть гнилье, а я молчи? Я, знаешь, не Платон Каратаев — ушами хлопать.

А н т и п о в. Да ну, склочник ты, Николаша.

М а к с ю т а. Бригадир, видал, что принесли? Красненькие!

А н т и п о в. Нет, Сергеич, ты представляешь — опозорил на всю очередь, елки-палки. Там еще моя Танька стояла.

М а к с ю т а. Ах стыдно, ах неудобно! Мне не денег жалко…

З о б о в. Денег у вас, ребята, навалом.

М а к с ю т а. Нравится вам — ходите дураками, а я не желаю! Да, и в «Жалобную книгу» накатаю! Верно, Акимыч? А ты почему, Мухин, молчишь? Может, ты тоже против? Давай, не стесняйся. Ты у нас известный «борец».

А н т и п о в. Угощайся, Митрофан Акимыч. В этом году первые — не забудь желание загадать.

М у х и н. Спасибо, ребята. Какие у меня желания? Все исполнилось.

Ребята дружно смеются.

А н т и п о в. Ну, ты скажешь, Акимыч. Ешь, ешь, не жалей.

М а к с ю т а. Надо было ящик взять. Ах черт, маху дали. Был бы Акимыч, он бы подсказал.

Смеются.

М у х и н. Да чего ж его так? Надо к обеду.

М а к с ю т а. Ты еще доживи до обеда-то. Принесли — бери, ешь. Пока угощают.

А н т и п о в. Сергеич, в ресторан пиво привезли.

З о б о в. Хорошо бы в душ сначала, да он опять на замке.

М а к с ю т а. Мухин! Слыхал? Бригадир мечтает о душе. Соображай!

М у х и н (охотно). Пойду Зину спрошу. (Уходит.)

М а к с ю т а. Слушай, Сергеич. Мы сейчас встретили Альфреда Жакова. Помнишь? Он после армии вернулся в нашу монтажную контору.

А н т и п о в. А сюда на лесоповал — подзаработать. Невеста у него, свадьба зимой.

М а к с ю т а. Помахал топориком, ну и вспомнил, что у него есть другая специальность.

А н т и п о в. «Не мое», говорит.

З о б о в. Короче.

М а к с ю т а. Не понимаешь? Альфред — то, что нам надо.

З о б о в (на авансцене, в зал). У всякого дела, как известно, есть своя логика — только начни. А там само поведет, потащит. Потащило и нас в этой истории. (Возвращается к ребятам.)

М а к с ю т а. Такого случая скоро не дождемся, бригадир. Идея-то была твоя!

З о б о в. Думаю: ребята, не давите. Идея моя, это точно. Да я не сомневаюсь, я только хочу подвести законную базу.

А н т и п о в. Вношу рацпредложение — писать Акимычу любовные письма. Из Краснодара, от вдовы с садом, чтоб его выманить!

М а к с ю т а. А давайте устроим Митрофану такую жизнь! Такую жизнь… Он сам сбежит.

Вошел  М у х и н.

М у х и н. Идите, ребятки, открыла. Вода только холодная.

З о б о в. Шут с ней, даже лучше. Я первый, я тут давно в очереди лежал.

М а к с ю т а. Слушай, Мухин, куда тебе столько денег? Часы циркачу починил, теперь за картину взялся. На что ты их копишь, откройся!

З о б о в. У него семья большая.

Ребята смеются.

М а к с ю т а. Ты жадный, Мухин. Леха, жадность — это порок?

А н т и п о в. Экономит старик.

М у х и н. Я, как всем известно, платы не беру, окромя хорошего отношения.

М а к с ю т а. Во-он ты чего захотел! А я вот как раз подумал, Мухин, когда стояли в очереди за помидорами, — нет, не бывает.

М у х и н. Чего?

М а к с ю т а. Любви, Митрофан.

Ребята смеются.

М у х и н. Да будет вам. Собрались — идите. Нашли себе игрушку. Вот погоди! Припечет и вас. Скоро, скоро.

Снова дружный смех.

М а к с ю т а. Комик ты, Мухин. Мы тебя в Березниках в театр сдадим.

Прихватив полотенца, р е б я т а  уходят в душевую. Оставшись один, М у х и н  прячет картину в облезлой раме под свою кровать, затем убирает газету с подоконника, кладет часы в карман и уходит. Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). Нас теперь все смешило или раздражало в Мухине. Здорово насмешило и это его «пророчество» насчет «скоро, скоро припечет». А тут еще подвезло: я нашел на нашем столе под журналом листок из школьной тетради, исписанный каракулями Акимыча. Подумал, что письмо, и читать не собирался, но случайно на глаза попалась строчка: «Одна современная жена…» А дальше эта жена говорила супругу: «Мне надоела семья, хочу пожить только для себя». Оказывается, это было не письмо, а черновик или просто начало целой поэмы о женщине, жене Мухина, как мы скоро установили, которая бросила Акимыча вместе с дочерью — дочку, правда, она потом к себе взяла.

В комнате снова  т р о е  р е б я т.

М а к с ю т а (в руках листок). Слушайте! Слушайте! «А как же быть с детями, говорит супруг? — Пустяки, сантименты — буду платить алименты!»

Последние слова покрывает веселый хохот.

А дальше! Слушай дальше. «Но алименты не заменят мать, — отвечал отец…» (Некоторое время от смеха не может продолжить чтение, затем, поборов себя, читает дальше.) «…отвечал отец, — они не есть делу венец».

З о б о в (на авансцене, в зал). Если бы Мухин вдруг появился в тот момент, я не знаю, что могло бы произойти. И что нас так развеселило, чему мы до такой степени обрадовались? Кажется, наоборот, у человека несчастье — семья распалась, ушла любимая женщина. Но мы настроились на то, что Мухин смешной и ничтожный, и уже ничего не замечали, не хотели замечать. (Возвращается к ребятам.)

А н т и п о в. А давайте нарисуем профиль и подпишем: «Поэт Муха».

М а к с ю т а. Точно, точно, и вот сюда, над тумбочкой приклеим. (Рисует карикатуру и прикрепляет листок.) Одобряешь, бригадир?

Входит  М у х и н. Пауза.

З о б о в. Извини, Митрофан Акимыч, это я виноват. Как-то не додумал. Мы хотели просто пошутить. Я нашел листок, возьми, пожалуйста.

З о б о в (на авансцене, в зал). Я подал руку Мухину в знак примирения, он нехотя пожал и отвернулся. (Возвращается к ребятам.)

М а к с ю т а (лежа на кровати). «Вы спросите: а где же совесть и принципиальность, наконец? Пустяки — этих понятий у ней просто нет».

З о б о в. Заткнись.

Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). Вечером пришел Альфред Жаков. Я думаю, ребята позвали его нарочно — подтолкнуть события.

В комнате  З о б о в, А н т и п о в, М а к с ю т а  и  Ж а к о в.

М а к с ю т а (хлопнув гостя по плечу). Он еще и в баскет играет.

Ж а к о в (скромно). Имею разряд.

М а к с ю т а. Парнишка что надо, видно невооруженным глазом. Ты, Альфредик, не тушуйся — получится. Верно, бригадир?

Ж а к о в. В армии вообще-то я спринтером считался.

М а к с ю т а. Сдохнуть можно с тобой. Усекаешь, Никита Сергеевич? Начальство у нас, Альфред, вот такое. Объявим бригаду молодежной и устроим такую жизнь! Такую жизнь!

Ж а к о в. А что? Я ничего.

Смеются.

Мне тоже устроиться хочется.

З о б о в, Сделаем, устроишься. У нас и со стимулом знаешь как поставлено.

Ж а к о в. Да я не за этим.

М а к с ю т а. Брось придуриваться, тут все свои — деньги всем нужны.

Ж а к о в. Ну, это, конечно, — закон жизни. Гляжу, шторки, картины. Живете!

А н т и п о в. А мы всегда! Только так. Номер на четверых, иногда и люкс перепадает. Пятый, Иван Сорокин, женился — теперь отдельно.

Ж а к о в. А он не будет против меня?

З о б о в. Не стану темнить, скажет — против. Но ты не переживай, уговорим.

М а к с ю т а. Представляешь? Парню двадцать лет, а наш Митрофан взял и оженил его. «Если полюбил, женись».

З о б о в. Иван у нас детдомовский. Захотел семейного уюта.

М а к с ю т а. Да я с шестого класса у тетки жил! Десятилетку надо было кончать, а у нее — дом в городе. И ничего, нормальный, никакой тоски по семейному очагу. Семья — это хомут.

А н т и п о в. Иван по характеру ближе всех к Мухину. Он, конечно, будет жалеть Акимыча.

М а к с ю т а. Перебьется. У него теперь Наташка, пусть ее жалеет.

А н т и п о в. Эх, если бы не Мухин, мы бы Ванюшу не отдали.

З о б о в. А тебе, значит, с багром стоять не понравилось?

Ж а к о в. Не мое. Платят, все терпимо, но — не мое.

М а к с ю т а. А вот эта постелька будет твоя.

Ж а к о в. Не сглазь.

Смеются. Максюта откупоривает вторую бутылку шампанского, принесенную гостем, разливает в стаканы.

Конечно, неплохо бы с вами объединиться.

Все дружно выпивают.

З о б о в. Выгорит, будь уверен.

Ж а к о в. А где он?

А н т и п о в. В дежурке, с тетей Зиной чаи гоняет.

М а к с ю т а. Сергеич, ну чего застрял? Сколько можно, давай решать. Сегодня сказать, завтра — нету разницы.

А н т и п о в. Разница вообще-то есть.

М а к с ю т а. Жалеешь? А кто тебя пожалеет, суслик? Имей в виду! Он тебе не даст здесь с Танькой встречаться. Пока не распишетесь.

А н т и п о в. Да при чем тут она?

З о б о в. Альфред нам нужен — ну, значит, так и сделается.

М а к с ю т а. Вас понял. (Жакову.) Мы знаешь какие краны собираем? От которых все отказываются.

З о б о в. А мне нравятся трудные краны.

Входит  М у х и н.

М а к с ю т а. Стучаться надо, между прочим. Подай дяде ручку.

Ж а к о в. Здравствуйте!

М у х и н. Здравствуй, парень.

М а к с ю т а. Его зовут Альфред. (Жакову.) Мы с самого начала собираем и разбираем самые трудные краны.

А н т и п о в. Все отказываются, а мы берем и делаем.

М а к с ю т а. За счет смекалки вырываемся.

М у х и н. За счет вот его, Никиты Зобова, смекалки.

М а к с ю т а. А я и не присваиваю, чего ты?

З о б о в. Посиди с нами, Акимыч.

М у х и н. Спасибо, я за вареньем.

М а к с ю т а. Вот ты какой, Митрофан, упорный, все из дома норовишь, погулять!

Ребята смеются.

А твой джем я еще вчера съел.

М у х и н. Быстро.

Ребята смеются.

Ну ничего, попьем так. (Уходит.)

М а к с ю т а. Видал? Он у нас с «начесом», малость «того».

Ж а к о в (Зобову). Откуда у тебя смекалка? Учился?

А н т и п о в. Ага. Техникум кончал — угадал.

Смеются.

З о б о в. Задачку на экзамене решил по-своему, а мне говорят: «Так нельзя, садитесь подумайте». Я отвечаю: «Можно — как раз сидел, думал». А мне опять — нельзя. Я тогда: ну и пошли вы все! И уехал, на стройку. Потом, конечно, пожалел — без документа остался.

А н т и п о в. Он там был умнее всех доцентов!

М а к с ю т а. Во характер.

З о б о в. А чего вы меня нахваливаете? Вот Лешка каждый месяц полсотни — матери, а полета сестре посылает. Максюта…

М а к с ю т а. Родителям письма пишет!

А н т и п о в. Акимыч за тебя пишет.

М а к с ю т а. Такие, старый черт, письма стал писать… Мать перепугалась: уж не заболел ли сыночек. А не скинуться нам и не купить ли катерок на четверых? Гулять, так гулять с ветерком, а?

Входит  М у х и н, приостанавливается у двери.

Опять ты не стучишь? Этикет не соблюдаешь, Мухин!

З о б о в. Акимыч, ты чего стоишь? Присаживайся, угощайся.

М у х и н (помедлив). Уговариваете?

Молчание.

Мешать не буду.

М а к с ю т а. Ну, тогда, может, чего посоветуешь?

М у х и н. Как бригадир скажет.

З о б о в. Ты бы выпил с нами, Акимыч.

М а к с ю т а. Стой, Мухин. Ты куда? Садись, выпей!

Мухин не двигается.

Ты посмотри — начальства не слушается. У тебя что, рука отвалится взять стакан и выпить за хорошего человека? Бери, пей. За его здоровье. Не хочешь?.. Ты знаешь кто? Ты чужой! Понял?

З о б о в. Ладно, отстань от него.

М а к с ю т а (подходит к Мухину со стаканом). Прошу!

М у х и н. Убери руку. Сказал — нет, значит, нет. (Уходит.)

А н т и п о в (с восхищением). А он тебя чуть не стукнул, Максюта! Чуть не врезал.

М а к с ю т а. А я, может, этого и добивался. Но все равно — он уже готов! Осталось заявление подписать.

Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). Но тут я впервые засомневался. Мне не понравилась вся эта сцена и мы все в этой сцене. Мне не понравилось, главное, что мы как бы применили силу вместо закона. Еще вчера я был абсолютно уверен в нашей правоте, а тут пошли сомнения, вмешалось какое-то постороннее чувство. Может, я проявил в тот момент слабость и надо было действовать до конца по плану?.. Недавно прочитал заголовок в газете: «Чувства становятся убеждением». Плохо, когда чувство тянет в одну сторону, а разум — в другую… С этого вечера отношения с Мухиным резко ухудшились, он уже сам искал повода, чтобы пошуметь, опять стал учить нас жить и не стесняясь, к месту и не к месту кричал: «Я старик, я старый человек…»

В комнате  т р о е  р е б я т  и  М у х и н.

М у х и н. Никто вам этого не разрешит. И нечего крутить, понимаете. А под суд могут отдать!

М а к с ю т а. Тебя, что ли? Чего ты переживаешь больше всех?

М у х и н. А у меня года! Ты как думал? Хотите крепления поменять на меньший диаметр, а я молчи? Я тоже понимаю, хоть и в техникуме не учился. Я против закона не пойду! И тебе не дам.

З о б о в. Да брось пылить, Мухин, мы же обсуждаем проблему, размышляем вслух. Кто идет против инструкции, чего ты? Пока не договорюсь официально, ничего менять не буду, права не имею.

М у х и н. Никто тебе не разрешит такую вещь делать, нечего и спрашивать.

М а к с ю т а. Ну откуда ты знаешь, откуда тебе известно?

М у х и н. Знаю. Пожил — знаю!

З о б о в. Вот, честное слово. «Пожил — знаю». Да я уже все рассчитал! По-научному, понял? У нас инициатива должна быть или как ты думаешь? Что мы — роботы? Рассчитал — и выходит, можно заменить двадцать два миллиметра на другой диаметр. Попадется еще такой кран — опять с ним мыкаться?

М у х и н. И помыкаешься, а ты как думал? Деньги зря не платят.

А н т и п о в. У него на все свои мерки.

З о б о в. Старые — они все консервативные, с ними каши не сваришь.

М у х и н. А ты кашу, кашу-то варил? Ложку каши кому-нибудь подал? (Отходит в сторону.)

З о б о в. Ну вот, пожалуйста, он еще и обижается. Прямо не знаю, что с ним делать.

М у х и н. Уволить!

З о б о в. Да это-то легче всего.

М у х и н  уходит.

А н т и п о в. Народный контроль, елки-палки, кумир тети Зины.

З о б о в. Упрямый и малообразованный. Ладно, ребята, пойдем поднимать секцию.

А н т и п о в. Главное, никто и не собирался нарушать.

М а к с ю т а. Вчера к Лешке пришла Татьяна, а этот сел в угол и вот смотрит на нее, смотрит. Нашелся родственник. Танька посидела, встала да пошла.

З о б о в. Сиротки вы мои. Но дело, по-моему, идет к развязке.

Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). Я не ожидал, что развязка произойдет именно таким образом. Акимыч все-таки был человеком неожиданным…

Воскресное утро. В комнате  М а к с ю т а — он бреется электробритвой и одновременно разглядывает картинки в журнале «Огонек» — и  З о б о в — сидит за столом, просматривает деловые бумаги.

З о б о в. Слушай, Николай.

М а к с ю т а. Мм?

З о б о в. Не помнишь? Мы во вторник брали автокран у комбината?

М а к с ю т а. Скажу точно — четырнадцатого, то есть в понедельник. «Что-то с памятью моей стало»?

З о б о в. Старею.

Смеются.

Ну что, на пляж?

М а к с ю т а. А может, в лес? Я видел — мужик грибы тащил. Катька из ресторана поджарит.

З о б о в. Да откуда грибы? Лето же.

М а к с ю т а. Колосники. Вот такие грибы! А вечером соберемся. Альфреда звать?

З о б о в. Да не пойму… Вроде не совсем удобно.

М а к с ю т а. Комплексуешь, начальник?

З о б о в. Забочусь о нашем моральном облике, Николаша.

М а к с ю т а. А у нас все по закону. Могу доказать.

З о б о в. Да это можно, доказать все можно.

М а к с ю т а. Я тут с таксистом разговорился. Он рассказал, как случайно сбил пьяного. В таком деле, говорит, главное — не подходить к жертве. Если проявишь гуманизм, значит, виноват!

З о б о в. Вывод?

М а к с ю т а. Если сбил по закону — совесть ни при чем.

З о б о в. Я думал, у совести свои законы.

М а к с ю т а. Это что, «мальчики кровавые в глазах»?

З о б о в. Хотя бы.

М а к с ю т а. Что-то сомневаюсь. Так недолго и в загробную жизнь поверить.

Появляется  А н т и п о в, несет сумку с продуктами.

А н т и п о в. Надо дежурство по завтраку в выходной считать за два.

З о б о в. Да ладно тебе. Чего принес?

А н т и п о в. Сырки, молоко и суп-письмо. Десять пакетов. Суп рыбный.

М а к с ю т а. Я тебе сказал, пусть сходит Платон Каратаев. Ему все равно, где с бабами трепаться — в магазине или тут с тетей Зиной.

А н т и п о в. Знаешь, я так не умею.

М а к с ю т а (присвистнув). Да что это с вами, голуби? Значит, он остается? Слушай, Зобов, в чем дело?

Вошел с чайником в руках  М у х и н.

М у х и н. Душ-то открыт! Вода горячая, идите, ребятки.

З о б о в. На речку сходим.

М у х и н. Чай готов — извольте бриться!

На шутку никто не обратил внимания.

(Помолчав.) Может, и мне с вами на речку? Я еще не купался.

М а к с ю т а. А мы сначала — в лес.

М у х и н. В лес? В лес-то еще лучше!

На это Мухину тоже ничего не ответили и молча все принялись завтракать.

(Не выдержал, встал из-за стола, аккуратно собрав крошки хлеба и по привычке отправив их себе в рот.) Эх вы, ребятки. Что ж, думаете, я не понимаю? Да я с вами никуда и не собираюсь! Это я так, для поднятия настроения. А направляюсь я как раз по другому адресу — на базу. Никита, тебе как бригадиру говорю: ухожу по собственному желанию. Вот тебе и заявление.

З о б о в (выходит на авансцену, в зал). Перед моими глазами на столе лежала половина тетрадной страницы. Акимыч экономил и на бумаге — это у него, как он объяснял, еще с довойны. На странице, цепляясь за линейки, спотыкались каракули «заявления». Эти семь-восемь слов на тетрадном листке я читал, наверное, с минуту. (Мухину.) Забери свое заявление. Не торопись, не пори горячку.

М а к с ю т а. Сергеич, ты что?

З о б о в. Я давно сказать хотел, Митрофан Акимыч: все у нас по-прежнему, работай, будет все как было.

М у х и н. Да вы думаете, я обиделся? На что обижаться? Молодой тянется к молодому! Вы парня этого берите, не сомневайтесь. Я о нем кое-что разузнал — малый подходящий, компании не испортит.

А н т и п о в. Ух ты какой, Мухин, волевой.

З о б о в. Это у тебя под влиянием минуты. Не показывай характера ни к месту.

М у х и н. Ничего не минуты! А ждать больше нечего.

З о б о в. Ну, как знаешь.

М а к с ю т а. Все путем, начальник. Может, он себе получше местечко отогрел, ничего не известно!

М у х и н. А ты не спеши, не подталкивай в спину — сам ухожу.

А н т и п о в. Чушь! Чушь все это, Мухин. Поедем лучше с нами в лес.

М у х и н. Да нет уж, куда уж. Глядите, ребятки, без меня не насобирайте поганок! Лечить будет некому, потому как отбываю, сейчас и поеду. Чемодан уже наладил, все готово (голос его дрогнул), счастливо оставаться.

З о б о в. Подожди. Ну, было, хотели этого парня взять. Ребята тоже понимают. Так что прошу остаться.

М у х и н. Нет-нет, ты, Никита, не беспокойся, все по-хорошему. По правде сказать, мне в виноватых ходить тоже не светит.

А н т и п о в. Да кто тебя в чем обвиняет?

М у х и н. Ну-ну, понимаю, понимаю! И законы природы тоже понимаю. У меня есть друг-приятель в Перми, постовой он, одного со мной года. А начальство у него — молодое. Как он с дежурства пьяного не доставит, ему замечание: плохо работаешь, не следишь за порядком на вверенном участке. А другой, сменщик, одного пьяного в неделю доставит — и все у него ладно! Друг-приятель так расстраивался, что меня подбивал: я, говорит, тебе поставлю двести, а потом задержу для экспертизы, для процента!

М а к с ю т а. Ну-у, завез. Чего-чего, а пьяного всегда найти можно!

М у х и н. Во-во, и ты то же самое, как тот начальник, Фома неверующий. А раз на раз не приходится — жизнь!

М а к с ю т а. Развеселился старик ни к селу ни к городу.

М у х и н. Так что, ребятишки, зла я на вас не держу, а мешать нечего. Живите, не сомневайтесь — все правильно. Будет у вас молодая бригада, все будет. А я, конечно, привык к вам, эгоист.

А н т и п о в. Мы к тебе всей душой, сам знаешь.

М у х и н. Ну и хорошо, ну и спасибо. Да и я тоже! Мне бы, ребятки, ваши фотокарточки — все ж таки шесть годков!

З о б о в. На тебе, Акимыч, на память пока вот это. (Кладет на чемодан Мухина электробритву в футляре.)

М у х и н. Не надо, не надо! А какая, «Харьков»?

З о б о в. «Эра». Возьми. От всей бригады.

М у х и н. Ну, если на память… Спасибо, Никитка. Надпиши чего-нибудь. А тут у меня из вашего архива кой-чего собралось. (Достал из тумбочки тщательно завернутые бумаги.) Вот, Максюта, твой перелом — рентген.

М а к с ю т а. Да нога давно срослась, на кой он мне.

З о б о в. Возьми-возьми.

М у х и н. А это, Сергеич, твоя справка. Спрячь, может, сгодится для стажа. А вот еще письма от матери, Николай. Держи и храни. Хоть иногда отвечай, ты у матери один, уважай старость. Надписал, Сергеич? Хорошо, мы ее в чемодан! Не жалко? Ну-ну, молчу, молчу, спасибо, ребятки. Что еще?.. Вроде как все. Так. Теперь пойти расплатиться с гостиницей. Спасибо, пожил! Всем доволен. Ну а Ванюшке Сорокину я вчера написал, все разъяснил, так что он будет не против. Я сейчас. (Уходит.)

М а к с ю т а. Ура. Ох и поживем. Как боги.

Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). Расстались мы с Мухиным лучше некуда. Как говорится, в сердечной обстановке. Лешка вызывался помочь тащить чемодан, но Акимыч ушел на автобус один. Мы тут же нашли Альфреда, все вместе смотались за город, а к вечеру вернулись в гостиницу, к себе в номер, хотя наш новый член бригады очень уговаривал «раскрутиться» в ресторане. Теперь мы были одни, без Мухина. Мечта осуществилась.

Веселая  ч е т в е р к а  р е б я т  шумно вваливается в свой гостиничный номер.

М а к с ю т а. Нету? Нету! И-эх! (Швыряет сумку через всю комнату.)

А н т и п о в. Там же грибы!

М а к с ю т а (горланит). Плешивый грыб! На тонкой ножке! Эх, хороша-а! Дай стакан разобью.

Ж а к о в. А пить шипучку из чего будем?

А н т и п о в. Да, теперь тетя Зина нам даст, держи карман.

М а к с ю т а. Альфредик, друг! Дай я тебя обниму. Кабы не ты да кабы не встреча у тех, помнишь, помидоров?..

А н т и п о в. Да не вопи ты, за стенкой люди живут.

М а к с ю т а. Сегодня можно. Скажем, день рождения. Не даешь чувства проявить!

Ж а к о в. Вам этот Мухин Митрофан, вижу, хуже моего багра.

М а к с ю т а (вопит). «Советское шампанское»! (Откупоривает бутылку.)

Ж а к о в. Вот купцы гуляют.

З о б о в. Кончай, слушай. Не смешно.

Ж а к о в. Да, это слишком.

М а к с ю т а. А ты не рад, что ли?

Ж а к о в. Мне тоже устроиться хочется.

М а к с ю т а. Рад, ну и все!

З о б о в. Ты, Альфред, везучий, нашел белый гриб.

А н т и п о в. Один, но нашел.

З о б о в. Да и Мухин исчез только потому, что твоя звезда. Шучу, конечно. Ну, сели?

А н т и п о в. Стойте. У Акимыча — печенье в тумбочке… Э-э, все!

Ж а к о в. Не забыл?

М а к с ю т а. Жадный старикашка!

Ж а к о в. Обойдемся. А может, позовем? Шипучку пьем, а девчонок не зовем.

М а к с ю т а. Успеем. Теперь мы люди вольные! Ну — тост.

Ж а к о в (скромно). Предлагаю — за бригадира.

А н т и п о в. Ну, ты практичный, Альфред Жаков.

М а к с ю т а. Да, слушай, не торопись. Погоди. Надо за старика, за Акимыча. Спасибо ему — чуткий оказался.

Входит  т е т я  З и н а.

Т е т я  З и н а. О, сидят, пируют! А ну, выключи.

Жаков выключает транзистор.

Я женщина, с одной стороны, посторонняя, а с другой стороны — вам прямо скажу: не-хо-ро-шо. Очень нехорошо. И некрасиво. (Берется за спинку стула, на котором сидит Жаков.) Ну-ка, освободи. (Подставляет стул к стене, снимает картину.) Вы не как люди, и я с вами не как человек. (Берет вторую подушку с кровати Мухина.)

М а к с ю т а. Эй, эй, он за нее расписывался!

Т е т я  З и н а. Не полагается. Понятно?

З о б о в. Забирай, конечно. Он уехал, не знаешь?

Т е т я  З и н а (прерывает). А неужели он вас станет дожидаться? И утюг в номер тоже не полагается! (Забирает утюг.)

А н т и п о в. Да он сам ушел, спроси у бригадира.

Т е т я  З и н а. Нечего мне спрашивать. Вы для него были как семья! А вы это… (Стучит по столу.) Чурки! Это все равно как отца родного выгнать! Молодежь называется. Гости — до десяти вечера. (Уходит, унося в обеих руках подушку, утюг и картину.)

Ж а к о в. Чего она?

З о б о в (не сразу). Да защищает.

Ж а к о в. А она ему кто?

А н т и п о в. Да никто.

М а к с ю т а. Посторонняя — и с одной стороны и с другой стороны.

Ж а к о в. Считает, что я на чужое место сел?

М а к с ю т а. Что она понимает! Она с ним — ля-ля-ля за чашкой чая, а мы — шесть лет днем и ночью.. «Семья», «отец». Глупая женщина.

А н т и п о в. Покажи, Макс, как он зевает.

М а к с ю т а. Колоссально. Спал он, конечно, плохо — пожилой. Поднимался рано, часов в пять. Ну, проснулся и лежи себе спокойно, помолчи — верно? Если ты человек. Не один все-таки. Нет, встает и начинает чего-то шептать, двигать, доставать. Потом — обратно укладывать, потом в шкаф полезет. Ладно, это еще ничего, старался потише, но вот Сергеича будил. Я-то сплю будь здоров, только если чего-нибудь над самым ухом уронит.

Ж а к о в. Он что, вообще псих?

А н т и п о в. В плену был. Говорит, с тех пор.

Ж а к о в. Сколько ж ему лет?

А н т и п о в. Много.

З о б о в. А действительно, сколько лет Мухину? Ну вы что? Сколько ему лет?! Лешка!

А н т и п о в. Можно посчитать.

М а к с ю т а. Когда война началась, ему было лет шестнадцать, потому что, помню, он рассказывал, как его не взяли добровольцем. Потом — плен, потом — Север…

З о б о в. Значит, в войну ему было примерно столько, сколько мне — в техникуме.

А н т и п о в. Плюс… Сколько после войны прошло? Тридцать пять?

Ж а к о в. Тридцать пять плюс, условно, восемнадцать — имеем полста унд драй.

З о б о в. Какой там еще «драй»? Я вспомнил точно: Акимычу пятьдесят седьмой год, родился где-то в апреле. Шесть лет назад, когда пришел к нам, весной было, ему как раз минуло пятьдесят, это я точно помню. Но мне тогда именно его пожилой возраст понравился: нужен был кто-нибудь постарше, посолиднее.

М а к с ю т а. Да-да-да, он все приговаривал тогда, в те поры: «Мне полста, мне полста».

Ж а к о в. На что надеялся, интересно? Вообще.

З о б о в. На любовь.

Ж а к о в. Чудной.

М а к с ю т а. Ну, потом так. Нам вставать надо в шесть. Но кто же нормальный за час встает? Так он что делал? В шесть включал радио — обязательно ему нужно было слушать новости. Как будто их вечером нельзя послушать. Леха не выдерживал, начинал рычать, как тигра, Сергеич, нечего делать, подымался, уходил в умывалку, один я лежу. Митрофан начинает подбираться ко мне: чувствую — стоит надо мной. Раз! По кровати коленкой. Я молчу, будто сплю, он еще — раз! Ну, думаю, сейчас убью. А туг Сергеич войдет и нарочно скажет: «Ну, Акимыч, что ж он у тебя не встает? Опоздает — засчитаю прогул». Митрофан — опять ко мне. Стоит, стоит, потом ка-ак взревет: «Долго мне еще на этом свете жить!» Это у него поговорка была, когда терпение с нами вот так подпирало.

А н т и п о в. А вечером? Ложился часов в восемь. В девять начинает вздыхать, потом опять как закричит:: «Долго мне еще на этом свете мучиться!» Все — гаси свет.

М а к с ю т а. А зевал вот так. (Изображает.) А-а-ха-ха-ха-ха-а. Край света! Так вот зевнет раз шесть — ну, думаешь, все, ничего тебе не надо, кроме пенсии.

Ж а к о в (посмеиваясь, добродушно). Дать бы ему по шее раз навсегда.

З о б о в. А помните, ребята, как он весной в окошко смотрел и сообщал нам разные приметы пробуждающейся природы? Насмотрится, зевнет вот так, как Макс сейчас изобразил, и скажет: «А что, ребятки, скоро и осень!»

Смеются.

М а к с ю т а. Само собой, с бабами — только дружба. И боже упаси там чего-нибудь сказать! Вот так и жили, Альфредик. Никакой личной жизни! Правда, вот только Ванюшка успел жениться.

А н т и п о в. Да он его и женил.

М а к с ю т а. Пригласишь девчонку — он сядет и начнет: «Когда я был в ребятах!..» Да застрелись, старый черт.

Ж а к о в. Это говорят только: старость — мудрость. Вот ваш — чему у него учиться?

А н т и п о в. Да он меньше меня в жизни понимал.

М а к с ю т а. А учил! Все время учил. Нечему учить, все вроде нормально, так про утюг начнет: «Ты зачем его на газетку ставишь?» — «Он же холодный!» — «Не играет роли, плохая привычка — приведет к пожару».

Короткая пауза.

А н т и п о в. Вообще он тихий был.

Ж а к о в. Просто неудачник. А они все тихие.

З о б о в. Да чем он неудачник?

Ж а к о в. А что у него в жизни хорошего?

А н т и п о в. Может, чего и было, только мы не знаем. Помнишь, Сергеич, как мы с тобой вошли как-то в комнату — не здесь, а на прежнем месте, — зажгли свет, а он сидит на стуле посреди номера…

Ж а к о в (насмешливо). Плачет.

М а к с ю т а. А ты не груби.

А н т и п о в. Сидит один, в темноте.

З о б о в. Наверное, о чем-нибудь вспоминал. Сны любил рассказывать. Все собаки почему-то ему снились.

А н т и п о в. Тетя Зина скажет: «Собаки — к друзьям», а он и рад.

З о б о в. Перемен все ждал, надеялся, что еще что-то в его жизни произойдет.

Ж а к о в. Братцы, может, сменим тему? Я уже все понял. Хватит, может, о старике?

А н т и п о в. Считаешь? Деньги для него тоже, между прочим, далеко не все.

Ж а к о в. Да какая мне разница!

А н т и п о в. Он в настоящую любовь верил.

Ж а к о в. Ну и что?

А н т и п о в. Ничего.

Ж а к о в. А чего ты с вызовом?

А н т и п о в. Не был он неудачником.

Ж а к о в. Ну, поздравляю, очень рад за него. Чего ты завелся?

М а к с ю т а. Жена была. Дочь где-то есть. Или сын. А вполне возможно, ничего не было, одни стишки. Теперь Лешка на меня уставился. Ну, не знаю я! Не говорил он, что у него было в жизни.

З о б о в. Да ну, не говорил. Просто мы не слушали.

А н т и п о в. Он же все-все помнил.

М а к с ю т а. Ага, про то, кто на ком женился, у кого дом сгорел, орден дали, где какой режим образовался.

Ж а к о в. Теперь о вас будет рассказывать.

З о б о в. Будет.

М а к с ю т а. А как он читал «Анну Каренину»! И зачем, говорит, такую аморальную книгу напечатали? Как же можно матери своего ребенка кинуть?

Ж а к о в. Это же Лев Толстой — великий писатель.

М а к с ю т а. И мы ему об этом!

З о б о в. А он как думал, так и жил. Когда Максюта с ногой лежал, бульон ему сам варил, каждый день в больницу ходил.

А н т и п о в. Точно, варил, в дежурке.

Ж а к о в. Чего вы все завелись? Никто с вами не спорит. Хороший мужик, согласен. Но уехал! Освободил. Подумаешь, событие.

М а к с ю т а. Иван еще вернется с Натахой — будет шороху.

А н т и п о в. Ты сам всегда первый против Акимыча выступал. У тебя это вообще в характере — как скажешь, так душу и ковырнешь. Скажи — нет? А он за тебя письма матери писал.

Ж а к о в. Он, конечно, тянулся за вами.

М а к с ю т а. Да пошел ты! Это я не тебе, это я вон Лешке. А он за тебя бегал на почту! Деньги посылал твоим, а ты ему спасибо сказал?!

А н т и п о в. Он и так знал, что я ему благодарен. Он, знаешь, не ты, елки-палки, он любое чувство умел разгадать.

З о б о в. Хватит вам считаться.

Ж а к о в. Выпьем еще раз за хорошего, но скучного Мухина — согласен!

З о б о в. Присоединяюсь. И за моего отца — он тоже скучный человек. Он даже внешне чем-то напоминает Мухина. Никогда не думал, а сейчас вот пришло в голову. (Встает, открывает платяной шкаф и достает новую ярко-синюю куртку с желтыми полосками на рукавах.) Вот, посмотри, что папаше своему купил.

Ж а к о в. Богатая вещь.

А н т и п о в. Дорогая.

З о б о в. Ее еще достать надо. В очереди стоял. Что ж ты не удивляешься? Отцу дарю молодежную куртку, а он у меня бухгалтер, в совхозе живет. Мужичонка невидный, и размер — сорок шестой. А я ему — такую модную одежку.

Ж а к о в. Он ее и не наденет.

З о б о в. Да? Ты так думаешь? Наденет. Что ж ему теперь — всю жизнь в сером ходить? Картоху одну есть? Я, например, в прошлый приезд ананасов ему привез. Он их первый раз и увидел. Всю жизнь — на одном месте. Весь путь его — от Ржева до Берлина да от дома до конторы. Я тоже сначала считал, что отец — скучный человек. А ты пойми, что значит сила обстановки!

Ж а к о в. Так многие живут.

З о б о в. Я так не живу.

Ж а к о в. Вот пусть тобой и хвастается.

З о б о в. Да разве я об этом? (Выходит на авансцену, в зал.) Он не понял меня. Конечно, почему бы отцу и не похвастаться. Но я посылаю не для этого. Мне кажется, что я в чем-то виноват перед ним. Я объездил уже полстраны, захотел — поехал на Кавказ, захотел — на Север. Через годик думаю махнуть в Среднюю Азию, а может, и в Африку поеду поработать — не исключено. А отец как Акимыч: где поставили, там и стоит. И вообще, у меня рост — метр восемьдесят четыре, а у него — метр шестьдесят пять. Для него потратить десять рублей — целое дело. Не потому, что жаль, а так привык. А я с десяткой в ресторан и не зайду. Если у отца денег не хватало, он начинал беспокоиться, волноваться. А если у меня деньги кончаются, я спокойно занимаю до получки. Нам легче жить без необходимого, чем без лишнего. А они всегда рассчитывали только на необходимое. Я пошлю отцу эту яркую куртку потому, что это — лишнее. Мне хочется отдать ему хоть немного из того, чем пользуюсь я. (Помолчав.) Мы сидели, обсуждали Акимыча и не догадывались, что с нами происходит: так, вроде небольшая перебранка на почве личных воспоминаний… (Возвращается к ребятам.)

М а к с ю т а (напевает, пощипывая струны гитары). «Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда…» Да. В жизни все бывает по одному разу, репетировать не дают. Знаете, чьи это слова, кто мне это сказал? Наш Митрофан.

Ж а к о в. Бей в одну точку — и выйдешь на свою дорогу.

З о б о в (улыбаясь). И все будет в порядке, так?

Ж а к о в. Не понял, бригадир?

А н т и п о в. Что значит «в порядке», елки-палки? Вот Мухин никуда не бил, и «точка» у него была довольно-таки своеобразная — «настоящая любовь».

Ж а к о в (прерывает). Да он у вас блаженный!

А н т и п о в. Блаженный — это придурок. А он — добрый человек. Может, не встречал? Не повезло.

Ж а к о в. Чего вы на меня опять бочку-то покатили? Это вам надо было соображать!

М а к с ю т а (наигрывая на гитаре). Хочу сказать тебе, дорогой Альфред. У нашего Акимыча было такое отношение к людям. Такое отношение! Кому и поучиться.

Ж а к о в. Мне, что ль?

М а к с ю т а. Да мне, мне, утихни.

Ж а к о в (вскричал). Так и учились бы!

А н т и п о в. В долг дать — пожалуйста…

Ж а к о в. Хорошо.

А н т и п о в. Лишний раз в магазин сбегать — идет, слова не скажет.

Ж а к о в. Хорошо!

А н т и п о в. Ему же вся гостиница, где бы мы ни жили, — ему всегда тащили в починку!

Ж а к о в. Совсем хорошо.

М а к с ю т а. Один, понимаешь, ручку тащит, другой — лампу, кипятильник, часы, куклу — глаза, понимаешь, не закрываются.

А н т и п о в. Настоящий русский умелец!

Ж а к о в. Понимаю.

М а к с ю т а. А ты можешь понять, как мы жили?! Мы ни разу не поссорились!

Ж а к о в. Понимаю. (Встает.) Понимаю.

М а к с ю т а. Ни разу, Альфредик. Разве это ничего не стоит, скажи?

Ж а к о в. Многого стоит!

А н т и п о в. Он нашу жизнь склеивал.

З о б о в. Вот именно, умный ты мальчик.

А н т и п о в. Жил рядом — тем и склеивал.

М а к с ю т а. «Гори, гори, моя звезда…»

Ж а к о в. Значит, будет так. Если мы здесь не по пьяному делу и слова ваши скрывают содержание…

М а к с ю т а. Сядь. Утихни.

Ж а к о в. Не хочу.

М а к с ю т а. Это мы так! Бывает такое настроение?

З о б о в. Ты здесь ни при чем.

Ж а к о в. Нет, минутку. Так вот, я понял ситуацию: место это чужое и занято крепко.

М а к с ю т а. Да сядь, сядь! Золотой парнишка, практичный такой… вроде нас!

Ж а к о в. Не знаю. Но у меня правило: свое — бери, чужое — не подходи. Не мое это.

Пауза. Затемнение.

З о б о в (один, на авансцене). И наш Альфред Жаков, наша надежда и мечта, можно сказать, покинул нас. Ушел, а через день уехал к невесте — искать свое счастье. И все осталось как прежде. Почти как прежде… Не хочется вставать на цыпочки, но высокое складывается из простых чувств. Кто мог подумать? Мы любили нашего Мухина. Просто любили. Бывает же такое?..

СОХРАНИТЬ ДУШЕВНОЕ БОГАТСТВО

В летнем, пыльном и опустевшем Ленинграде случайно встречаются двое. Она — интеллигентка, коренная ленинградка, уже не молодая. Он — приехавший в Ленинград в командировку из маленького городка простой рабочий человек, тоже не первой молодости.

Давно и прочно сложилась у каждого жизнь, определился характер, привычки. И казалось, нет ничего общего между этими столь разными людьми. Но общее обнаруживается…

Он — занят житейскими заботами. Она — мужественная строительница своего мира, где главное место отдано искусству, литературе, общению с людьми. Но хотя они не признаются даже себе, оба страдают от пустоты и неприкаянности.

Так начинается «Чаша бытия» — одна из пьес Г. Никитина, название которой вынесено в заглавие сборника. И это не случайно, потому что именно в этой пьесе сфокусированы основные качества, свойственные Никитину-драматургу, обозначен тот круг проблем, который волнует его. Драматург искренне хочет, чтобы его герои были счастливы, — сталкиваясь с несчастливыми людьми, он испытывает не только боль, но и чувство недоумения, так как это состояние несчастливости кажется ему противоестественным.

Чего не хватает человеку для полноты жизни? Что делает человека счастливым? Эти вопросы для Никитина не риторические, отнюдь не праздные — снова и снова задает он их, пристально вглядываясь в жизнь, судьбы людей, доискиваясь до корней их поступков, пытаясь обнаружить закономерности тех или иных жизненных неизбежностей.

Действие пьес Никитина происходит в самых разных местах России — от Москвы и Ленинграда до дебаркадера на небольшой реке. И люди разные — от маститого хирурга до молодого рабочего на лесосплаве. Драматурга интересуют причины людской неустроенности. Ему хочется рассмотреть их подробно и внимательно.

«Так сложилась жизнь» — эта расхожая формула не годится Никитину. Он берет в основу пьес ситуации в их критическом сломе, позволяющем его героям изменить течение своей жизни, найти иные ее измерения. Но для этого необходимы усилия не одного, а каждого. Иногда это удается, иногда — нет.

В «Чаше бытия» герои перешагнули через привычную обособленность, неконтактность. И это усилие распахнуло невероятные возможности обогащения жизни каждого. Герой обнаруживает совершенно новый для себя мир — мир духовный. В его сердце просыпаются чувства до сих пор ему незнакомые: он обнаруживает, что в жизни кроме работы и практических забот существует красота. И как страшно было бы прожить, не догадываясь, что есть богатство, которое нельзя измерить рублями, что существуют тонкость и сложность чувств, делающие жизнь человека, может быть, беспокойнее, но прекраснее.

Она — раскрывает богатство и сложность реальной жизни, радость живых привязанностей, простых человеческих контактов, ценность человеческой доброты. И уже ни он, ни она не смогут довольствоваться только тем, чем жили до встречи друг с другом. Так в «Чаше бытия» возникает и разрешается тема общения и жажды познания, жажды понимания и участия.

Душа, душевность, духовность — вот, оказывается, что необходимо человеку для счастья. В наш век прагматизма, рационализма все чаще выявляется острая потребность в этих, казалось бы, идеалистических представлениях.

В каждой из своих пьес драматург последовательно убеждает нас в том, что внутренняя неустроенность, неудовлетворенность не исчезают с ростом материальных благ, корни этого явления надо искать в недостатке внимания, в нежелании или неумении понять друг друга.

Понять человека, понять мотивы его поступков, его пристрастий нелегко. Как часто мы требуем от другого соответствия нашим взглядам, нашим понятиям о счастье и не хотим считаться с его особым, особенным человеческим опытом. И уже готовы сломать чужую судьбу только потому, что она не подгоняется под нашу мерку, не способствует нашей модели жизни.

Никитина волнует душевная глухота в самых разных ее проявлениях. Незамысловатые житейские истории дают драматургу благодатную возможность глубоко и точно проанализировать тонкие и сложные чувства своих героев.

Сорокалетняя учительница школы рабочей молодежи полюбила своего тридцатилетнего ученика.

И он полюбил ее. Полюбил за душевное изящество, за чистоту, за непохожесть на других («Уроки»). Но окружающие видят только несоответствие возраста.

И яростнее всех не приемлет эту любовь младшая сестра героини. Сестра заботливая, деловая, вкладывающая все силы в благополучие семьи. Исходя из «здравого смысла», она убеждает старшую в никчемности ее чувства, в полной безрезультатности, в предрешенности исхода. «Не будет он около тебя всю жизнь сидеть! И никто не пожалеет, все в лицо засмеются!» — безжалостно бросает она свои доводы. И нагромождает, нагромождает их один за другим, не видя, не ощущая, как гибнет под ними живая душа, живая любовь.

И героиня пьесы уже готова поверить ей, готова убить в себе доверие, надежду, подлинное чувство и жить с опустевшей душой, размеренно и уныло. Но все же верх над «здравым смыслом» взяла любовь. В чистой, выскобленной квартире молодая Аля остается одна — нищая духом и глубоко несчастная.

Автор поворачивает жизненные ситуации то так, то этак. Вот — одна судьба, а вот — совсем другая. Наблюденное в жизни обнаруживает все новые и новые ракурсы проблемы.

«Здравый смысл» делает героиню пьесы «Яблоко любви» Валентину невероятно активной в попытках «пристроить» мужа на выгодное место. И двигает ею очень естественное чувство — хочется жить «как люди», иметь свой дом, прочный быт, тем более что до этого наскиталась, намаялась…

Неестественно только одно — полное неумение разглядеть человека рядом с собой. Его одержимость воспринимается Валентиной как странность, его талант кажется обузой, мешающей устроить «нормальную» жизнь. Собственная ошибка откроется Валентине только в финале. Но все-таки откроется.

Автор не убеждает — надо учиться быть внимательным, надо пытаться думать не только о себе, но и о других людях рядом с тобой, стараться понять их. Его пьесам чужда дидактика. Но есть своя закономерность в повторяемости столкновений мечты — с практицизмом, чистоты и цельности — с циничной утилитарностью, духовности — с бездуховностью.

И дело не в том, кто побеждает в каждом конкретном случае. Важно, что снова и снова появляются перед нами люди, не подчиняющиеся общепринятым, усредненным нормам, для них совесть — понятие конкретное, осязаемое, и ко всему они подходят с меркой человечности и справедливости. Автор озабочен тем, чтобы эти редкие человеческие качества стали общими. Его герои знают секрет сохранения душевного богатства и щедро делятся этим секретом с другими.

В северном городке на Каме работает бригада монтажников, командированная сюда для сборки башенных кранов («Это непонятное чувство»). В бригаде в основном молодежь, за исключением одного человека — Мухина Митрофана Акимовича. И кажется ребятам, что, не будь с ними этого пожилого человека, совсем другая началась бы жизнь — вольная, веселая. Мешает им Мухин чувствовать себя «свободными»: никак не избавиться от ощущения, что за каждым поступком следит всевидящее око «няни». Разговоры Мухина о том, что жить надо по справедливости и по совести, воспринимаются ребятами как старческое брюзжание. А тут, как по заказу, встречается им вернувшийся из армии Альфред Жаков, который просто создан для их бригады — надо только суметь освободиться от Мухина.

Ребята не скрывают своего яростного желания выжить Мухина, и он, почувствовав их настроение, сам покидает бригаду, заменившую ему родной дом.

Казалось бы, у ребят теперь все устроилось. Но «освобождение» не приносит им радости. Более того, уход Мухина становится для них потерей чего-то очень существенного, важного, невосполнимого. Вроде бы пустяковое событие — замена одного работника другим — оборачивается серьезным нравственным открытием. Оказывается, человеку необходимо ощущение своих корней, ему нужны привязанности, ему дороги люди — носители простых и ясных моральных устоев. И чувство семьи, которое дарит им Мухин, оказывается сильнее желания «вольно погулять». Уход Мухина делает ребят беднее, опустошает их. Они ощущают это и, может быть, впервые серьезно задумываются о жизни, о себе, о проблемах нравственности.

Героев пьес Никитина отличает неудовлетворенность собой. Их гонит, гложет и мучает желание обрести себя. Жизнь складывается по-разному, и часто — трудно. И в этом — правда никитинских пьес. Пьесы такого типа принято относить к категории произведений на морально-нравственную тему. Наверное, это правильно, так как именно эти проблемы стоят во главе угла каждой из пьес.

Но не хотелось бы обозначать казенной формулой всю сложность жизненных процессов, подпадающих под эту категорию.

Каждая из пьес, входящих в сборник, — это кусок жизни. Автор не облегчает героям ни выбора, ни пути, не подтасовывает счастливые финалы, не подгоняет под схему, ведущую к хэппи энду, сложную человеческую жизнь. Автор проходит вместе с героями через их горести и беды, радости и любовь. И в этом его пьесы близки творчеству А. Вампилова, В. Розова, А. Володина.

Мне кажется, произведения Никитина выгодно отличаются от многих одноактных пьес, издаваемых в последние годы и чрезвычайно редко идущих на сценах народных театров. Народные театры сегодня уже не принимают пьес-схем, им неинтересны произведения, в которых идея жестко выводится из математически правильных и прямолинейных построений, украшенных так называемыми жизненными деталями. У народных театров необычайно остро выявилась сейчас тяга к рассказам В. Шукшина, повестям Ф. Абрамова, В. Белова, В. Быкова, где человеческие характеры взяты во всей полноте и сложности и где идея раскрывается именно через эту полноту, сложность и многообразие человеческих судеб. Жанровая принадлежность произведения здесь не играет никакой роли. Важна глубина и точность освещения проблемы, подлинность жизни, ее суровая, неприкрашенная правда и красота.

Вот почему в репертуаре народных театров сегодня такое огромное место занимают авторы, чьи произведения отличаются именно этими чертами.

Мне кажется, что многолетние попытки внедрить одноактную пьесу в репертуар самодеятельного театра не увенчивались успехом не в силу особенностей этого жанра. Одноактная драматургия стала жертвой своего «прикладного» положения: необходимость прямого отклика на нужные темы, заданность этих тем, утилитарность подхода авторов к изображаемому стали для нее негласным законом — и бедой. В тех же случаях, когда авторам удается обрести свободное дыхание, рождается подлинная драматургия, без разделения ее на многоактную и одноактную. К такой драматургии принадлежат и пьесы в одном действии Г. Никитина. И так естественно, что почти все они нашли дорогу на сцены театров — народных и профессиональных.

И. Сидорина

Content

Чаша бытия

ЧАША БЫТИЯ

УРОКИ

ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

ЯБЛОКО ЛЮБВИ

СВИДАНИЕ

ЭТО НЕПОНЯТНОЕ ЧУВСТВО

СОХРАНИТЬ ДУШЕВНОЕ БОГАТСТВО