Ветры земные

Книга 1. Сын заката

Оксана Демченко

Корректор Борис Демченко

Дизайнер обложки Оксана Демченко

Фотограф Zolotarevs, фотобанк shutterstock

© Оксана Демченко, 2017

© Оксана Демченко, дизайн обложки, 2017

© Zolotarevs, фотобанк shutterstock, фотографии, 2017

ISBN 978-5-4485-0482-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог. Танец

Её непокорные волосы бились темным вихрем. Глаза цвета шоколада вспыхивали неожиданно холодно, хищно. Руки делались то крыльями мотылька, то готовыми ужалить змеями, то трепетными побегами, то клинками, вырезающими сердце…

Босая, она танцевала так, словно камень мостовой раскален добела и нельзя ни на миг прервать движение, подобное полету. И она – парила и порхала, вроде бы не касаясь мостовой. Она была демоном и божеством, отчаянием и надеждой, проклятием и прощением. Плясунья плела волшбу переменчивого узора, стягивала в узел взгляды, втаптывала в пыль мысли. И растущее безумие стучало изнутри в гулкие ребра…

Площадь, где вершился танец, все теснее заполнялась покорными зрителями. Люди смотрели, дышали безумием… и, поддавшись ему, вливались в единое целое – в многоглазую недвижную толпу.

На залитой солнцем мостовой само время меняло ход. Расплавленное, оно замирало нетронутой гладью моря, позволяя лишь одной гибкой фигуре парить и трепетать на своей поверхности. Весь мир делался плоским, бесцветным фоном для пламенного буйства танца. Щелчками пальцев плясунья отстукивала ритм сердец. Узорной шалью, как неводом, черпала вздохи…

– Ах!

Плясунья изогнулась в прыжке, свилась в кольцо, соединяя за спиной пальцы рук и ног.

– О-о…

Точеную фигуру плотно оплели кисти шали… Краткий полумиг покоя, трепет рук, подобных ивовым листьям. Площадь не смеет вздохнуть, завороженная! И даже сам ветер, вольный и не неуловимый, круговым потоком обтек площадь, скрутил несколько пыльных вихрей и затих – заколдованный… Ветер оказался выпит вздохом толпы и возвращен на выдохе – пропитанный восторгом, безумный. И такой он более не мог безразлично течь от моря к горам, скользить над крышами.

Ветер задышал вместе с людьми, едва плясунья закружилась, и юбки, рукава, кисти её шали – взлетели языками пламени. Ритм танца скручивался всё туже. Волны вздохов катились, эхо стонало… Глаза сухо, алчно блестели. Пульс жары бился в такт людским сердцам. Танец подманил бесценную добычу! Осталось лишь изловить её, окончательно запутать в невод волшбы.

Блеснула победная улыбка плясуньи: да, свершилось! Более никто не смеет и не может противиться замершему времени. Сбывшийся танец – он и есть жизнь, воля, чудо… Зачем отрицать его или спрашивать о чем-то этих заколдованных и завороженных людей?

Ответ был у единственного, кто оставался не подвластным волшбе.

Он приближался к пылающей танцем площади, беззвучно скользя в тенях улочек, потому что всем опытом, всей болью души знал: волшба – ложь. Обещанная плясуньей воля – ловчая сеть. Красота танца – яд! И власть, даруемая обманщице всей многоглазой, хрипло дышащей азартной толпой должна быть сломлена! Тогда грязная игра оборвется, тогда невод отпустит добычу… и сам окажется порван. Едва ложь сделается явной, плясунье придется заплатить! Дорого и без снисхождения, но ведь и пожелала плясунья многого и без оплаты! За жадность следует казнить. Нет иного решения: ведь сбывшийся танец – тоже казнь для того, кто будет им изловлен и порабощен.

Он отстраненно слушал азартное дыхание толпы, звучащее всё ближе и ярче, пока спускался к площади. Он двигался ровным шагом, неумолимо. Так и должен идти палач – к месту казни. Он не мстил, а лишь исполнял решение судьи, и потому скрывался под плащом тени… Вот и площадь.

Грифельную черту тени перешагнула нога, обутая в мягкий башмак оленьей кожи. Из тьмы явился гибкий юноша. Лицо его не отметил и первый штрих усиков, а плечи уже обняла рубаха драгоценного алого шелка… на талию был накручен широкий черный пояс, ноги плотно облегали светлые штаны – одеяние, допустимое лишь для нэрриха. Ежик волос на голове – короткий, не шире ногтя мизинца – подтверждал почти невозможное: да, танец привлек внимание взрослого нэрриха!

Глаза цвета черного чимского шоколада взблеснули так холодно, будто сквозь щель век сквозила сама зима. Тень ресниц притушила огонь танца, бушующего на площади.

Юноша с легкостью рассек тело толпы, – его сторонились люди, его обтекали вздохи, возле него блек восторг и утихало безумие…

Нэрриха приближался к плясунье – и нес ей казнь. Вот он вскинул руки, прянул вперед и влился с танец. Тело юноши безупречно двигалось, а душа оставалась ледяной, безразличной, хотя дробный стук каблуков всё взвинчивал бешеный ритм.

– О-ле! – восхитилась толпа единым дыханием.

Толпа теперь пожирала взглядом двоих – плясунью и нэрриха. Толпа утрачивала слитность. Сплошное многослойное кольцо внимания людей, нанизанное на стержень танца, – дробилось, распадалось…

Плясунья замерла, откинувшись на руку неожиданного партнера, прогнулась, подметая волосами камни, трепеща кистями рук. Блеснул жемчуг зубов, колкий прищур из-под ресниц сжег того, кто дерзко вмешался в волшбу… Но нэрриха не рассыпался пеплом! Лед его взора не согрелся, зато каблуки снова отбили дробь – безумно стремительную, восходящую все выше, почти до разрыва сердца.

Звук оборвался, и никто не смел вздохнуть. Нэрриха наметил улыбку сомкнутыми губами. Отточенным движением завершения танца исполнил казнь, внятную ему одному: заправил за ухо плясуньи драгоценную винную розу. Склонился, опуская плясунью на мостовую, освободил руку, обнимавшую её талию – и зашагал прочь…

Танец иссяк. Напряжение общего восторга лопнуло, растеклось шепотами и вздохами, шуршанием подошв и звоном брошенных монет, оплачивающих танец… Эти разрозненные звуки вернули времени право двигаться своим чередом. Толпа распалась, всё обширнее стали множиться обыденные звуки – разговоры, выкрики торговцев… Нэрриха шагал и усмехался. Ему да плясунье, только им двоим, сейчас слышно, как звенит предельно натянутая тетива волшбы – и резко лопается.

Ветер дрогнул, очнулся от наваждения, – и потек к морю темными руслами улочек…

Сразу вернулся запах города, ненадолго оттесненный морской соленой свежестью.

Плясунья фыркнула, вскочила. Она смотрела вслед нэрриха и трогала подаренную им розу. Разочарованная танцем и… очарованная нежданным партнером.

– Эй, мальчик! Сегодня все мои улыбки – твои.

Нэрриха не обернулся, но замедлил шаг. Вроде бы рассеянно повел плечами – и нырнул в угольную тень под аркой гостерии, вступил в крытый дворик. Остановился, выбирая место и поджидая хозяина, уже спешащего с поклоном и приветственным бокалом вина.

Тетива волшбы – это знал лишь нэрриха – не рвется легко. Она неизбежно мстит «лучнице»… при обычной стрельбе руку оберегает перчатка. Для плясуньи, согнувшей своей властью толпу в тугой лук, надежна лишь одна защита: искренность чувств. Если её нет, расплата неизбежна… Но если танец был искренним, если нэрриха ошибся, ничего страшного не произойдет. Роза останется безобидным украшением в волосах.

– Не дари то, чем не владеешь, – разъяренный бас покатился по площади, наполняя её гневливым эхом. – Иди сюда и улыбнись мне.

Женщина рассмеялась, гибко повела плечами в неподражаемом презрении, все без слов говорящем, оскорбляющем. Разве можно ей указывать? Разве посильно её приручать? Разве улыбками хоть кто-то владеет? Даже ветер, запутавшийся в волосах – не избранник, а всего лишь поклонник… Один из многих. Бесчисленных.

– Верни проходимцу розу, – веско приказал тот же мужчина. По камням забряцали подковы его башмаков.

Нэрриха выбрал место и сел у стены. Теперь он сквозь арку входа видел часть площади и мог убедиться в исполнении казни.

Миг назад для той, кому назначалась казнь, было посильно хоть что-то изменить – улыбкой, словом, молчанием… Не сбылось. Ревнивец мрачно глядел на плясунью, нависал над ней, как лиловая, отягощенная грозой туча – над одиноким деревцем. Он помнил волшбу танца, свою разбуженную жажду – неутоленную, острую. Женщина не обратила внимания на слова и тон, снова рассмеялась, добыла из-за уха розу – дар нэрриха – провела лепестками по шее, вдохнула аромат и сунула короткий стебелек в корсет на груди. Шевельнула бровью: гляди, тут я храню его цветок…

Широкий нож вспорол корсет и вошел под ребра. Брошенный поклонник взревел, выдрал розу, швырнул на камни и растоптал. Кажется, только затем он осознал: смятая, окровавленная плясунья лежит на границе тени и света. Она погасла, утратила краски жизни…

Тишина накрыла площадь. Снова время замерло, снова сила толпы проснулась – но теперь её создал не восторг, а ужас… Люди смотрели на плясунью, не дыша! Сам убийца в отчаянии глядел на свои руки. Прослеживал тонкие ручейки крови, рисующие узор смерти в трещинках мостовой…

Нэрриха хлебнул прохладного вина и откинулся на спинку плетеного кресла. Прикрыл глаза, слушая тишину людной площади и вздох вольного ветра – прощальный.

– У вас, надеюсь, найдется достойный тагезский сидр? – нэрриха взглянул на содержателя заведения. – Еще сыр с зеленью и маслом, хлеб, оливки. Любезный, вы слышите меня?

– Убил, – шепотом ужаснулся пожилой владелец гостерии, по шажку приближаясь к арке и глядя из тени в горячий день на площади.

– Неосознанный порыв, – поморщился нэрриха. – Случается.

Хозяин гостерии сощурился, едва различая гостя: после солнца он, пожалуй, мог видеть лишь зеленые круги и старательно их смаргивал, смаргивал… Наконец, рассмотрел! Опасливо передернул плечами, прогоняя невольный озноб. Распознал покрой рубахи и прочие признаки.

Конечно, всем в Эндэрре и за ее пределами ведома жутковатая слава нэрриха – «клинков воздаяния». А кто еще носит алый шелк при черном поясе? Да только подлинных нэрриха мало, исчезающе мало! Немыслимо, чтобы в ничтожном городке объявился такой. Настоящий… и что же, он оказался – юнцом без усов? Во взгляде хозяина гостерии обозначилось осторожное неодобрение. Снова его внимание приковала площадь: вон набежала стража, убийцу вяжут… а он, не помня себя, кричит, умоляет мертвую плясунью простить, требует хоть теперь выбросить чужую розу.

– Жаль несчастного, – с дрожью в голосе отметил хозяин гостерии. – И её жаль.

– Каждый обязан платить по своим счетам, – ровным тоном предположил нэрриха. – Жаль тех, на кого хитростью переваливают чужую вину, вынуждая к оплате и не предоставляя рассрочки. Пляска – воистину ересь, тут я согласен с Башней. Эта девица не первый раз будила людской шторм на площади и прельщала вольный ветер, желая поработить его. Доигралась… Вы слышали мой заказ? Или я должен повторить?

– Креветки, да…

– Нет. Тагезский сидр, непременно холодный. Сыр с зеленью и маслом, лепешка. Но – ладно же, пусть будут и креветки тоже, – юноша усмехнулся, легко делая одолжение. – Приготовьте комнату. Может статься, я задержусь. Пригласите посыльного. Подберите мальчишку пошустрее, и чтобы знал порт.

– Ваши вещи… – наконец-то хозяин гостерии запретил себе далее следить за трагедией, все еще длящейся на площади, и склонился к гостю.

Нэрриха негромко рассмеялся, выказывая, сколь забавна для него, наблюдателя, неуклюжесть собеседника.

Люди порой говорят: «Легок на подъем, как нэрриха». Разве имущество и привязанности допустимы для таких – вечно пребывающих в движении? Нэрриха, именуемые также клинками воздаяния, не знают жалости, как не ведают и приязни людской, не зря во многих проклятиях, призываемых на голову врага, упоминается «алый бес» – нэрриха. Бездушный нелюдь… Тот, кто имеет право и силу взглянуть в глаза самому ужасному беззаконию, черному и чудовищному.

– Мои вещи при мне, – продолжая забавляться, юноша подбросил на ладони мешочек, звякнувший монетами. – Вот они. Неужели вы готовы взять их на хранение? Как необычно.

Хозяин гостерии поперхнулся и побагровел, отмахнулся от гостя, как от чумного – и опрометью метнулся исполнять заказ. Нэрриха не привечают, не числят в друзьях. Однако страх перед ними воспитывает в людях вежливость куда вернее добрых дел…

Глава 1. В погоне за прошлым

Рулевой пузатой шхуны икнул, шало осмотрелся… и приметил вдали бегучую тень.

В силу понятных обстоятельств шхуна с несвежим уловом благоразумно бросила якорь в стороне от главных причалов и рейда. Распространяемый из трюма могучий селедочный дух пропитал воздух гнилью и специями, и теперь сам этот воздух, пожалуй, годился для закуси и вместо таковой. Рулевой, глубоко вздохнув, похмелился… и сплюнул за борт.

Силуэт неурочно спешащего корабля внятнее прорисовался в тумане. Рулевой шхуны – случайный свидетель чужого ночного плаванья – повозился на палубе, утверждаясь на нетвердых ногах, снова сплюнул за борт и буркнул с насмешкой, упрямо выговаривая слова:

– Эй, на бла… бл… блыховозке, примите груз!

Ему сказанное показалось очень смешным. Воистину: еще один смачный плевок – и невесомый кораблик затонет! Он и в порт-то скользнул совсем тихо. Узкий, легкий, созданный для скорости, не несущий могучего вооружения и многочисленного войска.

Проморгавшись, рулевой начал щуриться и клониться к палубе, прослеживая похожий на призрак в ночи низкий борт, скользящий мимо.

Единственный на весь порт и к тому же нетрезвый наблюдатель все поворачивался, взглядом следуя курсу кораблика. Превозмогая тошноту и головокружение, рулевой тщетно пытался прочесть на корме название. Хмельной котел головы без спешки вываривал мякоть мыслишки: а как эдакая блоха умудряется двигаться в штиль? Весла бы плюхали. Лодок, которые могли бы буксировать кораблик, рядом нет, а галеры имеют иную форму, вдобавок каторжане-весельники воняют так, что гнилая рыба покажется спасением… Но запаха нет, как нет и шума. Туман вон – даже не вьется над водой, висит толстыми селедочными полотнищами, вытрезвляет до срока…

– «Гарда»? – не поверил себе рулевой, прочтя-таки название. Сразу охрип и мешком завалился на палубу. – Чур меня…

Тряхнув головой, случайный свидетель вскинулся, беспорядочно цепляясь за что попало, ворочаясь и ругаясь. Глянул на мачту. Почти решил лезть вверх и снова искать взглядом невидаль, надеясь то ли рассмотреть легендарный люгер во всей красе, то ли убедиться, что ночное привидение – небыль… Но туман уже сомкнулся, не пожелал делиться тайнами.

Люгер «Гарда» так же беззвучно продолжил путь, роняя редкие капли с трех пар весел и только звуком их падения обозначая себя. Самый быстрый кораблик Эндэры, несущий едва ли не наилучший набор парусов, управляемый почти что силой мысли – и ничтожным по численности экипажем. Он возникал внезапно и так же пропадал, полня копилку слухов нелепейшими подробностями. Ведь ничто не украшает рассказ так, как домысел.

Моряки с люгера, по слухам, не живые люди: вроде бы ни разу они не пили в портовых забегаловках, не гуляли на берегу – по крайней мере, о них не удавалось выведать соленых историй. Более того: капитана не знали ни в лицо, ни по имени, хотя примет могли указать немало, от дьявольской усмешки – до коротких рогов, надежно спрятанных в курчавых волосах… Само собой, трезвые слушатели посмеивались над подобными россказнями, а вот пьяные их распространяли, да еще истово творили знак замкового камня и божились, что всё правда! Самые умные предпочитали помалкивать, сторонясь болтунов: экипаж люгера, в конце концов, не так страшен, как его пассажиры. Но даже пассажиров обсуждать не столь опасно, как поминать без надобности имя истинного владельца «Гарды». Оно ведь и неназванное читается в многозначительном молчании и взглядах-намеках, обращенных вверх…

Между тем люгер, как охотящаяся кошка, не делая ни единого лишнего маневра в кромешной ночи, шел к цели, плавно переставляя лапы-весла. Цель указывал узкий, как бритвенная прорезь, луч масляного фонаря, накрытого кожухом. Когда в тумане обозначился борт лодки, этот луч прочертил нитяной блик на темной воде и нарисовал рыжий штрих на носовой фигуре люгера – обнаженной острогрудой русалке с клинками в отведенных за спину руках.

В крохотной лодке стоял один человек. Он подавал знак и ждал подхода люгера, а теперь повернул фонарь, дав морякам рассмотреть свое лицо – совсем молодое, безусое. С борта протянулась рука. Юноша отдал светильник, затем длинный сверток – кожаный, плотно увязанный и, видимо, не особенно тяжелый. Наконец, пассажир одним движением качнулся вперед и вспрыгнул на палубу «Гарды». Прошел на корму, вежливо кивнул капитану.

– Тот, кого я преследую, утром отплыл к Льерским островам. Он нанял «Ласточку», если верить портовым болтунам.

– Шхуна знакомая. Ветер переменился на закате и благоприятствует нам, – задумался капитан. – К завтрашней ночи догоним, если погода не упрется. Твоя каюта, прошу.

Юноша кивнул и пошел следом за капитаном, всматриваясь в его широкую спину и словно вопрошая её о своем, невысказанном вслух.

– Тебе нравится спать в ладонях моря, – почти отечески, даже ласково, отметил капитан. – Разбудить к полудню, да?

– Всё знаешь, хоть я ни разу не допустил любопытства по отношению к себе, – отметил пассажир. – Иногда спокойнее не знать.

– Любому из нас ведом страх. Этот – не худший, – капитан отворил дверь и указал рукой в темную каюту. – Прошу. Но, если у тебя есть безопасный для меня вопрос, буду рад ответить.

– Безопасно в моем случае лишь молчание… Скажи, ты был хоть раз счастлив по-настоящему? Не на миг и не пьяно, не отчаянно и безумно, а – тепло.

– Когда «Гарда» летит, едва касаясь волн, у меня есть цель и я принадлежу полету, – сразу отозвался капитан. – Мы делаемся едины. Мы лучшая гончая Башни, призовая. Мы – я, команда и «Гарда». Это смысл и счастье.

– И все? – вроде бы расстроился пассажир, сгинув в непроглядности мрака каюты.

– Еще моя Анита, – смутился капитан и совсем тихо прошептал, поясняя. – Она совсем мала, но всякую ночь прилежно жжет на подоконнике лампадку, называет её маяком. Любому кораблю нужны якорь и бухта, иначе он сделается призраком. Нэрриха, тебе не страшно жить без якоря?

– Жить – да, быть – нет…

Дверь каюты качнулась, обрезая разговор. Каждый его участник, как и много раз прежде, остался при своем. Юноша выскользнул из шелка рубахи, уверенно прошел в темноте к койке, сел, расшнуровал башмаки, размотал широкий пояс, обернутый несколько раз вокруг талии. Стянул штаны и лег на пол, прикрыв глаза и припав ухом к доскам. Он не желал слушать сердце, когда рядом звенит вода. Темная, свободная, выглаженная ладонью слабого попутного ветра. Разве вода знает страх бытия? Разве есть смысл спрашивать, живет ли ветер? Стихии существуют изначально, они – суть мира, им не нужны ни якорь, ни бухта.

Нэрриха прикрыл веки. Он нехотя уступал утомлению и признавал: сон неизбежен. Сон составляет весомую часть проклятия жизни, которая однажды смогла изловить тебя, лишить воли и подлинной сути.

Сон, как ни гони, подкрадется и утащит в пучину. Сперва покажет свет, а затем отомстит, ведь в этой жизни ничто не дается без оплаты.

Вода на ладонях волн, обнимающих днище, зазвенела веселее. Далеко, в дремотном видении, вода обрела яркость бирюзы, обожгла взгляд бликами солнца невозвратного дня… Того самого первого осознанного тобою дня, давным-давно канувшего в прошлое. Вода помнит все, в отличие от ветра. Может быть, за это стоит уважать её. Особенно если память, израненная, едва живая – всё же не пытка…

Солнце давно минувшего дня снова, по воле памяти, стояло в зените. Мир был наполнен томлением и восторгом. Волна взметнула пену смеха, как пригоршню щедро даримого жемчуга. Ветер подхватил подарок, подбросил выше. Он перекатывал в своих струях радуги счастья, играл каплями брызг. Ветер тёк широкой рекой по синему руслу моря, стремился к берегу, желая впитать его запахи и наполниться шумом города, болтовней людей и пением птиц. Ветер тек, и не было для него смысла в человечьих делах.

Что такое счастье? Горчит ли горе? Глубоки ли потемки души? Эху безразлично, что за крик оно дробит и искажает, играя в ущелье. Бытие ветра не схоже с людским. Настолько, что порой делается занятно оценить разницу.

В городе шевелились интересные звуки. Ветер тек все медленнее, впитывал их, гладил нагретые крыши, шуршал суховатой листвой. Но – что это?

Надтреснутый звук виуэлы. Единое дыхание толпы пьет крупные глотки ветра, чтобы вернуть их в крике: «А-ах! О-ле… О-о-о».

Щелчки пальцев сперва отсчитывают, а затем требовательно задают ритм. Вносят в ветер биение сердец – новое ощущение, ставшее на миг внятным… тревожное – чуждое и манящее.

Ветер докатился до крепостного вала скал за городом, оттолкнулся… Дать себе возможность без спешки кружить в долине, шелестя листьями, взбивая пыль в лабиринте улочек. Ветер качнулся было к морю, но не покинул города: дыхание толпы тянуло, жгло новым ощущением – любопытством… Он поддался, спустился к площади. Бережно, как морскую волну, тронул волосы плясуньи. Погладил – и запутался, слыша лишь её дыхание, ее сердце!

Мир схлопнулся! Мир вывернулся наизнанку. Мир весь сосредоточился в крохотной капле, дрожащей во тьме. Так ветер утратил волю и первый раз познал страх бытия.

– Нет!

Сон сгинул, едва нэрриха сквозь стиснутые зубы простонал отрицание – бессмысленное, запоздалое. Тело корчилось на полу, помня давнюю боль. Нэрриха зажимал уши, пытался отгородиться от своего постоянного кошмара. Не преуспев, он встряхнулся, встал, презрительно скривился. Снова он очнулся в поту, даже короткий ёжик волос на макушке холодный, влажный. Горечь донимает душу, спазм боли прокалывает сердце… Приходится знакомым, много раз пройденным путем, ступить два шага до столика, нащупать в гнезде у стены кувшин с водой. Жадно выхлебать половину и вылить на макушку остальное.

– Это лишь сон, – утешил себя нэрриха.

Он вернулся к койке, забился в угол, сбросив вещи на пол. Увы: он снова оказался слаб, снова плотно зажал уши ладонями, чтобы вымерять ночь лишь ударами пульса. Слушать свое сердце противно, оно – напоминание о бремени жизни. Но кошмар сна и того тягостнее.

– Некоторые хранят и чужую память помимо своей, знают все ответы, – юноша пожаловался темноте. – Зато я нашептал себе, пожалуй, все вопросы и желал бы их забыть… Почему вопросы и ответы не летают одной стаей?

Он невесело рассмеялся. Этот вопрос тоже был старым, знакомым – и безответным.

Сердце гудело, заполняло сознание эхом кровотока, вытесняло кошмар во внешнюю тьму за плотно задернутыми занавесями век. Сердце было союзником в утомительной борьбе за право отдохнуть. Завтра – непростой день, люгер достанет шхуну и придется исполнять то, что обещано нанимателю. Смешные люди! Им нэрриха кажется ряженым в алой рубахе. Хотя та рубаха – лишь дань традиции и признак найма.

Нэрриха усмехнулся. Он больше не юнец, давно избыт обычный долг подобных ему – бремя первого круга жизни. Так почему же он снова в найме, почему добровольно продолжает… Стоп! Хватит вопросов. Покой куда проще счастья. Этому он научился: отдых можно обрести усилием воли.

Мир – шкатулка с потайным карманом в дне, прячущим карман, содержащий очередную запертую на ключ тайну… Пока ты часть целого, тебя по сути нет. Но, стоит осознать свое «я», и единое распадется, и ты не будешь в силах понимать ни его – внешнего, ни себя – вместилище внутреннего мира. Впрочем, можно ли назвать миром то, что не содержит покоя и тем более счастья? Только разочарование, сомнение, неустроенность. Слишком много «не», чтобы обрести опору. «Не» – это толстенная стена, ограждающая – и закрывающая обзор. Это бессилие принять жизнь.

Нэрриха скрипнул зубами. «Сколько вопросов», – шепотом пожаловался он. Сразу захотелось задать новые. «Спать!» – строго велел себе нэрриха.

Утро пришло ветреное, румяное. Нарисовало на стене два слоистых розовых прямоугольника – след окна с горизонтальной перекладиной и драгоценным прозрачным стеклом – и взялось двигать вниз этот нехитрый узор.

Нэрриха лежал, полуприкрыв веки, слушал ветер в парусах и радовался своей расслабленности, сбывшемуся отдыху. Забавлялся: где-то там, безмерно далеко, солнце натужно ползет, рычагом луча изо всех сил толкая по стене прямоугольник света. Можно и так описать внешний мир, если счесть себя центром вселенной…

– Круче к ветру, – негромко буркнул голос капитана вне каюты.

– Но – курс, и опять же…

– Учу-учу, а проку нет. Ты слизняк береговой, – посетовал капитан. – Ты мозгляк и мозгуешь без устали, математику постиг насквозь, лучше моего считаешь курс по карте. А душа где? А это, ноющее, насадившее на крюк всякого из нас за наши жабры, вот здесь?

Было слышно, как капитан гулко, не жалеючи, стукнул себя в грудь. В ответ некто вздохнул со всхлипом.

– Ты должен дышать морем, будто заимел жабры! Ты не тварь двуногая, а душа корабля. Должен ощущать бортами воду и хрустеть всеми легкими, потому что они – ткань парусов. Ты должен влюбиться в «Гарду», а не заглядываться на портовых девок! – не заботясь о покое пассажира, грохотал капитан.

– Но как же человек…

– Ты не человек! Ты капитан ненародившийся еще, зачатковый. А капитан этому люгеру – и душа, и ум, и дополнительный парус… Который раз повторяю, шишку набил на языке, а ты все не умнеешь. Покуда не поймешь, толку от тебя не более, чем от пены на палубе. Глянь, как шипит, а всего запалу в ней на один плевок.

Нэрриха улыбнулся, плотнее прикрыл глаза. «Гарда» – молодой корабль. У него не было иного капитана, и этот, кажется, – незаменим… Сразу в сознание вполз холодок: однажды, очередной раз взойдя на борт в очередном порту, можно не застать на люгере привычного человека. Вот уж правда – он и душа, и дополнительный парус. «Гарда» с ним умеет летать. Потому что пожилой моряк знает, что такое счастье, он свободен душою…

– Боязно мне, вот и сомневаюсь. Этот… нечестивый, – шепотом уточнил собеседник капитана, вполне определенно намекая на пассажира, – мне отец рассказывал: нэрриха явлены в мир тайною силою Башни. Они обременены нерушимым долгом, но в оплату за тот долг имеют и право. Всякого человека им дано карать по усмотрению, если они в найме. А еще имен у них нет, и в бою они делаются зверьми.

– Глупости нашептывать ты горазд, – возмутился капитан. – Спишу на берег. Как есть – спишу! Души не замечаю, сухой ты до донышка. Не пропитался морской солью, не окреп. Ну и разумения своего нет, что куда хуже…

– Не надо на берег!

– Говорили ему! Папаша твой – опарыш чернильный, у него свои-то мысли все в кляксах, а чужие и вовсе криво записаны. Сам гляди, сам думай, а язык – проглоти, ясно? Нашел чудеса на мелкой воде… – бормотал капитан, по тону было понятно: он не злится, лишь стращает. В целом же доволен помощником. – Тут эдакого насмотришься, что или камень на шею и топись, или отвыкай крутить сплетни, ты не баба.

– Два румба право, – помощник решился выкрикнуть команду невзрослым срывающимся голосом, готовым дать петуха.

Капитан рассмеялся, звучно хлопнул по коже куртки и зашагал в сторону каюты, оставив помощнику право и дальше распоряжаться люгером.

– Ноттэ, – негромко окликнул капитанский бас от самой двери. – Упрешься и до полудня проторчишь в норе, или как?

– Или как, – отозвался нэрриха, быстро одеваясь. – Ты запомнил мое имя? И не проглотил язык?

– Утро бодрое, ветреное, – вроде бы невпопад отозвался капитан, не желая слышать сказанное. – Тебе понравится.

– Так… Что же мне не понравится? – нахмурился Ноттэ, затянул узлы шнурков и шагнул к двери.

– Лет десять тому сложилось у нас дело, накрепко схожее с нынешним, – поморщился капитан, кивнул вместо приветствия и без промедления перешел к важному, указав на горизонт. – Помнишь? Облачный узор один в один. Тот раз имелась впереди шхуна. Мы шли за ней к островам, а потом узнали: она сменила курс, сгинула. Не мое дело спрашивать вопросы, но ежели мы вдругорядь гоним того ж зверя…

– Того самого, полагаю, – согласился нэрриха. – Значит, при нём сговорчивая плясунья. Или же он крепко перерос меня в опыте, а я не уследил… Погоди, попробую послушать и понять.

Нэрриха замер, прикрыв глаза и подставив лицо ветру. Неровному, с пьяными порывами, какие обдирают пену с волн, как цветы для букета. В общем-то, так и есть: танец еще длится. Незрелый, но уже наполненный ядом очарования. Определённо: враг не сам говорит со старшим, он воспользовался посредничеством человечьей плясуньи. Ноттэ скрипнул зубами, оскалился и уверенно указал направление.

– Там наша дичь. Ты окликнул меня в самую пору. Ветер меняется, они легли на новый курс.

– Пока не примечаю перемен.

– Полосой задувает, им в пользу. Сюда перемена докатится к полудню, не ранее.

– При боковом будем вычерпывать бортом море, – капитан весело блеснул глазами, ничуть не огорчившись новости. – С парусами пособишь, пассажир?

Ноттэ позволил себе улыбку. С парусами – всегда. Есть в морской работе нечто волшебное, наизнанку вывернутое и оттого притягательное. Паруса ловят ветер, а он – нэрриха, сам из ветра сотканный – станет придавать ловушке наилучшую форму… Ноттэ снял рубаху, башмаки, швырнул то и другое в каюту. Теперь на пассажира, нет сомнения, украдкой косился новый помощник капитана. Еще бы… «Клинок воздаяния» – никто толком не понимает, что прячется под покровом слов, давным-давно придуманных грандами Башни. Но не это же щуплое тело юноши! Какой из него – клинок? Годен ли он вообще для боя? А если обращается в зверя, почему на спине нет шерсти, о ней-то солидарно упоминают все сплетни!

Ноттэ усмехнулся, прошел на нос люгера, шагнул на выдвинутый полностью бушприт. Пусть глазеет. Да, тело выглядит так, как выглядит. Это не важно, и никогда не было значимо.

Пена расцвела пышнее, ветер смахивал белые цветы брызг, как разудалый косарь, охапками. Люгер менял курс, клонился на борт и стонал всем корпусом, приноравливаясь к ходу. Теперь он резал волны по косой, опасно кренясь в прорехи водяных ям. Капитан сам встал у руля, выгнав наверх, управлять парусами, всю команду.

«Гарда» – воистину лучшая гончая Башни, мчалась по следу осознанно и азартно. Ноттэ ощущал кожей, что ветер уважает пожилого капитана, сросшегося с люгером всей просоленной, задубевшей морской душой. Еще нэрриха опасливо косился вперед – туда, где ему чудилась тень.

Враг ускользал от встречи много раз, он был опытен и удачлив. Он полагался на свои расчеты: настоящие нэрриха редки, и сейчас никто из них не вершит путь в первом круге, избывая долг. Значит, Башне некого послать в погоню. А если бы и имелся молодой, если бы долг первого круга вынудил его к участию в преследовании – не беда, опыт беглеца велик, следовательно, заранее понятна его победа в схватке. Наниматель шхуны мог бы всерьез опасаться лишь немногих подобных себе, взрослых – таких, как Ноттэ. Но их трудно нанять. А подделки в красных рубахах истинному сыну ветра не опасны.

Ноттэ нахмурился. Если все верно, если враг не ждал серьёзной погони, тогда как понять то, что на его шхуне имеется плясунья? Случай? Недосмотр грандов Башни, не раскрывших перед самим Ноттэ подробности, осложнившие бы его добровольный найм? Или – прямой умысел этих самых грандов, затеявших большую игру?

– Мудрят, – Ноттэ покривился, смахнул с лица соленую пену.

Он знал, конечно же, о привычке грандов умалчивать. Использовать временных союзников вслепую, будь то люди или нэрриха. Да, у Ноттэ есть счет к соплеменнику, старый и весомый. Он в деле, потому что пожелал забрать жизнь врага и счел ее годной оплатой найма. Он ожидал от грандов если не честной игры, то хотя бы внятных сведений. Но премудрые служители, кажется, в очередной раз перемудрили…

Любой житель Эндэры скажет, что плясуньи в большинстве цыганки, и вера их сомнительна. Волшба же – прямая ересь. Духовные законы прямо гласят: следует пресекать танец и искоренять ересь тех, кто творит бесовство. Тексты, что зачитывают на площадях, общедоступны. Но есть и тайные указания самого маджестика. Их суть прекрасно знают нэрриха с опытом, уже привычные к многослойности, противоречивости толкований законов и форм их применения. Башня гласно отрицает волшбу плясуний, но не пресекает сам танец, совсем как недавно, в порту. Башня следит и ждет: если исполнится волшба, гранды первыми постараются прибрать к рукам силу порабощенного ветра. Гранды, а не плясунья, разыщут новорожденного нэрриха, и, вынудив к клятве, взыщут с него долг первого круга…

Лишь к полудню следующего дня крылья «Ласточки» – её паруса – мелькнули у горизонта и на миг сделались видны с гребня волны. Команда «Гарды» приняла известие без радости. Люди устали, утратили азарт погони. Ночью пришлось еще раз резко менять курс, злой ветер уже не забавлялся с пеной, не насвистывал легкомысленных песенок. Он ломился в паруса, как праздничный бык – рвать, мстить. Ноттэ понимал штормовой гнев, как никто иной: на палубе шхуны повторился обманный танец, но фальшивка была распознана! Ярость ветра, стряхнувшего мгновенное очарование, всегда бывает огромна. Тем более паруса рвет свирепый северный, он, согласно древним верованиям народа Эндэры, старший в семье ветров. Вон как нахмурены грозовые брови туч. Вряд ли плясунья звала этот ветер, – предположил Ноттэ, – он явился незваным, чтобы взглянуть на своего сына-предателя: на взрослого нэрриха, спровоцировавшего волшбу.

С кормы капитан рявкнул команду убирать паруса и умерять ход. Люгер взобрался на новый вал, вырвался из воды весь, взлетел – и стал рушиться в ущелье меж волн. Ноттэ уступил место моряку и, перебирая руками по канату, направился к главной мачте. Обнял её, закрыл глаза и подставил лицо ветру. Усмехнулся устало: очень может быть, многие нэрриха стригут волосы коротко, не желая позволять старшему гладить их. Нет в упрямом ёжике вольности! Даже мокрые насквозь пряди топорщатся, а не вьются на ветру.

Северный ураган бил «Гарду» порывами, и всякий раз чуть менял направление. Ноттэ вслушивался в гнев, впитывал его, стараясь пропитаться насквозь. На краткий миг удалось, и нэрриха выпил ветер крупным глотком, вместе с его болью и гневом.

– Гнев – не твой удел, оставь людям столь жалкое, – Ноттэ выдохнул просьбу, не надеясь быть услышанным. Упрямо тряхнул головой и крикнул громче: – Гнев – сеть ловчая! Разве тебе не мила воля? Весь мир твой, вот и иди с миром.

В щели меж туч внезапным чудом мелькнула синева. Золотой луч пробился из зенита до самых штормовых волн, воспламенил парус яростной белизной. Ветер взревел, издеваясь над подсказками жалких двуногих… Ноттэ скорчился у мачты, не выпуская канат из рук. Он хотя бы попытался. Но старший никогда не был склонен слушать и тем более слушаться, да и не родной он – северный – для Ноттэ, обременённого и ограниченного уделом человекоподобия…

Парус хлопнул и провис, руки сами крепче сжали канат, ожидая шквала. Обошлось.

Утомленный работой и убеждением шторма, Ноттэ – сын западного ветра – сидел, прижавшись щекой к основанию мачты. Слушал, как в борта бьет жесткая опасная вода, впитавшая гнев старшего из ветров. Ловил на свободную ладонь прядь дуновения, усмехался и пробовал гладить её, словно нэрриха посильно гладить вольный ветер. Ледяной гнев проник в легкие с брызгами пены, отравил разум. И все же Ноттэ упрямо продолжал уговаривать строптивца.

Нэрриха очнулся по-настоящему лишь когда был накрыт плащом и без церемоний водворен в каюту, Там его стали кутать в шерстяное одеяло и упаивать горячим вином, не слушая возражений и пресекая их вескими подзатыльниками.

– Однако ж, ты вырос, в первый раз переспорил его, – ласково гудел капитан, время от времени прекращая ругань. – Еще полкружечки, за «Гарду». Молодец. Теперь ложись и дрыхни, недомерок. Хотя… Знаешь, я бы взял тебя в команду.

Это была высшая похвала в устах капитана. Ноттэ рассмеялся, прекратил последние попытки сопротивления. Расслабился, затих под одеялом.

– Когда будешь готов? – деловито уточнил капитан.

– Нагоняй помаленьку, – предложил нэрриха, зевая и не разлепляя век. – Никогда еще в таком пьяном виде не дрался с подобным себе.

– Сосунок! Вспомнить бы, когда я задирал и тем паче бил хоть кого – трезвый… Думаешь, он вроде тебя, настоящий?

– Не в точности вроде меня, раз вывел из покоя ледяной ветер, – прикинул Ноттэ, из-под век покосившись на моряка. – Но настоящий. Людей убери с палубы, когда следует. А то сам знаешь, разгуляемся – посечем кого… нечаянно.

Капитан хлопнул по плечу и ушел, не прощаясь и не желая удачи. Это тоже было привычно, так они уговорились давным-давно. Ноттэ плотнее сжал губы, прогнал ползущую льдинкой к затылку мысль: увы, другой человек однажды встретит в порту и налаженный ритуал рухнет! Недоумки возьмутся фальшиво желать удачи, выкажут страх. К парусам не допустят: как-никак, важнейший пассажир.

Не время для пустых домыслов. Следует просто лежать, позволяя сознанию плавать в тумане опьянения. Умеренного, даже приятного, затягивающего в полудрему. Руки нагрелись, дыхание выровнялось, усталость осела водной пылью далеко за кормой, в прошлом…

Теперь он готов, пора исполнить договор найма. Для начала – распаковать тюк, проверить клинок и подобрать к нему дагу. Снова прикрыть глаза и выслушать себя. Не ветер, не волны и даже не сердце, но именно и только – себя. Ноттэ усмехнулся. Если бы он научился еще и понимать себя… Но – пока не дано.

Чужой ледяной гнев, впитанный из ветра, с трудом отделяется от внутреннего настроя. Гневаться нельзя. Подобных себе лишь трижды за все время он встречал с оружием, намереваясь окончательно устранить. Всякий раз это было неимоверно тяжело – пережить встречу. Не зря говорят: одолеть и тем более угасить нэрриха способен только равный. Приняв в расчет плясунью и опыт беглеца – стоит ли рассчитывать на равенство?

По палубе загудели шаги многих ног. Капитан исполнил требование. Паруса закреплены, руль тоже. «Гарда» скользит, не получая новых указаний, и кому бы их дать, если команда в трюме?

Нэрриха прошел к двери. Открыл её, кивнул последним людям на опустевшей палубе – капитану и стоящему рядом с ним пацану, новому помощнику. Пропустил обоих в каюту, убедился, что дверь закрыта.

«Ласточка» была совсем близко – по правому борту, еще впереди, но теперь она опережала люгер всего-то корпусов на десять. Нэрриха прищурился, осматривая шхуну. Ноттэ давно выбрал для себя: он предпочитает встретить противника здесь, на пустой палубе. Зачем вовлекать в дело посторонних людей? Мерзко это.

Пять корпусов. Видны лица моряков «Ласточки», напряженные, бледные. Что бы ни наплел им подлец, алый шелк рубахи и короткая стрижка, два клинка и «Гарда» в придачу – такой набор отменяет любые договоренности! Разве что золото осилило и здравый смысл, и страх перед служителями Башни, и уважение к закону божьему и людскому. Ноттэ улыбнулся. Он не совесть, тем более не милосердие, он – нэрриха. Тот, кто имеет право карать по усмотрению, в особенности теперь, в найме.

– Вико, мой враг не принял приглашения, – негромко сказал нэрриха, вслух признав: он тоже не глухой, давно разобрал имя капитана. – Я ухожу. Будьте у правого борта шхуны, когда следует.

Шерстяные кипы облаков разметало. О недавнем гневе ветра напоминала лишь сизая мрачность неба и серая холодность моря, измятого волнами, как жирная луговина – кротовьими кучами. Нэрриха прошел по мокрой палубе на нос, одним движением взлетел на бушприт люгера, по-прежнему выдвинутый до предела. Танцующей походкой Ноттэ достиг его окончания, еще раз глянул на шхуну – враг не пожелал даже показаться – упруго оттолкнулся и скользнул вперед и вниз, выбрав подходящую кротовину-волну с пушистой кочкой пены.

Одно касание, рывок, полет… Сомнение недопустимо, оно слишком уж человеческое, оно тянет вниз. Вторая кочка-волна. Рывок. Третья волна…

Говорят, жил когда-то нэрриха, который умел перебегать весь широченный залив Щербатой Луны. Но, надо полагать, это сказки. Исполнить кряду более семи прыжков по воде самому Ноттэ пока не удавалось. Каждый следующий полет труднее и короче предыдущего, каждый толчок о волну вынуждает погружаться глубже. Отнимает силы.

До «Ласточки» пришлось сделать шесть прыжков, последний утопил по колено, однако Ноттэ совладал, последним усилием взлетел на борт, пользуясь дагой, как когтем. Еще один корпус удаления – и он бы оплошал. Расчет правит боем. Расчет, но никак не безумие.

Перед нэрриха склонились, не смея оспорить его право приказывать, так ярко обозначенное способом посещения шхуны.

– Где? – уточнил Ноттэ, по одежде и повадке выбрав главным рослого моряка, замершего у кормовой надстройки.

Тот не отозвался, лишь указал дрогнувшей рукой на трюмный люк. Сразу и резко. Слишком быстро, – отметил нэрриха краем сознания, но к люку все же пошел. Если сейчас опасному гостю выдают место пребывания плясуньи, это допустимо. Никто более не стал бы прятаться в трюме, подобное укрытие не обеспечивает преимуществ в предстоящем бою… Ноттэ шагал к люку, но с каждым шагом происходящее все более смахивало на ловушку. Хотя уверенности в подвохе нет: глупо пытаться скинуть в трюм и запереть на замок нэрриха, он любому человеку – непосильный враг. Хотя… люди мало знают о настоящей силе нэрриха, зато склонны переоценивать свои возможности. Особенно изучая грядущее в отблесках золотых монет, прибранных к рукам.

Ноттэ сделал еще шаг, отметил напряжение плеч моряка с попорченным болезнью бугристым лицом, излишне красным, пятнистым от возбуждения. Человек качнулся вперед и сделал это стремительно по своему счету времени. Ноттэ усмехнулся: всё же ловушка.

Одним настильным шагом Ноттэ оказался рядом с капитаном шхуны. Заглянул в игольные щели зрачков, прячущих правду, но не способных утаить страх.

– Где мужчина, нанявший твою шхуну? – внятно выговорил нэрриха. – Пока нужен только он, не меняйте моих решений.

За спиной сопели, подкрадываясь старательно и неумело. Нэрриха разобрался с угрозой, не оборачиваясь. Вряд ли кто-то заметил движение длинного клинка в его правой руке. Зато глаза допрашиваемого сделались стеклянны от ужаса: он оценил результат. Рваную рану на горле одного неудачника и вспоротый бок второго…

– Где? – громче повторил нэрриха, заглушая булькающий хрип. Сделал движение вперед и влево, чтобы пропустить тяжелое тело, падающее мешком. Глядя все так же в упор, указал клинком на ближний труп и добавил: – Ему золото уже безразлично. Ты следующий.

Капитан икнул и стал оседать на колени, подвывая от ужаса. Ноттэ поморщился: да, «Ласточкой», к её несчастью, распоряжается ничтожество, до краев наполненное страхом и жадностью. Но что вынудило недоумка сперва лгать, а после молчать? Смысл происходящего логически непонятен: люди тянут время, рискуя жизнями. Значит, их держит страх, равный по силе страху перед самим Ноттэ? Вывод напрашивается: некто приказал увести своего врага от борта, пообещав только тогда покинуть шхуну… Моряки приняли его приказ, ведь один нелюдь, пусть и обозленный – лучше, чем два.

Ноттэ метнулся к борту, опасаясь увидеть подтверждение догадки – увы, оно нашлось сразу: к люгеру мчался, едва касаясь волн, черноволосый нэрриха могучего сложения! Он был почти недосягаем, и осталось испробовать последнее, почти безнадежное: преследовать врага, не вычисляя расстояния.

Люгер обогнал сбросившую паруса шхуну и, не маневрируя, удалялся. Люгер уже теперь был на пределе возможностей Ноттэ в беге по воде. Или – за пределом?

Первый прыжок, второй, третий. Нога подломилась и почти предала. Водный бег – не игра, а настоящее чудо, предельная концентрация сил души, доступная нэрриха в четвертом круге опыта, не ранее… На сей раз Ноттэ был обязан свершить чудо. Постыдно проиграть врагу в хитрости. Невыносимо уступить мерзавцу «Гарду», предать капитана Вико, единственного знакомого человека, разгадавшего тайну счастья… И, по закону людского мира, вынужденного платить. Убеждения – величайшая роскошь, они никому не по карману, даже королям и всесильному духовному владыке – маджестику Башни.

Четвертый, пятый, шестой шаг, вода вязкой смолой обнимает лодыжки. За ней право, вода бездонна и могуча. К тому же тело нэрриха – тяжелая темница его души, пронизанной ветром…

Седьмой шаг. Восьмой! Колени увязли в жадной пене… Ноттэ зарычал и упрямо побрел вперед, увязая всё глубже, ничего не видя, не чуя. В висках билась отчаянием одна мысль: как же быстр лучший люгер Эндэры!

Канат шлепнул хвостовым узлом рядом, в полушаге, плеск возмутил серую воду и вынудил нэрриха очнуться. Ноттэ хрипло рассмеялся, вспрыгнул на верткую пеньковую змею, пробежал в три прыжка до её головы, мертвым узлом вцепившейся в обнос борта «Гарды».

Ноттэ ощутил ладонью борт, взметнулся вверх, ступил на палубу и глубоко вздохнул, целиком отдаваясь грядущей схватке.

Он справился с невозможным, одолел пропасть воды, успел – и все же опоздал. Вико тяжело опирался на обнос: именно его рука бросила спасительную веревку. За плечом капитана «Гарды» возвышался косматый, чернобородый гигант-нэрриха. Он, без сомнения, уже объявил себя хозяином люгера. И страшно наказал несогласного с переменами: клинок прорубил тело насквозь, Вико уже не стоял – висел на лезвии, полосующем плоть по косой, с оттягом.

Ноттэ зарычал, распластался по доскам, скользнул мимо капитана. Краем глаза он отметил с холодным ужасом, как по желобку чужого клинка бурно сбегает кровь, чтобы впитаться в древесину и последний раз породнить Вико и его любимый корабль…

Не позволяя себе отвлекаться, Ноттэ атаковал, уклоняясь от гудящего взмаха даги, чтобы снизу, расходящимся движением обоих клинков, вскрыть грудину чернобородого. «Закатный луч» – в чью честь был назван удар, учитель Оллэ не сказал… но, кажется, тот нэрриха тоже принадлежал западному ветру. И, вроде бы, он жил очень давно. Его помнил только Оллэ, и только Оллэ мог отдать знание об одном из самых надежных способов умерщвления нэрриха.

Палуба со стоном приняла тело Вико, звук едва успел зародиться, когда убийца капитана начал заваливаться назад и вбок, роняя оружие из слабеющих рук.

В бой двух нэрриха, равных в своей невероятной скорости, нельзя добавлять третьего ни во имя его спасения, ни ради мести. Таков непреложный закон. Враг первым нарушил закон, и расплатился немедленно. Не успел освободить эсток из взрезанного тела, не успел уйти от удара, не смог поставить блок. Не увернулся от пинка в живот, выбивающего остатки дыхания из вскрытых легких…

Ноттэ прянул вперед, продолжая выдавливать дыхание. Коротким клинком перерубил позвоночник. Склонился, вгляделся в мелкие, почти черные, глаза. Зрачки пустели. Ноттэ нагнулся ниже и шепнул в самое ухо врага созвучие, которое пришло и стало посильным недавно: нэрриха высоких кругов опыта чувствуют наречия очень тонко и глубоко. Может статься, это единственный из настоящих ответов, найденный за время жизни. Даже Башня не ведает столь ценного, в её книгах уцелело начертание древних рун, но буквы и звук – разное, слово не имеет силы с тех пор, как забылось сокровенное звучание.

Тело чернобородого гиганта осталось лежать на палубе, окончательно мертвое. Ноттэ на краткий миг прикрыл глаза, накапливая планы и выстраивая мысли в должный порядок. Он выиграл схватку, как того желала Башня, если верить словам гранда-нанимателя. Но дело – его личное дело – не завершено. Созвучие, которое вырвало из груди мертвого нэрриха неизрасходованный запас его жизненных сил, еще звенит в ушах. Оно не иссякло, в нем уцелела сила северного ветра.

– Помощник! – позвал Ноттэ, оборачиваясь к Вико. Он обнял капитана за плечи, приподнимая от палубы и наспех осматривая рану. Кивком, не отвлекаясь, указал на труп нэрриха. – Немедленно убрать с люгера в лодку, там оставить. Управишься, командуй разворот. К борту шхуны, быстро. Я не закончил дело.

– Да, нэрриха, – прошептал серый от ужаса парнишка, стоя на коленях рядом и не имея сил ни слышать, ни исполнять. Он пробовал зажать испачканными ладонями широкую рану капитана и смотрел только на Вико. – Он… жив?

Пришлось бить недоросля по лицу, жестоко и не жалея. Своя боль – она не так уж плоха, она успешно сбивает излишек пены с забродившего сознании. И людям, и нэрриха. Умирающий враг успел вспороть ногу Ноттэ от колена до бедра, поэтому глядеть на неподвижное лицо Вико не так тяжело… почти посильно.

– Мне нужна шхуна, – строго приказал Ноттэ, слепо озираясь и боясь отвлечься, отстраниться от Вико. – Ясно? Сюда позови двоих. Прочих гони наверх и командуй разворот, помощник.

Кажется, сработало все же последнее слово, но не удар и боль. Это говорило о парне наилучшим образом. Может, судьба у «Гарды» такова, что люгер исторгает негодных людишек, вышвыривает из команды? «Всю свою короткую жизнь паршивец мечтал стать капитаном», – отметил нэрриха. Щурясь и усмехаясь, он следил за помощником Вико, который встал с колен и шагнул к штурвалу. До исполнения заветного теперь, когда Вико при смерти, – полшага… и что же? Пацан пробует улыбаться серыми губами: его назвали помощником, значит, есть надежда вновь услышать попреки старого капитана. Неисполненная мечта порой ценнее сбывшейся. Люди редко осознают это, тем более в юности.

Ноттэ с сомнением нахмурился. Знать бы самому, осталась ли надежда! Одолеть в поединке чернобородого удалось, и древнее слово сказано верно, прядь чужой силы не вернулась в косматую гриву северного ветра: она трепещет, как длинный язык флага, приросшего к левой ладони. Тянет, рвет болью не тело – душу. Слово было впервые прочтено Ноттэ в старой книге Башни – записанное буквами, лишенными силы, даруемой верным звучанием. Рядом в книге имелась пометка – «способно вернуть долг». Старая пометка, на забытом ныне диалекте, и нанесена вылинявшими за века чернилами.

В мудрость древних и их законы, еще не ставшие догмами, Ноттэ верил, пусть и с осторожностью. Сейчас он заставил себя отбросить остатки сомнений. Склонился над Вико, предоставив все маневры люгера помощнику. Зря его, что ли, учил капитан?

Ноттэ разрезал попорченный эстоком пояс Вико, отвел ткань от раны на животе, еще раз строго глянул на свою ладонь, до неприязни обыкновенную. Хоть бы светилась, что ли… Верить в зримое чудо гораздо легче! Увы, приходится уповать на самоубеждение. Чернобородый виноват перед Вико в коварном отнятии жизни. Удар в спину! Раз виновен, пусть вернет долг.

Мысленно вынеся решение, Ноттэ сосредоточился, прикрыл глаза и опустил ладонь на рану. Ощущение сигнального флага, по живому приметанного к мясу и костям, сперва усилилось, а затем резко схлынуло.

– Перевязать, отнести в каюту и сидеть подле, глаз не спуская. Не поить, – громко приказал нэрриха.

Встал, стряхнул с руки кровь. Почему-то на возвышенные страдания всегда нет времени. Жизнь норовит подсунуть то беду, а то и похуже – ненавистную роль клинка воздаяния, обреченного вершить скорый суд. Борт «Ласточки» придвигается с каждым мигом, хотя, едва оба нэрриха покинули палубу, шхуна попыталась резко отвернуть в сторону. Команда слабаков отчаянно поспешно ставила паруса, то и дело поглядывая на люгер и сполна осознавая бесполезность попытки бегства.

– Ближе к борту, – велел Ноттэ. – Я устал, я не летучая рыба, да и «Гарда» – не балаган, дающий представления перед всякой швалью. Просигналить сброс парусов, дрейф и сходни.

– Есть, – отозвался помощник.

– Имя у тебя имеется? – впрок поинтересовался Ноттэ, протирая клинки и убирая в ножны.

– Бэто, – без заминки отозвался помощник капитана. Хотя многие сплетни утверждают, что доверивший нэрриха имя рискует навлечь порчу на род.

– Оставь подмену на люгере, Бэто. Пойдешь со мной.

Моряки «Ласточки» бросили с борта на борт и крепили широкие доски, заменяющие сходни. Суетились отчаянно, ощущая себя висельниками на помосте. Смотрели на нэрриха, как на палача. С исполняющим приговор не спорят, умолять его о пощаде не пытаются, – он не судья, лишь последний провожатый на пути в бездну… Ноттэ оглядел сброд, поманил капитана «Ласточки». Рослый детина побрел к борту, на ходу сорвал с головы повязку, принялся теребить платок на шее. Наверняка ткань с узлом казалась удавкой…

– Скольких пассажиров принял в порту? Где спутники покойного и его имущество?

– Вот… Нет на нас вины, смилостивься. Страх велик, чернокнижник он был и еретик, страх велик, – запричитал капитан шхуны, неловко дергая рукой и тем давая знак нести вещи.

Из трюма выволокли вместительный – сам Ноттэ мог бы в нем спрятаться – сундук, черный в медной оковке. Затем бросили мягкий мешок и бережно поставили на палубу коричневый ларчик, звякнувший денежно, многообещающе.

– Вскрывали?

– Как можно, – позеленел капитан.

Тишина повисла, не прерываемая ни единым вздохом. Нэрриха погладил рукоять при поясе слева и глянул поверх голов вдаль, на море. Сколько можно давать людям очередной последний случай одуматься? И зачем, если они не люди, а просто грязь?

Старый гранд Башни, давно покойный, встреченный еще в годы пребывания в круге первом и навсегда памятный, как и иные достойные памяти, – тот советовал искать ответы не в грязи внешнего, но во тьме своей души. И был прав. Если людишки одумаются, не придется пятнать море их кровью и задаваться вопросами о правомерности суда и точности определения вины.

Поведение нэрриха оценили верно. Капитан первым торопливо отвязал кошель, охая и жалобно втягивая носом, вытряхнул золото. Не посмел проводить монеты даже косым коротким взглядом, не отделил свое от уворованного. Эскудо покатились, взблескивая на солнце, отстукивая по доскам танцевальную дробь.

– Все, что взяли чужого, сложите в мешок, – поморщился Ноттэ. – Что я, по-вашему, буду ползать и собирать?

Капитан отчетливо всхлипнул, осознав оплошность. Нэрриха глянул на рослого слабака в упор, совсем как при первой встрече. Обнаружил в глазах «дно» – этому тоже учил тот старый гранд. «Когда у них уже нет сил лгать, это заметно, мальчик. Оно особенное: их твердое, скальное отчаяние, без прищуров и подвохов, – бормотал старик, прикашливая и гладя любимого кота. Всегда – беспородного, найденного на очередной помойке и взятого в дом за ловкость в допросе мышей… – „Дно“ обнажают не боль и не угроза. Тут иное, мальчик. До дна помогает донырнуть сила, какая есть внутри тебя. Умей показать силу без новомодных глупостей. Разве коты используют сложные пытки? Они играют, малыш. Они умеют поставить себя. А еще они твердо знают, что все прочие в игре – лишь мыши».

Мешок принесли, золото торопливо сгребли, но нэрриха стоял в прежней позе и ждал. Обычно берут не только деньги, но и мелочи, безделушки. То, что не кажется ценным, всего лишь – приглянувшимся. Такое не возвращают без умысла, просто по забывчивости. Вот: один из моряков освежил память, убежал и вернулся, сжимая в ладони нечто, сунул вещицу в мешок. Второй последовал его примеру. Третий… Опять стало тихо на палубе. Окончательно тихо. Видимо, теперь отдано действительно все.

– Я задал вопрос о пассажирах, их числе и нынешнем месте пребывания, – напомнил Ноттэ.

– Так – этот вон, – едва шевеля губами, выговорил допрашиваемый. Покосился на низкую палубу люгера, теперь надежно закрепленного борт в борт со шхуной. Там, в выделенной по воле Ноттэ лодке, лежал труп чернобородого нэрриха. – Одну выродиху злодей и приволок с собой, на беду. Кричал на неё криком, называл гнилотой и дрянью. Вроде даже стегал плетью… мы в каюту не совалися, но расслышали малость. После, значит, он сам велел бросить за борт. Признал, что беда от ней, от девки. Ну, мы и… Как велел, ночью, заради усмирения шторма, значит…

– Точное место, время, описание женщины, – велел нэрриха. – В лодку посадили?

– Склянки, навроде, били час пополуночи, – прошептал капитан, глядя вниз и сутулясь. – Токмо часы-то, они ж у нас отмеряются днем по солнцу. Ночью по разумению. Место помечено на нашей карте, значит. Выродиху вблизи я не видывал. Навроде мелкая, вовсе соплюха. Еретик приказал выкатить бочку. Пустую, из-под пресной воды, вот ведь… И, значит… А мы что? Мы сполнили…

Ноттэ прикрыл глаза, ощущая окончательную неготовность общаться с командой шхуны и считать людей на её палубе – людьми. Положил руку на плечо Бэто, в нем разыскивая поддержку, в нем и ещё в Вико, обучавшем помощника.

– Есть хоть малая надежда по их кривой метке найти нынешнее место бочки? Женщина плясала, ветер переменился, после того её и устранили, ненужную. Как раз ветер дотянулся до люгера, так думаю.

– На смене ветра приключилось, – задумался помощник капитана «Гарды», и голос его впервые за долгое время обрел неспешность, присущую человеку, знающему дело. – Я по времени прикину, у нас-то часы имеются, склянки не наугад, время смены ветра капитан сам внес, сразу же… Найти не обещаю, но куда плыть в поиск, разберу.

Карту принесли. Нэрриха сунул её Бэто и толкнул того назад, на палубу «Гарды» – иди, считай и думай. Жестом предложил перенести вещи чернобородого на низкую палубу люгера. Оглядел моряков шхуны. Дождался, пока закончат погрузку. Подошел к лодке и смял днище ударом ребра ладони. Повторил со второй лодкой шхуны. Оглядел команду, наблюдающую за новым хозяином жизни и смерти обреченно, безропотно.

– Отдавая девочку морю, вы сочли, что бочки хорошо плавают, – вслух прикинул Ноттэ. Усмехнулся. – Остается надеяться, так оно и есть…

Нэрриха прыгнул в трюмный люк, открытый по первому его требовательному жесту. Прошел в полумраке к корме, похлопывая по борту. Вынул из ножен эсток, сделал два свистящих движения, убрал оружие. Заспешил на палубу, ступил на сходни и покинул «Ласточку».

– Мои дела здесь закончены, – не оглядываясь, сказал он помощнику капитана «Гарды». – Попробуем найти бочку.

– Не по-человечьи они, – шепнул Бэто, часто перебирая руками по штурвалу и жестами указывая паруса, требующие установки. Команда понимала и исполняла без окриков. – Вот я и спрошу: когда станете казнить негодяев? Мыслимое ли дело для моряка: выбросить человека за борт. Ночью, в шторм. Тут до любой земли неблизко, и течение сложное.

– Я так безнадежно устарел, все еще верю в суд богов, – посетовал нэрриха.

– Так он когда еще приключится, – буркнул помощник, полыхая ушами от своей наглости в споре с нэрриха, но не унимаясь.

– Именно теперь, – повел бровью Ноттэ. – Кто тебе сказал, глупый мальчик, будто я настолько добр, чтобы вешать на реях или рубить головы?

Люгер, раскрывая все новые паруса, обогнул «Ласточку» и стал стремительно удаляться. Ноттэ молча ждал. Он ничуть не удивился, когда позади, едва слышный, прогудел единый стон ужаса. Обшивка шхуны от первой же перемены нагрузки стали рассыпаться по двум клинковым срезам. «Ласточка» вздрогнула, осела на корму, кренясь на левый борт.

– Не верь, что оружие нэрриха особенное, – поучительно велел Ноттэ. – Только в наших руках, при наших силе и скорости. Если получишь мой эсток, не пробуй рубить корабельный корпус, людей насмешишь. Ясно?

– Да.

– Пойду к Вико. Зови, когда сочтешь, что бочку уже пора высматривать, я попробую пошептаться с ветром. Надежды особой нет, но вдруг.

Ноттэ ободряюще улыбнулся, кивнул и покинул палубу. Во взгляде Бэто постоянно читалось дно намерений. Смотреть в подобные глаза приятно, – отметил нэрриха, склоняясь к изголовью койки капитана. Юность – время плаванья в прозрачной воде, пронизанной солнцем. Нет еще темных омутов подлости и спрятанных от себя самого сундуков со скелетами… Казалось бы, понять собственную душу проще именно в это время. Но люди не пытаются, они упрямо, на всех парусах, мчатся к большим глубинам взрослой жизни, чтобы лишь на рифах старости заняться разбором обломков былого… И сам он – Ноттэ – не лучше. Есть ли дно у его собственного взора? Кому посильно нырнуть так глубоко, чтобы дотянуться?

Рука пожилого капитана «Гарды» была теплой, жилка на запястье билась слабо, но ровно. Нэрриха улыбнулся, сел на пол, устроил локти на краю койки, подбородком оперся о тыльную сторону сплетенных гамаком ладоней – и стал глядеть, как буднично и неярко вершится чудо. Человека насквозь проткнули и взрезали, потроша, будто рыбину… а он живет. Потому, что злое дело пресечено и внесена плата? Много раз прежде исполнялись и первое условие, и второе, но оба не складывались в нужный узор, не оказывали целительного действия. Все дело в силе древнего слова, сказанного верным тоном и темпом? Вряд ли…

– Надежный у тебя якорь, – шепнул Ноттэ. – Смотрю и думаю: а ведь, пожалуй, не так плохо быть настоящим-то человеком… Еще я вот что думаю, Вико. Ты теперь – вполне ли человек? Может, всякий настоящий капитан – тоже сын ветра… приемный.

Капитан не отозвался. Он дышал спокойно, неглубоко, скорее как спящий, нежели – больной и пребывающий у порога смерти. Лицо утратило землистый оттенок, морщины разгладились, вроде бы сделались мельче. Впрочем, угадывать возраст лежащего неоправданно: кожа натягивается иначе, – одернул себя Ноттэ. Почти виновато усмехнулся. Молодость людей отражается на их лице и всегда обманна, подлинная блестит в глазах и гнездится в душе. Настоящее редко показывает себя нарочито.

Нэрриха зевнул, удивляясь этому признаку усталости. Некоторое время колебался – то ли отказаться от отдыха, то ли признать за собой право на слабость… Выбрал второе, прикрыл веки и провалился в сон без кошмаров, замечательно темный, похожий на добротный трюм без малейшей течи.

– Ноттэ, – выговорил неуверенный голос помощника капитана.

Было очевидно: зная имя, Бэто счел невежливым позвать обезличено. Подменить прямое обращение на пышное величание – например дон или гранд – не смог. Да и не знает он верного варианта, а назначить самостоятельно не решился из воспитания. Хотя многие лестью прикрывают страх.

Помощник Вико, надо полагать, – подумал Ноттэ, потягиваясь, поглядывая на пацана куда внимательнее прежнего, – вырос в образованной семье. Там волей-неволей создали отпрыску сложности в жизни. Бэто оценивает, старается строить отношения… рука его не потянулась запросто толкнуть в плечо, пробуждая без слов. Нэрриха еще раз изучил хмуро-настороженного юнца и хмыкнул: бедняга страдает, полагая всякое обращение неверным, хотя имеет перед собою ту редкую задачу, для которой любое решение – годное. Лишь бы выбрать, а не воздержаться от действий.

Нэрриха сел, огляделся. На столике рыжим бутоном цветет масляная лампада. Пламя трепещет и покачивается, что немного странно – ветра-то нет… Ночь спустилась на море, занавесила оконце сплошной черной шторой. Эдакой домотканно-ворсистой, лишенной шелкового мерцания звезд. Значит, не горят огни небесного бала, бескрайнее море сегодня не принимает танец лунных лучей. И это – плохо.

– Как искать? – в голосе Бэто слезами зазвенело отчаяние. – Вы же видите, что мы ничего не видим.

Помощник капитана горько улыбнулся невольной шутке, скорее даже скривился, и лицо его сделалось старым. Усталость кого угодно нарисует тусклой краской, изуродует.

– Где-то здесь бочка, – Бэто размашисто обвел рукой каюту, намекая на область поиска. – На позднем закате разбухли облака, повисли, как проклятие. Того и гляди, зарядит дождь. Но уж тогда…

Помощник капитана поник, не желая превращать жалобу на погоду – в приговор неизвестной плясунье.

– Пошепчусь с ветром, – пообещал Ноттэ, торопливо, вместо умывания, растер ладонями лицо.

– Нэрриха умеют так искать?

– Видишь ли, вопрос совсем неудачный. Много знать вредно, – отметил Ноттэ, снимая пояс с оружием и хмурясь: как же это он спал, неудобно ведь. Принял у Бэто куртку и стал натягивать, продолжая рассуждать. – Ты спросил то, что вызывает недоумение у самой Башни. Кто такие дети ветров? Это уже – многовато для вопроса. Исходно словом «нэрриха» обозначались подобные мне, рожденные не во чреве людском. Понятие имело в древности смысл. Теперь остались стрижка, красный шелк, черный пояс, узкие штаны… ловкость в обращении с оружием. Еще, пожалуй, присяга Башне. В общем, сегодня нэрриха – это привычный внешний вид и вдобавок страх, воспитанный сплетнями.

– А как же вы, дон Ноттэ?

– Я? В этом круге жизни я никому не присягал «жизнью земной и душою ветра» по полному чину. Я – старый желчный злодей, взявшийся сводить счеты. Для этого я прикрываюсь заемным и удобным мне долгом. Интересы совпали для меня и гранда-нанимателя. Вот и все.

– Так уж и старый.

– Тебе что велел капитан? Проглотить язык! Он разобрался в твоей природе, дав столь мудрый совет. Еще немного, и мы ступим на запретные для разговора поля. Ты спросишь, сколько мне лет, я отвечу, что понятия не имею, потому что есть годы в жизни и годы от рождения… затем я задумаюсь, всерьез расстроюсь. Меня, знаешь ли, не следует расстраивать.

– Хм…

– Не сомневайся. Решил, что «Гарде» от меня не будет вреда, так? Верно. Учти, я твердо верю, что немой помощник капитана – в пользу люгеру.

Бэто звонко лязгнул зубами и втянул воздух, проглотив новый вопрос и заодно прикусив язык: уловил в тоне и взгляде, насколько пассажир не шутит. И молча указал на дверь, первым шагнув к выходу.

Ночь вне каюты оказалась безветренной и черной – точно как представлялась сквозь окошко. Еще она была душновата, неприятно насторожена. Где-то за горизонтом залег большой ветер. Поутру он готовился вволю повыть на красный восход, поднять с пастбища вод стадо испуганных волн и погнать их, слепо толкающиеся, вдаль. В общем шуме и толчее – попробуй тогда отыщи бочку. Даже теперь для надежды на успех прошло многовато времени, а точных указаний по поиску нет. Следует держать в уме и еще одно печальное, но очевидное соображение: застать в живых человека, от ночи и до ночи проведшего в море – чудо. А чудеса не волки, стаей не бегают. Спасение капитана надолго вперед опустошило кошель надежд, это Ноттэ знал твердо, но не желал учитывать.

Он упрямо прикрыл глаза, поднял напряженные, вытянутые руки до уровня груди и повел ладонями, пытаясь нащупать хоть паутинную прядь в гриве самого ничтожного ветерка.

«Столь ласковый и тонкий вздох рождают лишь крылья мотылька», – сказал один старый знакомец… Очень давно, во втором круге – тогда Ноттэ еще считал их с азартом, эти самые круги, еще кичился ростом своего невеликого опыта. Тогда и довелось встретить загадочного нэрриха. Он выглядел стариком и был воистину мудр. Правда, не мечтал об ответах, не стремился к свободе полета или даже счастью. Просто жил на берегу и приглядывал за невысоким маяком, им же самим выстроенным из грубо обработанного камня.

– Почему ты не ищешь ответы? – поразился тогда Ноттэ. Он был порывист и азартен, как молодая гончая, повторяющая все петли заячьего следа, уткнувшись мордой в траву… и не видя самого зайца, замершего в двух шагах.

– Потому что я пришел сюда не за ответами, – буркнул старик. – И ты тоже! Со временем поймешь… Что даст буйство взбесившегося вихря, кроме пены и обломков на берегу? Все мы сперва надсаживаем горло и надрываем душу, норовя перекричать бурю сиюминутного. Увы, за ревом шторма не разобрать шепота, каким даются ответы. Надо не буйствовать, но наблюдать и слушать. На фоне дуновения от крыла мотылька голос высшего подобен громовому реву. Впору уши затыкать, спасаясь от сокрушительных в полноте ответов…

– Философия, – свой презрительный тон Ноттэ помнил до сих пор. Тогда он полагал это слово ругательным.

– Иди, ты еще не миновал свою бурю, – улыбнулся старик. – Но учти: у всякой бури внутри, в сердце её, сокрыта тишина.

Позже Ноттэ попытался навестить старика, но не застал. Никто на берегу не мог объяснить, почему заброшенный маяк называют «Танец мотылька». А еще ходили нелепейшие слухи, что с кораблей маяк виден в бурю, даже если он не зажжен…

Ноттэ сердито фыркнул, прогоняя бесполезные воспоминания. Рев или шепот – не важно. В глухой ночи, норовящий впитать и растворить всякий звук, нет даже малого движения. Руки проваливаются в пустоту, не ощущая упругости ветра, не находя связи с сутью его шепотов и дуновений.

– Мы понемногу двинемся на веслах, я расставлю людей к бортам и на мачты, – шепнул Бэто. – Будем метать стрелы с паклей, может, что и выявится…

В голосе различались и отчаяние, и сочувствие: разве нэрриха может один за все отвечать? Не его вина – брошенный в море человек. Ноттэ кивнул и снова повел рукой, пробуя уговорить заснувший ветер откликнуться, помочь. Хотя в лучшее – не верил… Как найти ночью посреди моря бочку? Мокрую, округлостью бока подобную волне, вполне возможно – рассохшуюся. Такая она протекает, погрузилась почти целиком.

Мысль о том, что приходится испытывать существу, запертому внутри, впервые за все круги жизни пробудила в нэрриха неподдельное сочувствие к плясунье. Даже она и подобные ей не творят столь жуткого греха, сознательно нарушая устои мира своим танцем. Всего лишь обманывают, и еще следует разобраться, кого в большей мере – жертву или себя…

В конце концов, кто такая плясунья? Чаще всего успешны в волшбе именно женщины, а понять их душу невозможно. Плясуньи сотканы из противоречий, логика им чужда. Даже изучив её законы, полагал Ноттэ, женщины, наделенные даром танцевать с ветрами, не склонны расчетливо применять знания. Нэрриха давно подозревал: один из непреодолимых барьеров для волшбы – именно хладнокровие, оно лишает душу трепета живого ростка, ласкаемого дыханием чуда. Если все так, то оправданно ли винить плясуний с их горячечным темпераментом – за самовлюбленность, жажду быть совершенством и вызывать всеобщее восхищение? Пользоваться плодами успеха – это тоже есть, да. Но кто таков Ноттэ, чтобы необратимо карать за подобный грех?

Между тем, совсем недавно идея кары выглядела верной, а воздаяние – оправданным. И вот он, Ноттэ, клинок воздаяния, увидел со стороны. как одержимый жаждой мести враг – тоже нэрриха – обрек плясунью на медленную смерть, заточил в чрево бочки – удушающее, тесное, пропахшее затхлостью. Убийственное равно для волшбы и надежды…

Ноттэ помнил миг ужаса, предшествовавший первому в его жизни вздоху – миг, повторяющийся в ночных кошмарах, неизбежных, надо полагать, для всякого нэрриха. Чернота небытия. Вывернутый наизнанку мир-ловушка… Было время, чего греха таить, копошилась в недрах сознания мыслишка: отплатить злодейке, которая ввергла в земную жизнь. Дать ей осознать на собственной шкуре, что же она наделала. В первом круге Ноттэ жаждал мстить и карать, выбирая жестокие методы. В первом круге это простительно: душа еще не знает, что такое смерть ни для неё, ни для иных…

– Ох, – выдохнул голос Вико едва слышно, в самое ухо, Ноттэ даже вздрогнул, напрягаясь и вслушиваясь, – не делом ты занят! Ветер слушаешь, а надо – сердце… Оно и есть мотылек, оно еще бьется.

Ноттэ вздрогнул, кивнул, принимая совет и не отвлекаясь на словесную благодарность. Снова повел руками, ощущая себя слепым в кромешной ночи. Утратить зрение, оказывается, удобно! Ему душно, он сам – смятый мотылек в мозолистом кулаке бытия. Крылья шуршат, теряют пыльцу. Свобода недостижима, но мучительно желанна. Ночами он полагал, что не хочет жить в мире людей, но то лишь сон… Разве можно отказаться от пробуждения, от счастья взлета с раскрытой ладони, от восторга осознания, что тьма не сломала тебя, что ты – есть?

Нечто шевельнулось, словно жилка под кожей вздрогнула – тонко, намеком. Слабее, чем щекотка, незаметнее, чем волоски комариных лапок…

– Там, – выдохнул Ноттэ, опасаясь спугнуть путеводное ощущение.

Скрипнул штурвал, ноги зашуршали по палубе – крадучись, ловко. Бэто зашипел прикушенным языком, без внятных слов давая указания. Дуновение коснулось щеки: видимо, помощник капитана отчаянно размахивал руками. Без слов можно и командовать, и ругаться, пацан это усвоил именно теперь и использует по полной.

Мотылек на ладони вздрагивает и замирает. Крылья трепещут все слабее. Зато связь сделалась прочна, и Ноттэ позволил себе ругаться вместе с Бэто! Он азартно размахивал пустой рукой, лишенной ощущения крыльев. Именно эта ладонь, прямая, как жестяной флюгер, годилась для указания направления, она настойчиво требовала спешить, весомо складывалась в кулак, обещала вбить нерасторопным ум если не в голову, то куда придется, но поглубже и понадежнее.

Наконец, нэрриха ощутил близость цели, решился разлепить веки и вернуть себе зрение. На раскрытой ладони не было мотылька, но далеко впереди Ноттэ увидел неяркий трепещущий блик – и почти сразу угадал покатость дубового бока, скрепленного обручами… Третий раз за безумный, нескончаемый день, нэрриха прыгнул за борт. Сиганул без разбега и расчета в вязкую смоляную воду! Побежал по дорожке фонарных бликов все дальше, в смоляную ночь. Первый раз за все время – не считая шаги. Ржавая, холодная поверхность казалась лезвием, она жгла босые стопы, резала их нещадно, если верить боли. Но – держала, вопреки здравому смыслу и опыту. Бездна моря пружинила, прогибалась и снова выбрасывала нэрриха вверх – шаг за шагом, снова и снова… словно под дорожкой из бликов появилась основа – может, та самая веревка, брошенная капитаном Вико, не пожалевшим жизни?

Когда до цели остался всего-то один прыжок, опора исчезла. Ноттэ рухнул в черное кружево взбитой падением пены, погрузился с головой, вынырнул, отплевываясь. В несколько гребков достиг бочонка – низко осевшего, тяжелого от просочившейся внутрь воды. Стенку удалось проломить одним ударом, вторым – расширить дыру и по пояс занырнуть в свой извечный сонный кошмар без надежды и света… На сей раз дощатый мирок с хрустом раздался, уступил напору плеч и локтей. Утратившие хватку обручи – стражи кошмара – канули в пучину моря, навсегда…

Руки нащупали тело – безвольное, маленькое. Рванули вверх. Снова пришлось всплывать и отплевываться, шипеть сквозь стиснутые зубы, терпеть боль: ноги свела судорога. Небывалое для нэрриха дело – полное, окончательное утомление… Но борт «Гарды» приближался. И хватило упрямства, чтобы вцепиться в брошенный канат, держаться, терпеть… Тьма обступала сознание, свет многих фонарей не создавал в ней самой малой щели. Тишина обморока наваливалась…

– Вино грейте, олухи! Да не стойте, одеяла сюда! Отрыжка береговая, крысы бесхвостые, шевелитесь!

Суетился и причитал, конечно же, помощник капитана. Он паниковал, бессознательно повторяя тон и любимые присказки пожилого Вико. В исполнении ломающегося мальчишеского голоса угрозы звучали смешно, но люди подчинялись. Ноттэ слышал все внятнее крики, топот ног. Он возвращался из небытия и понимал, как приятен путь в жизнь.

Ему растирали ноги, его держали под спину, пытались напоить, хлопали по щекам, окликали по имени и ругали смачно, со знанием дела – то есть совершали все, что обычно делать в отношении нэрриха не принято. Чернота схлынула, последняя льдинка озноба растворилась в горячем вине. Ноттэ вздохнул и сел почти самостоятельно. Осмотрелся, щурясь и встряхивая головой. Из правого уха вода вытекла, вернув слух. В левом еще отзывалась болезненной глухотой.

– Жива? – выговорил нэрриха.

Его без слов повернули, в несколько рук указали – гляди. Ноттэ как-то сразу забыл об усталости, повел плечами, сел удобнее. Принял новую кружку с вином и опорожнил крупными глотками.

– Жаль, нельзя убить чернобородого еще разок, – раздумчиво посетовал нэрриха, отдал пустую кружку и кивнул: – Спасибо. Мне уже хватит, я быстро восстанавливаюсь.

Отнятая у моря плясунья оказалась ребенком лет двенадцати-тринадцати. Синевато-бледная, тощая, в залатанном убогом платье. Бэто держал хрупкое тело, уложив животом на колено, опустив плечи к самой палубе. Похлопывал по спине, бессознательно приговаривал капитанские ворчалки: «Бегом, и чтобы пятками гвозди забивала!» или «А кого это работа не греет?».

– Никак не прокашляется, легкие полны, – пожаловался Бэто, вздрогнул от прикосновения к плечу и глянул на нэрриха с надеждой: вдруг и теперь поможет?

Костлявая спина, облепленная мокрой тканью, напряглась, и девочка наконец-то стала мучительно кашлять, избавляясь от морской воды. Похожие на зачатки крыльев лопатки вздрагивали, и казалось, что они могут прорезать ткань – так остро выпирают.

Ноттэ осторожно улыбнулся, поверив, что худшее позади. Принял у одного из моряков плащ, укутался. Вспомнил важное и снова осмотрелся.

– Где Вико, помощник?

– Там, в каюте, где ж еще? – от недоумения Бэто замер, но быстро вернулся к прежнему занятию – выхаживанию утопленницы.

– Я слышал голос… – начал было нэрриха и осекся.

Что бы он сейчас ни сказал, ему не поверят! Все видели: нэрриха без сознания. Значит, мог с тем же успехом созерцать святого Хуана или шествовать по ступеням истиной Башни. Чуть подумав, Ноттэ подрастратил уверенность в своих же воспоминаниях. Слышать – слышал, но ушами ли? Ему ни разу не давали ответов, даже малых. Он и слушать-то не умел! А капитан и прежде был непрост, каков же он станет, вернувшись?

– Дышит! Вот так-то, другое дело, – гордо сообщил Бэто, поднимая на руки девочку и победно улыбаясь. – Всем по кружке вина. Даже мне. Ты и ты – на вахту. Окорок дикого кабана выделяю своим решением из капитанского запаса. Празднуем. Ноттэ, какой теперь курс?

– Спешить нельзя. Наша цель – порт Мара, но сперва зайдем в пустую бухту острова Серой Чайки, – задумался нэрриха. – Капитан пусть подлечится. Добавлю: чем меньше странного узнает Башня, тем спокойнее будет ваша жизнь. Значит, надо обсудить и решить, чего именно вы не видели и не слышали. Кого и чего на борту нет.

Нэрриха глянул на девочку, Бэто сразу кивнул. Повинуясь жесту пассажира, отнес плясунью в его каюту. Уложил на койку, старательно укутал одеялом и плащом. Проследил, чтобы для нэрриха положили на пол тюфяк – тощий, но вполне ровный, не особенно промятый. Бэто сам проверил простыни, принес подушку и шерстяное одеяло – по всему понятно, отдал свои. Ноттэ не стал спорить. Поблагодарил, лег, прикрыл глаза и мгновенно провалился в сон. Почему-то нэрриха испытывал стойкое убеждение: извечный кошмар никогда не вернется. Страх перед вывернутым миром сгинул, когда была разбита бочка. Все, что осталось от былого ужаса – боль в костяшках пальцев, ссадины, длинный шрам на правой руке. Но такие раны – телесные – у нэрриха заживают быстро и бесследно.

Глава 2. Башня и колодец

Патор был облачен в белое, как подобает его сану. Он – высочайший служитель Башни в пределах Эндэры и Тагезы – сейчас пребывал в обители, на верхнем ее ярусе, в зале приема. Он был тут полновластным хозяином и смотрелся внушительно… но как-то неоднозначно.

Внушительно уже потому, что был высок и не особенно стар, не до одряхления. Патор хранил спину прямой и держал подбородок вздернутым, несколько надменно. Он сидел в кресле, установленном на возвышении в две ступени. Яркая белизна облачения выгодно подчеркивалась сиянием луча: день изливал всю благодать солнца одному лишь служителю божьему, словно парящему в полумраке обширной залы. Окна по большей части выходили на закат и пока оставались в тени, шторы усердно копили сумрак. Вероятно, потому патор и избрал для приема этот зал.

Неоднозначность в продуманную картину приема вносило поведение гостя. Это был весьма молодой человек, одетый в скромное дорожное платье, без герба и иных отличительных признаков происхождения, без украшений. Гость стоя выслушивал речь служителя, как, вроде бы, и подобает. Но – стоя спиной к патору! Все свое внимание гость уделял дивному виду, открытому для взгляда со столь изрядной высоты: всё же двенадцатый ярус башни! Потакая любознательности, мирянин отдернул тяжелый бархат, призванный сберегать тень и прохладу даже в полдень и даже здесь, под самым шпилем оплота главной башни обители Серебряного Света.

Башня – у этого слова много смыслов. Так называют белокаменный перст высочайшего строения во всякой обители. Подобное строение обычно имеет круглую форму или возводится квадратом кладки, ориентированным по сторонам света. Перст башни увенчан шпилем и указует в небеса или же в облака, явись они затенять виноградники среди лета.

Башня – не только строение, тот же смысл имеет и символ веры. А еще Башня – произносимое шепотом и с опаской определение силы, немалой и все растущей, сосредоточенной в руках служителей божьих.

Выказал ли гость уважение, явившись сюда по приглашению патора? Или обозначил слабость и признал патора первым среди равных? Может, он вознамерился разрешить некие сомнения? Или пожелал всего лишь насладиться видом из окна, как сообщил еще до начала беседы? В точности ответа не знали ни патор, ни его ближние, ни, может статься, сам гость.

– «… таким образом, лоза моих рассуждений принесла сей плод, долгожданный, взлелеянный на почвах наблюдений и молитв. Воистину неоспоримо единство корня, из коего происходят верования севера и юга, а также и диковатые, маловнятные нам культы заокраинного и полулегендарного востока. Корень же исконный есть древнейшая вера предков наших, постепенно обросшая листвой языковых и обрядовых особенностей, сокрывших извечный и неизменный единый ствол в пестроте сиюминутных различий. Увы нам, различия подобно листве заслонили главное, породив нечестивую распрю…», – голос патора Паоло пресекся, рука небрежно, с отвращением, стряхнула свиток с подставки для книг. – Полагаю, довольно чтения, мне тягостно повторять измышления и отравлять ваш слух. И так очевидно: безумец даже теологические рассуждения сделал ересью, богохульным средством, призванным прекратить, как он выразился, «распрю». Распрей же, Ваше Ве…

– Помилуйте, я смиренный паломник, – с долей раздражения отметил гость, так и не обернувшись, но выказав должное усердие в поддержании своей игры в неузнанность. – Я внемлю словам мудрости, преисполненный веры и смирения.

– Конечно же. Итак, продолжим. Распрей презренный отщепенец смел именовать поход во имя веры, принесший одному только вашему деду земли до самого перешейка Канто и девять крепостей: Тольэс, Ба…

– Не жалуюсь на память, – поморщился гость, снова сосредоточившись на изучении долины. – Патор, воистину Башня умеет и удивлять, и творить чудеса. Я совершил небольшую прогулку, покинув столицу в преддверии большой жары. В путь я отправился с определенными убеждениями. Как мнилось мне, неоспоримыми. Ту распрю начали южане, хроники дворца ничуть не лживы. Но весь урожай собрали не они, а мы. Однако же способ… скажем так, жатвы не выглядит безупречным даже в открытых семейных хрониках.

– Если бы старик успел вынести за порог обители свои бредни, долина Сантэрии, того и гляди, осмелилась бы объявить себя центром мира, ничуть не заботясь о мнении самого маджестика. Ложная гордыня могла вознести обитателей долины в их помыслах превыше мирской власти, превыше духовных заветов, созданных в радении о благе жизненном и посмертном. Они обратили бы взоры к югу и польстились на сладкую ложь эмира и его злоязыких советников. Разместите сей довод на весах рассуждений, и способ противодействия ереси не покажется чрезмерным. Ибо устои незыблемы, иного не допустим ни мы, ни вы.

Голос патора журчал убедительно, искренне – но несколько усыпляюще. Гость с заметным трудом подавил зевок, давая понять, что не любит словесные кружева. Паоло смолк и решил выдержать паузу, обозначая право хозяина в разговоре. Гость прошел до угла зала и взглянул в полукруглое окно с граненым хрустальным стеклом.

Отсюда открывался роскошный вид на миндальный сад, розарии, большой парк, тянущийся до самой стены обители, на зеленых великанов – дубовую рощу, занимающую всю долину вне стен. Дорога на столицу то пряталась в тени могучих крон, то выбиралась под палящее солнце. Малые тропки вились от ствола к стволу прихотливым узором, отмечая каждодневный путь служителей, присматривающих за рощей и в должное время собирающих драгоценную пробковую кору.

Гость едва заметно дрогнул бровью. Вряд ли ему нравились полубезумные порывы старой королевы Атэррийской – Хуаны Второй, передавшей Башне лучшие владения, и в том числе почти все дубовые рощи… Ведь кора – это живое золото. Гость вздохнул и зашагал вдоль стены, без интереса поддевая шторы и изучая виды.

– Пожалуй, вы правы, ваше преосвященство. Но вернемся к той жаре, что сделала целительным и даже насущным мое путешествие. Юг летом – воистину пекло. Пожалуй, погода схожа с давней, знакомой моему деду и не сулившей ничего благого… даже при взгляде из этого окна. Кажется, в тот год было принято решение о земельных и иных особых правах паторов в Барсе. Некоторые назвали указ уступкой, иные нашли в решении необдуманность и чрезмерность. Сплетники позволили себе шептаться о слабости короля. Но чудо было явлено, мы изгнали ересь из Сантэрии. Хотя перевалы считались неприступными.

Патор кивнул, позволил себе растянуть губы в подобии улыбки, пресной, как хлеб, подаваемый страждущим у внешних врат оплота веры. Паоло поднялся из кресла, сгреб в ладонь сверток, поданный сэрвэдом по хозяйскому знаку. Обладатель белого одеяния скользил беззвучной поступью старого, но все еще уловистого, кота, охотящегося на дерзкую венценосную мышь.

– Пути свершения людских деяний небезупречны, зато провидение воистину вне пересудов. Самое грозное оружие людей – ничто перед карой высших сил. Первому оказывают отчаянное сопротивление, второе принимают в смирении, склонив голову и умоляя о милости, свершая акт покаяния.

– Провидение вне власти мирской, – гость утратил интерес к видам за окнами и уделил внимание патору. Повернулся к нему всем корпусом, чуть поклонился, выказывая уважение сану. – Теперь я вижу: вы с редкостным усердием желаете вернуть в закрытую библиотеку труды того старика… и это оправданно.

– Именно. Едва ересь покинет столицу по воле вашей и во благо Башни, мы примемся неустанно возносить молитвы, и с божьей помощью дела юга переменятся. Внутренних врагов короны постигнет возмездие, внешние утратят воинственность. Вы сможете отвести войска к северу, что теперь весьма выгодно. Вы проявите политическую мудрость и покажете себя сильным стратегом.

– Стратегом? Того и гляди, Бертрана начнут именовать уже не белой, а блаженной вороной, – усмехнулся гость, намекая на вольное толкование своего имени. – Как можно оголять крепости, если на южном склоне гор скопилось до двадцати тысяч сабель, и это только надежно известные нам силы?

– Их уравновесят силы иного порядка.

Патор откинул сложенные конвертом края свертка и показал собеседнику содержимое: невзрачную темную ткань без узора. Породистое смуглое лицо гостя приметно побледнело. Хищный прищур, взблескивающий искрами интереса, угас под расслабленно прикрытыми веками.

– Воистину Башня применяет сильные средства, – шепотом выдохнул гость. – Цена мира мне представлялась менее… убийственной. Но, пожалуй, поздно менять решенное, да и не привык я перечить себе. Это порой накладно, но… но пусть так. Вы получите то, что стало предметом обсуждения. Одна поправка: посылку доставят после вмешательства провидения. Не теперь, но именно и только – после. Пусть оно укажет, что есть истина.

Гость кивнул, одновременно испрашивая благословения и отмечая окончание разговора, а с ним и свое намерение покинуть обитель. Не дожидаясь завершения ответного одаривания благодатью и прощания, он удалился. Миновав все двести пятьдесят ступеней спуска, гость не выказал одышки, хотя сопровождающие сэрвэды отставали и опасливо вжимали головы в плечи. Слишком внятно читался в этой молчаливой спешке гнев.

У дверей гостя ждала карета. Два слуги, не поднимаясь с колен и не шевелясь даже, держали рапиру и шляпу: оружие недопустимо в стенах оплота веры, как и любые помыслы о причинении смерти, таков канон духовной жизни…

Мужчина резким жестом отстранил слуг и нырнул в полумрак кареты. На дверцах не имелось герба, экипаж был добротным, но неброским, как и одеяние гостя. Всю маскировку разрушало сопровождение – полусотня охраны, сплошная знать. Отдельного упоминания стоил и дон Эппе, именумый в глаза королевским псом, словно таков его титул. Известный всем в столице лицом и кошмарным своим норовом.

Дверца хлопнула, карета тронулась, паломник с чувством выругался, не заботясь о святости места и греховности своих помыслов и слов. Тот, кто терпеливо дождался паломника в его карете, сочувственно усмехнулся, не проронив ни звука. Подал мешочек, сберегающий золотую шейную цепь с фамильным медальоном и несколько перстней.

– Если бы ты спорил на деньги, мог разорить даже меня, – признал паломник. Отдышался, нанизывая перстни и постепенно укрощая гнев, сделавший его голос хрипловатым, а шею бурой от прилива крови. – Он посмел ставить условия. Нет: диктовать их!

– Приятно наблюдать развитие твоей выдержки, почти достигшее взрослости годовалого котенка, – похвалил молчавший до того момента спутник. – Я помню времена, когда ты сказал бы: «Ставить условия Нам», вскипел от своих же слов, вернулся в обитель и ввязался в склоку. Или наворотил еще невесть каких глупостей.

– Не все потеряно, черт побери, – смущенно буркнул паломник, покосившись на того, кто смел звать его на «ты» и насмехаться. – До вечера разойдусь и наворочу. Твоя очередь ставить условия… Нам, нашему несравненному и лучезарному высочеству.

– Величеству. Вы правите единой Эндэрой, земли востока лишь часть её и к тому же ваш брат…

– Не зли меня. В любом случае я соправитель и желал бы…

– Даже короли не умеют воскресать из мертвых, что бы по этому поводу ни говорил патор. Корона Эндэры – теперь лишь вопрос формальностей и ритуалов. Твоя жена изощренно умна и вовсе не склонна отрицать равенство прав соправления, что бы ни твердили надменные западные доны. Так что я дважды прав – величеству, по крови и по благословению Башни. Изабелла великолепна, так ловко сделать неоспоримым свое мудрое решение о браке, безнаказанно насолить тетушке и наконец-то объединить земли, не орошая их кровью…

– Хватит нудно бормотать то, что знает всякий при дворе. Я уже успокоился. В чем твой интерес, о старый друг, помнящий меня младенцем?

– Не надо так явно намекать на возраст. Хотя да, он дает мне право на фамильярность. В остальном же ничего мне не надобно. Я скучаю и сам не знаю, зачем вдруг захотел пообщаться.

– Ходят слухи, ты пел ночами для моей матушки, еще когда был молод отец. Может, совесть проснулась или хуже того, родственные чувства?

– Фу, старая сплетня. Ваша матушка была набожна и верна мужу, а ваш отец… я умолчу. Увы, ваше яростное величество, шутка не смешна.

– Разве я смеюсь? Назови цену. Такие, как ты, только в первом круге служат под властью данного сгоряча слова. Ты не мальчишка и разбираешься в ставках больших игр. Явился, испоганил мне траур по брату, лишил меня законного права на выгодную войну с югом, поссорил с Башней. Я чувствую себя глупее глупого. Я, черт подери…

– Не богохульствуй.

– Эо, ты чудовищно стар и не веришь ни во что! Это достоверная сплетня, еще мой прадед знал, насколько она близка к истине. Помнится, некто далекий от богобоязненности учинил изрядный переполох тогда. А уж как жарко стало в большой и недружной семье эмира!

– Не смешивай веру и тех, кто объявил себя её служителями. К тому же время идет, люди меняются.

– Люди… Ты-то тут причем?

– Я тоже меняюсь. Время утекает песком сквозь пальцы. Прежде я не осознавал его ток, но ныне каждое мгновение обрело и звук, и длительность… точнее, краткость. Раха – сила, питающая нас – постепенно иссякает, она на вечна. В ограниченности бытия есть немалая прелесть. Жизнь восстанавливает цвета, казавшиеся вылинявшими, вкус её снова манит, как лучшее вино. Растет занятнейшая жажда успеть, узнать и поделиться… Смертность, друг мой, то еще искушение.

– Тебе, подлецу, жить надоело, – обозлился паломник, – а мне наоборот, ничуть! Между тем, ты втравил меня в интригу, из которой нет безболезненного исхода. Я не хотел бы прослыть Бертраном Блаженным, но троекратно не желаю остаться в памяти Буйным, а равно не стремлюсь назваться Юным, скончавшись до срока… Эо, ты не человек в той мере, чтобы я мог сказать, не прячась и не теряя лица: да, мне страшно. Чертовски страшно. Он показал в точности то средство, что ты предсказывал. Он возомнил себя провидением! Его средство будет карать безразлично к титулу, благу для края, доводам рассудка и золота. Ты ведешь себя не лучше, не желая назвать цену. Значит, отказываешься служить, играешь мною… Хозяина Эндэры, кажется, низвели в позорнейший сан шута? – Бертран тряхнул головой. Отдышался, чуть спокойнее глянул на собеседника. – Эо, если я не учту сказанного тобой, проиграю. Если последую совету, меня того и гляди уберут с игрового поля. Кроме тебя лишь двое старших нэрриха могут дать защиту и испытывают определенную приязнь к Эндэре. Один невесть где, второй, как мне сообщили, нанят Башней. Бог весть, не по мою ли душу.

– Пообещай ему то, что патор только что испросил у тебя, – лениво зевнул Эо. – Важно тонко подать предложение… С таким делом справится Изабелла, и я желал бы наблюдать за беседой. Он будет взбешен! Хотя взрослые нэрриха редко впадают в бешенство.

– Если он нанят Башней, как перехватить и переманить? Мои люди искали его и не только его с зимы, но, чёрт… Вас найти не проще, чем поймать ветер!

– Однако же мы, неуловимые нэрриха, всего лишь улов ничтожных плясуний…

Эо негромко рассмеялся, повозился и подоткнул под бок несколько подушек. Прикрыл глаза, расслабился. Бертран воспользовался случаем и еще раз, при свете дня и без помех, рассмотрел спутника. Странно слушать жалобы на преклонность лет от существа, которое выглядит прелестным юношей восемнадцати лет. Прикрытые теперь глаза имеют – Бертран знает в точности – тон шоколада, как у всех детей ветра. Впрочем, глаза Эо почти черны, и напоминают скорее о спелом винограде, вобравшем сладость лета. Волосы, вопреки обычаю, не острижены под корень, они длинные, выгоревшие и волнистые. Золотистая кожа безупречна, ни единый изъян не нарушает её бархатистой гладкости, ни одна морщинка не намекает на тяготы прожитых веков… Сплетни утверждают, что Эо, сын штиля – или как его там, пойди упомни все имена и прозвища – божественно танцует и играет на виуэле. Слагает стихи и исполняет их своим сладким, чуть вибрирующим, голосом. Вроде бы в прежние времена этот юноша выстроил дворец в столице, у самого берега реки. Влюбленные доньи только что штурмом не брали высоких стен, норовя привлечь внимание. Но подобные Эо не люди ровно в той мере, чтобы ценить непостижимое и отказываться от доступного.

– У тебя есть дети? —поинтересовался Бертран прямолинейно, ведь порой именно так и удается получить настоящий ответ у нэрриха.

– Я не знаю даже, есть ли у меня бессмертная душа, – то ли с насмешкой, то ли с горечью, отозвался Эо. – Но желал бы верить в лучшее… разобравшись, что для меня предпочтительно. Ты прежде задал более насущный для рода Траста вопрос. Вот тебе не сам ответ, но вполне занятная… сплетня. Жил-был дон. Кое-кто полагал его небезнадежным, а иные находили, что, укоротив зазнайку на голову, сделают его гораздо приятнее. Дон изволил быть храбрым до безумия, шлялся по ночам в порту, пил сладкое сантэрийское, купленное у еретиков, и поминал нечистого по поводу и без.

– Милейший человек, – вслух похвалил Бертран.

И про себя подумал: история-то давняя, если сантэрийское еще покупали у еретиков. Ныне в долине их стало куда как поменьше, до трех четвертей населения посещает обители и почитает закон, установленный Башней. И сама долина принадлежит короне, а того точнее – именно его династии, роду Траста. Значит, дело было даже не при паторе Луиджи, а ранее. Может статься, намек прямой и касается предка. А если нет – то легенда куда древнее и восходит ко временам, когда строили на равных условиях и даже рядом обители по трем законам веры, прежде сосуществовавшим относительно мирно. Тогда событиям много более трех сотен лет… Хотя разве это важно? Дон из рассказа в любом случае производит приятное впечатление и даже кого-то напоминает. Что вполне в привычках Эо: маскировать насмешки под легенды и выдавать неглупые мысли в самой, на первый взгляд, недостоверной форме. Вот и сейчас Эо дразнит, вынуждая гадать, не был ли он сам участником истории, если это не легенда, а быль?

Эо распахнул глаза, по-собачьи грустные, с опущенными уголками век и слишком крупной радужкой, едва оставляющей место проблеску белка. Взмах длинных ресниц получился насмешливым и по-женски кокетливым. Если допустить признание непредвзятой правды, юноша мог бы нарядиться девушкой, нет в нем ни малейшего оттенка мужественности. Но нет и женственности, он слишком иной, разум пытается оттеснить в тень чуждость и подменить привычным. Руки хорошей формы, но кисти некрупные. Пальцы сильные, с характерными мозолями, оголовье рапиры они гладят привычно. Сама рапира старомодна до смешного. Гарда мала и проста. Клинок короче нынешних, зато лезвие куда шире. Скорее уж меч, таким сподручнее рубить, нежели колоть. Весьма похожий клинок висит на стене столичного оружейного зала рядом с покоями короля: им владел прадед и, по слухам, был мастером, поскольку дожил до седин, не прекращая шляться по гостериям, пить сладкое сантэрийское и полагать себя бессмертным. Малость остепенился предок лишь после неприятной истории в порту. Его подкараулили, и ловко. Однако же некий нэрриха в одиночку помешал расправе, оплаченной и подготовленной со знанием дела.

– У того дона была невеста, – продолжил Эо. Убедился, что слушают его внимательно и снова смежил веки. – Прелестная девица, она умела петь соловьем… более никто не владел голосом так, по крайней мере на моей памяти.

– На твоей, значит.

– Положим, да… Девица была мила и, что куда важнее, имела трезвую голову. Она с растущим беспокойством наблюдала пьяные выходки дона жениха, чей отец был всего лишь третьим претендентом на власть… и подлецом, каких поискать. Он зарезал брата и племянника, и это тоже правда, не добавляющая друзей и сторонников.

– Списки наследования часто стремятся укоротить, тем более при наличии поводов в виде мести, – включился в игру Бертран.

– Месть точила свой эсток, но девица прибегла к способу, позже вычеркнутому из всех списков, хранимых вне обителей Башни. Темной ночью она пошла к старому колодцу…

– Только без жертвоприношений, – поморщился Бертран.

– Обижаешь! Даже огорчаешь, – Эо снова открыл глаза и подмигнул. – Что ты знаешь о вере вне Башни, о старых культах и самом понятии «жертва»? Прочти без спешки заметки того старика. Не зря они тревожат робкого патора Паоло: в них много искренности. Жертвой древним многочисленным богам, олицетворявшим природу, могли быть цветы, капля вина, пролитая на алтарь с благими мыслями или хотя бы без ругани. Девица отправилась к колодцу, имевшему название «Поющий о радости».

– О! Неужто тот, в летнем дворце моей Изабеллы, у самого берега? Его вода слегка отдает солью, – живее уточнил слушатель.

– Не исключено, почему бы нет? Она пошла к колодцу и спела просьбу. С душой, без срывов голоса, не особенно громко, это как раз лишнее. Девицу интересовал определенный защитник, и она избрала день владычества его родного ветра.

– И когда же…

– Голос твоей жены, уж прости, не в моем вкусе. Низковат, с легкой хрипотцой, – отметил Эо без тени почтения. – Зато она умна, вы умудрились без войны объединить земли и даже, по слухам, счастливы в браке… вопреки тому, что альянс создан по расчету. О вас даже не сплетничают.

– Мы тверды в вере, тверды до фанатизма, это общеизвестно. Не зли меня.

– Не поддавайся на подначки. Ты в состоянии понять, что за ветер надобен на сей раз?

– Положим, да.

– Распорядись вычистить колодец и избавить от изменений в исходном устройстве: навес там лишний. Уж не стараниями ли сэрвэдов патора возведен, откуда мне знать?

– Звук теперь, значит, отражается и гаснет…

– Сказано достаточно, более не добавлю ни слова. Мне пора, ворота обители позади, в карете душно, в столице и того противнее. Я всегда любил горы.

Эо глянул в окно и глаза его блеснули азартно, молодо. На тонкой коже проявился румянец. С долей раздражения Бертран подумал: сейчас гость покинет карету, и родится новая сплетня. Мол, кое-кто без жены ездил на север, якобы в обитель, а сам-то, сам-то… Все видели, притащил с собой переодетую девица. Может статься, подобрал в гостерии по пути и развлекался, точно как прадед, чтоб ему в гробу икалось, пьянице, наплодившему слухов никак не меньше, чем незаконных отпрысков…

Мысли свернули с кривой тропки на главный путь: если патор задействовал свой план, как отнестись к тому, что более не тайна и значит, давит на плечи ответственностью? Сэрвэды уже скачут к горам и везут назначенное Башней для крепостей и их жителей «провидение», более похожее на проклятие. А ведь долина – земли Барсы, там живут люди Барсы. Увы, отказаться от применения «провидения» трудно, сейчас войска очень нужны на севере. И совета спросить не у кого: Изабелле никто не сообщал причин поездки мужа на север. Но, едва правом и именем Бертрана Трасты войска отведут из долины, скрывать сговор станет поздно, во дворце разразится непогода… Башне и это в пользу. Но вот вопрос вопросов: стоит ли играть, если тебя так яростно затаскивают в игру?

Бертран нахмурился. Долго молчал, не в силах избрать решение. Наконец, он снял с пальца перстень, протянул спутнику.

– Возьми. Он надежнее золота или приказов, переданных с гонцом, обеспечит коня, право проезда и содействие на землях Барсы. Не ведаю, как можно предотвратить то, что уже начато. Но пусть моя долина живет без столь жуткого… провидения. Я сегодня не пошел на прямой раздор, даже дал патору некие обещания. Твои советы смутны, и если Башня будет…

– Не позволяй делать за тебя выбор ни мне, ни Башне, ни кому-то еще, – напевно вымолвил Эо. Убрал перстень в кошель у пояса. – Запомни, неумеренность – худший грех для короля. Не повторяй старинных ошибок. Башня охотно поможет северу прибрать к рукам все. Твоя новорожденная дочь, если первой будет именно дочь, вполне способна своим браком убить династию. Кто-то скажет, что она, положим, безумна. И…

– Прекрати! Порой желание прикончить тебя делается слишком уж значительным.

– И снова припомни мои советы по поводу умеренности, – рассмеялся Эо. Стукнул в стенку кареты, давая знак к остановке. Спрыгнул в траву и оглянулся последний раз, ожидая, пока подведут коня. – Все, что я мог, сделал и сделаю. Прочее же твое право и дело – решать или не решать, плыть по течению или бороться. Береги семью и не шляйся по порту, ради всех богов древних и новых… – Темные глаза блеснули озорством, Эо одним движением качнулся в седло, склонился к карете и шепнул едва слышно: – Зря переживаешь, что меня сочтут сплетней. Но если вдруг… напомни Изабелле о серебряных розах.

– Что? О каких таких…

Бертран смолк на полувздохе и быстро оглядел спины десятка знакомых с детства приятелей-донов, усердно отвернувшихся, но норовящих все услышать и домыслить. В отчаянии Бертран махнул рукой, то ли провожая скачущего галопом Эо, то ли посылая его подальше.

– Говорят, в бестию были влюблены одновременно дон Кармелло и его сестра, – серьезно сообщил ближний из донов охраны. – Клянусь пресвятой девой, я начинаю понимать, почему. Это существо вызывает приязнь и отвращение одновременно.

– Вроде, ни с чем остались и дон, и донья, – расхохотался королевский пес Эппе, конем тесня охрану подальше от кареты. – Если оно чем и интересуется, точно не внешностью. Тем более нет в нем тяги к ночным похождениям. Зато я знаю толк в драках. И верую истово.

– О, ты исполнен святости, когда трезв, то есть день или два в году, – предположил Бертран, наблюдая, как слуги складывают ступеньку и прикрывают дверцу кареты. – Вперед, хватит бессмысленно тратить время на сплетни и прочие глупости.

Король остался в карете один, но ему казалось, что экипаж проседает на рессорах, перегруженный сомнениями сверх всякой меры.

Можно ли счесть нэрриха – союзником? Стоило ли отдавать перстень в залог союза? Что скажет Изабелла, когда узнает – а королева умеет узнавать то, что вообще ни разу не было сказано вслух… И, черт подери, король он или не король? Неужели он обязан всякий раз, принимая решение, оглядываться на патора, жену, влиятельных донов? Разве это – власть?

Глава 3. Кукла для плясуньи

Первый раз за все время телесной жизни Ноттэ приснился добрый сон, интересный, – такой, что от солнышка, щекочущего веко, пришлось отворачиваться и накрываться с головой, стараясь досмотреть и не проснуться.

Мотылек не спешил взлетать с раскрытой ладони, просто сидел и чуть покачивал крыльями. Ветерок их движения вздыхал без голоса – улыбался. Тьма делалась реже, как истертая ткань, и сквозь неё проступал свет. Тонкие лучики протыкали плетение нитей, сияли. Тень крыльев была перламутровой. Наконец, мотылек взлетел, ладони сделалось одиноко, легко… и это не огорчило, словно так и надо. В полете крылья обрели полную красоту, порхающий цветок вился и танцевал, скручивал воронку ветра. Поднимаясь в ней все выше, в большое золотое сияние.

Проснуться пришлось, когда кто-то совсем по-настоящему пощекотал раскрытую ладонь. Ноттэ вздрогнул, улыбнулся – и сбросил с головы душное одеяло.

Девочка, которой полагалось лежать без сознания, сидела у кровати и рассматривала то ладонь, то голый живот нэрриха: рубаха сбилась к самому горлу.

– Доброе утро, – предположил Ноттэ.

– Доброе, – кивнула девочка и осторожно улыбнулась. – Ты спас меня. Я знаю твердо, хотя и не помню ни-че-го о прошлой ночи. Меня зовут Зоэ.

– Хорошее имя, – нэрриха удивился собственному настроению полнейшего благодушия, такому редкому, малознакомому. – Мое имя Ноттэ. Доброе утро, Зоэ.

Нэрриха приподнялся на локте. Его не занимали вопросы, не интересовали ответы. Начинался прекрасный день согласия с происходящим и приятия мира в самом светлом и праздничном виде. Девочка снова улыбнулась. Постучала пальцем по ладони нэрриха, затем – по его животу.

– Эй, а ты кто? Я думала, у всех людей есть пупок, и линии на руке лежат одинаковой сеткой.

– Очень сложный вопрос. Пожалуй, я не стану отвечать целиком, ведь и самому мне не до конца очевидно, кто же я. Но могу рассказать сказку. Только сперва ответь: давно проснулась? Тебя накормили?

– Проснулась давно, – Зоэ принялась ощупывать волосы, вздыхая и норовя ногтями продрать кожу головы, наверняка нестерпимо зудящую после пребывания в море. – Чешется… Ужас как чешется! И живот бурчит. Только я лежала тихо, мало ли, кто там. Боязно.

Зоэ пальчиком указала на дверь и поджала губы, настороженно прислушалась. Подвинулась ближе к нэрриха и вцепилась в его руку. Ноттэ ощутил, как в сияние приятного дня вползает тень раздражения. Если бы чернобородого удалось убить еще раз, стало бы легче… Но, кажется, формула из старой книги Башни в нужном звучании радикально исчерпала вражду, стерев врага из мира навсегда. Но слово, пусть самое могущественное, не сумело отменить для Зоэ страх пережитого и вернуть ей доверие к людям. На шхуне, теперь нет сомнений, с плясуньей обращались отвратительно. Хотя надо быть окончательным мерзавцем, чтобы не пожалеть ребенка, к тому же столь интересного. Девочка не склонна к панике и любознательна. Хороша собой, путь и не по взрослому, а всего-то скоротечной и робкой красотой ранней весны – преддверия юности…

– Мы в каюте «Гарды», – сказал нэрриха. – Это самый быстрый и красивый люгер Эндэры, ему нет равных во всем свете, так скажу и буду прав. Здесь никто не обижает детей. Тебя спасали всей командой. Думаешь, легко найти в огромном море, ночью, маленькую девочку?

– Но дверь закрыта, и они ходят туда-сюда, стерегут, – упрямо замотала головой Зоэ. – Я в щелочку глянула, знаю.

– Дверь открыта, надо посильнее нажать. А ходят – да, всем важно понять: вдруг тебе плохо и нужна помощь?

Зоэ кивнула, дернула плечом – верю, стараюсь, но руку не отпущу. Задумалась и потянула запястье ближе.

– А как же тот черный, Борхэ? Он числится моим опекуном, только он совсем злой, ты не отдавай меня, ладно? Пожалуйста! – Зоэ заговорила быстрее и тише. – Он явился прошлой осенью, сказал, что друг дядюшке и выполняет его последнюю волю. Что у меня дар и надо ехать на остров Наяд, денег дал… Письмо показал. Ему поверили, а я что? Я и кричала, и сбежать пробовала, только он совсем не прост. Ты бойся его. Он убивает людей. Я видела, он совсем без души, режет – и улыбается.

Вывернув весь ворох ужасов, Зоэ задохнулась, побледнела и закусила губу. Пришлось вставать, искать рубаху, заматывать поверх штанов и одернутой рубахи широкий пояс, исключая возможность для всех подряд удивляться отсутствию пупка. Девочка бегала следом, помогала и не отпускала руку, как привязанная. Клятвенным заверениям, что злой Борхэ никогда не появится – не верила и пугалась все сильнее. Щеки бледнели, лицо вытягивалось, становилось совсем узким, болезненно-несчастным.

– Сдаюсь, – нэрриха сел на край койки и виновато повел свободной рукой. – Я убил его. Не хотел говорить, нехорошо с такой новости начинать день…

– Совсем убил? – строго щурясь и дергая за руку, уточнила Зоэ. – Надежно? Он огромный, а ты не особенно удался ростом. У него здоровенная рапира, он звал себя грандом и мастером, и еще…

– Совсем убил, – нэрриха прервал перечисление. – Точно.

– Насквозь, да? Еще надо помолиться и похоронить в хорошей земле, чтобы из него злость не вылилась этим… привидением. Вот.

Зоэ чуть успокоилась и села на пол, силы закончились, страх прошел, новизна впечатлений поугасла – осталась лишь слабость. Девочка вздохнула, покосилась на дверь.

– Я сказал все нужные слова, надежнее некуда. Давай я укутаю тебя потеплее, вот так, и мы пойдем знакомиться с Бэто, помощником капитана. Он наверняка ждет нас, чтобы завтракать всем вместе.

– Завтракать, – Зоэ шмыгнула носом и принюхалась. Снова вздрогнула и уточнила: – А плясать не заставит?

– Нет. Только кушать. Досыта.

Идея вынужденного танца, противного плясунье, была совсем нова для нэрриха. Он истратил некоторое время на обдумывание. Молча завернул Зоэ в шерстяное одеяло, поднял на руки, миновал каюту и открыл дверь. Не хочет танцевать! Ноттэ тряхнул головой и фыркнул. Он прежде имел ложное, как теперь ясно, убеждение: все одаренные плясуньи желают вершить волшбу, жажда власти над ветром у них в крови. Оказывается – нет…

– Сони очухались! – прогудел голос капитана, надтреснутый и тихий, но вполне настоящий…

Вико полулежал в кресле, наспех изготовленном из досок и натянутой холстины. Он рассматривал небо, паруса и иногда поднимал голову от подушек, чтобы глянуть и на команду, и даже на море.

– Ты должен был бредить еще дня три, – возмутился Ноттэ.

– Никому я ничего не должен, вот дурость! Даже тебе, – уперся капитан. – Я кинул веревку, ты убрал с палубы «Гарды» мразь, мы оба справились и не наделали долгов. А вот ежели бы ты, положим, упустил злодея, образовался бы преизрядный счетец. Или не найди ты малявку – ну, вовсе беда, за борт тебя, неумеху, и все дела.

Зоэ захихикала, наконец-то отпустила запястье нэрриха, спрыгнула на палубу. Удобно перехватила края одеяла и осторожно, по шажку, стала продвигаться к грозному капитану. Вцепилась в его руку, уверенно оглядела палубу, паруса. Посмотрела и на моряков – уже не вжимая голову в плечи и не стараясь спрятаться с головой в одеяле.

– Знакомься, – помог Ноттэ. – Это Вико, капитан. А это Зоэ, новая пассажирка «Гарды».

– Годится, – буркнул капитан и вновь откинулся на подушки, пряча слабость за напускной суровостью.

Нэрриха склонился ниже, поправляя подушки и шепнул совсем тихо:

– Ты ночью советовал мне слушать сердце?

– Ночью я, знаешь ли, был далековато, а советов пассажирам я не даю никогда, – упрямо буркнул капитан. Прикрыл глаза, мешая разобрать на дне их, насколько честен ответ. Добавил с издевкой: – Иди, обед стынет. Мотылькам, и тем надобна еда. Людям тем более.

Нэрриха кивнул, приобнял девочку за плечи и направил в сторону капитанской каюты. О мотыльках он не говорил ни слова, это очевидно. Капитан ночью был без сознания и вслух не бредил, это тоже понятно. И все же нечто – было. Нечто настолько неуловимое, как и обещал тот старик нэрриха, смотритель маяка.

Бэто суетился в каюте и сиял непрестанными улыбками, гордо именовал себя помощником и, кажется, мечтал о постоянном месте второго за плечом бессменного и несравненного Вико.

Зоэ кивнула, выслушав имя нового человека, юркнула на указанное место, схватила ложку, подтянула миску и принялась даже не есть – жрать. Она давилась, глотала непережеванные куски рыбы, запивала жижицей через край, поскорее и побольше. Она облизывалась, чавкала и вытирала губы тыльной стороной ладони. Она, расхрабрившись, тянула к себе все новые миски, наклоняла, изучала содержимое и указывала пальчиком – кладите мне это, и это, и это тоже.

– Лопнет, – испугался Бэто, безропотно вываливая в плоскую чашку тушеные бобы, добавляя ломти мяса и дольки соленой рыбы. – Дон Ноттэ, хоть вы ее уймите, пожалуйста.

– Капитан наш как – поправляется? – нэрриха не пожелал поддержать тему.

– Ноги плохо чувствует, особенно правую. Пятку кололи иглой, он и не заметил, – расстроился Бэто. – Страдает. То есть сердится и ворчит пуще прежнего. Чтобы не жалели его, значит. Не хочет сходить на берег.

– В один день здоровья не вернуть, – отмахнулся нэрриха. – Сможет ходить. Пусть с палкой, но все же сам.

Зоэ оттолкнула пустую миску и с опаской осмотрела груду еды на плоской тарелке. Первый злой голод улегся, и собственные запросы теперь выглядели непосильными.

– Ло-опну, ну правда, – шепотом пожаловалась девочка, глядя на помощника капитана, сочтенного младшим из взрослых в каюте и самым податливым.

Бэто не подвел. Выделил новую тарелку, чистую. Переложил в неё всего-то одну ложку бобов и не стал насмешничать. Унес гору еды и не отругал, и не рассердился. Вернулся, прикрыл дверь и сел на свое место.

– Теперь можно поговорить, так приказал капитан, а он всегда прав, – сообщил Бэто. – Ноттэ, вы готовы сообщить: что делать с новой пассажиркой? Не Башне ведь отдавать.

– Башня отправит Зоэ на остров Наяд, это в лучшем случае, – задумался нэрриха. – Её вынудят изучать танец во всех тонкостях. Башня напоказ преследует исполняющих пляску, называет это занятие черной волшбой, и все же не искореняет окончательно, чуя пользу.

– Я всю зиму жила на острове, мучилась, – Зоэ облизала ложку и отложила. Вздохнула, устроила локти на столе, подпирая ими щеки. – Гадость! Моя бабушка умела танцевать. А эти, на острове – тьфу, дешевки, мякина, шелуха. Дуротопки и пустотопы. Вот.

– Сколько слов! – поразился нэрриха.

Сытая Зоэ порозовела от возбуждения и возмущения, сочтя, что её высмеивают. Вскочила и заговорила громко, сопя и размахивая руками, хлопая в ладоши, то и дело запуская пальцы в волосы, все сильнее расчесывая кожу головы и шеи.

– Правду говорю! Я толстая и старая буду лучше их, вот! Моя бабушка в шестьдесят два танцевала, а эти смолоду только топают и сопят, вот! Руки туда, руки сюда, дышать, глядеть ах, глядеть ох, первая поза, вторая, ля-ля, глупости! – Зоэ зашипела и оттолкнула стул, освобождая место. Подняла руку и сделала сложное движение. – Это вот, растущее, бабушка называла его цветок радости и весенний огонь. Могу так, могу так и так – тоже неплохо, и только внутри знаю, как правильно прямо сейчас. Оно всё – внутри! С чего бы разным пустотопам знать, куда надо глядеть и как? Всякие день по-правильному выйдет иначе, потому что день-то иной! Они совсем, ну совсем ненастоящие! У них только такты и ритм. Что я, глухая? Зачем они взялись учить меня тому, что я в три годика уже знала?

Девочка задохнулась, возмущенно махнула рукой и отвернулась к стене, шмыгая носом и обижаясь совсем по-настоящему, до слез. Нэрриха смущенно пожал плечами, убрал от края стола покачнувшуюся тарелку, дотянулся до локтя Зоэ и подтащил её к себе, не обращая внимания на сопротивление. Укутал в одеяло и усадил на колени.

– Между прочим, я не спорил. Ясно?

– Ну…

– Я ни за что не соглашусь отослать тебя на остров. Потому что я, если честно, два круга назад… Это по-людски в годах не меряется, но скажу так: два круга моего опыта – это очень, очень давно! Тогда я хотел разгромить школу острова Наяд. Потом подумал: зачем? Если люди не умеют жить танцем, они уже и вреда не причинят, и волшбы не раскроют. Знаешь, что я сделал? Привез туда трех самовлюбленных учителей и дал школе золота. Много! Золото убивает память и волшебство надежнее, чем сталь клинка. Такой я коварный злодей… – Нэрриха развел руками и вздохнул. – Горжусь собой. С усилением школы злокозненная волшба пошла на убыль. Нэрриха постепенно сделались редкостью. Нас новых за прошлый век пришло всего двое. Вот так. И будь уверена, Башне мы пока не скажем, что ты выжила. Теперь слушай обещанную сказку. И Бэто пусть слушает, – добавил нэрриха, глянув на помощника капитана, готового понуро уйти. – Давно это было. Или не было? Кто теперь скажет наверняка…

Давно это было. В незапамятные времена, когда боги селились совсем близко, еще не отгородившись от людей. На вершинах рослых гор тогда было обычным зрелище радуг и вспышек, обозначающих, по мнению людей, праздники небожителей.

В храмах не поклонялись, не просили о милости. Туда приходили, как мы теперь к приятелям – на посиделки. Поболтать по-соседски, отругать за глупость и неправду в сухой год, вразумить и укорить, если зерно замокло или болезнь косит скот. Порадоваться вместе большому урожаю и сытости, здоровым детишкам. Обдумать правоту того или иного решения.

Само собой, боги – они не похожи на людей теперь и прежде не были таковы. Они не отвечали словами, не включались в споры. Но сказанное искренне, от души, вписывалось в единую книгу бытия и делалось значимым. А когда не удавалось достичь понимания, когда пробегала трещина, разделяя единое и разрывая связи миров, – тогда обращались к сильным средствам.

С твердью общались редко, она непостижима в своей неспешности. У огня советов искали с большой опаской – его лучше не тревожить, вспыльчивый… Довольно часто пели для вод: потому что вода и есть сама память.

Но охотнее и внятнее всего людям отвечал воздух. Он принимал и пение, и воскуривание благовоний, и танец. Пребывая в крайней нужде, люди говорили: «Надо принять в семью гостя, вместе сладится и непосильный путь».

Приглашая ветер, танцевали, вкладывая в движение тела – душу. Срезали прядь волос, произносили клятву и ждали гостя, заранее выбирая имя и отстраивая дом… Потом что-то надломилось, ослабла связь миров. Может, душа у людей подостыла? Кто знает. Уклад жизни переменился, место богов в душе сделалось малым, а место повседневного – главным.

Боги тоже переменились, ведь они хоть и не умирают, но перерождаются. Слои мира разделились, отошли один от другого. Те, кого люди звали через танец, оказались в нелепом положении нежданных, мимохожих странников. Они будто бы застревали на полпути, еще не люди – и уже не ветры…

Нэрриха горько усмехнулся и щелкнул притихшую Зоэ по носу.

– Душа сильнее всякого закона. Знаешь, вот гляжу на тебя и думаю: неумный я. Обвинил плясуний и такого наворотил… а не все виноваты. Только пустотопки. Если бы ждали и звали с наполненным сердцем, все было бы хорошо.

– Ну и дела! То есть ты – прям почти что бог? – шепотом ужаснулась девочка.

– Нет! – сразу отказался нэрриха. – В исходном звучании наше название было короче и проще, нечто вроде «раха». Отрезанная прядь… Малая часть целого, ломоть, неполнота, ходячий вопрос, грива ветра, текущая сквозь пальцы, неуловимая, но все же пойманная, как репей, волосами плясуньи.

– Это точно – сказка? – подозрительно хмыкнула Зоэ. – Ты же есть, ты спас меня. И тот злой, он тоже был взаправду. Все время требовал, чтобы я плясала. Ждал чего-то и лупил. Кормил не досыта: я не справлялась с делом, важным ему.

– Это была сказка, – предположил Ноттэ. – Она соткана из домыслов, в ней нет настоящего и… худшего. Сейчас у слова раха иной смысл, близкий к «сила». Когда-то, может статься, раха черпали для общей пользы. Теперь все стало не сказочно, а подчинено выгоде. Плясуньи готовы наполнить волшбу любой, самой негодной и дешевой, силой. Действуют неумело, пряча гниль души за гомоном восторженной толпы. В умах и душах зрителей созревает ложный, слепой зов. Башня презирает танцующих – но учит их. Нэрриха, носители раха, нужны теперь не для установления промысла божьего, вот еще сказки.

– А зачем?

– По разному… – Ноттэ сам не знал, отчего взялся отвечать, и тем более – вслух. Может, пробовал извиниться перед этой плясуньей за обиды, причиненные иным? – Нас называют клинками воздаяния. Сто двадцать три года назад один из нас вырезал население небольшой долины, тем исключив бунт и угрозу распада страны. Сорок семь лет назад другой нашел и казнил гранда Альдо, весьма опасного человека, имевшего сторонников и влияние в окружении маджестика. Тот Альдо фальшиво благоволил ростовщикам из-за их золота, пытался уничтожить власть короля и окончательно сошел с ума на изготовлении ядов. Двадцать лет назад кто-то разобрался с пиратами, в один сезон очистив от них воды ближних морей.

– Кто-то, – повела бровью Зоэ.

– Надо спросить у капитана, – задумался Бэто.

– Язык отрежу, – нарочито строго пообещал Ноттэ. Немного помолчал и добавил другим тоном, совсем серьезным: – Бэто, мы не спасли девочку. Невозможно в ночном море найти бочку! Если хоть кто-то из команды скажет иное, вам не жить. И ей – тоже. Башня не допускает распространения опасных знаний, даже слухов… Зоэ, мы оставим тебя на острове. Совсем одну. Это трудно, но ты сильная и должна справиться. Я закончу неотложные дела: передам гранду Башни сундук Борхэ и расскажу, что следует. Провожу «Гарду» в новое плаванье. Вот после этого я стану свободен и смогу вернуться на остров. Заберу тебя и тогда все станет хорошо. Обещаю.

– Я справлюсь, – сразу кивнула Зоэ. – Только еды оставьте, ладно? И ты уж поскорее.

– До осени появлюсь, а надежнее срока не дам. Сама понимаешь, лучше назвать длинный, чем вынудить волноваться.

– До осени, – задумчиво повторила Зоэ, глянула на стол и вздохнула. – Впрок бы чего съесть, но уже не могу. Эй, Ноттэ, а мне что, нельзя танцевать? Я не хочу никого силком тянуть в гости. Вот.

– Все, кто пришел в мир, отозвались взрослым плясуньям, – нэрриха нехотя выдал еще одну порцию запрещенного знания. – Танцуй пока что спокойно. Только с ветром поосторожнее, не зови, не играй бессознательно. Кажется, он отмечает тебя и замечает.

– А ты умеешь танцевать? Может, сам бы расстарался и снова фьють – туда, откуда пришел? – Зоэ ткнула пальцем вверх.

– Подобное казалось логичным. Я пробовал. Давно. Но – не получилось «фьють».

– Ха, а вдруг ты пустотоп, – прищурилась Зоэ. – Встань и попляши, я гляну.

– Зоэ, я не твоя кукла, – рассердился Ноттэ.

– Если верить сказке, ты и не человек!

– Пойду сам откушу язык, – тяжело вздохнул Бэто и побрел к двери. Буркнул с порога: – и уши заткну чем понадежнее.

Девочка вывернулась из одеяла, дотянулась до яблока и принялась подбрасывать его на ладони, вышагивая по каюте из угла в угол, огибая стулья и сундуки, хмурясь и упрямо сопя. То есть полагая свое пожелание оставшимся в силе и требующим исполнения.

Ноттэ сидел и молчал, будучи не в состоянии разобраться, что копится в душе – раздражение или удивление. Нельзя и представить, что однажды это милое существо с живой и светлой душой вырастет, выйдет на площадь, шурша монетами в ожерелье, пощелкивая пальцами и напевая. Заранее победно щурясь… Поправит на плечах узорную шаль, вся польза которой – длинные кисти, трепещущие на ветру, переливчатые. Площадь будет во все глаза толпы, гомонящий и затихающей, глядеть на плясунью, охать общим голосом и дышать в такт, и замирать по взмаху руки. Зоэ станет творить волшбу, вырывая из потока ветра свободную прядь, спутывая и превращая всего лишь в жалкую, несчастную куклу. «Попляши!» – прикажет она. И еще один сын ветра окажется обречен служить тому, кто найдет его, ничего не понимающего, новорожденного. Кто обогреет, утешит… и вынудить произнести клятву найма, не поясняя до поры её подлинного смысла.

– Злодей Борхэ твердил, что я хуже змеи и во всем виновата. Он твоего рода. Будь я старше, ты бы сам прибил меня, – топнула ногой Зоэ. – Как будто я виновата, что такой родилась! А я верила тебе.

– Я не убиваю танцующих. Всего лишь дарю им цветы… дарил. Больше не буду, наверное, – выдавил Ноттэ. – Поддельная волшба сама мстит тем, кто солгал. Вместо восхищения они готовы принимать жадность, вместо уважения – зависть, вместо веры – пользу. Они стремятся быть желанными для всех смотрящих, это убивает без моего вмешательства. Я лишь ускоряю неотвратимое. Не допускаю зова в полную силу, когда могу и успеваю.

– Но моя бабушка всю жизнь танцевала. Не было вреда! У нас весь род такой, мы храним рисунок танца и строй души, передаем без ущерба, это важно и хорошо.

– Откуда тебе знать?

– Она однажды сказала, что её бабушка ей сказала, что её папа был тот, кого позвали, – выпалила Зоэ. Гордо подбоченилась, наблюдая недоумение нэрриха. – Ну? Съел? И никакой он был не кукла, раз я – человек, и бабушка человек, и её мама тоже. Вот.

– Борхэ… он знал?

– Не сказал. Но каждый раз лез в мой танец. И все портил.

– Пустотоп?

– А, ты понял!

– Я? Наоборот, запутался. То есть для меня вполне нормально очередной раз выяснить, что правда – еще не истина, что ответ – лишь очередной мираж… – нэрриха усмехнулся. – Значит, я все же твоя кукла. В какой-то мере.

– Как все спутано, – пожаловалась Зоэ, яростно продирая пятерней волосы. – Почему нельзя не думать всякости, а встать и постучать пятками по палубе? Я сразу скажу, шелуха и тьфу – или есть надежда. Еще буду знать, правда ли ты собираешься вернуться на остров и забрать меня. Чтобы дальше – все хорошо.

Ноттэ нехотя кивнул, признавая доводы если не надежными, то самое меньшее допустимыми.

– Ну, чего ты боишься? – возмутилась Зоэ. – Если из нас двоих на ком и есть долг, то, ясное дело, на мне! Ты спас, я обязана тебе жизнью.

Ответить сделалось нечего: глупо и дальше прятать от себя – свой же страх. Так удобно было обвинять плясуний в постигшей беде, наказывать их, не пятная рук. Это оправдывало многие неблаговидные дела прошлого: и грязноватые договоренности с Башней, и умение пользоваться людьми. Вдобавок право на воздаяние сокращало горечь одиночества, превращая его – так казалось еще недавно – в избранность.

Но сегодня день перемен. С ночи пошло все по незнакомой тропке, да так и не меняется к прежнему. Его воспитывал голос полумертвого капитана. Это что, это еще приемлемо. Но наставления и поучения ребенка…

Нэрриха убрал в сторону одеяло, встал, шагнул на свободное пространство. Повел плечами, глядя в серо-карие глаза Зоэ и впервые точно отмечая их цвет. Сделал первое движение, поднимая руку и… остановился на полувздохе. Помолчал виновато, изучая морщинку меж бровей и невысказанное вслух огорчение, превратившее рот Зоэ в прямую линию губ – втянутых, словно проглоченных.

– Не то?

Она помотала головой, рассыпая по плечам путаницу грязных волос. Прижала к груди нэрриха узкую ладошку, слушая его сердце. Осторожно улыбнулась.

– Без пупка можно жить, но без мамы, папы, бабушки и прочих… – посочувствовала девочка. – Хотя бы сердце у тебя имеется, а то я прямо испугалась. Ты топтался. Просто так, понимаешь? Ничего не рассказывал, ни о чем не спрашивал, не радовался, не грустил. Плохо.

– Пустотоп?

– Погоди, – Зоэ не пожелала выносить приговор. – Еще попробуем. Мне бабушка говорила: танец сродни горению, когда нет огня, все прочее – обман. Красная юбка не сделается пламенем, если ею махать туда-сюда. Тряпка она, ясно? Тряпка треплется, а огонь дает тепло. Вот… Ты рад за капитана? Я сразу поняла – он такой, за него надо радоваться.

– Рад.

– Вот! Закрой глаза и сделай хоть какое движение, не важно, красивое или вовсе простое, лишь бы от души. Не спеши. Не хмурься, ты ужас какой серьезный. Не бойся.

Нэрриха рассмеялся: еще никогда дети не уговаривали его – не бояться. Странный день. Он слушает невнятные наставления и верит: в словах содержится польза. Что особенное можно «сделать» в память о радости видеть Вико – живым? Главным пожалуй, было движение крыльев несуществующего мотылька, когда тот взлетел с ладони. Ноттэ повел рукой, пытаясь уловить сгинувшее. В запястье тотчас вцепилась Зоэ.

– Ага! Можешь ведь! Моя бабушка так и говорила: не добавляй от себя и не выдумывай. Сколько запомнила – и ни полушага впустую, сколько есть тепла – и не более, чего тряпкой-то махать? Ветер – он не бык… Ты двигался тепло, без обмана. Пока хватит. Пока что.

– Сложно учишь. Что же это за танец – на одно движение?

– Когда моя бабушка собиралась танцевать, она только шла, а все уже не дышали. Это внутри, как вода в кувшине. Ты собрался топать ногами, хотя был пустой. Она была – полна. Вот.

– «Вот» – это вместо всего, что ты сама не усвоила, – догадался нэрриха, раскрывая глаза и улыбаясь. – Спасибо, малыш. Очень давно никто не дарил мне такой основательный кусок ответа. Я буду думать и постепенно пойму, к какому вопросу он подходит. Идем, тебе пора отдыхать. Сколько губы ни кусай, зевок заметен. Я был бы рад поговорить с твоей бабушкой.

– Будь она жива, меня никому не отдали бы, – поникла Зоэ. – И ты прав, я ни разу еще не выходила на площадь и не была полна. Знаешь, как страшно решиться? Это же надо до донышка, не жалея тепла и зная, зачем…

Зоэ зевнула, пожала плечами и послушно покинула каюту, подталкиваемая в спину. Прошла, куда вели, улеглась, укуталась в одеяло и закрыла глаза, кивнув без слов на пожелание отдохнуть и не переживать ни о чем. Нэрриха постоял, пытаясь повторить движение руки, обозначившее мотылька. Не смог, отмахнулся от глупостей и вернулся на палубу. Посидел рядом с Вико, обсуждая невинное и неопасное – погоду и улов рыбы на ужин. Уточнил, где теперь вещи, принятые с борта шхуны. Кивнул и спустился в трюм.

Сундук покойного Борхэ был заперт. Нэрриха с усмешкой взломал замок. Башня, как и любая другая людская власть, в честность не верит. Есть ненарушенный замок? Значит, ты не просто вор, но вор ловкий, коварный вдвойне. Клянешься на священной книге, что не вскрывал и даже не помышлял о подобном? Ты еще и лжец, да хуже – богохульник… Одним движением кинжала Ноттэ снял с себя неизбежные обвинения и приступил к осмотру содержимого. Он вынимал вещи по одной, встряхивал, проверял у одежды карманы и подкладку, у книг – переплеты, у шкатулок – стенки, дно и крышку. Монеты ссыпал в заранее приготовленную миску. Сомнительное имущество отодвигал в сторонку. Неинтересное, обыкновенное – сворачивал, чтобы после осмотра вернуть в сундук. Изредка щурился, поглядывал в проем люка, ожидая разрешения шуточного спора, затеянного с самим собою.

Бэто явился любопытствовать через час по внутреннему ощущению времени. То есть терпел, сколько мог и еще немного, ровно как от него и следовало ожидать в его азартном возрасте… Пришел не абы как, с масляной лампой, которую предъявил, как весомый повод для посещения трюма.

– Темно тут, – для надежности уточнил Бэто.

– Если загораживать спиной свет? Да, тогда темновато, – не оспорил Ноттэ. – Не шарахайся, пришел – значит, пришел. Вешай лампу, спасибо.

– Я подумал: если бы было нельзя, вы сказали бы, что совсем никак, настрого. Про язык добавили, – не пряча улыбку, отметил Бэто.

– Принеси короб или корзину, тут имеются женские вещи. Может, куплены впрок для Зоэ, а может, еще кто трепыхался у паука Борхэ в сети, но спасти ту муху было некому, – задумчиво проговорил Ноттэ, указывая на пухлую стопку одежды. – Сумку принеси. Я кое-что отложил себе.

– Деньги должны достаться Зоэ, – внятно выговорил помощник капитана, глядя собеседнику в глаза, моргая, краснея, но не меняя строгого тона. – Там, на палубе, все так думают. Опекуном злодей назвался – путь исполняет, что следует. Мертвый он может и пользу принести.

– Да, от живых вреда куда больше, – согласился нэрриха. Вздохнул и добавил: – А уж мороки…

Бэто просиял, сочтя себя вполне въедливой «морокой», метнулся к люку, принял с палубы корзину и короб, заготовленные заранее. Вернулся, сел у горки женских вещей и начал бережно перекладывать их в короб. Монеты из миски, не ожидая указаний, он сразу ссыпал в кожаный кошель и уложил на дно. На дневники и книги в засаленных кожаных переплетах косился часто и жадно. Вздыхал, несколько раз украдкой щупал уголки страниц, но замечал неодобрение и отворачивался.

– Никогда не пробуй связываться с жульем, – посоветовал Ноттэ. – Ты безнадежен в этом отношении. Честность – она вроде фонаря: тебя видно всем, а самому тебе никого и не различить в тенях. Не сопи. Самая большая книга по весу и размеру, эта вот – лоция. Она не нужна мне. Вскрою переплет, осмотрю. Если что найду, заберу. Прочее достанется тебе.

– Спасибо.

– Гранд обязательно допросит. Не лги, что не спускался сюда и не подглядывал. Хочешь спрятать большую тайну, выдавай малую, краснея и заикаясь. Мол – да, аж чесалось, как донимало любопытство. Денег не брал, зато выпросил книгу. Нэрриха, дескать, посмеивался надо мной и в оплату потребовал подать на ужин икру летучей рыбы.

– Откуда ж я её…

– Не знаю. Но ты достоверно возмутился, запомни настроение.

– Да.

– Тебе еще врать, что ни разу не видел девочку. Это труднее. Прочие в команде сделают каменные рожи, им не впервой. Ты не справишься, молчать не силен, на лице все читается без слов… Изволь при любом вопросе о ребенке, бочке, поиске и лишних днях отсутствия в порту замирать и усердно представлять себе капитана. Как ты увидел его – с клинком в теле. И как спросил у меня, жив ли он. Не слова вспоминай, ощущения. Жалей себя и его, не отвлекайся и вопросов не слушай, ясно?

– Вроде…

– Вместо ответа рассказывай, как я убил чернобородого. Подробно, по мелочам. Только это, не сбиваясь ни на что иное. Они о плясунье – ты о злодее. Они о бочке – ты о капитане. Вполне понятно, на твое упрямство станут злиться, пригрозят списанием на берег. Но даже в худшем случае не жалей ни о чем. Ты спасаешь жизнь хороших людей и стараешься не стать моим врагом. Это тоже важно, знаешь ли.

– Ой, ладно, злодей из вас никакой, – отмахнулся Бэто.

– Лучше не проверяй. Впрочем, ты и не станешь. Что еще желаешь выяснить себе во вред? Дерзай, я пока что, сам не ведаю отчего, готов отвечать на вопросы.

Нэрриха закончил разбирать вещи, выпорол из потаенных слоев за подкладками два листка бумаги, рассмотрел, отложил в сторону. Принялся укладывать вещи обратно в сундук, по мере сил сохраняя прежний порядок. Насмешливо глянул на Бэто, сосредоточенно притихшего, но вовсе не из страха.

Разве есть единый для всех ключ, замыкающий или размыкающий уста? Люди ничуть не схожи внутренне, даром что внешне устроены подобно. Ноттэ любил мысленно уподоблять людей – кораблям. Есть пиратские: им лишь бы урвать, черный флаг – символ их жизни и основа воззрений. Есть рыбаки, им важно набить брюхо жратвой, пусть даже подгнившей. Есть торгаши, всякое содержимое они измеряют золотом. Много в море кораблей, по слухам – и призраки водятся среди них… Но лучших, безупречных, единицы – как «Гарда» с её капитаном, подобравшим команду под свои представления о мире.

Все настоящее – штучно и неповторимо. Когда-то это огорчало: неужели хороших в его понимании людей мало? Потом Ноттэ повзрослел и начал радоваться своей удаче, позволяющей замечать издали этих настоящих и не сторониться встречи.

Только сойдясь борт к борту можно оценить корабль. А человека понять еще сложнее: может, он всю жизнь маскируется под пиратским флагом, стращая рыбаков. Или, прикинувшись жадным купцом, исследует мир, раздвигая его границы…

Размышляя и радуясь тишине, Ноттэ просмотрел записи дневников и пометки на полях книг. Он не вчитывался, привычно, впрок поставляя работу памяти и уму. Подумав так и сяк, отложил тонкую сшивку листков: сразу видно, это – не для Башни. Что бы ни думал покойный Борхэ о природе нэрриха, даже ошибочно, его мысли не стоит доверять людям. Не должен попасть к гранду и список из пяти женских имен, в котором четыре зачеркнуты, причем последнее из таких – «Зоэ, порт Касль».

Загадку дара плясуний пытаются решить, наверное, все нэрриха, эти пряди ветра, однажды вовлеченные в танец жизни. Единого ответа нет… Башня, например, полагает плясуний наживкой, позволяющей подсечь и выволочь в найм свеженького нэрриха. Башню можно, в общем-то, понять: как ей управлять неким Ноттэ? Как, если он давно никому не должен и ничего не изволит делать против воли? А заставить его – дело слишком опасное. Гранд Альдо попробовал, даже составил сложный яд, намереваясь вызвать привыкание и упрочить свою власть. И поплатился.

– В чем смысл жизни?

Ноттэ вздрогнул, возвращаясь из раздумий и недоуменно глядя на забытого Бэто.

– Что? Ну, ты не мелочишься!

– Я сперва хотел узнать, есть ли у моря западный берег или там обрыв, край мира, – сообщил помощник капитана, гордясь похвалой. – Потом подумал: можно сплавать и проверить. Потом еще думал, и еще. Всякое. Наконец, выбрал. Вы уважаете капитана. Вы даже считаете его лучшим из людей, наверное. Я тоже чувствую так. Значит, в его жизни все правильно. И какой должен быть смысл, чтобы так вот – уважали?

– У каждого свой, – вздохнул Ноттэ. – Я не настолько человек, чтобы знать в точности. Если брать в пример Вико, так главное слово будет – настоящий. Он капитан, каких поискать. Команду собрал, в руках держит. Дело знает, тебя растит. Убеждения в нем есть, заблуждения имеются, упрямство немалое. А гнили нет. Все люди разные… Нет правды, годной любому. Вико если и делает долги, сам готов рассчитаться, вот что я ценю. Иные люди к старости накапливают такие счета, аж глянуть противно. Они и сами не оглядываются, и, если кто напомнит их прошлое, того – за борт… Не люди, мусор.

Нэрриха поднял лоцию, взвесил на ладони – тяжелая книга, основательная. Пальцы ловко прощупали переплет, промяли обложку, сгибы, кромки.

– Держи. Ничего в ней нет, портить переплет не стану. Но – уговор. Сегодня пролистаешь всю, прогладишь ладонями каждый лист. Если найдешь хоть малый след игольного прокола или иной знак, покажешь мне.

– Спасибо!

Ноттэ усмехнулся, сгреб в корзину выбранное для себя. Снял с крюка лампу и пошел к люку, блеклым прямоугольником обрамляющему вечер там, вне трюма. Бэто нес короб и прижимал локтем свою драгоценную лоцию. То был, по мнению Ноттэ, действительно наилучший вариант из существующих – полный список с выносками на полях, с цветными раскладными картами в несколько сгибов. Помощник капитана предсказуемо не потащил сокровище в свой сундучок, а предъявил Вико, как законный трофей «Гарды», с боем взятый у самого нэрриха…

– Утром встанем на якорь в бухте острова Чайки, – отметил Вико, рассматривая трофей. – Надо же, капрский список, он впрямь на вес золота. Молодец, помощник.

Ноттэ не стал слушать дальше, поклонился и ушел в каюту. Зоэ по-прежнему спала. Сам нэрриха устроился на тюфяке и тоже постарался заснуть. В глубине души он надеялся снова увидеть мотылька и ощутить робкое преддверие счастья – щекотку невесомых лапок крылатого чуда на раскрытой ладони. Но мотылек улетел, рука была пуста, она лишь гладила ветер, невидимку с растрепанной шелково-прохладной гривой… Ветер рвался вперед, пока не обернулся скакуном, способным домчать до самого дальнего и сложного ответа. Непокорный, норовистый конь-ветер упруго отступал под ладонью, уворачивался и гарцевал, не даваясь в руки. Но все же оставался рядом, не уходил и не вынуждал снова висеть в пустоте небытия. Ноттэ следовал за своим ветром, издали рассматривая корабли людских душ, их паруса, наполненные дыханием снов. Даже мельком заметил Зоэ. Маленькая плясунья босиком шагала по ряби лунных бликов. Волосы распущены, сама худенькая, в жалком застиранном платье. Лопатки выпирают крыльями, ключицы тоньше прутиков и обтянуты кожей. В руке надкушенное яблоко, в кармане – здоровенный ломоть лепешки с мясом. Даже такая, она шла – наполненная. Взгляд, раз поймав фигурку на волнах, не мог уже продолжить бег. Скакун-ветер влился в облачный табун. Ноттэ отпустил его без сожаления, и сам помчался догонять Зоэ. По воде идти было сложно, он увязал в волнах все основательнее, глубже, но продолжал упрямо продвигаться.

– Эй, ты спишь?

– Доброе утро, Зоэ. Ты во сне ела яблоко?

– Если б только яблоко, – пожаловалась девочка, упираясь острым локтем в живот нэрриха. Видимо, идея отсутствия пупка не утратила оригинальности, и теперь малявка пыталась продавить его. – Бобы, креветки, маслины, лепешки, селедку… Я ела все, что мне не давали прежде, а я так хотела отведать! Теперь я знаю, что это такое: быть сытой аж за глаза.

– Не слышал ничего подобного.

– Ну, мне больше не хочется есть ни наяву, ни во сне, – улыбнулась девочка. – Это здорово. Ноттэ, а зачем я нужна тебе? Вернешься ты за мной – и что?

– Не знаю, не думал. Увезу и позабочусь, чтобы никто не нашел тебя. Ни Башня, ни иные нэрриха, вроде Борхэ. Других целей у меня нет.

– Совсем?

– Совсем.

– Меня можно удочерить, просватать, сдать в работницы, – нахмурилась Зоэ, перечисляя и улыбаясь, то есть не веря ни в одну из названных участей.

– Ты очень обидишься, если я честно скажу, что считаю тебя случайной обузой? Даже невесть откуда взявшимся долгом. Я не знаю, в чем мои обязательства и почему я ощущаю их.

– Не-е, не обижусь. Ты не врешь. Спасибо. Я буду ждать тебя, кого мне еще ждать-то? Ты надежный. Вот…

Она дернула плечом – понимай, как сможешь. Сама вижу, что обуза, а отпустить не желаю, даже на словах. Нэрриха рассмеялся и спихнул с живота локоть. Потер кожу, ощупал – дырка пупка уже наметилась. Зоэ помогла замотать пояс. Толкнула дверь и выбежала на палубу. Вроде и не танцует, – отметил Ноттэ, улыбаясь.

Он долго смотрел, как девочка гибко двигается, как подставляет ладони ветру. Низкое утреннее солнышку наполняет горсти алым сиянием… Такой Ноттэ и запомнил малышку, такой она и осталась на берегу острова Серой Чайки четыре дня спустя.

Люгер покинул бухту, а нэрриха всё стоял на корме и всматривался в силуэт, нарисованный алым солнышком, черно-золотой. Глаза слезились, щурились… Но снова и снова упрямо искали крохотную фигурку. Пена волн взблескивала перламутрово-рассветно, скалы казались облиты свежестью, с них постепенно испарялось туманное сияние новорожденного дня. Отчетливо видна в бликах и мареве утра была лишь Зоэ, одна-единственная и даже уникальная загадка острова Серой Чайки, новое найденное в странствиях чудо мира, состоящего целиком из вопросов.

Нэрриха знал: Зоэ – особенный вопрос, её наличие в мире не вызывает ни раздражения, ни протеста. Она живет – и это естественно, правильно. Как танец, наполненный смыслом и душой. Может, люди не силком и обманом тянут нэрриха в мир? Может, дети ветров сами охотно ступают в туман бытия, увлеченные обещанием тепла. Внезапно возжелав родниться, они, как мотыльки, упрямо спешат к огню, полные жаждой разгадать извечные загадки…

Глава 4. Башня и её тень

«…запас силы, имеющей много названий, но знакомой, как в моем случае, даже без всякого обозначения. Допустим, я приму трактовку Башни и определю эту силу, как раха, – порыв ветра, отрезанную прядь могущества. Согласно подсчетам Рудольфа Темного от срезания до иссякания раха проходит 500—600 лет активной жизни. Он же, будучи одним из нас, смог сформулировать принципы конденсации раха из внешних источников. Таковые пути доступны лишь нэрриха высоких кругов опыта. Увы, продвижение Рудольфа к истине прервала нелепая случайность – точнее, полоумный фанатик… Но минувшие двести тридцать лет позволили мне восстановить если не сами утраченные фрагменты записей, то хотя бы их логику. Бессмертие – мечта королей и грандов Башни. Еще два-три десятка лет, и я смогу торговать бесценным товаром, пусть и более скромным, зато имеющим понятную цену и создающим постоянную в себе потребность. Положим, будет так: один флакон – десять лет жизни сверх отпущенного. По истечении оплаченного времени будет снова торг, и снова оплата, и снова страх смерти, работающий на меня… О, истинная власть, как ты удобна! Ты – тень за тронами королей, я – фигура в тени. Без тумана мистики, все рационально и измеряемо. Я, великий Борхэ, сын грозы, куда более, чем Бог! Его власть незрима, моя будет – весома и ощутима. Остались последние проверки. Я ухвачу ветер перемен за гриву, он не вырвется. Вечность ляжет к моим ногам послушной собакой».

Берег Серой Чайки давно истаял вдали, скрылся за линией горизонта. Волны дней качали «Гарду», на спинах несли к берегу… У времени коварная природа: порой оно – вязкое болото скуки, одолеваемое с немалым трудом, пустое, кажущееся бескрайним… Но в самый неподходящий миг рядом вдруг открывается грохочущий водопад непредвиденного!

Времени или слишком много, или недопустимо мало, средние состояния редки и доступны, пожалуй, лишь всезнающим мудрецам. Ноттэ усмехнулся, подставил лицо родному ветру, сегодня лишенному порывов, спокойному. Упрямому: он тащит и тащит люгер к берегу, хотя нельзя спешить, не разобравшись с наследством Борхэ. Его записи, как понятно по уже прочтенному и первично осмысленному – безмерно опасны. А день так спокоен, череда мелких волн лоснится в неярком свете, проникающем сквозь облачную ткань. «Гарда» плавно режет серо-сизый щелк поверхности, рулевой задремал от безделья. Команда опасливо наблюдает за капитаном, борющимся со скукой давно выработанным способом.

– Дальше, – зевнул Вико, прикрыл глаза и уточнил: – Парада.

– Так… ну… в общих чертах если, – замялся Бэто, робко гладя обложку дареной лоции.

– Лоцмана на борту нет, брать чужаков мы, гончая Башни, не всегда вправе, – укорил капитан. – Так какого лысого беса ты краснеешь и сопишь, словно девка, облапанная в толпе, за что не след? Ты в порт Парады ночью при юго-западном ветре входить будешь тоже – в общих чертах? Или, вроде нэрриха, по водичке побегаешь и колкие мели прощупаешь пятками?

– Ну…

– В Параде при юго-западном, как раз десять лет назад, он сам брал лоцмана, – Ноттэ отвлекся от бумаг и охотно выдал тайну. – Ночью из постели выволок за бороду.

– Выволок… капитан? – поразился Бэто.

– Пассажир, – поморщился Вико, нехотя признавая прошлое. – В дело встрял этот же языкатый еретик, что вздумал теперь лезть в обучение моего помощника. За борт таких, и весь сказ. Сам сидит кислее уксуса и мне застит радость.

– Уже молчу, – пообещал Ноттэ.

Он снова погрузился в чтение чужого дневника, морщась от неприязни. Гной грядущей беды надувался нарывом, полнил душу болезненным предчувствием. С чего нэрриха Ноттэ возомнил, обманутый отсутствием достойных спорщиков, что подобные ему – именно подобны? Приходят из небытия, откликаясь на зов. Получают тело, настоящее во многих отношениях – способное ощущать боль, холод, жажду. Обретают рассудок. И вместе с ним безрассудство… гордость, гнев, восторг, презрение – весь набор человеческого и скотского, многие нити, которые сам нэрриха переплетает – порой сознательно, а порой и безотчетно. Так, постепенно, возникает личность.

Очень давно Ноттэ ощутил, как зародилось и окрепло понимание ответа на один важный вопрос. То была даже не мысль, а хрупкое наитие: кем бы, чем бы ни были породители нэрриха – высшие силы – они лишены многого, присущего живым. Высшие не страдают от своей неполноты, поскольку её нет в ином измерении мира. Но, может статься, призрак неведомого влечет и дразнит их, втягивая в водоворот танца? Каково это – быть частью мира? Вдруг именно таков первый вопрос? Для ответа даже высшему приходится потрудиться: отрезать от целого, начисто отделить, прядь себя – и обеспечить её дарами, предназначенными для людей. Так нэрриха вручается умение оценивать: смотреть на мир и видеть нечто главным, а прочее – фоном. К тому же люди живут в потоке времени, это особенное существование, интересное для высших.

Если все так, виновны ли плясуньи хоть в чем-то? Они лишь позволяют утратить одно и обрести другое. Обменять безмятежность на нестерпимое любопытство. Стать в какой-то мере богом, создателем цельного внутреннего мира – «я». И к тому же творцом обстоятельств и ходов человеческой истории, существом, влияющим на внешний мир. Прямая плата за перемены – клятва служения первого круга, если некто догадается и успеет её стребовать. Плясуньи редко получают выгоду от своего же танца. Сэрвэды Башни узнают о пляске слишком быстро и стараются найти нэрриха, явленного в мир. Обычно – успевают, если слуги короля не опережают их…

Но есть для нэрриха и косвенная плата – это утрата себя прежнего, поскольку у рожденных в теле нет памяти о бытии ветра.

Получается, плясуньи – мостик меж мирами, вернее, тот самый кинжал, отсекающий прядь ветра… Он, Ноттэ, долгое время по-детски хранил обиду на орудие и не пытался найти и наказать того, кто направлял удар и использовал ритуал в корыстных целях. Нэрриха – несравненные воины. Пока они служат, связанные клятвой, они безмерно надежны. Но, исчерпав долг найма, затаившие обиду нэрриха становятся главной угрозой для бывших хозяев. Не зря Башня следит за детьми ветра по мере сил людских! Старается одних вознаградить, объявив своими клинками воздаяния, а иных, упрямых, наказать и ущемить. То есть в конечном счете создает хрупкое и фальшивое равновесие интересов, основанное на противопоставлении нэрриха друг другу, игре на их слабостях.

Вот пример. Ноттэ, нэрриха с солидным опытом седьмого круга, пожелал разобраться в грязной истории отравления любимого учителя. Башня знала: Ноттэ, сын заката, уже убивал своих сородичей, но в последнее время притих… Гранды учли и то, что Ноттэ давно странствует, он отвык от политики и королевских дворцов, а потому вполне наивен в нынешних интригах. И вот уже посланец Башни доставил Ноттэ сведения о виновнике смерти учителя, а с ними заодно – дозволение убрать из игры заказчика давнего убийства. По занятному, но в тот момент неинтересному для Ноттэ стечению обстоятельств, заказчик был претендентом на сан патора. Разгневанный нэрриха наказал его, и лишь тогда люди Башни назвали имя исполнителя и дали весомые доказательства того, что нэрриха Борхэ виновен.

Сейчас выясняется, что у Башни есть весомейший интерес в устранении Борхэ. Именно этот нэрриха вздумал торговать бессмертием.

Оглядываясь в прошлое уже без гнева и боли, временно ставший клинком Башни Ноттэ не может не понимать: его опять использовали вслепую… Башня, со свойственным ей хладнокровием, разрушила притязания Борхэ чужими руками. Гранды убеждены, что Ноттэ утратил интерес к делу, завершив свою месть. Значит, он, весьма честный в любом найме со своим нанимателем, передаст сундук и записи покойного, особо в них не копаясь. Иначе сам окажется под ударом и подставит нынешних своих друзей…

– Не будет сегодня улова, – громко посетовал капитан.

– Почему? – напоказ удивился Бэто, опознав игру.

– Глянь: нэрриха хмур! Прям черный ураган, чье брюхо набито отборным градом, как селедка – икрой. Рыба учует погоду его души и уйдет на глубину. Рыба – она не дура… Дураки мы. Куда нырять с палубы, ежели берег далече? Мы терпим. Смиренно.

– Смиренно? – восхитился Ноттэ, закрывая дневник и убирая в сундучок, под замок. – Вико, что ты знаешь о смирении? Ты для этого словца или слишком стар, или слишком молод.

– Ага… в точности не выяснено. Ну, иди сюда, покумекаем, седины мои учтем. Бэто, что замер? В дрейф «Гарду», лодки на воду и вперед за рыбой, покуда я забалтываю двуногую непогоду. Для такого дела требуется пустая палуба. Ясно?

– Да.

Помощник помрачнел, будто и его накрыла тень обещанной бури. Кому приятно быть изгнанным во время обсуждения тайны? Свое неумение молчать Бэто уже осознал, огорчение пережил и теперь хмуро исполнял указания капитана: не слышать лишнего самому и дать вдоволь шума иным ушам.

Нэрриха встал к штурвалу, почти касаясь локтем Вико. Капитан ворочался и ворчал в любимом кресле. Ноги уже неплохо держали его, но правое колено гнулось неохотно, а сверх того приобрело коварную особенность: подламывалось при резком движении, роняя тело… Это, полагал нэрриха, временное недомогание. Клинок Борхэ прошел под нижними ребрами и разрезал позвоночник, удар не оставил надежды на жизнь. Но чудо состоялось, пусть не без осложнений. Есть ли смысл жаловаться капитану – выжившему, по-прежнему управляющему любимым кораблем?

– Что за беда? – буркнул Вико. – Ты на себя не похож.

– Не отдам записи, весь люгер по дощечке разберут и вас порежут на ленты, выясняя до последнего слова, что было и чего не было.

– Так не дури, отдай.

– Тогда начнут уродовать подобных мне, сознательно вызывая в мир и уничтожая еще младенцами. Людей станут морить. Плясуньи сделаются выгодным товаром, это тоже неизбежно.

– О чем же мы станем советоваться?

– Кто приедет за бумагами, вот первый вопрос. Откуда, и куда проследует далее. Мне требуется угадать эти детали. То ли направятся в обитель Серебряного Света, то ли еще куда.

– А-а, – протянул капитан с насмешкой. – Я-то было решил, ты хочешь помолиться и попросить высших о помощи.

– Открою тебе секрет. Я сам додумался: у высших нет ушей. Бормотание молитвы им – что пена у корабельного носа. Мякина, шелуха, тьфу, как сказала бы малышка Зоэ. Души не словами излагают просьбу, единого надежного пути общения нет. Каждый сам его пробует найти, вслепую. Пляска ничем не хуже пения или молитвы. Жил бы огонь в душе, а прочее приложится.

– Да ты еретик!

– Для нэрриха и это допустимо при должном навыке фехтования.

– Бэто! – рявкнул капитан, не оглядываясь.

Помощник бегом примчался от трюмного люка, куда загнал всех, не отосланных на рыбалку – громко учитывать припас и не иметь даже призрачной возможности услышать опасный разговор.

– Здесь.

– Постой у дери моей каюты. Дела у нас, тебе…

– …ясно, – подсказал помощник последнее слово приказа.

Вико рассмеялся, поднялся и побрел, приволакивая правую ногу и осторожно опираясь на неё, готовую некстати подломиться. Нэрриха открыл дверь, пропустил капитана и сам шагнул следом, оглянувшись на Бэто, вставшего на указанном посту – в двух шагах, спиной к каюте.

На большом столе капитан разложил слоями три карты прибрежья и страны, самую подробную разместил верхней. Наклонился, опираясь на локти, и задумчиво уставился в подробный рисунок домиков и троп у берега.

– Порт Мара. Яснее ясного наконец-то, почему именно тебя наняли. Всякий бы хапнул записи без рассуждений. Окромя тебя, я за тридцать лет на «Гарде» еще четверых доставлял, кого людьми не числю. Рослый рыжий любит денежки. Старый толстый всюду примечает заговоры, даже комаров числит доносчиками. Молодой смуглый так любит себя, что и не передать. Эти хапнули бы сундук и не пожалели нас. Они бы любой свой долг перед Башней ей же и простили. Ты иной, неумный, забиваешь башку мыслишками о чести и душе… Ну, еще есть Оллэ, толковый он, вроде тебя. Или – был?

– Оллэ из нас старейший. Пока что в его отношении, увы, я склонен полагать второе, он… был. Черные долетели вести, – вздохнул Ноттэ, прочертил пальцем линию на карте. – Прямой путь к патору мимо военного порта короны, вплотную. Долго и приметно.

– Мара – тот еще узелок. Пойди развяжи… А если лодкой через речное устье и на эту дорогу, глянь. Аккурат в два дня до обители Искупления, если не щадить коней. Или сюда, главным торговым к югу: людно, шумно, аккурат сойдет при твоем неумении резать без разбора.

Вико остро глянул на нэрриха и снова уткнулся в карту. Его ведь спросили, куда двинутся гранды, а вовсе не как сбежать из порта самому нэрриха…

– Ненадежно. Столицу исключаю, там прятать тайны – то же, что на площади пересказывать их в крик и надеяться, что все заткнули уши.

– Тогда перевал, – Вико тяжело вздохнул. – Я бы первой указал каменную тропу, выбирай ты дорогу себе. Но не стану: она – смерть. Теснины, скалы, просматривается все, если загодя позаботиться о пригляде. Поранят тебя да скрутят, и все дела. Так что бери дневники и прямо теперь – в лодку. Деру дать иной раз не во вред.

– Ты забываешь, есть еще и Зоэ. Я попался, обзавелся на какое-то время якорем, дав слово вернуться. Она не жжет лампаду у окна, но я ощущаю её взгляд, разыскивающий парус на горизонте. Уже который день – вроде нитки, под лопаткой дергает, тянет. Если что, ты уж…

– Когда виноград позднего сбора повезут в давильни, «Гарда» направится к Серой Чайке, и это самый крайний срок для закладки нужного курса, слово капитана.

– Спасибо.

Ноттэ помолчал, еще раз прощупывая пальцами тропки и большие дороги, черными нитками расползающиеся от узелка-порта. Он живет достаточно давно, чтобы щупать бумагу – а мысленно прослеживать путь в его в точных, мелких подробностях. Каменная тропа опасна, капитан не преуменьшает угрозу. От обозначающего её следа пера, тонкого, как волос, веет безнадежностью. Теперь, когда люди знают порох, горы сделались ловушкой. И даже без взрывов: справа пропасть, слева – склон, а толпы любопытствующих валунов клонятся над бездной, готовые скатиться и познакомиться с путником, шепни он хоть что в полголоса.

– Мы должны войти в порт на закате, устроишь?

– Несложное дело. Иди, отдохни.

Нэрриха кивнул. Прошел к себе, прихватив ларец. Снова стал перечитывать дневники, решительно вырывая наиболее опасные листки и внося пометки на полях. «Изъято мною» – и подпись… Трудно лгать умным, толковым людям. Конечно же, он не втравит в дело капитана и его команду. Просто потому, что это бессмысленно. Само собой, он не передаст записи в полном их виде. Бессмертие – пустой звук, фальшивая приманка на крюке злого рока. Оно ослепляет властных, жадных. Лишает последних крох рассудка. Нельзя нарушать порядок вещей, заведенный от начала времен.

Зачем обретают бытие нэрриха? Даже им самим неведом однозначный ответ. Выбрав удобный вариант, – «чтобы жил я» – маджестик и его паторы могут натворить непоправимое. Учитель однажды сказал: никто не ведает, что станется с ветром, если срезать все его пряди и не дать отрасти новым. Может, повиснет на волоске само бытие рода людского.

Однажды, если верить легендам, смертные возомнили себя богами. Те люди остригли водяную бороду… Их земли теперь лежат глубоко на дне морском. Их дела забыты, и даже полное имя народа не уцелело после страшной расплаты по последнему счету.

– Меня назначили мертвым сразу, при найме, – зло бросил Ноттэ, вырывая еще один листок. – Шваль, до чего заигрались! Меня – мертвым. Должны знать, чем заканчиваются подобные игры. Убивая меня, мечтать о бессмертии? Они не в уме… Плохо, очень плохо. Безумцы опасны вдвойне. Отдам я бумаги или нет, все решено. Надеюсь, Вико поостережется лезть в дело. Он уже понял: я ищу не пути движения людей Башни, а способ самому спастись из Мары. И он прав: в горы я могу полезть только в крайности. О чем я думал, соглашаясь на этот порт? Мальчишка. Самоуверенный надутый нэрриха.

Ноттэ сгреб листки, бросил в миску на столе, поджег и проследил, чтобы не уцелел ни единый клок. Вышел на палубу, перевернул миску. Черные бабочки сожженной бумаги запорхали по ветру, сели на воду за кормой. Моряки молча проводили их взглядом и вернулись к своим делам. Ноттэ закрыл дверь и по привычке лег на пол, слушать воду и отдыхать. Теперь он один во всем свете знал содержимое записей Борхэ, нанесенных на сожженные листки старым, полузабытым шифром.

«Если не пополню раха, я обречен. Они обещали послать в погоню мальчишку первого или второго круга. Недоучку, годного для моих проверок и свежестью среза пряди силы, и неопытностью в драке. Я отберу у него раха, стану непобедим. И тогда назначу цену за флакон жизни для избранных.»

Эти записи Ноттэ не сжег в отличие от описания принципов «конденсации раха». В браваде Борхэ, в его нелепых утверждениях, заполняющих несожженные листки – лишь самоуверенность и самообман. И доказательство подлости Башни: Ноттэ уж точно не мальчишка первого круга, он обладает опытом, на его пути давно стараются не вставать, сполна изучив обманчивость невысокого роста и почти хрупкого сложения сына заката… так он сам себя назвал однажды.

Выбрав для преследования Ноттэ, Башня предала Борхэ: преследователь был отослан не подставляться под удар, но именно убивать.

Ноттэ оскалился от злости. Ему пообещали в оплату дар, дорогой для души – допуск в старые архивы, к дневникам учителя. Нэрриха не знал, что те записи уцелели, их обнаружение показалось чудом, добрым знаком. На поверку же всё было – обманом. Тот, кого полвека нет в мире, не даст ответов из могилы. Горечь копится, бередит старую рану. Учитель обладал красивой сложной душой, он повторял не раз: ответы внутри тебя, не ищи их вовне. Словно знал, что однажды желание получать ответы будет кем-то сочтено слабостью и использовано…

Вечер лег на воду розовый, приглушенный слоями облаков и занавесями тумана. Паруса перламутрово светились, они ловили не только западный ветер, но и закат, уподобляясь вялым, складчатым лепесткам огромной розы. Ветерок не имел сил наполнить их жизнью, заставить гудеть, и закат путался в рыже-багряных складках, словно роза уже увяла, не найдя питания в затхлой воде гавани…

Гранд не пожелал ждать на берегу. Три лодки подошли к «Гарде», встали клином. Пожилой человек в багряном плаще поднялся на борт, не удостоив взглядом капитана Вико и его команду. Указал пальцем на сундук, затем на свою лодку, требуя немедленной погрузки. Смерил взглядом нэрриха, презрительно кривя губы и готовя отговорку. Если таковая понадобится.

– У вас нет обещанного мне дара, – ровным тоном предположил Ноттэ. Подхватил сверток с эстоком и дагой. – Башня попала в должники, к тому же допустив ложь? Это было бы неприлично, но я предусмотрел и заранее исправил сию неловкость. Содержимое сундука лишено важной части. Итак, договор нарушен обеими сторонами, следовательно, он утратил силу. Плата не будет испрошена мною, сыном заката.

– Какого черта…

– Не богохульствуйте всуе. Пепел не расцветет словами, отданными огню и морю. Но я изложил на бумаге всё, что счел важным. Теперь откланиваюсь.

Сундук уже переместили на лодку. Гранд поморщился, принял листки, свернутые в кольцо и перевязанные лентой. Забрал такие же у капитана и Бэто. Жестом приказал личному сэрвэду, и тот выверенным движением извлек из складок плаща приказ. Вручил капитану Вико. Значит, исключая сплетни, «Гарду» отправляли в путь немедленно, и личный секретарь гранда оставался на люгере пассажиром, чтобы допросить команду и составить полный отчет.

Всё пока что в рамках ожиданий. Ноттэ шагнул к борту, спрыгнул в лодку гранда, прошел до её кормы, прыгнул на соседнюю, вымерял шагами и её длину, снова поднялся на край борта, оттолкнулся сильно и резко…

Берег близок, он достижим для опытного нэрриха, спешащего покинуть порт. Ноттэ прыгал с волны на волну. С каждым рывком приходила мысль.

Он сказал капитану, что намерен преследовать гранда Башни. Он указал путь, удаленный от моря. Зачем? В надежде унять пыл Вико, упрямого сверх меры.

Капитан заявил вслух, что ничего не должен, что жизнь оплачена брошенной веревкой… Но кто верит порядочным людям, когда они состязаются в благородстве?

Последний шаг по воде – седьмой – утопил Ноттэ выше колена, пришлось некрасиво падать вперед, цепляясь за доски пирса. Нэрриха подтянулся, поправил мокрую рубаху и заспешил прочь, снова ощущая себя свободным и бесприютным, как ветер. Пойманным и обманутым, как… как нэрриха.

Ноттэ усмехнулся и поправил себя: он опытен, он ловко вывернулся из ловушки и… следует в пасть нового капкана. Однозначно он уверен лишь в одном: прямо здесь, на берегу, брать не станут. Море слишком огромно, пойди выуди ныряльщика. Если бы не «Гарда» за спиной, если бы не Зоэ на острове – он бы нырнул. И ну её, эту гордость!

Можно жить в стороне от суетных людских дел. Тогда не тронут, не нарушат покой размышлений: просто забудут о тебе, и довольно скоро. Но есть ли смысл в самообмане? В какой-то момент приходится признать, что ценные вопросы не множатся в тишине. А тебе, оказывается, давно уже нравится копить вопросы, добавляя новые в непосильную груду, на грядущее обдумывание…

Припортовые улочки давно избавились от бликов заката, в их узких руслах преет ночь без лунных отсветов и фонарных бликов. Гниловатые доски настилов не скрипят под мягким башмаком. Беззвучное дыхание не нарушает тишину. В тумане копошатся лишь посторонние отзвуки: кошачий мяв у кучи с рыбьей требухой, пьяное пение-бормотание за дверьми дешевых гостерий, хруст перетираемого конскими зубами ячменя, скрип флюгеров…

Нэрриха ощутил себя плывущим в настое лживого покоя, опасном, как прибрежная вода, где всякая рыба – на виду, хотя сама и не осознает уязвимости. Он – знает, потому спешит и петляет, путает след. Проверяет, нет ли близкой погони.

Впервые за много лет Ноттэ ощущал себя дичью, это подзабытое с ранних кругов опыта чувство угнетало. Нет в нынешнем взрослом Ноттэ прежнего юношеского азарта, упоения силой или удачливостью, детской уверенности в правоте. Только глухое раздражение болезненно скребет душу: ты пообещал Зоэ защиту, а сам попался в ловушку и не властен над собственной судьбой. Впрочем, страх смерти – это слишком человеческое. Чужое. Страх боли ближе и понятнее, но даже он куда как слаб в сравнении с возмущением. И гордостью, конечно же. Именно она, – кому же еще такое под силу – толкнула на путь самонадеянности. Посоветовала войти в порт Мара на люгере, глянуть остро и насмешливо в глаза гранду и, поселив там страх, пересечь темную гладь воды, чтобы сгинуть на суше, в глухой ночи. Раствориться призраком на виду у наблюдателей, а их вокруг – немало…

– Мальчишка, – Ноттэ еще раз шепотом отругал себя.

Впервые в жизни собственная бравада выглядела не величественно, а всего лишь глупо. Зоэ осталась на острове и ждет. Маленькая, беззащитная. Для неё происходящее – не игра, хотя некоторые лезут в герои, дразнят смерть. Да ладно бы смерть! Зная так много важного, следует опасаться скорее уж – жизни. У грандов в Башне есть опытные люди, умеющие спрашивать нудно, ужасно нудно и больно. Однажды он испытал это на себе и зарекся повторять.

Мара – худший из портов этого берега с точки зрения бегства. Городишко прижат к невысоким горам, частыми засухами лишен виноградников, очищен от зеленой корки больших и малых лесов. Здесь – только камень, домики в один ярус с плоскими крышами, огородики ничтожных размеров, глубокие колодцы с солоноватой водой. Межевые ограды целиком состоят из камня, выбранного из плодородной почвы усердным трудом многих поколений… Городок и порт ограничены и просты настолько, что любой запутанный след выведет в конце концов в одно из трех-четырех узких, неминуемых мест. То ли дело южная Парада, лежащая в трех сотнях лиг отсюда. Мечта для беглеца: лабиринты пещер, путаница припортовых трущоб, леса, настоящие горы, способные скрыть надолго… Увы, гранд еще весной настоял на Маре, а нэрриха не заметил расставленной впрок ловушки. Он ведь еще не знал, что именно прочтет в дневниках Борхэ. И – оказался здесь. Заметный, как единственное дерево в голой степи.

Как выбраться? Какую тропу предпочесть? Именно неприметные обходные пути старался вспомнить Ноттэ, рассматривая карту тогда, в капитанской каюте. Сразу счел опасным направление на север, в сторону главных владений Башни. Отказался от идеи спрятаться в горах: каменные осыпи востока непредсказуемы. Не отсидеться и в порту: он мал и будет патрулироваться плотно, старательно. Капитан, пожалуй, и это понял, потому осторожно намекнул на переправу и южную дорогу к столице. За рекой – пологий берег. Отшатнувшиеся от моря скалы уступают место долине, россыпи поселков, лесочкам и даже озеру…

Городок удалось покинуть так тихо, что в душе шевельнулась надежда на лучшее. Даже для опытного нэрриха непросто прятаться в чахлой поросли, среди насыпных огородиков, обнесенных каменным вывалами по бедро высотой, а то и ниже. Погоне, если она есть, подобное не по силам. Туман сделал бесполезными наблюдателей с лучшими подзорными трубами. Повезло? Как сказать… Родной ветер расстарался, что не вполне случайно. И благодарный Ноттэ использовал помощь: скользил, полз, замирал, вслушивался, снова крался.

Ночь хороша уже тем, что делает безопасными лучников. Спрятаться здесь непросто, удобные для засад места Ноттэ примечал заранее и обходил, а издали выцеливать нэрриха – ну, пусть пробуют, даже занятно… Караулить возьмутся там, где и сам он выставил бы заслоны, – полагал Ноттэ и надеялся: пока что на его стороне выигранное в городе время и усталость наемников, отупевших от долгого ожидания. Прибытие «Гарды» исходно ожидалось дней десять назад, к указанному сроку и устроили засады, затем сняли и переместили, снова задействовали. В два дня любой человек способен натоптать тропку и обжить место так, что его выдадут след, запах, встревоженные птицы. Порт мал, вооруженные чужаки не могли появиться здесь незамеченными. Но в гостериях гуляют буднично. Значит, угроза преувеличена? Или наоборот, подготовка со стороны Башни проделана с изощренной точностью, в самой полной мере.

В зарослях несколько раз попадались следы присутствия людей, но все – не сегодняшние. Башня, желая поймать нэрриха, перехитрила себя? Пока выходило именно так. Ноттэ удалялся от порта, не меняя осторожного и предельно внимательного настроя. Вот уже три лиги отделяют его от причалов, еще три остались позади…

Склон сгорбился, каменное крошево под ногами сменилось жирной приречной почвой. Впереди задышала вода, зажурчал знакомый ручеек. Единственный в этих сухих горах, тонкий, как нить, он вплетался в главное русло у глубокого места, не самого удобного для переправы и обычно – безлюдного.

– Я выиграл пятьдесят золотых, поставив на этот преотвратный сход к воде, – сообщил голос из зарослей.

Ноттэ процедил огорченный выдох сквозь сжатые зубы, не разгибаясь, огляделся и дернул узел на свертке с оружием.

– Кортэ, – опознал он. – Что, хорошо платят?

– Три тысячи золотом за живого, целое состояние, – охотно отозвался плотный мужчина, вставая во весь свой немалый рост. – Скажи, где получить половину суммы, и я убью тебя. Согласись, я делаю выгодное предложение.

– Неужели откажешься от второй половины? Ты? – поразился Ноттэ, успевший в два движения освободить из свертка эсток и дагу.

– Все мы взрослеем со временем, – предположил крупный мужчина, добывая из тайника тлеющий фонарь. Он мигом открутил фитилек, сняв темную крышку. Бешеная рыжина волос, особенная и редкая для нэрриха примета, стала видна при возросшем свете. – Тебя вредно числить во врагах.

– Сигнал ты уже подал, слова сделались пусты, – усмехнулся Ноттэ, обнажая клинки и позволяя себе короткий прощальный взгляд на любимый эсток, много лет признаваемый лучшим из лежавших в ладони. – Люди далеко?

– Столько-то я продержусь, – осторожно пообещал враг, косясь на воду.

Он двигался по дуге, предельно вытянув руку с рапирой, кончик которой едва приметно подрагивал. Движение было скользящее, быстрое: вперед ни шага, все время вбок и даже назад, так, чтобы сместиться на тропу и загнать противника к воде. «Поставить спиной к реке, вывести под удар дальнобойного лука», – довершил Ноттэ логику происходящего, послушно поддаваясь на простенький трюк. Хотя бы потому, что на берегу спасения нет… Для нэрриха не смертельны многие раны, опасные человеку. Но удар граненого жала стрелы в незащищенную спину сделает ночь окончательно темной. Нескорое утро настигнет в подвалах Башни, где умеют спрашивать так, что смерть становится благом. Недостижимым.

Ноттэ оскалился. Его использовали, как мальчишку. Кто еще смог бы сразу прочесть старый шифр? Из нынешних, если Оллэ вне расчета, то, пожалуй, – только он, знаток наречий и поклонник каллиграфии. Кто мог вырвать тайну Борхэ, осознать ее размер и все же явиться в порт назначения, сберегая жизни и покой команды люгера? Кто, наконец, сопоставил бы полученные знания со своими мыслями и личным опытом? Кто, найдя недочеты и намеренные ошибки в теории, выстроил бы более надежную её версию… А затем глупо, бесконечно глупо не учел коварство Башни. Одно обнадеживает: Кортэ молод – всего-то, если время не внесло поправок, третий круг.

Похрустывание натягиваемой тетивы Ноттэ не услышал, но уловил всем туманом глухой враждебной ночи. Воспринял, как направление внимания. Посредственный боец от одаренного отличается числом глаз… на затылке, – так любил повторять один из наставников. Ноттэ наметил простой прямой выпад, качнувшись вперед, тронул эстоком клинок врага, позволил оружию начать разговор с сухого презрительного шипения. Сократил дистанцию до наименьшей безопасной. Тетива на миг смолкла перед гудением.

Ноттэ, выждав полмига, обозначил готовность поднырнуть под оружие противника, вычертил кончиком эстока вьюн, заплетая длинный и довольно легкий клинок врага. Кортэ отреагировал предсказуемо, отступил, заподозрив угрозу потери рапиры. Его опыт не позволял фехтовать на равных. К тому же намерения были иными: тянуть время, а никак не рисковать шкурой… Ноттэ качнулся вправо, пропуская стрелу впритирку к ребрам, через ткань рукава. Согнулся вбок и вниз, отклоняя рапиру хрипящего от боли Кортэ, который сам и поймал удар граненого наконечника. Ноттэ уже пластался по влажной траве, скатывался вниз, одновременно переходя в плавному, четко контролируемому дыханию.

Скрипнули ветки: лодка выказала себя, стряхнув пушистую зелень маскировки. Люди засвистели, подавая новый сигнал. Берег ожил, вдали зародилась перекличка голосов, окрепла, покатилась все ближе. Фонари разгорелись, смыкая кольцо облавы. Дальний берег вспыхнул сплошной рыжей лентой огня. Там, в полях, зашлись лаем собаки, заиграли охотничьи рожки, защелкали конские копыта. Затеяна, пожалуй, даже не облава, – запоздало осознал Ноттэ. Нечто большее. Идеальный капкан, созданный едва ли не всеми лучшими силами сэрвэдов Башни, с привлечением чернорясников ордена Зорких… а может, и багряные служители в деле?

Следовало немедленно исчезнуть. Единственный надежный способ, уже нет сомнения – река. Ноттэ выпустил эсток, мысленно прощаясь с клинком. Скатился в сочную зелень заводи, нащупал годный стебель, срезал. Уклонился от второй стрелы, не оборачиваясь, метнул дагу и расслышал оханье подраненного лучника. Скользнул змеёй в траве и ушел под воду. Несколькими сильными гребками – все дальше и глубже, озираясь и опасливо щурясь. Резко оттолкнулся от дна, ребром ладони проломил днище лодки и снова юркнул в глубину.

Немного паники и неразберихи – это хорошо. Мутная вода и того лучше. Если его загнали сюда, нельзя исключить использование сетей. Позорно и нелепо попасться и стать беспомощным, спеленатым – всего лишь уловом…

Вода замутилась окончательно, по щеке пополз песок, водоросли лентой обвили шею: выше по течению натянули одну или несколько сетей. Значит, худшие опасения сбываются, облава подготовлена исключительно надежно.

Ноттэ еще раз огляделся. Перебирая руками по дну и тормозя себя, стал двигаться в достаточно сильном и сложном течении вниз, к относительно близкому морю. Разминулся с лодкой, спешащей к берегу, черной в мутно-ржавом ореоле факельного сияния. Чуть подождал и снова заскользил по дну. Глубина казалась предательски мала: почти всюду, встав в рост, можно дышать, пальцами ног касаясь камней на дне. Если бы не мутность воды – из лодок неизбежно заметили бы беглеца, пока он вынужденно оставался на месте, прощупывая ближнюю сеть.

С последними струями мутной заиленной воды нэрриха поднырнул под сеть и миновал её – первую и едва ли единственную. Что осталось на его стороне? Выносливость, способность не дышать под водой куда дольше любого человека-ныряльщика. Ноттэ истратил немало времени, доводя природные таланты до совершенства тренировкой и подбором должной методики. Он пробовал дышать перед погружением глубоко и часто, впрок. Пришел к пониманию того, сколь опасна и невыгодна эта простейшая практика, грозящая обмороками, потерей самоконтроля. Обрадовался новому вопросу, удобному уже тем, что он имеет постижимый ответ, самостоятельно создаваемый и совершенствуемый: как копить запас сил?

Раха – прядь ветра, его дыхание, значит, наука о дыхании обязана полно открыться нэрриха, усердному в постижении. Он был усерден, и хотя бы в этом сейчас полагал себя правым.

Еще две сети остались позади. Кажется, его полагали оставшимся в первой клетке из сетей – там, где тонула лодка, а на берегу хрипел и выл Кортэ – и пока что именно там искали злее всего. Прогрохотал, больно ударив по ушам, удаленный взрыв. Бочонок пороха? Нэрриха уже глушат, как рыбу. Дожили…

Не менее полулиги речного дна ощупали сбитые в кровь пальцы, скользя по камням, нашаривая опору и утрачивая её. Огни на берегах сделались более редкими, удалились: глубина по срединному для русла скальному разлому выросла до двойного, а местами и трехкратного роста человека. Появились первые признаки нехватки воздуха, и Ноттэ решился ускорить движение, сочтя, что сети позади. Наверняка.

Последняя ловушка обозначилась очень скоро. Туши пяти больших лодок бросали тяжелые тени, рыжее пламя металось бликами на маслянистой воде, плясало, норовя и без волшбы изловить, показать людям нэрриха – и тем предать его. Ожерелье темных поплавков отмечало верхнюю границу сети. Люди то и дело наклонялись к воде, вглядывались во всякую подозрительную тень. За сетью ныряли и выныривали, снова погружались… Нет сомнения: и бочонки с порохом наготове. По первому подозрению их используют.

Ноттэ замер, обнимая крупный валун. Подождал немного и осторожно сместился в тень скалы, увенчанной пенным буруном. Добыл из крепления на поясе обрезок полого стебля травы. Осторожно, без спешки поднялся к поверхности – подышать через трубку, подумать. Хотелось немедленно найти капитана Вико и сказать от всей души спасибо ему, указавшему единственный способ избегнуть если не погони, то хотя бы быстрой поимки. Каменная тропа была бы ошибкой. Дорога на север – тем более. Только река давала призрачную надежду на спасение. Число факелов, лодок и лучников впечатляло. Очень точно отражало жесточайшую жажду пожилых властителей, обнаруживших источник долголетия. Наверняка уже выстроились в очередь, пихаются локтями за право зачерпнуть вечность полной чашей и отведать её соблазнительный вкус…

Человек осознал бы чужой страх смерти куда надежнее и полнее – и своевременно испугался. Нэрриха, не привыкший к подобному, недооценил силу жажды, хотя читал дневники и обязан был все понять, ведь Борхэ – понял. И сам стал жаден до чужой жизни не менее, чем любой престарелый гранд…

Как же выбраться? Дальний берег охраняется собаками. Ближний ярко освещен и не сулит ничего хорошего. Лодки стоят плотно, лучники – не бестолковые новички. Ноттэ отдышался, убрал трубку и снова спустился к самому дну. Он нужен Башне живой. Пока он жив, его продолжат искать неотступно и яростно. Не давая покоя никому, даже мельком заподозренному в знакомстве с обладателем великой тайны.

Значит, он должен умереть.

Снова ударил по ушам взрыв – ниже по течению, ближе. Упрямого беглеца старались выманить из воды. Кортэ, пожалуй, уже очнулся, вспомнил о немалой сумме в своем договоре найма и включился в игру. Тем лучше. Надо выждать, пока обшарят дно на отрезке меж двух очередных сетей и подойдут вплотную.

Ноттэ еще раз поднялся к поверхности и позволил себе дышать, наблюдая снизу игру бликов на темной воде. Затем он стал искать удобную щель для исполнения замысла. Утонувший не всплывет, и искать тело не будут. Это очевидно в случае с нэрриха – и удобно. Значит, он переиграет тех, кто счел его дичью.

Если он верно прочел и понял дневник Борхэ.

Если он внимательно слушал капитана, который якобы не давал ночью советов и вовсе не говорил – как сам он утверждает – о мотыльке на ладони.

Если имеют смысл невнятные пояснения Зоэ о танце…

Многовато «если». Но иного – не дано.

Ветер – дыхание вечности. Только люди с их смешной привычкой всему находить начало и конец, ограничивать явление в зримом его виде, только они могли придумать «последний вздох». Штиль не убивает ветер и не является признаком его гибели. Старый учитель, не оставивший дневников, наверняка не верил в смерть и не боялся её. Какой смысл опасаться приливов и отливов, смены дня и ночи, чередования сезонов года? Тело – лишь комната в гостерии под вывеской «Жизнь». Стоит ли держаться за комнату и отказываться от права выйти в большое странствие?

Покинуть кров боятся лишь те, кто ценит свой скарб. Нелепые накопления, столь тяжелые, что их не унести с собой. Власть, достаток, связи – они-то воистину смертны. Борхэ цеплялся за телесное воплощение потому, что давно и уверенно осознал: ему не с чем выйти в путь. Он растворился в накопленном имуществе. Он мечтал не о вечности, нет. Всего лишь о праве остаться вне времени. Не расти душой. Не сбивать ноги в бесконечной дороге. Борхэ желал выделить прядь раха, упаковать в непроницаемое хранилище и исключить любую убыль. Обмануть вечность. И он выяснил, как выделить раха, почти смог проявить грань, разделяющую жизнь и смерть. Он полагал важным наметить грань и никогда не переступать её.

Мотылек – символ скоротечности. Что трепетало на раскрытой ладони тогда, во время поиска Зоэ? Надежда и отчаяние, серебряная сторона крыла и черная. Закрыл крылья – и нет тебя в мире, злой рок усмехнулся, холодный ветерок потянул на сторону смерти… Распахнул крылья – и засветился надеждой, яркой наперекор любым бедам. Учитель однажды сказал: человек умирает дважды. Именно первая смерть – когда внутренний мир делается пустыней – и есть необратимая кончина души, лишающая вечности.

Танец – раскрытие души. Зоэ впервые дала это понять точно и тонко. Ничего нельзя добавить к тому, чем ты являешься. Ложью будет все показное, смысл имеет только идущее от души.

Ноттэ улыбнулся, на ощупь забрался в щель у дна. Как много можно успеть обсудить в мыслях, готовя свою смерть! Иначе не исполнить задуманное. Борхэ намеревался копить личный запас раха. Сейчас требуется противоположное. И, как полагал Ноттэ – допустимое, в отличие от исходной идеи. Нельзя насильно опустошить чужой внутренний мир, забрать себе свет. Зато допустимо у себя внутри устроить штиль, для наблюдателя подобный смерти.

«Я готов к дороге, – мысленно признал Ноттэ. – Я устал от жизни скупердяя, скорбно тянущего тележку с вопросами. Я надорвался. Мне не осилить груза незнания. Пора умереть, то есть – измениться. Я выйду в новый путь налегке. Отброшу прежние вопросы и не сочту их – ценностью.»

Взрыв грянул рядом, мучительно ударил по ушам, и соседство смерти сделалась явственной во мраке оглушенности. Ноттэ мысленно вслушался в звучание древнего слова, судорожно повел рукой, словно норовя нащупать несуществующий пупок. Горячий клубок раха дрогнул, отзываясь и умещаясь в ладони. Во тьме окончательной слепоты и немоты опустело тело. Личность стала воистину лишь биением крыльев мотылька на ладони.

Так близко подходить в небытию – неоправданно. Это самонадеянно: всерьез проверить, пустыня ли твоя душа? Никчемным созданиям, беспричинно нырнувшим в небытие, не найти обратного пути к поверхности… Мотылек на ладони то складывал крылья, наполняя все существо отчаянием – то распахивал их и дарил надежду. Черное-белое, черное-белое. Никаких полутонов. Только бурливое бытие и смертный покой. Две крайности. Все дальше и дальше, сливаясь в точку. И опять это неизбежное, мучительное – присутствие в бархатной пустоте в виде горошины, еще не освобожденной из стручка, еще не упавшей в почву, но уже готовой прорасти жизнью…

Первым телесным ощущением, вернувшимся властно и резко, стало удушье.

Следом явился холод. Боль деловито дернула позвоночный ствол и взялась проверять нити нервов, каждую жилку. Тело скрутила судорога, и только узость щели спасла от серьезных ранений. Вторая судорога выгнула в дугу, до предела оттягивая назад голову, выворачивая плечи, выкручивая жилы на ногах. Ноттэ ощутил, что кричит, и с криком теряет жалкие остатки воздуха. Захлебывается, гибнет повторно и уже окончательно. Последним усилием он выдрал непослушное тело из щели, рванулся вверх. К солнцу! Ослепительному, великолепному солнцу, окутанному венком золотых бликов речной поверхности.

Нестерпимое сияние сжигает все существо и наполняет ликованием.

Первый крик – он никогда не утрачивает своей воистину волшебной силы. Он запоминается на всю жизнь… новую, начатую с чистого листа.

Ноттэ нащупал скалу, рывком вытянул себя из воды и зашелся кашлем. Холод не отпускал, вода горной реки настояна на льду.

Мир сгорел, он чернее бумажного пепла, солнце не пощадило глаз.

Постепенно выносливость нэрриха справилась с бедами. Ноттэ отдышался, проморгался, растер непослушными руками сведенные судорогой ноги. Шипя и хрипло ругая себя, то ли пополз, то ли поплыл в сторону берега. Наконец, он выбрался на острые камни отмели. Замер, улыбаясь солнцу и продолжая слепнуть с закрытыми веками, но – глядеть на него, ослепляющее. Прекрасное, как сама жизнь.

Как замечательно быть частью и – видеть весь этот мир!

– Может, построить маяк? – хрипло предложил Ноттэ самому себе. – Я мотылек, я лечу к солнцу, я знаю, что это счастье – сгореть и раствориться. Но куда большее счастье – остаться собой, маленьким человеком на берегу…

Он рассмеялся, лег, не обращая внимание на острые кромки камней под спиной и шеей. И стал греться, всей кожей впитывая солнце. Светло-соломенное, как лучшее вино. Терпкое, пахнущее цветением, пьянящее и легкое.

Мысли текли лениво, как гладящий щеку ветерок с моря.

Само собой, он провел в щели всю ночь и еще некоторое время, пребывая между жизнью и смертью. Он слышал о подобной практике, но прежде не мог её исполнить, не хватало опыта. Стоп, отговорка. Причем здесь опыт? Он боялся подойти к грани, он боялся себя и всех вопросов, висящих камнем на шее. Он понятия не имел, чем обосновать право на возвращение. Оказывается, страх не держит в жизни, лишь вынуждает бежать от смерти. В жизни держит иное. Сейчас – всего лишь слово, данное Зоэ. Как она там, на острове? Почти одна, если не учитывать старого моряка с «Гарды», тот сошел на берег по своей воле, да еще с колючим упрямством: мол, здесь останусь и не буду слушать даже капитана. Мыслимое ли дело, неразумного дитёнка бросать посреди моря?

Ноттэ потянулся, сел, осмотрел жалкие обрывки, в какие превратилась рубаха. Презрительно скривился, ободрал с плеч шелк, скомкал и сунул под большой камень. Снова лег – теперь на живот.

Кортэ не подвел. Вот уж – безусловно. Златолюбец примчался сюда, к устью реки, едва очнулся, ведь он старался отрабатывать свои денежки. Хотя бы часть обещанного норовил сохранить – то, что полагалось за подтверждение смерти Ноттэ. Кортэ по-своему опознал происходящее, едва клубок раха оказался вырван из тела и настала неопределенность вне жизни. Тогда Кортэ – да и любой нэрриха – воспринял смерть подобного себе, такова способность детей ветра.

Всякий нэрриха – по сути прядь раха, он, даже не вслушиваясь в себя, неизбежно чует кожей бритвенно-острый лед нездешнего ветра. Для нэрриха смерть иных подобных страшна, она сдирает шкуру и норовит освежевать сознание. Рана чужой души раскрывается ужасом. В ушах и где-то глубже, в самой голове, отдается погребальной жутью волчья обреченность. Зачастую нэрриха, впервые познав это ощущение, подвывает, скулит, не в силах удержаться.

Костлявая донья в темном плаще пригласила на танец, и отказывать невозможно, ведь она уже поманила бледной рукой… Так шепотом описывают в Эндэре последний путь. Низвергая прежних богов и рисуя образ нового, даже Башня не осмелилась покуситься на роль безликой. Или отрицать её, ввергая непобедимую в гнев.

– Я умер, меня более не ищут, – сообщил себе Ноттэ. – Удобно.

К горлу подкатился комок смеха. Яснее ясного: Кортэ присвоил эсток и дагу, убедив себя, что одолел врага и взял трофей в честном бою. Он тщеславен. Теперь бросится в столицу, искать поверенных покойного и добывать у них сведения о его золоте. Не мог ведь столь взрослый нэрриха, как сын заката, не владеть хотя бы одним сундуком несметных сокровищ? Ноттэ ощупал тощий кошель на поясе. Поверенных у него давным-давно нет, как нет и желания копить сокровища. Деньги притягивают врагов и беды вернее, чем любое проклятие. В кошеле трутся десять эскудо. Позвякивает горсть серебряных песет. Пустяк, обеспечивающий сегодняшнюю сытость, не более того.

Ноги наконец-то согрелись, умиротворенность посетила сознание, окончательно закрепила его в жизни. Ноттэ пошевелил пальцами, вздохнул – и нехотя поднялся, отряхнул песок. Жизнь замечательна, пока глядишь в синеву небес и ничего не делаешь. Созерцание – удел мудрых. Не обладая мудростью, приходится суетиться, наполняя жизнь ущербной мелочностью быта. Уже шуршат, валятся на плечи ворохом, новые вопросы, и ты обречен искать ответы. Чистый лист – так красиво он придумал и представил… Глупость, лишь образ. Чистым лист не был даже в тот день, когда ты явился в мир первый раз. Очищение разума – это и есть, может статься, важнейшая и пока непосильная работа.

Но – время отдыха иссякло, пора действовать.

А кругом – марево душного лета. Пустой берег, одинокий штрих рыбацкого паруса у горизонта. Чахлая зелень тянется к воде и буйно расцветает у самого берега. Ни голоса – ни вздоха поблизости, даже поверить сложно, что была та ночь, псы перекликались через реку, люди визжали и лаяли приказы злее собак, пламя пятнало воду ржавчиной, делая реку лоснящейся змеиной шкурой… Облава свернута, служители Башни ушли. Понять бы: сегодня или вчера? И где гранд, который осмелился охотиться на нэрриха? Нелепый, как все исполнители. Нет для него ни единого удачного исхода в деле!

Упустить Ноттэ – проиграть, обречь себя на общение с ним же, весьма строгим к врагам.

Поймать Ноттэ – проиграть, стать знающим слишком много, заведомо лишним в дележе бессмертия.

Принести весть о смерти Ноттэ… Когда люди прощали вестникам их дурные вести?

Сейчас гранд либо сидит в лучшей гостерии Мары и пытается отсрочить неминуемое, либо движется в сторону главного эндэрского оплота Башни, на ходу выплетая впрок и опробуя на прочность прихотливый узор доводов относительно своей полезности и чужой виновности.

Ноттэ побрел вдоль берега вверх по течению, иногда забираясь по колено в воду, иногда прыгая по камням. Недавно путь к морю был прощупан в глубине главного русла до последнего камешка, он содрал ладони в кровь, превратил ногти в ноющие болью обломки… Тот путь казался непосильным, непомерно долгим. Днем и по берегу он выглядел приятной прогулкой. Скоро Ноттэ добрался до места, где встретил засаду Кортэ. Там нэрриха не задержался, лишь глянул мельком на затоптанный берег – и побрел дальше вверх по течению, прошел еще пол-лиги, до главной переправы.

– Сеньор дон, глядите, какую я поймал рыбу, глядите же, я сам поймал, вы видите? Она огромная, такая большая, что я сам едва верю, что это я её поймал, но я чистую правду вам говорю, клянусь… – немногословно, в общем-то, начал знакомство с шагающим вдоль ручья чужаком рыбак лет пятнадцати.

Ноттэ остановился, внимательно изучил рыбину – не особенно крупную, но все же достойную стать поводом для гордости. Мальчик размахивал руками и так усердно, подробно рассказывал о своем улове, что не выслушать было решительно невозможно. И невежливо. Никто из живущих близ Мары не поймет подобного поведения, тем более проявленного в отношении несчастного недоросля. Местный дурачок умудрился недопустимо соединить приветствие простолюдину с обращением к знати – «дон»… Ноттэ сел на плоский камень, сам измерил ладонью рыбину и еще раз выслушал подробности относительно наживки и клева. Счел, что слабость ума не обязательно дополняется дурной памятью или отсутствием внимания. И был вознагражден. Мальчик знал о «шумных наглых гостях, которых никто не звал, а они явились и топтались у отца на огороде, представляешь, топтались!». Окончательно злокозненные доны ушли вчера на закате, зато сгинули все враз, а обещанных денег не дали, и это понятно: кто верит чужакам? Разве дураки, а только отец не глуп, он-то сразу сказал…

Рыба была измерена еще раз, и еще. Ноттэ с неутомимым терпением процеживал болтовню через сито внимания, как золотоносный песок. Конечно, мальчик слышал о нэрриха, плотном и рыжем – «шумный он, страшный, на агромадном коне проезжал, да, да. Такие всегда в столицу лезут, нахрапом брать чужое». Еще было всем известно, что очень важный человек живет в Маре, «целую улицу занял, совсем главный, его и видели только издали, да». Человек этот утром, вроде бы, еще оставался в городе.

Когда новости были повторены в пятый раз, пришлось придумывать ответные, называться путником, жаловаться на дороговизну столичной жизни и разорение, на жару и жадность загадочного управляющего. Сетовать: злые люди – те, что с собаками были – отняли имущество и прогнали с дороги. Теперь придется идти в Мару и там искать правду. А пока что голод донимает жестоко, очень хочется купить замечательную рыбину и немедленно её запечь на углях…

Ноттэ нескоро выбрался на дорогу и побрел к порту. Он перестал слышать журчание реки лишь в ранних душных сумерках, пробуждающих жажду и наполняющих яркостью мечты о прохладном сидре. Помимо рыбины нэрриха купил у хитрого дурака за полпесеты – то есть ужасно дорого – старую соломенную шляпу, добротную рубашку с одной аккуратной заплаткой на боку, небольшой заплечный мешок и составляющие весь его груз две черствые лепешки. В голове изрядно шумело после общения с крикливым недорослем. Хотелось сесть во дворе тихой гостерии и размочить сухой горох сплетен если не тагезским сидром, то хотя бы местным молодым вином. Обдумать произошедшее еще раз, решить без ошибки: куда двигаться дальше?

Порт оказался закрыт, подступы к нему перегорожены сэрвэдами Башни, которые лениво и без злости переругивались с городскими рыбаками, в большинстве своем лишенными права даже увидеть свои лодки, не то что выйти в море. Азарт охоты улегся, осталось лишь тупое недоумение промахнувшегося голодного хищника. Гранд пребывал в порту. Гранд все еще не придумал оправдания провалу большой игры.

Ноттэ выбрал самую тихую гостерию, поселился и заказал ужин. Тщательно очистил тарелку, до блеска – возвращение к жизни отразилось на аппетите наилучшим образом. На настроении тоже, и Ноттэ долго со вкусом болтал с хозяином заведения, посвящая его в сложности столичной винной торговли и невнятность пристрастий состоятельных донов. Которые порой не способны оценить вина, понимая лишь звон золота и ревность к чужим закупкам. Хозяин заведения в свою очередь жаловался на торговлю рыбную, погибающую на корню из-за упрямства сэрвэдов, явившихся сюда, как наказание высших сил за неведомые грехи. В море не выпускают почти никого, а немногие лодки, всё же отпущенные за уловом, по три раза осматривают, торговые же шхуны заворачивают из порта еще на подходах – что это за жизнь? Одна радость: завтра гранд покинет город, это все говорят, настолько все, что сомнений уже более нет. И сил терпеть незваных гостей – тоже…

– Ты третий за полный месяц постоялец, с кого я получил хоть одну песету, – страдал хозяин, уже не скрывая раздражения и плюхая на стол новый кувшин вина. – Глянь: мирланское, еще под печатью, невскрытое. Пей, мне уже и не жаль, я разорен, я могу гулять и смеяться, как последний бездельник. Люди Башни пили и ели вволю, а оплатили не по божески, нищим больше подают.

– Мирланское, к тому же позднее, – согласился Ноттэ, крупными глотками отпив треть из кружки и принимаясь катать вино на языке. – Не ожидал испробовать здесь напиток, достойный столицы. Если бы гранд повнимательнее изучил твои погреба, выбрал бы эту гостерию и оплатил сполна.

– Да вон что он выбрал, – хозяин неопределенно махнул рукой в сторону порта. – Хосе сперва так загордился, что забывал здороваться, никого не слушал, отговаривался спешкой и делами. И озолотился он? Как же… Смеется веселее моего, потому что терять ему уже окончательно ничего не придется. Разгромили вчера его заведение, в гневе пребывали, посуду перебили, столы порушили… Нэрриха гулял и новым клинком хвастался, спьяну рубил стены. Пойди с такого стребуй плату! Одно хорошо, коня утром вывел и в столицу умчался. Воистину, чем дальше власть, тем она безобиднее.

– Тогда – за скорое освобождение порта, – подмигнул Ноттэ.

– Воистину, – важно согласился хозяин, повторяя значимое и интересное слово.

Ночь уже легла на городок и пристала плотно, как смола. Всякая щель черна, и любая тень – мрак без отсветов и бликов. Ноттэ попрощался с хозяином и удалился отдыхать, прихватив доставленные по его просьбе листки бумаги и чернильницу. Ровным почерком изложил необходимое, свернул в трубочку и припрятал до поры. Лег, прикрыл глаза и стал слушать, как успокаивается гостерия, как скрипят запоры дверей, последний раз проверяемые хозяином. Как за стеной по улочкам топают сэрвэды, переругиваются и жалуются на жизнь. Им надоел убогий порт не менее, чем сами они – жителям Мары.

Наконец, городок забылся сном, окончательно затих, даже коты поделили скудные остатки рыбацкого улова и полуголодными разбрелись на охоту.

Ноттэ встал, осторожно приоткрыл рассохшуюся дверь. Выскользнул во двор, еще раз прислушался. Море дышало прохладой, даруя благословение усталому берегу. Звезды серебрились чешуйками небесной рыбины. Ноттэ улыбнулся, вдыхая любимый ветер – и полез на стену. Едва ли задуманное можно счесть мудрым. Но отказаться непосильно. Нэрриха крался и тек в тенях, он стал – невидимка, и на сей раз не беглец, а игрок с козырем в рукаве. Было странно ощущать, как отросшие за время плаванья на «Гарде» волосы щекочут шею и чуть вздрагивают, принимая дуновение ветра. Почему нэрриха так боятся признать себя прядью его? Почему не желают позволять старшему гладить по голове и дарить щемящее, болезненное ощущение родства, утраченного не полностью, горчащего – но важного и ценного… Может статься, дети ветра ведут себя совсем как дети людей, которые, взрослея, упрямо убирают голову из-под ласковой мамкиной руки, наивно самоутверждаясь через отречение от родительской заботы.

Во дворе облюбованной грандом гостерии горели масляные лампы. Орденцы в багряных одеяниях молились и вкушали скудную и пресную, подобающую их сану, пищу. Сэрвэды в сторонке переговаривались и сонно тянули вино, цедили сплетни и глотали зевки. Им было скучно. Они точно знали, как в эту ночь охрана бессмысленна и не нужна. Нэрриха Ноттэ погиб, нэрриха Кортэ уехал – кто еще может угрожать покою? Прочим эта игра чужда, да и гранд им не нужен.

Ноттэ старательно обогнул двор и спустился с крыш у кухни. Канул в темноту коридора, наугад выбирая путь и полагая, что здешние гостерии похожи, лучшая комната в них та, куда не доносится шум улицы.

Гранд не спал. Он лежал при погашенных огнях, одетый в дорогу и не готовый начать путь, вполне вероятно ведущий к гибели. Разобрав намеренный скрип стула, не вздрогнул и не обернулся.

– Что тебе, ненасытный? Плату получил, да еще и сведения о планах того, кто тебя интересовал. Новых заказов нет, сказано же.

– Со мной ты вовсе не рассчитался за прежний найм, – тихо возразил Ноттэ, не сомневаясь, что гранд раздраженно беседует с тем, кого счел Кортэ.

– Клянусь спасением души, – свистящим шепотом охнул гранд, сел и резко обернулся. – Ты? Святые заступники, оградите…

– Не буди святых, они и так по твоей милости завалены просьбами, не отдыхают, бедолаги… А я даже не призрак, – уточнил Ноттэ, усмехаясь живучести предрассудков, лишивших голос гранда зычности. – Хотя… понимаю тебя. Убиенные к тебе, пожалуй, должны валить толпами и требовать отмщения. Ты даже не злодей, ты просто исполнитель. Исполнительный исполнитель.

– Свят-свят… двое подтвердили, что ты умер, – тем же сиплым шепотом отметил гранд, благоразумно не делая попыток звать на помощь.

Еще бы! Ноттэ как раз теперь с интересом изучал парные стилеты, любимое оружие самого гранда. Узкие, как жала, и наверняка столь же ядовитые.

– Двое? С размахом меня ловили, однако же.

– Всех, кого мог, собрал и оплатил, вы слишком опасны, о сын заката, – заискивающе-почтительно уведомил гранд, сменив и тон, и обращение. – Если вы не перекупили их, тогда… тогда как же?

– Разве твоя очередь спрашивать? Дыши и радуйся, что я дозволяю тебе дышать и радоваться.

– Пока дозволяете, – мрачно предположил гранд, опираясь спиной о стену и щурясь. – Темно…

– Так зажги свечу, я не против. Только окно прикрой.

– Уже прикрыто… Не могу понять, зачем я угоден вам живой. Сверх того, – грустно и без фальши добавил гранд, – не понимаю, зачем сам я искал вас и ловил. Я уже прочел записи Борхэ от первого до последнего слова. Вам я могу признаться в столь дерзновенном нарушении запрета патора. Сплошной обман! Никакого продления жизни для людей. Лишь ваше… то есть его выживание за наш счет. По крайней мере, именно таковы мои выводы после поспешного изучения сохранившихся страниц.

– И они верны. Если бы я пожелал жить вечно, я мог бы стать бессмертным, расходуя на питание своего раха чужие души. Но я не Борхэ, тебе это известно. Чего же ты ждешь? Сообщи Башне, что похоронил и меня, и заодно страшную тайну. Значит, ты герой, спас людей от истребления злодеями нэрриха.

– Бездоказательно, – гранд огорчился сильнее прежнего.

– На, держи, – хмыкнул нэрриха. – Я изложил на бумаге свои соображения. Так сказать, еще при жизни. Покойному Ноттэ должны поверить.

– Осмелюсь спросить: вам с того какая польза?

– Неужели ты приехал сюда без оговоренного? – подался вперед нэрриха. – Мой учитель не оставил дневников, но хоть что-то могло уцелеть, даже должно было. Самое незначительное для вас. Любая мелочь. Ты не мог явиться в порт без платы по договору, пусть и неполной. Ты ведь знаешь, гнев взрослого нэрриха не к пользе Башни.

Гранд пожал плечами, прошел к дорожному сундуку, долго в нем рылся и наконец добыл невзрачную, потертую шкатулку. Передал нэрриха, снова сел на кровать.

– На стул и руки сюда, я не люблю случайностей, – буркнул Ноттэ, рассматривая и ощупывая шкатулку.

Гранд пересел, сгорбился, задумчиво изучил оказавшегося теперь совсем близко гостя, одетого хуже, чем многие рыбаки в городе, рубаха вон – грязная, с заплатой… Лицо бледное, осунувшееся. Волосы отрасли и неопрятно падают на лоб, лезут в глаза. Да сколько ни гляди – тощий пацан, деревенщина, таких в любом селении один-два, не особенно умных, но вполне безобидных. Разве в нем можно заподозрить силу, не сравнимую с человеческой? И как постичь загадку: чем больной старик так привязал нелюдя полвека назад, что и поныне этот канат прочнее любых иных? Стоило упомянуть имя – и сын заката, как невесть с чего принято звать этого нэрриха, явился, молча выслушал условия договора и так же молча вскинул на плечо легкий мешок, содержащий красную шелковую рубаху и задаток в золоте – то есть одежду найма и столь малую его плату, что она не привлечет и человека без особенных талантов.

– Чем старик зацепил тебя… вас? – вслух удивился гранд. – Он был всего лишь писарем, он и грандом-то числился лишь по милости высших. Так, бумажный червь, каких в любом архиве из пяти – пять.

– Он был человеком. Уж поверь мне, повидавшему вас немало, это – редкость. Человек способен создать в своей душе целый мир, ничуть не менее сложный и цельный, чем внешний. Потом он уходит, свет гаснет и живущим остается только память, – Ноттэ грустно выговорил очевидное для себя. – Моя память. Ты в ней меньше пылинки, а он…

Ноттэ тяжело вздохнул, переставил стул ближе к свече и открыл узкую шкатулку. Совсем маленькую: длиной в ладонь, не более. Внутри свободно размещался один листок бумаги, свернутый в трубку. Серый, с обтрепанными краями, смятый и позже не очень аккуратно расправленный. И всего-то три строки, заполненные знакомым мелким, без изъянов, почерком… Вернее, в первой все идеально, вторая вполне хороша, а третья лишь начата и оборвана на полуслове.

– Он был самым мирным из людей, зачем понадобилось травить его? – застарелая боль снова ранила сердце.

– Если скажу правду, жизнь оставите? – жадно уточнил гранд.

– Мы с тобой повязаны тайной, – вроде бы согласился Ноттэ. – Пока я мертв, ты исполнил свой долг и имеешь право жить… это очевидно. Но берегись, я могу и воскреснуть для мира.

– Я все понял. Но гарантии, хоть слово.

– Хоть? – рассмеялся Ноттэ. – Ты ведь знаешь, я исполняю обещанное. Но ладно же. Золото из кошеля сыпь сюда, оплати мою сговорчивость и успокойся. Так тебе понятнее. Еще присмотри, чтобы городку воздали за причиненный ущерб, меня тут вкусно накормили ужином и я благодарен. Наконец, надеюсь, ты осознаешь, что снова встречаться со мной не стоит?

– О, да. – На лице гранда обозначилась осторожная тень улыбки. Даже наметилось некое превосходство выигравшего, едва он отстегнул кошель и монеты звякнули о столешницу. – Мы достигли соглашения. Вот сорок эскудо, весь мой личный запас в нынешнюю ночь. И ваш вопрос… Ответ так очевиден! Гранд Альдо мог стать патором, но и гранд Луиджи желал того же. Смерть одного из них решала вопрос окончательно. Луиджи распорядился отравить писаря и сообщил вам о злодеянии через своих личных сэрвэдов. Альдо мог бы оправдаться, но, полагаю, не успел.

– По крайней мере, ты не солгал… Глупая возня, жестокая, отнимающая жизнь у тех, рядом с кем вы все – даже не пыль, а нечто еще мельче, – поморщился Ноттэ. – Я пришел к верному толкованию событий через три года после гибели Альдо. Так, на будущее: не советую портить жизнь тем, кто мне дорог. Хотя бы помня о Луиджи. Тень Башни велика и способна сберечь немало тайн, в том числе рукотворных…

Улыбка прочертила на молодом лице нэрриха черные складки, вдруг сделав его жуткой посмертной маской. Гранд отшатнулся, прикрыл глаза. Нелепо бравировать знанием перед тем, кто старше своего облика… Кто выглядит юношей, но в нужный момент не забывает напомнить о своем истинном лице, о подлинных возможностях. И как напомнить! О судьбе Луиджи знают лишь те, кто имеет доступ к тайне высших. Став патором, он управлял делами Башни более двадцати лет и оставил о себе самую добрую и светлую память в Эндэре. Много делал для бедных, истово молился, стойко переносил страдания прикованности к ложу, своего ужасающего бессилия даже руку поднять без посторонней помощи… За него молились во всяком доме, желая праведнику здоровья. Знали о постигшей патора беде: сразу после обретения сана Луиджи оступился, гуляя по берегу. Говорили, он скатился с насыпи в прибрежные гроты, именно там его и обнаружили после десяти дней старательных, но уже безнадежных поисков. Никогда, ни с кем патор не разговаривал о тех десяти днях. За все двадцать лет при власти ни разу он не искал помощи у нэрриха, словно этих существ не было в мире. Уже находясь при смерти, патор продиктовал несколько посланий. В одном из них просил передать старую шкатулку – эту самую, теперь лежащую в ладони Ноттэ – «тому, кому она предназначается, без всякий условий и обязательств». И добавлял: совесть лучше полагать понятием нематериальным, так полезнее для здоровья. Но последнюю волю не исполнили.

Гранд ощутил каплю пота, мухой ползущую по спине. Едва нашел силы поглядеть на собеседника, заново ужасаясь противоестественному сочетанию юности лица и всезнающей, безвременной жути, сокрытой во тьме бездонных глаз.

– Я не задавал вопроса об участи Альдо, лишь посетовал на несправедливость жизни, – усмехнулся Ноттэ, – ты поспешил с ответом… И даже разбудил желание задать новый вопрос. Мы, нэрриха, так любим играть в вопросы. Еще мы способны выискивать ответ долго, очень долго. Если сочтем его интересным.

Вторая капля поползла по спине, гранд передернул плечами, уже не пряча замешательства, переходящего в настоящий страх. Нэрриха погладил шкатулку, убрал в небольшую сумочку у пояса. Звякнув стилетами, выложил на столик оба и принялся рассматривать ножны более старого, с серебряной отделкой еретического южного стиля и витым шелковым шнуром, прикрепленным к рукояти.

– Патор Паоло, кажется, привык бывать у поющих колодцев. Для кого он вызывал эхо? Борхэ, Кортэ, я, еще кто-то… положим, Вион.

– И это ведомо, – ужаснулся гранд очередной точной догадке.

– Простая логика. Он молод и азартен, к тому же всегда желал одолеть меня, – охотно пояснил Ноттэ. Почти весело прищурился, – в честном бою, и это отличает его от Кортэ. Полагаю, он бушевал, почуяв мою смерть.

– Бросил мне под ноги золото, пригрозил смертью всем, кто еще раз позовет его и обманет, проклял Башню, – шепнул гранд.

– Дешево отделались. Кто убил Оллэ, не спрошу, незачем слушать ложь знания или незнания. Мне полезнее знать иное: когда не стало старшего? Осенью?

– Да, – гранд обрисовал ответ одними губами, бледнея все сильнее.

– Он имел опасную привычку приезжать всякий год в Барсу в сезон сбора винограда, – грустно кивнул Ноттэ. – Ты или иной исполнитель… приглядел за делом?

Гранд ощутил, как каменеет шея. Отрицательно покачать головой было необходимо, жизненно важно. Но тьма во взоре нэрриха не могла обмануться, она теперь казалась бесконечно древней и воистину всезнающей. Она не отпускала ни на миг. Воздуха не осталось в горящих легких, жизнь сделалась всего лишь ниточкой пульса, бессильно дрожащей на виске. Пот облепил тело роем навозных мух, щекочущих кожу. По спине, предвещая приход безликой, скользнул вьюжный ветерок, описанный в старых книгах одним из нэрриха, пожелавшим рассказать людям, как он ощущает смерть подобных себе…

– Лет сто назад я был мстителен и отправлял предателей в южную пустыню, к дикарям. Живет там одно занятное племя, – очень тихо молвил нэрриха, продолжая глядеть в упор. – Полвека назад я счел, что смерть сама по себе наказание. Но позже передумал. Ты ведь знаешь, что совесть может оказаться не пустым словом? Вижу, знаешь… Поезжай к патору, усердный исполнитель. Игру следует завершить. После разговора с Паоло ты уж сам займись спасением жалких остатков своей души. Или жди, пока у меня найдется время. Пример святого Луиджи доказывает, что безнадежных людей нет.

Улыбка нэрриха стала неприятно-ласковой. Он встал, подхватил кошель и беззвучно покинул комнату. Гранд выдохнул сквозь зубы, ощущая во рту неприятный привкус железа, а еще крови из прокушенного языка. При попытке пошевелиться вздрогнул и замер. С ужасом перевел взгляд на свои руки. Оба стилета были загнаны в столешницу по рукоять. Один касался правого запястья, пришивая к дереву ткань рукава. Второй точно так же ограничивал подвижность левой руки. Ядовитые, бритвенно-острые жала только что неощутимо лизнули кожу, не оставив ни единой царапины. Совесть пока что оставалась словом, как и предупредил нэрриха. Самым главным словом в жизни, позволяющим надеяться на то, что новая встреча с сыном заката не состоится…

Глава 5. Ветер переменчив

«Вопросы бывают различны куда более, чем любой иной предмет, доступный для прикосновения пальцев или мысли. Одни мертвы, иные же живы. Одни пусты, иные же полны. Одни ядовиты, иные же целительны. Одни указатели, иные же ложные знаки, уводящие от пути исповедимого…

Чему можно научить, если и сам ты – лишь путник, если и сам бредешь в полумраке, полагая душу свою слабым светочем, не имея иных источников, ибо не можешь ни осознать, ни воспринять яркости сияния Бога.

Так скажу: лучшие вопросы – они суть лоза виноградная. Ухода требуют, пригляда – и постоянного, неустанного труда. Надобно отсекать лишнее, удабривать почву и заботиться о поливе. Ограничивать урожай, оставляя лишь небольшое число зреющих плодов мысли. Собирать грозди рассуждений бережно, в должный срок. Выдерживать сок, давая ему снова время, ибо ничто не полезно живому вопросу более, чем труд и выдержка.

Но что тогда ответ? Одному он – хмель в голове и утренняя пустота, отвращение ко всему миру и к себе самому. Иному же – глоток вина, вмещающего весь свет, впитанный лозами, весь ветер и всё лето, создавшие урожай, весь труд людей с их удачами и разочарованиями… Нет, настоящий живой вопрос не ответом ценен. Но тем усердием и временем, какие позволили взрастить мысли до зрелости.

Иногда причастность и понимание важнее всего остального. Вино посильно купить за золото всякому человеку, накопившему средства любым путем. Не в вине истина, не откроет оно пустому душой ни единой тайны из тех, какие мы бессильны облечь словами.

Живые вопросы – они не окупаются чужим трудом. Порой и целой жизни мало, чтобы составить ответ. Но ты уж сам выбери: копить золото или растить лозу…»

Бертран поморщился и отложил лист. Снова подтянул ближе, добыл из шкатулки другой, старый, с обтрепанными краями. Придирчиво сверил почерк, цвет чернил, пробелы меж строками. Пойди пойми, что может быть важно для существа, если оно не человек? Одна ошибка – и вся игра окажется бесполезной… Хуже, старые листки могут содержать тайный шифр или не проявляемые без особенного состава знаки, а то и второй текст.

– Мы трижды проверили, ваше величество, – осторожно уточнил доверенный переписчик. – Никаких пропиток, следов игольных проколов или же иных хитростей. Скопировали всяческие мелочи, даже самые крошечные брызги чернил с пера и две кляксы. Каждый лист начинается точно с той строки, что и оригинал. На том же отступе от края бумаги. До знака, до линии безупречно повторено.

Переписчик был немолод и гнул спину с усердием, подобающим его ничтожному происхождению. Но не падал ниц и не исходил лестью: помнил о степени гранда, полученной на факультете философии и второй – медицинской – делающей его не только полезным, но порой незаменимым. Надежный придворный медик, знающий противоядия и по соображениям идейным не желающий составлять яды – большая редкость. Сокровище.

– Гранду не пристало лгать, а мне, покровительствующему вам – сомневаться в честности, – вроде бы успокоил Бертран, не оборачиваясь к почтительно склонившемуся пожилому человеку. – Вы ведь гранд, зря что ли моя августейшая жена осыпала золотом захудалый стадиум, переведя его в столицу и даровав немалые привилегии. Атэррийский университет, – король усмехнулся, – красиво, слуху приятно. И, хотя мнение патора о сем названии в звучании несколько иное, вас не тревожат сэрвэды. Даже багряные не вершат судов веры в стенах университета.

– Мы все силы…

– Надеюсь. Но если сил окажется недостаточно, если эта работа неполна и нехороша, мы рассмотрим с вниманием послание патора Паоло, полагающего богоугодными лишь два факультета из пяти. Идите.

Гранд молча удалился, король еще некоторое время рассматривал листки, пытаясь найти самую малую разницу между подлинником и списком. Придраться было решительно не к чему. Бертран тронул шелковый шнурок. Дон Хакобо возник в дверях одновременно со звуком колокольчика. Он принадлежал к доверенным людям Изабеллы и порой позволял себе намекать королю на его двусмысленное положение соправителя. Он советовал интересоваться мнением её величества по самым пустяшным вопросам. Сероватая, какая-то змеиная, кожа лица дона не меняла цвет никогда, и король порой подозревал: Хакобо врожденно лишен способности чувствовать боль, страх и что-либо еще. Даже загар словно бы не решался напоминать дону Хакобо о смене времен года. В складках век прятались мелкие бесцветные глазки, двигались на лице лишь губы, и те – скупо, по мере необходимости. Невыразительность сделала свое дело, лицо так и не приобрело глубоких морщин, натянутая кожа выглядела молодо. Лишь веки выдавали возраст. Да еще, пожалуй, короткие усики – сивые, как и пряди у висков.

– Дела на севере неплохи, – дон начал отчет, едва прикрыв дверь. – Вот разве… племянница её величества, о коей вы так переживаете, увы, занемогла.

– Бедняжке очень плохо?

– Все хуже. Сие горе удручило всех Коннерди и де Фарья, и знаете, вразумило их, бывает и так… Вот ответ на ваше послание, они наконец-то соизволили и прочесть, и оценить предложение.

– Мы довольны, что горе не лишило их ума, – улыбнулся король, принимая письмо и быстро его просматривая. – Здравствует ли наш брат на островах?

– Все благополучно, дела не позволяют ему и взглянуть на юг, пока что это без перемен, – дон Хакобо помялся и осторожно уточнил: – я молился в обители по пути с севера, и благочестивый служитель веры указал, что патор Паоло ожидает неких вестей из столицы. Патор тоже молится за вас и за успех южной кампании. Моя королева набожна и ей, пожалуй, новость покажется важной.

– Паоло святой человек, – Бертран воспользовался своей самой милой, прямо-таки юношески-наивной, улыбкой. – Пожалуй, есть для него вести, пишите. Отсылаю нечестивые записи и надеюсь на обретение столицей благодати… далее заверения, все прочее.

Дон Хакобо кивнул, шагнул к письменным приборам и заскрипел пером, не сутуля спину и иногда бережно поправляя кружево манжет. Заверения и «все прочее» он ловко разместил на одном листке, плотным красивым почерком. Король прочел, усмехнулся и подписал, указал на стопку старых, потрепанных бумаг.

– Письмо и эти заметки следует передать Башне, так решили мы, Изабелла действительно набожна и ереси не терпит. И… что вас вынудило затаить дыхание, мой отважный дон?

Хакобо неопределенно шевельнул плечом, свернул письмо и без вздохов, с обычным спокойствием упаковал в дорогу. Причина невысказанного вслух опасения была слишком очевидна. Она не подлежала обсуждению.

– Сын штиля дал нам совет, и мы не нарушаем своего слова, – улыбнулся король. – Но мы правим людьми и не намерены предоставлять привилегии нелюдям, а тем более допускать для них право становиться советниками. Благо страны превыше многих иных соображений, мой дон. Мы сами решим, что ныне важнее: тишина у южных границ или же звон клинков.

– Но…

– Мой друг, мой наивный, сердечный, трогательно-заботливый друг Эо покинул столицу надолго, если не навсегда, – негромко сообщил Бертран, снова рассматривая работу переписчика. – Сердце мое открыто для него всякий день, мы так трогательно общались, мы стали почти братьями, он даже оказал содействие в той истории со смутьянами из Альваро… И я заказал в Башне молитву за его здравие. Вчера мы посетили университет и побеседовали о душе и благодати на факультете теологии.

– Осмелюсь сказать, – прошелестел дон Хакобо, глядя в пол, – его нынешнее имя Эо, однако есть и иные имена, одно из них упоминаются в хрониках двухсотлетней давности. Уже тогда сын штиля считался наиболее опасным бойцом из живущих в мире нэрриха. Ваш предок, Филипп Буйный, по слухам, ввел некоего нэрриха, вполне возможно именно Эо, в гнев и…

– Я знаю историю рода, – еще тише выговорил король. – Но всякое дело и знание следует употреблять на благо, пустая мстительность не приносит плодов. Он желает в последние годы своей почти что вечности стать святым? Что же, похвально, мы дадим ему такую возможность: и прославиться, и отдохнуть от тягот бытия. Хакобо, не стоит опасаться призраков. К тому же три дня назад ко двору прибыл нэрриха Кортэ, привез клинок сына заката… ныне покойного.

– Это невозможно, ведь по смерти Оллэ вторым после Эо в бою признавался именно покойный Ноттэ!

На неподвижном лице дона обозначилась едва приметная складочка сомнений, она лишь на миг исказила лоб и сразу исчезла, возвращая облику привычную безразличность.

– Молодость питается тщеславием и растит опыт, – улыбнулся король, вполне довольный произведенным эффектом. – Мне нравится этот Кортэ, его можно надежно купить за золото, что нам понятно, удобно. И уже сделано.

– Вы воистину великий король, – отметил Хакобо, кланяясь ниже и пятясь к двери.

– Великим стану, заполучив юг, – глаза Бертрана вспыхнули азартом. – Дон, вы помните, конечно же, о возможности для вашего сына отплыть в поисках новых земель для короны? Или вы полагаете, что Изабелла станет разрушать семейный покой по пустякам? Неужели до сих пор не удалось уладить последний вопрос, мешающий нам по обоюдному монаршему согласию снарядить корабль и даровать благословение сему достойному юноше?

– Их явление в мир – редкость, к тому же указать место заранее нельзя, – посетовал Хакобо уже от дверей. – Но мы присматриваем за побережьем и изыскиваем возможности. Ближайшие годы должны дать… улов. Да, её величество желали заранее знать о прибытии в столицу де Торра. Мои люди заметили на марайском тракте карету с гербами… она прибудет сегодня вечером или, самое позднее, завтра, таково мое мнение.

Король благосклонно кивнул и жестом подтвердил завершение беседы. Уложил в шкатулку листки, доставленные переписчиком, запер замок, погладил лаковую крышку. Постучал ногтями по столешнице – и счел эту часть дел приведенной в надлежащий вид. Покинул кабинет, направляясь во внутренний двор. С затененной галереи было вполне занятно наблюдать, как прикормленный и обласканный рыжий нэрриха расшвыривает противников, желая выказать удаль. Её долгоносое величество, как недоброжелатели называли за глаза Изабеллу, любовалась шуточным боем, облокотившись на перила и задумчиво поглаживая листья виноградной лозы, плотностью покрова напоминающей шторы.

– Он мил, – отметила королева из-под веера, прячущего улыбку.

– Вполне глуп и весьма жаден, зато не женоподобен, – усмехнулся Бертран, принимая от слуги кубок. – Де Торра прибывают, ваш пес разнюхал и он, полагаю, неизбежно и неизменно прав.

– Скучный, но надежный, – не оспорила Изабелла. Нахмурилась и отвернулась от двора. – Слишком кстати явился этот Кортэ. Нам ли он верен?

– Нашему золоту.

– Приглашу его на ужин, – спокойно сообщила королева, щелкнув складываемым веером. – Желаю убедиться, насколько мы правы в оценках.

– Я настолько влюблен в ваш ум, – Бертран поцеловал пальцы, унизанные перстнями, – что не в силах обижаться. Хотя вы усомнились в моем умении разбираться в людях.

– А вы не гуляйте ночами близ площади Филиппа, это уже почти неприлично, два месяца по одной улочке, к тому же сомнительной, и весьма, для разбирающегося в людях.

Сообщая супругу о своей осведомленности, королева умудрялась сохранять обычный для неё почти сонный вид: голубые глаза полуприкрыты тяжелыми верхними веками, низкий лоб не нарушает ни единая морщинка, у мелких, хорошо очерченных губ тоже ни складочки, руки покаянно сложены на груди – словно её величество снова вздумала молиться о смерти врагов или возвышении союзников – по обстоятельствам. Тех и других Изабелла умела тасовать, ссорить и разнимать без азарта, буднично и уверенно. Можно ли не восхищаться столь полезным и развитым талантом?

– Молюсь еженощно, чтобы наши дети унаследовали вашу выдержку, – искренне улыбнулся король.

– Молитесь дома, и будете услышаны, – посоветовала Изабелла, снова пряча улыбку за веером. – Впрочем, сегодня ужинать я предпочитаю без вас.

Бертран церемонно подал жене руку и повел её по галерее, к широкой лестнице. Мысленно он пытался представить на жене украшения, обычные для женщин юга. Подвеска с крупным камнем у начала прямого пробора могла бы скрадывать длину носа и делать лицо пусть и неправильным, но весьма привлекательным. Увы, королева предпочитала демонстративно скромную набожность: беспроигрышный образ, столь ценимый поборниками традиций с севера, где мелкопоместные родственники плодовиты и неразумны. Удержать их без большой крови под рукой рода Траста сложно, но пока что дело ладится, и роль королевы в успехе огромна.

– Ваша племянница заболела, – сообщил Бертран.

– Эта полукровка, прижитая невесть от кого? – поморщилась королева, поправляя выбившуюся прядку светло-каштановых волос. – Грехи родителей сказываются, так я полагаю и так напишу сестре. Сколь несовершенна природа людей! Близкородственные браки укрепляют владения и копят состояние, но порождают слабых наследников. Даже патор это признает, запретив и изъяв «Трактат о браке и древе родовом» и изгнав гранда Нерео. Меня пугают рассуждения сего еретика.

– Разве вы читаете неугодное Башне?

– Сперва читаю, затем думаю, а после молюсь, – на сей раз выражение раздражения пришлось прятать за веером куда надежнее, даже щеки королевы порозовели. – Не смейте меня осуждать!

– И не пытался, скорее я встревожен. Вы упоминаете трактат Нерео третий день кряду.

Изабелла остановилась, огляделась, убеждаясь в том, что слуги достаточно далеко.

– Я недавно навещала его, к тому же мы переписываемся, о чем вы не можете не знать. Конечно, вам известно и то, что я спрятала старика в замке вашего племянника, не надо закатывать глаза, вам не идет. Он пугает меня, и все же я готова поверить ему, что бы ни твердил патор. Эта гнилая кровь копится и нет от неё спасения. Племянница, прижитая от ничтожного синьора, от безродного червя и даже не дона! Она здорова, как лошадь, недуг так долго обходил её стороной, впору усомниться в людях…

– Увы мне, я совершенно запутался в ваших рассуждениях, – признал король.

– Моя тетушка была безумна, к тому же бесплодна, – глядя мужу в глаза, едва слышно, но твердо, вымолвила Изабелла. – Нерео изучил древо рода и указал тех, кто по его представлению мог быть причиной. Ни разу не ошибся, уж я-то знаю своих предков и знаю то, что не принято рассказывать о них. Меня беспокоит рассудительность наших с вами детей. Особенно – девочек. Когда вы вернулись с севера и рассказали о странных словах нэрриха Эо… Вы сочли их интригой и попыткой ложного предостережения в отношении единства Эндэры и вашего положения соправителя. Я поняла слова иначе и была напугана. Теперь вы знаете, чем именно. Извольте выбирать улицы в ночном городе, учитывая мои страхи. Собирайте цветы, пожалуйста. Девица Далио, юная вдова Йола… Но не шлюха Инесс, чьи предки родственны островным герцогам, а мозги подобны их любимому пудингу.

Королева резко схлопнула веер, одним жестом сбросив раздражение. Мило улыбнулась и снова оперлась на руку мужа, продолжая спуск по лестнице. В молчании она подошла вплотную к месту шуточного боя, бросила к ногам нэрриха цветок, сорванный у подножья лестницы, и свела ладони, намекая на хлопок.

– Дон Кортэ, вы ослепительны, – ласково сообщила Изабелла. – Полагаю, корона в полнейшей безопасности с момента вашего появления в столице. Это та самая эспада?

Рыжеволосый и простоватый по лицу и манерам нэрриха подкрутил ус, хмыкнул, гордясь собой. Отвесил поклон и, по мере сил соблюдая этикет, отсалютовал оружием. Затем он протянул клинок королеве на раскрытых ладонях. Изабелла уверенно сомкнула пальцы на рукояти, и, опираясь на руку мужа, проделала два круговых движения клинком, уверенно свистнувшим, вспоровшим воздух.

– Тот самый, – заинтересованно кивнула королева, перехватив оружие и рассматривая гарду. – Заметно тяжелее модных ныне, клинок годен рубить, длина не особенно велика, на рукояти гравировка «N», вставки – полированный миранский сердолик. Мой дед оставил описание клинка, указав на спорность его отнесения к рапирам, даже и ранним, и сходство с эстоком… Дон Кортэ, я желала бы услышать в подробностях о славном поединке, позволившем вам обрести столь интересный трофей. На закате, малый мраморный зал. Вас проводят.

– Счастлив служить моей королеве, – взбодрился Кортэ, получив клинок и убирая в ножны.

– О службе тоже поговорим, – улыбнулась Изабелла, отворачиваясь и направляясь к лестнице.

Бертран прикрыл глаза, прогоняя раздражение. Порой трудно быть соправителем и мужем столь умной и интересной женщины, к тому же не позволяющей себе даже обычную ревность. Зачем ей так открываться? Решение Изабеллы куда больнее и умнее: выставить мужа мальчишкой – неумным, недальновидным и все еще не усвоившим тонкости династических сплетений этой половины большой Эндэры, единой с недавних пор.

Увы, на сей раз его отодвинули, и возражать нет сил, – признал король, делая знак подать коня и сбегая по лестнице. Судьбу де Торра, нет сомнений, Изабелла уже определила, совершенно без обсуждений с мужем. Сам он узнает решение не ранее, чем иные жители столицы. Конечно, если не вмешается хотя бы в роли зрителя, заранее заняв лучшее место: можно ведь поехать на тракт и увидеть карету. Сделать свои наблюдения относительно числа стражей, гербов сопровождающих донов и их настроения, а значит, косвенно, планов де Торра.

– Найдите Эспаду, – приказал король, направляясь в свои покои.

Переодевание не отняло много времени, он спешил, да и вещи для нынешнего и прочих подобных дел просты, хранятся наготове. Очередной камзол без украшений, добротный, но неброский. Рапира подстать, шляпа… Семейные хроники утверждают: дон Филипп, тот самый, славно погулявший в городе и даже оставивший по себе память – название площади – любил переодевания и нарывался на приключения в глухих и темных улочках. Словно намеренно встревал в неприятности, раззадорив себя вином. Времена были неспокойные, побережье только-только отбили у еретиков… Впрочем, тогда их еще не звали еретиками, всего лишь иноверцами. Сами южане, стоит добавить, были виноваты в своем поражении, полагал Бертран: допустили раздробление страны на мелкие наделы и начали междоусобные войны, как тут не вмешаться и не расширить владения, соединив борьбу за веру с интересом к лучшим землям?

Дон Филипп славно воевал, но остался ни с чем. Атэрру взяли под свою руку более дальновидные и ловкие семьи. Точно так и северные земли: несколько раньше их хапнули предки де Торра, умудрившиеся объявить себя королями и выстроить выгодные альянсы, исключающие прямое военное противостояние с соседями-Траста…

Так и привыкли жить, а вернее выживать, потомки тех де Торра. Они ловко лавируют, то кланяясь северным соседям, то заигрывая с островами, то отсылая нежнейшие письма Изабелле Атеррийской и заверяя её в полном своем уважении, а заодно отказываясь от иных договоренностей. Де Торра сейчас в очередной раз склоняют на свою сторону Башню и взывают к мудрости и – уже негласно – амбициям родичей, королей иных земель, ближних и дальних. Близко сошлись с правителем островной страны, по королевской традиции именуя его братом.

В итоге отношение правителей Атэрры к землям Тагезы окончательно обрело нынешнюю определенность. Если Бертран намерено не замечал северян, мечтая присоединить последний уцелевший на юге полуострова эмират, а затем и побережье за проливом, то Изабелла упрямо стремилась прихватить под руку владения де Торра, северные порты полуострова, лучшие хлебные поля и милые её сердцу яблоневые сады, а еще породистых коней, крупные верфи, рудники…

Хмурясь и обдумывая возможные планы жены, Бертран спустился во двор. Эспада – точнее, дон Эппе, если кто-то еще помнил его настоящее имя – ждал, придерживая повод королевского коня. Как всегда, королевский пес явился при оружии и в сопровождении трех таких же нищих и лихих уроженцев Барсы, преданных своему господину и никому более.

– Дворец у берега посетил, – отчитался Эспада. – Колодец вычищен, я сам проверил.

– Увы, уже несколько дней в том нет пользы, – огорчился Бертран. – По крайней мере, на ближайшее время. Едем на север, до развилки.

– Приказать вино и…

– Мы будем там отдыхать и дышать ветром с моря, если таковой долетит сюда, одолев полсотни лиг… Хотя чего только не случается, – скривился король. – До заката дельце, без вина.

– Однако, – весело прищурился Эспада, придержав стремя для короля.

Он мигом вскочил в седло и первым поехал вперед, поглядывая по сторонам и не убирая руку с бедра. Сколько ножей при себе имел дон и где именно их прятал, король не пытался понять. Но знал точно: разве что нэрриха опередит Эспаду, беззаботно болтающего и чуть покачивающегося в седле.

– Там ручей есть у развилки, – прикинул дон. – Приятное место, ближний берег высок. Тракт просматривается далеко, надежно. Оба тракта: и паршивый марайский, и подходящий с востока большой альварийский.

– Умеешь ловить рыбу?

– Когда в кошеле звенят эскудо? Да голыми руками! – Эспада задумался и вздохнул. – Мальчишкой я неплохо плел сетки. Теперь уж разучился, поди. А ручей хорош, студеный, глубокий, совсем как дома…

– Не любишь запад, – отметил Бертран давно известное обоим.

Спутник молча кивнул и снова принялся поглядывать по сторонам и насвистывать нечто легкомысленное. В городе Эспада особенно твердо помнил и свой песий долг стража, и слова, сказанные полгода назад королевой. Мол, один волос с головы моего супруга будет стоить тебе всей шкуры, целиком… Конечно, тогда Изабелла была в дурном настроении, зима обошлась ей недешево, лишь недавно цвет лица королевы позволил надеяться на возвращение к ней настоящего здоровья. Да и вспышки гнева иссякли, явив привычную и столь высоко ценимую королем тихую вкрадчивость. Изабелла сегодняшняя не кричала бы на Эспаду, ограничившись милой улыбкой и парой слов на ушко, способных обесцветить самый густой загар…

Город остался позади, пригород тоже. Эспада кинул песету в пыль и без слов склонился из седла, отобрал корзину с ранним виноградом у пыхтящей от усердия девчушки лет семи. Выбрал крупную гроздь и принялся вгрызаться в мягкость, не выплевывая косточек и не заботясь о соке, текущем по подбородку. Ел Эспада жадно, и это странным образом делало мелкий виноград куда вкуснее, даже на вид… Бертран шевельнул коленями, высылая коня вперед. Поравнялся, выбрал себе гроздь. Обычный кисловатый, немного недозрелый полудикий виноград. Почему же он сейчас желаннее наилучшего парадского, подаваемого во дворце? Примерно по той же причине, какая толкает на ночные прогулки и интрижки. Добыть, ощущая себя ловким и сильным, куда занятнее, нежели лениво взять с серебряного подноса…

Рассуждая без слов о нелогичности природы человека, Бертран хмурился и усмехался. Короли не имеют друзей. Жаль… Тот же Эо, пусть и нелюдь, был интересным собеседником. Да, с ним приходилось играть в эдакого наивного короля-мальчика, но все же…

– Эспада, что ты думаешь о природе вопросов? – негромко буркнул король, вспомнив трактат, возвращенный Башне.

– А точнее? Скажите, кого и когда, и я решу вопрос любой природы, – дон облизнулся и вгрызся в новую гроздь, рыча и сглатывая сок.

– Сегодня уж точно – никого, – загрустил Бертран.

На сковороде равнины жарился день, исходя соками лета. Пока что его закатный бок еще нимало не подрумянился, и солнце пекло во всю, старалось, как обезумевший от усердия дворцовый повар. Когда впереди послышался далекий звон ручья, Бертран искренне уверовал: это струится пот земли.

Кони зафыркали, волнуясь и требуя повод: почуяли воду и отдых. Эспада отправил вперед одного из подручных, проверить место. Когда король подъехал к высокому берегу, дон оттеснял конем упрямого деревенского недоумка, не понимающего, с кем он препирается и чем для безродных завершаются подобные ссоры.

– Уймись, – прикрикнул Эспада, уловив настроение короля. Пусть он и не был силен в рассуждениях, но чутье имел безупречное. – Сколько луж на свете, столько и дураков с удочками!

– И сетками, – буркнул едва слышно король.

– Был бы я умен, гоняли б меня, как дона Хакобо, – оскалился Эспада в искренне счастливой улыбке. – Как гляну на него, пот прошибает. Еще немного ума, и он так отощает, что только в профиль и будет заметным. То на север галопом, то к еретикам, то вовсе не пойми, куда. Или вон – в Башню, плоть умерщвлять, тьфу… Свою-то зачем, да еще самому ж усердствовать? Пусть враги стараются, для того они и заведены.

– Ты оригинальный грешник, – рассмеялся король. – Однако же кто еще угостит меня кислым виноградом?

– И полусырой рыбой, – Эспада прищурился, упер кулак в бедро и возвысил голос: – Эй, пацан! Где твой улов? Показывай.

– Огромная рыбина, славный дон, даже кит, пожалуй, помельче, да! – недоумок заторопился расхваливать добычу. – Я сам поймал, верите? Все сам, с утра пришел и еще думал: нет, жарко, день худой. А только усердие – оно у меня есть, и отец тоже всегда говорит: ты упрям, как баран, Лало. Пусть так, а только вот она, рыба, славный дон…

Король спешился, пониже надвинул шляпу, опасаясь своего сходства в профиль с портретом на эскудо новой чеканки. Бертран при этом отчетливо сознавал: эти страхи всего лишь эхо болтовни о Хакобо. Пустой страх…

Доны уже раскрыли и укрепили полог, дающий тень. Неумолкающего ни на миг недоросля увел по тропке вниз, к воде, Эспада: рассматривать «кита» и готовить костер. Бертран устроился на услужливо брошенном на траву плаще, принял, не глядя, из рук одного из провожатых малую подзорную трубу. Повозился, фокусируя её и рассматривая дороги, по жаре не особенно людные и совершенно лишенные карет… Краем уха он слышал, как Эспада азартно торгуется и уже собирается ехать в деревню, за тем самым бараном, чье упрямство превосходит норов недоумка-рыбака.

Слова Изабеллы приобрели здесь, в стороне от столицы, несколько иное звучание, горечь мгновенной обиды осела. Во многом жена права: он несколько младше, это приходится признать. Он склонен пока что принимать не вполне обдуманные решения. Как это, сегодняшнее. Что можно увидеть и понять, сидя на траве и глядя на пыльную дорогу? Ровным счетом ничего королевского, важного для страны… Если толком обдумать дельце, он здесь оказался лишь оттого, что не смог легко принять сказанное Изабеллой. И захотел заново обмозговать, не заботясь о важных встречах, поверенных, просителях…

На севере страны настоящая большая война не копится, так что именно теперь и без подготовки ворошить тамошнее змеиное гнездо – себе дороже. Тронь всерьез де Торра, и они примутся кричать о предательстве, обратятся к Башне и привлекут на свою сторону соседей. Они уже столько раз приобретали и теряли свою нелепую и несколько надуманную независимость, что вспоминать скучно. Зачем едут в столицу? Надо полагать, намерены торговаться… Возможный брак островитян с племянницей Изабеллы более не угрожает целостности и покою Эндэры. До того, как девушка наконец так долгожданно заболела, ей прочили чисто политический альянс при прямом и активном участии де Торра, это известно и не подлежит сомнению.

Если бы королева имела более вспыльчивый нрав, если бы узнала о тайне переговоров зимой – рискнула бы наказать ненадежного союзника, используя рапиру Кортэ или подобного ему наемника. Но теперь нет, теперь действовать так – слишком грубо, ничуть не в стиле Изабеллы. Тогда зачем ей понадобилось ужинать в обществе нэрриха? Неужели всего лишь провокация ревности? Глупо… Велик ли смысл ревновать к нэрриха, да еще и именно к этому – рыжему неотесанному мужлану? Впрочем, и без ревности обида гложет. Его, короля, не позвали на ужин. Словно он собирался прийти – и оказался перед наглухо закрытыми дверями.

Бертран зарычал от недоумения: а он, кстати – собирался ли на тот ужин? И не вспомнить, ясно иное: он теперь непременно отужинает во дворце. Завтра же!

Бертран поморщился, наблюдая за растущей суетой у края невысокого обрыва. Мясо упрямого барана уже жарилось, а нетерпеливый Эспада рвал зубами сырой, почти не изменивший цвета, кусок, смеялся и резал новые крупные ломти, нанизывал сразу на две бросовые старые рапиры и передавал деревенщине – держать на весу над огнем. Пацан попался усердный, он сопел, глотал слюни, переворачивал неудобное сооружение из двух стальных стержней, тратя всего себя на наблюдение за готовкой. Иногда от старательности высовывал язык. Это было смешно, и это было в точности так приятно и уютно, как обычно – если не мешать дону Эппе дурачиться.

Горизонт слева, на закатной стороне, медленно пропекался до золотистой корочки, обещая отдых и солнцу-повару, и всему миру, утомленному жарой. Бертран снова нашарил под боком подзорную трубу. Вмешиваться в дела Изабеллы он более не желал, и смотрел вдаль по привычке, без интереса. И еще – показывая донам свою занятость. Пыли над восточной дорогой было немного, несколько верховых спешили без особенной суеты, рысью. Три возка переваливались на больших, выше бортов, колесах, влекомые толстобокими мелкими лошадками. Пеших путников было мало, их тоже можно пересчитать без труда. Бертран проглотил зевок, заел последней кистью винограда, от кислого взбодрился. Покосился в сторону костра и решил еще потянуть время, то есть все же пересчитать пеших. Восемь человек, и один из них – такой же недоумок, наверняка папаша полагает его твердолобее барана. Бредет, раззявив рот, босой, из вещей – один тощий мешок за плечами. Не иначе, дурак в поход собрался, на мир поглядеть и себя показать. Как же, впереди – столица, а родная деревушка, небось, аж в полудне пути за спиной, несусветная даль, великое странствие. Бертран задумчиво отложил подзорную трубу.

– Карета, – негромко бросил Эспада, словно издеваясь над душевным покоем своего повелителя, наконец-то обретенным им после всех дрязг дня.

Король нащупал трубу, одновременно вглядываясь в точку у самого горизонта. Изображение, повинуясь повороту регулировочного кольца, постепенно сделалось резким. Гербов на таком расстоянии не рассмотреть, но и без того сомневаться глупо – именно де Торра. Две кареты, три десятка конников личной охраны, кроме того молодые доны из свиты – верхом, горячат себе кровь и скрашивают скуку поездки, на ходу шутливо ругаясь и тесня соперника конем.

– Готово, – сообщил Эспада, подсунул под руку по-походному украшенное рубленой зеленью малое блюдо с мясом.

Бертран кивнул, не в силах отказаться от наблюдения. Он продолжал смотреть на дорогу и карету, а для участия в трапезе требовательно раскрыл ладонь, и немедленно получил узкий стилет с нанизанным на лезвие лучшим куском вырезки. Пробуя сочную, шкварчащую жирком баранину, король вспомнил о нелепом дураке, так кстати отправившемся в поход. Везучий! Увидит рядом, в нескольких шагах, малый выезд де Торра. Одни кони чего стоят! Ссорься – не ссорься, а только все упряжки королевской конюшни закупаются на севере, уже съезженными. Несравненная красота – тагезские скакуны. Вон хоть шестерка первой кареты, чудо. Белее облака, ни единой темной отметины на шкуре, не рысь – танец! Шеи гибкие, мощные. В холке рост одинаков и велик, без локтя две канны, выносливость безупречна: кони тянут тяжеленную карету, пожалуй, с самого утра, но их шкуры не потемнели, их движения мощны и легки…

Король повел подзорную трубу и недоуменно шевельнул бровью: дурака на дороге уже не было. От страха сиганул в кусты? Может, не такой уж он и дурак. Когда доны скучают, они опасны диковатыми, грубыми шутками.

Взгляд короля снова вернулся к выезду Де Торра, изучил коней. Оценил вороного, вырвавшегося вперед, заинтересовался внешностью его седока. Мальчишке нет и двадцати. Лицо совсем юное, безусое. И… смутно знакомое. Бертран вздрогнул, точнее отрегулировал резкость.

– Эспада! Коней, быстро.

– Уже, – верный королевский пес сразу же бросил возню с мясом и костром.

Он заседлал скакуна для хозяина и правда едва ли не в миг, подвел, привычно придержал стремя, заботясь об удобстве посадки. Сам вскинулся в седло, хлестнул коня концом повода, пуская в галоп. Карета была уже достаточно близко, отчетливо различимая для невооруженного глаза. Еще немного – и верховые сопровождения де Торра могли бы вырваться из низинки, заметить отдыхающих донов и даже пожелать с ними пообщаться…

Костер горел, мясо стыло, хлопал растерянно и жалко полог брошенного шатра. И топот копыт удалялся, удалялся…

Когда шум стих вдали, парнишка-рыбак выбрался к костру, почесывая исколотую руку. Само собой, он, взашей изгнанный Эспадой, остался любопытствовать и затаился поблизости. И что такого, если страшный дон давным-давно отправил восвояси? Собственно, раскричался, едва мясо поспело.

Голод бурчал и ворчал в пустом брюхе пацана. Голод напоминал о себе так звучно, что недоросль опасался: доны могли бы, прислушавшись, разобрать шум и найти убежище наблюдателя в щетине зарослей, покрывающих скалы. Но доны уехали, да так поспешно, будто бесы их погнали. Рыбак посопел, расчесывая пузо и принюхиваясь к сытным мясным запахам. Сглотнул – и занялся делом. Приволок мешок, бросил у тлеющего костра и принялся собирать ненужное знатным донам мясо, и сырое, и уже прожаренное, истекающее пахучим соком.

Шепотом юноша рассуждал о глупости благородных: купили рыбу за две песеты! Истратили на барана горсть серебра, много более, чем отец сразу назвал на торге в деревне, считая вырученные денежки и светлея лицом. А как батюшка теперь встретит! Взяли-то чужаки с туши всего ничего, бросив кости, годные для супа, жилы, требуху – и много хорошего мяса.

Рыбак отвлекся ненадолго, рассматривая кареты, такие красивые и большие, грохочущие мимо, мелькающие всполохами цвета за близкой порослью придорожных кустов. Раскрыв рот, недоросль глазел на множество людей, одетых до невозможности богато, блистательно. Все скакали мимо, уж наверняка в столицу, а то и – всякое бывает – к самому королю, к его агромадному дворцу… Небось, из чистого золота сделанному, денежки-то все туда текут – в Атэрру. Чтобы изгнать наваждение золотого дворца, сильно похожего на подросшую в размерах гостерию двоюродного дядюшки, пришлось трясти головой и сплевывать, шепча молитву и гоня бесов, почти утянувших в грех безделья. Ну, пусть из чистого золота домище – а что в нем толку тебе-то? Явилось видение, смутило ум и сгинуло – чуждое, непонятное.

Вечер скупо отмерил лугу росу. Закат постепенно тускнел обожженным красным кирпичом. Костерок угас, пыль на тракте улеглась. По опустевшей дороге брел лишь одинокий путник, пеший. Он был понятный для недоросля, совсем свой – такой мог бы жить в родной деревне. И этот гость, не чета прежним, подошел, вежливо поздоровался, помог оживить костер и долго, доверительно и подробно, делился новостями с севера, и еще он охотно выслушивал здешние… Всё это уважительно, с интересом. Гость оказался выгодным человеком, ему удалось продать мясо – уже жаренное, готовое. Немного и недорого: этот цены знал и деньгами не швырялся…

– Ух и понаехало давеча донов, – поразился рыбак, уже прощаясь с путником. – Завтра тоже приду, вдруг они вроде мух, липнут к месту?

– Липнут, – рассмеялся путник. – Но не к этому, парень. Столица, вон где им самое место. Не жди, не явятся. Такие гости раз в жизни случаются. Так, говоришь, главный у них был толстогубый, молодой, и ему низко кланялись? Не приметил, глаза у него карие?

– Ну, не особо и толстогубый, – смутился рыбак. Покашлял и обстоятельно продолжил, чувствуя себя умным, рассуждающим взросло, неторопливо и с понятием. – На лицо он ничего, приятственный. Глаза-то посветлее ваших, сеньор. Главный же не он, денежку-то другой платил, а кто платит, тот хозяин, дело ясное. Главный ух и зол оружием-то бряцать! И ножи у него, и рапира здоровенная. Сробел я, надо бы три песеты за рыбу-то драть…

– И все его звали Эспада, главного? Надо же… ты не вздыхай, что сделано, того уж не развернешь назад, – подмигнул темноглазый смешливый путник. – Пойду, пора мне. Пока они всерьез не взялись… бряцать.

– Да пусть их, – испугался за неумного прохожего рыбак, глядя вслед.

Но путник не обернулся, лишь напоследок махнул рукой. Двинулся к городу быстрым шагом, потом недовольно тряхнул головой, перехватил мешок поудобнее – и побежал.

Глава 6. Ночь неожиданных встреч

Жизнь людей подобна цветному ковру, пойди пойми, какие нити сплетет хозяйка судеб? Сегодня она была в веселом настроении и шалила. Свела короля с рыбаком, бывает и так… Совсем уж редко случается: сидят почти что рядом, одну пищу вкушают – и остаются живы, здоровы, не наказаны за нарушение правил писанных и неписанных, отделяющих знать от грязи.

В законы, отводящие роль каждому по его рождению, Ноттэ не верил, тем не менее признавая их наличие. Не верил не потому, что полагал рыбака годным в короли, нет. Долгая жизнь научила различать у всякого живущего цель. Счастье людское, полагал сын заката, в поиске своей цели и пути к ней. Если рыбак мечтает поймать «кита» и преуспеет, он окажется ближе к цели и счастью, чем король, наделенный властью и лишенный права на простую свободу. Не умеющий ни в любви, ни в семье, ни в детях, ни в последователях найти то, что приблизит его личную цель… Пойди пойми, кто дольше будет вспоминать этот день? Рыбак, продавший улов за две песеты – или король, отдохнувший душой?

– Вион, тебя-то, недоросля, как занесло в большую игру? – всерьез расстроился Ноттэ, ускоряя бег. – Два нэрриха в столице, и оба в найме, это же почти война… осталось мне наняться к патору, для комплекта. Святая вера обретет немало ретивых последователей, поскольку чудесных воскресений нэрриха даже Башня пока что не практиковала… прилюдно.

Впереди обозначился, вырос из единой искры дальнего фонаря, тусклый бок придорожной гостерии. Ноттэ хмыкнул и наддал. С разбегу вломился в конюшню, снеся хлипкую дверь. Огляделся, выбрал рослого рыжего жеребца, затанцевавшего при виде торопыги.

– Куда? Что? Грабят! – сдавленно охнул спросонья конюх, нашаривая вилы и заодно двигаясь подальше от шума и суеты.

– Сколько за рыжего?

– Так хозяйский он, сеньор… дон. И седло это… нет! Ох, прибьет меня хозяин.

– Ты еще доживи до его расправы, – усмехнулся Ноттэ, расправляя удобно попавшийся под руку новый потник и укладывая седло на спину рыжего, уже выведенного из стойла. – Сколько, я спешу. Что встал, взнуздывай!

– Истинный тагезский скакун, – забыв о страхе и прислоня старое копьецо к стенке, сообщил дородный хозяин гостерии. Он как раз теперь возник в дверях и рассмотрел нежданного гостя.

– Да уж, рыжий бесхвостый тагез, первый в истории, – рассмеялся Ноттэ. – Я бы сказал, он южных кровей, спина вон – коротковата и поясница крепка. Ноги хорошего постава. Грудь широка. Определенно: я куплю его.

– Четыре годика, самый возраст, – оживился хозяин, почуявший настоящего покупателя.

– И еще пять лет в довесок, – заправляя удила, нэрриха в насмешку прибавил к возрасту два лишних года, проведя пальцем по умеренно стесанным зубам, еще не изменившим угол посадки. – Так что, восемнадцать эскудо, по два за каждый год его жизни? Или отдаете четырехлеткой за восемь золотых?

– Он не стар, но ежели по совести разобрать… – запутался в странном торге хозяин, – то десять золотых ему уж всяко есть, пожалуй. – Эээ… а ежели бы и двенадцать?

– По рукам, – Ноттэ хлопнул коня по шее, подобрал поводья.

Рыжий заплясал, принимая в седло незнакомого седока, всхрапнул и грудью пошел на бывшего хозяина. Тот пятился к выходу и только теперь разглядел поверженную дверь и увозимое с конем приданное – седло и узду. Полноватый мужчина судорожно махнул фонарем, охнул. Принял в ладонь золото и отскочил к стене, уворачиваясь от конских зубов, клацнувших у самого плеча. Суетливо проверил монетку, вторую, посветлел лицом.

– Сбыли черта дурноезжего, хвала небесам, – прогудел конюх, обретая свой полный голос.

Ноттэ рассмеялся и выслал коня в галоп, вполне довольный внезапной сделкой и тем, что дальше бежать со всех ног не ему.

Рыжий несся, как настоящий черт, нелепо опустив голову и чувствительно подкидывая задом. Удерживаться в седле было сложно, зато лиги отсчитывались вроде сами собой, без усилий и расхода времени. Город показался вдали чеканным узором крыш, посеребренных молодой луной.

– Если Вион на службе, пойдет ли он сегодня искать мой эсток? – задумался нэрриха, тяжело вздохнул, укорачивая повод… и покатился из седла кубарем, шипя сквозь зубы ругательства: рыжий встал мгновенно. – Да ты злодей! Пожалуй, назову Чертом, раз хозяин забыл указать иное имя. Не клацай зубами, тпру. Скажи лучше: Вион дурнее тебя или нет? Вот и я думаю… А куда он потащится драться? Ну, этого тебе знать неоткуда, не фыркай. Хотя ты прав, впору и ржать, и рыдать. Изабелла та еще змеюка, все продумала и предусмотрела. Все, кроме молодого нэрриха, обозленного и жаждущего справедливости в самом её детском виде. А уж цель ему укажут, не сомневайся.

Рыжий недоуменно всхрапнул: обычно выброшенные из седла люди били его кнутом и долго кричали. Этот же стоял, бормотал нечто вполне мирное и даже чесал морду у глаз. Замолчал, огляделся и пошел себе пешком, едва приметно прихрамывая на левую ногу. Черт переступил копытами и по своей воле двинулся следом, не вынуждая тянуть повод. Нэрриха прошел до большого перекрестка, огляделся, тяжело вздохнул, сочтя невозможным выбор при недостатке сведений. Наугад свернул левее, к усадьбе близкой родни де Торра.

– Если он окончательно с ума сошел, живет там, – пояснил Ноттэ рыжему, ткнувшемуся в плечо мордой. – Черт! Как удобно иметь ругательство в поводу, однако… Будь я жив, нанес бы визит её величеству. Но я не жив, а Кортэ, наоборот, не мертв. Связываться с ничтожеством… Не фыркай, мне виднее. Третий круг, пацан по опыту, к тому же упрямец и жадина. Я купил тебя в единый миг, он бы торговался до рассвета и ушел пешком.

Ноттэ снова вздохнул и зашагал, более не глядя в сторону дворца. Он жил в мире достаточно долго, чтобы помнить этот город совсем иным, вернее, знать все его лица последних трех веков. Вон те грубо обтесанные стены крепостной стены, отделяющей внутренний город от окраин – они действительно старые. Их люди построили еще до прихода в мир сына заката. Совместно трудились, не ведая смысла в различиях по вере, не понимая еще, отчего старые боги забыты, а новые так яростно делят влияние, не допуская самой мысли о мирном сосуществовании. Там, за стеной, в нынешнем королевском парке, прежде стояла башня, тонкостью и легкостью подобная фигуре девушки. Была она белой, и каменное кружево узоров светилось оттенками перламутра… чудесная работа. С башни по утрам пел служитель бога, почитаемого на юге. Нет более каменного кружева, полтора века назад оно оказалось уничтожено… Поход за веру, зревший давно, спровоцировала мелочь: зачем южане вдруг запретили выращивать виноград? Такая, в общем-то, глупость! Долгое время правителей-южан полагали едва ли не избавителями от неправедного гнета: у эмира Аль-Таэры было прекрасно организовано дело по сбору налога. И сумму, и срок знали заранее, о поборах сверх установленного и не ведали, лишь иногда мрачно вспоминая жадность донов-единоверцев, готовых брать без меры. И вдруг – досадная история с виноградом, так ловко совпавшая со ссорой детей эмира и распрей с соседями…

Лозу рубили, жгли, и люди в отчаянии стонали на пепелищах, словно потеряли детей. Плакали и уходили, чтобы вернуться чуть позже и возвести над скромным куполом прежнего своего храма – вон там, на холме – массивный и помпезный собор, чем-то похожий на конного рыцаря в полном доспехе. Ноттэ помнил подобных… И рубил – тоже. Два века назад казалось, что в споре людей есть правые и виноватые, и что, вмешавшись, он сделает нечто важное для всеобщей справедливости. Патор, пожалуй, понятия не имеет, что обретение мощей Раймунда – следствие удара клинка нэрриха, ныне носящего имя Ноттэ. А если и знает… такое удобно или забыть, или хотя бы не демонстрировать своей осведомленности.

– Малыш Вион еще не прошел через эту боль: осознание, что тебя считают всего лишь оружием, – грустно вымолвил Ноттэ. – Вот клинок, вот яд, вот ложь и перо доносителя… а вот нэрриха. Черт, не фыркай, я вполне серьезен. В этом мире у меня были друзья и наставники, но все они не обладали властью и не мечтали о ней. Увы, требуется немало времени, чтобы научиться отличать настоящее от кажущегося. У Виона теперь, думаю, весьма добрые и услужливые друзья в этом городе. Ты не видел, какого ему подарили коня! Мальчишка прямо-таки светился от гордости… бедняга.

Ноттэ миновал еще две улочки, делающиеся все теснее и прихотливее в изгибах. Погладил рукой старую крепостную стену, словно здороваясь. Добрался до неприметной гостерии, постучал и дождался, пока самый расторопный слуга проснется, затеплит лампаду и осведомится через дверь о наличии чертей и загадочной «нелегкой».

В ответ Ноттэ позвенел монетами. Сунул проворно отворившему дверь соне повод Черта, приказал устроить его в стойле, расплатился за комнату, бросил за порог свой мешок, – развернулся и удалился налегке. Миновал еще одну улочку, прислушался – и взобрался на стену, как делал много раз прежде. Оказался сразу в полусотне канн от усадьбы дона Пабло Одона де Сага, родного брата младшей из троюродных тетушек королевы Изабеллы, той самой, прозванной Анитой Тихой и правящей вместе с мужем в Тагезе уже пятый год. Фонари перед дворцом горели ровно и ярко, окна тоже светились, выдавая бессонницу и суету в недрах двухэтажного здания.

Ноттэ спустился со стены и направился прямиком к особняку, преодолел его ограду и зашагал по тихому темному парку. В своей одежде деревенского простачка он не мог рассчитывать на самую малую вежливость даже со стороны слуг. Впрочем, он и не стремился представиться и заявить о себе, прячась в тенях и подбираясь все ближе к конюшне. Изловленный за ухо мальчишка лет десяти – сын одного из конюхов, из кустов глазеющий на господскую суету – сразу польстился на настоящую серебряную песету. Рассказал, что вороного Ветра точно подарили незнакомому молодому дону, а тот вряд ли согласится продать редкостного коня, даже самому Хуану Таронскому, первому и несравненному маэстранте, способному научить коня всему, и даже человечьей речи, наверное. Шутка ли, не дон по рождению, а при дворе его принимают с поклоном. Ноттэ, назвавшийся слугой знаменитого маэстранте, выудил из кошеля вторую монету и уточнил: где поселился юный владелец Ветра, важно ведь у него вызнать в точности, продается ли конь?

Парнишка с сомнением махнул рукой в сторону левой пристройки, почесал затылок и развел руками. То есть вполне честно отработал монету – что знал, выложил, большего ждать от пацана нелепо…

– Ветер сейчас в стойле?

– Знамо дело, – важно кивнул мальчик.

Сжал в ладони добычу – целых две монеты! И улизнул, едва рука чужака отпустила плечо. Ноттэ тоже покинул свою засаду и переместился к левому крылу дворца. Если Виону хватило ума не лезть в герои, не сменив одежды и не смыв дорожного пота – уже похвально. Дальнейшее поведение предсказуемо до окончательной скуки. Можно подремать, выжидая и отдыхая.

Вион не подвел. Из полусна Ноттэ выбрался, растревоженный негромким, но характерным свистом рапиры, тупым хрустом древесины и сосредоточенным ритмичным топотом. Жаждущий справедливости юнец нанизывал на сталь клинка подлеца Кортэ, пока что – воображаемого и замененного для удобства толстым деревом. Ноттэ зевнул, встряхнулся и пошел на звук. Без спешки изучил ночной парк, еще раз убеждаясь в его безлюдности. Осмотрел окна дворца, выделив два подозрительные: оттуда могли наблюдать за забавами Виона. Учтя и это, Ноттэ выбрал годные заросли, до последней веточки точно и ровно выстриженные зеленой пологой стеной.

Укрывшись в густой тени Ноттэ приступил к глупейшему занятию на свете, свойственному старикам – к вразумлению юных…

– Он не позволит тебе так положить свой, а точнее мой, эсток. Тот клинок куда массивнее рапиры, что следует учитывать. В общем, ты уже трижды труп, – подавляя новый зевок, сообщил Ноттэ, удобнее усаживаясь в траву.

Вион замер в нелепейшем и неустойчивом положении: он как раз завершил выпад и сам не рухнул лишь потому, что деревянное «сердце» врага накрепко вцепилось в рапиру. Отпустив рукоять, молодой нэрриха все же споткнулся и упал, оттолкнулся рукой от травы и развернулся, пытаясь найти взглядом говорящего. По бледности лица и распахнутым до предела глазам Ноттэ прочел: мальчик только что уверовал в привидения.

– Ты? Вы… То есть… Защищайся!

– У меня нет оружия, – снова зевнул Ноттэ. – Иди сюда. Ты голодный драться вышел или ума хватило хоть хлеба прихватить?

– Вот, здесь, – так и не пришедший в себя Вион суетливо подхватил корзину, давно замеченную собеседником и дающую прекрасное объяснение бездействию бойца для наблюдателей, если во дворце есть таковые. – Угощай… тесь.

– Ну да, я жив и голоден, есть хочу, пить тоже, – усмехнулся Ноттэ, охотно принимая корзину и на ощупь добывая хлеб. – Обычно нэрриха между собой на ты. Нас мало, мы даже не общество, но некие традиции все же имеются. Сядь!

– Но я же сам воспринял, я же и он тоже, этот, – Вион обличающе ткнул пальцем в сторону дворца, по крайней мере, так ему представлялось.

– Я обманул вас. Не кипи, скажу точнее: я обманул Башню, вы были лишь средством исполнения обмана, перед тобой я готов извиниться за использование вслепую. Малыш, я понятия не имел, что ты в деле, пока не поговорил с грандом, само собой.

– Мне только донья Фаби и объяснила, что Кортэ присвоил ваш… твой клинок. Я был сам не свой, помчался из Мары, куда глаза глядели – оказалось, на восток, а там тракт, вот… – Вион, неуверенно улыбаясь нелепости своих предрассудков, ткнул Ноттэ пальцем в плечо. – Живой. Теплый… а я как сообразил, что он присвоил оружие, сразу в столицу надумал.

– За трофеем?

– Сберечь хотел, пока то да се, – обиженно взмахнул длинными ресницами Вион, краснея так, что и в ночи заметно.

– Понимаю, спасибо. Разливай вино, садись удобнее и слушай. На правах старшего и живого, – подмигнул Ноттэ, – я намерен достаточно долго брюзжать. Но лучше уж теперь все втолковать, пока не стало окончательно поздно. Итак, донья Фаби, кузена его величества Жуана де Торра, пожалела тебя и обласкала. Как мило. Очаровательная женщина.

– Сама доброта, – настороженно согласился Вион.

– Ты уже успел ей присягнуть, поклясться честью или наделать иных долгов?

– Утром меня возведут в титул графа, – окончательно смутился Вион.

– Как полезна бессонница, – Ноттэ расслабился, вздохнул свободнее и лег в траву, закинув руку под голову. – Благословенны ветра, ты не натворил худшего. По неведению, не кипи, я понимаю. И я ничуть не препятствую, я не вооружен, как ты помнишь.

– Стану я убивать покойника, – Вион криво усмехнулся и попробовал пошутить.

– Малыш, мой уровень фехтования будет тебе доступен при усердной тренировке лет через сто, не ранее. Самое меньшее – сто лет и два круга, запомни. До того даже и не лезь в противники. Итак, Тагеза… Начнем с общего образования в отношении твоей будущей родины, милый граф.

Ноттэ приподнялся на локте, принял кубок с вином, принюхался, лизнул – и затем выпил, сочтя отравление маловероятным. Снова лег и начал рассказывать без лишних подробностей, что возникла Тагеза четыре сотни лет назад, когда с севера полуострова выбили иноверцев. С тех самых пор правители королевства, исходно именовавшегося куда скромнее – графством – рьяно исповедуют учение Башни и не жалеют золота на поддержку патора и прикорм его сэрвэдов. Именно защита Башни и высшего служителя – маджестика – вернее и надежнее всего ограждали Тагезу от алчных посягательств предков Изабеллы. Род Траста велик, стар и богат, он постепенно превращал полуостров в свои владения мечом и хитростью, вытесняя иноверцев-южан и алчно озираясь на северного соседа, иногда помогающего войском, а порой и бьющего в спину, если эмиры хорошо заплатят, если Башня отвернется и старательно не заметит… Так и сложилась нынешняя непростая «дружба» соседей: прямая неприязнь к Изабелле Атэррийской, близкой родственнице, заключившей брак вопреки воле и замыслу северных тетушек и дядюшек.

Чуть мягче отношения Тагезы с восточной ветвью рода Траста, поскольку северяне достаточно часто вступали в альянс с предками Бертрана Барсанского и почти никогда не воевали против своих юго-восточных косвенных соседей. Но теперь, когда две территории объединились, положение небольшого королевства сделалось особенно шатким. Угроза войны весома, но патор Паоло пока что целиком на стороне Тагезы, северное островное королевство готово помочь флотом и людьми – и не только оно. Добрейшая донья Фаби как раз теперь едет с севера, издалека: она навещала дворы королей вне полуострова, добиваясь их военной помощи.

– Ну и что? – возмущенно засопел Вион, подозревая нападки на покровительницу.

– Изабелла готова удавить эту ядовитую тварь, ведь тетушка Фаби десять лет назад пыталась отравить брата нашей королевы.

– Нет, клевета!

– Поскольку это как раз тот редкий случай, когда я позволил себя нанять, – усмехнулся Ноттэ, – я и есть клеветник… дыши, малыш. Привыкай к правде. Хоть такой, относительно достоверной, ведь абсолютной и вовсе не бывает. Я внял просьбе, поскольку Изабелла была убедительна, к тому же я пожалел мальчика. Он остался прикованным к постели, полуслепым. Прожил еще девять лет и скончался минувшей осенью. Я нашел исполнителя отравления. Доставил живым сюда, в столицу. Полагаю, умирал он долго. Точно знаю, что золото в оплату грязного дела тот человек получил в этом самом особняке. Может статься, в левом крыле, где теперь поселили тебя, нового ценного наемника тетушки Фаби.

– Я не наемник, – обозлился Вион. – Меня признают равным в правах с людьми. Понимаешь?

– О, ты собрался умереть в отведенный им срок? И веровать в проповеди патора, и даже жечь еретиков, наверное… Не хмурься, я шучу, но начал эту несмешную шутку ты сам. Граф? Малыш, есть закон веры. Мы, нэрриха, признаемся лишенными души, но неродственными абсолютному злу. Останешься в столице, посети университет, на факультете теологии тебе подробно изложат воззрения Башни с толкованием и обоснованием. Если коротко, мы не черти с рогами, а допустимые, но нежелательные средства исполнения плана для богоизбранных. Мы – нечто вроде эстока, удавки или бочки с порохом. Это всё – вещи, их и нас никто не объявит графами. Ясно? Вижу, не ясно… Тебя в Тагезе не могут признать равным людям, говорю без всяких шуток. Прямых причин две. У тебя, как уже сказано, нет души. И ты не способен основать династию, не имеешь родителей и не заведешь детей. Это, надеюсь, понятно: мы всего лишь нелепые полукровки, порождения душевной жажды танцующих и ответного порыва ветра… Нас выбрасывают в мир, внешне уподобив людям, но мы лишены многого, что делает их – людьми. Например, мы бездетны.

– Знаю, – уныло кивнул Вион. – Но донья Фаби намекала на законность усыновления.

– Она могла и поклясться на священной книге, не осквернив себя ложью, – Ноттэ искоса глянул на собеседника и понял: клялась. – Это не грех, обманывать бездушных. Твой титул – всего лишь мираж. Твои права ничтожны, ты наемник де Торра. Прими это, такова правда, она редко бывает простой и почти всегда горька на вкус.

– Изабелла, значит, светоч и безгрешная душа? – еще яростнее вспыхнул Вион.

– Не упрощай, она королева, этим многое сказано. Но я уважаю её. Она хищная, умная, весьма последовательная в делах и честная в расчетах. К тому же учти одно «но». Важнейшее, на мой взгляд: сейчас еще есть надежда сохранить в Эндэре относительно широкую свободу вероисповедания. Вряд ли тебе что-то говорит подобное словосочетание. Но, потратив время, ты разберешься. Если очень коротко: в Эндэре мы, нэрриха, имеем почти равные права с людьми. Мы даже владеем имуществом и без осложнений заключаем сделки. Обострение отношений с Тагезой и югом вынудит Изабеллу искать поддержки у Башни. Патор объявит вполне для меня очевидную цену.

– Как ты все – наперед, – удивился Вион уже без злости.

– Двести лет и три круга, – снова подмигнул Ноттэ. – Малыш, гораздо труднее в моем возрасте сохранить веру в людей и мир, нежели предсказать поведение первых и развитие второго. Итак, патор потребует власти, по сути равной королевской: каждый подданный Эндэры будет обязан веровать в постулаты Башни – или покинуть страну. Король уже обдумывает ответ и даже сделал некие шаги, позволяющие создать силу, способную противостоять ордену багряных. Ладно, пока это для тебя слишком сложно и не ко времени… Скажу лишь: я не хочу такого развития событий. Собственно, поэтому я еще на берегу и не занят иными делами, личными. Южане, ныне представляемые в Эндэре дикарями и еретиками, хранят в своих последних крепостях у кромки берега культуру, способную обогатить весь мир. На наших глазах она может погибнуть уже в ближайшие годы. Парадокс заключается в том, что юг за проливом не примет их, своих единоверцев… они не нужны никому. Дикость кочевых обычаев за проливом растворит в себе просвещенных и немногочисленных пришельцев, постепенно уничтожит знания, сохранив лишь отблеск их.

– Значит, патор – злодей, – угрюмо выдавил Вион. – Так я и думал.

– В мире людей нет чистого добра и окончательного зла, есть сплетение интересов, порождающее последствия, порой и даже чаще всего – неявные для людей. По моим представлениям, победа Башни приведет к расцвету Эндэры в ближайшие век-два. Но далее настанет упадок… Сила сконцентрируется севернее. И, что гораздо хуже, выработается привычка решать свои проблемы, создавая сложности для окружающих. Это, по мнению моего учителя, порочный путь, и я с ним согласен.

– Так что мне делать-то? – чуть не со слезами выдохнул запутавшийся Вион.

– Ты сын ветра и ты – свободен, – тихонько рассмеялся Ноттэ. Повернулся на живот, азартно блеснул глазами. – Знаешь… а вот так мы сделаем: ты знаком с тетушкой Фаби. Познакомься и с тетушкой Бэль! Во дворец проведу и, так и быть, представлю. Бэль интересная женщина.

– Н-не понимаю, – Вион снова покраснел, это было заметно даже по сдавленному шепоту смущения.

– Добудь рапиру из сердца несчастного дерева, возьми корзину и шагай к себе в покои. Отойди ко сну, отпусти слуг и бегом сюда, но уже скрытно. Договорились?

К немалому изумлению Ноттэ, юный нэрриха хитро прищурился и замотал головой. Пришлось садиться и выслушивать.

– Ты меня использовал и теперь вынуждаешь предать покровительницу и поверить на слово. Я могу просить… нет, требовать оплаты.

– Занятно.

– Научи меня тому, что знаешь. Хотя бы пять лет, – в голосе снова зазвенела просительная интонация, требовать Вион пока что не умел.

– Тебя не утомило мое брюзжание? Я подумаю, обещаю. Не обязательно теперь и не обязательно пять лет, но почему бы нет?

– Я мигом!

Подпрыгнув от радости, Вион схватил корзину, рывком выдрал обиженно загудевшую рапиру и умчался, напевая и посвистывая… Ноттэ буркнул «младенец», лег на спину и провалился в глубокий сон. Вынырнув, увидел склонившегося к самому лицу Виона, одетого в темное и сосредоточенного, толкающего в плечо.

Сплошной смех с этими юношами… Причесался, повесил на шею массивную цепь с топазовой подвеской. Перчатки прихватил длинные, замшевые, не для боя – исключительно для красоты. Воспользовался остро-приторными духами, отвратительно и бесповоротно вытесняющими все живые запахи ночного парка. О, рубашка с кружевом, темным, изысканным, шитым серебром.

– Мы составляем оригинальную пару гостей, – тихонько рассмеялся Ноттэ, нашарив свою соломенную шляпу и смахнув травинки с залатанного рукава домотканой рубахи.

– Так там – дворец, – робко упрекнул Вион.

– Так я и там – нэрриха, – намеренно хамовато буркнул Ноттэ, демонстративно вытер нос краем рукава. – Малыш, не кипи. Ты прав. Когда мне было менее ста, я уважал традиции людей и их этикет. Следующие сто лет я презирал то и другое, хамил и вытворял невесть что. Но постепенно унялся… Определил для себя, что главное, а что несущественное. Для Изабеллы суть дела важнее внешности исполнителя. Я предпочел бы отправиться во дворец, искупавшись и переодевшись. Увы, времени нет.

– Платок возьми, – пристыдил воспитанный юноша. – И рапиру вот, держи хоть эту, запасную.

– Спасибо.

Оружие мальчишка принес вместе с поясом, что было весьма кстати. Ноттэ застегнул пряжку, двигаясь по парку. Убрал платок за пазуху, уже спрыгнув с ограды особняка. Далее он двинулся ко дворцу, оглядываясь по сторонам и уточняя у спутника, хорошо ли тому ведома история Атэрры. Заодно Ноттэ показывал свои любимые и памятные места.

Вот – переполненный сплетнями квартал ростовщиков, куда под покровом ночи, пряча лица, наведываются разные люди, даже родственники де Торра и сам король Бертран. А полвека назад с ведома короля и при прямом участии багряных квартал громили, сочтя власть хранителей золота возросшей слишком уж существенно. Ростовщики притихли, многие фальшиво приняли веру Башни и теперь умасливают патора подношениями. Но орден багряных не дремлет: не зря выросла рядом их новая обитель, бойницами щурится на квартал, неподкупная и вооруженная… Обитель нагло кажет язык подъемного моста высокому стройному храму, гордости всего ростовщического квартала – и боли его: если патор получит запрошенное у короля, храм разрушат, это уже многие понимают и такого будущего опасаются.

А вот площадь Филиппа, сердце тихого богатого квартала, пронзенное, как стилетом – прямой улицей, ведущей к порту. Предок Бертрана проявил чудеса храбрости, освобождая порт от еретиков. Но, если верить памяти и слухам, куда больше он натворил позже, задирая городскую стражу и напиваясь до недостоверно буйного состояния. Здесь, на площади, дождливой осенней ночью, Филипп учинил побоище, и последствия вынудили его бежать на восток, отказавшись от притязаний на земли и титул.

Наконец – ограда дворца. Древнего, выстроенного теми самыми еретиками пять веков назад. Это заметно в несвойственной нынешним временам стилистике украшений, в устройстве колонн и галерей, в обилии фонтанов. В том числе поющих: их секрет утрачен современными просвещенными эндэрцами, и атэррийский университет бьется который год, но понять загадку – не в силах… Вион глядел распахнутыми во всю ширь глазищами, охал, кивал, исправно прижимал ухо к бронзе огромной чаши фонтана, жмурился. Вид у него был не более трезвый, чем у Филиппа Буйного…

– Стой тут, я проверю, что и как, – Ноттэ встряхнул спутника за плечи. – Малыш, трезвей. Сейчас нам не следует обнаруживать себя, а ты вот-вот запоешь вместе с фонтаном.

– Да…

– Очнись, иначе я верну тебя к де Торра и сгину.

– Я понял, понял, – усердно и осознанно закивал Вион.

Покои королевы остались прежними. Ноттэ проник в кабинет через окно, поддев створку кончиком ножа. Стол был все тот же, и бумаги лежали в идеальном порядке. Любимое кресло повернуто к двери: видимо, королева не изжила привычку читать, выгнав слуг и забравшись с ногами в глубину этого огромного сооружения. Ноттэ задумчиво провел пальцами по корешкам книг. Вроде бы эта – небольшая и довольно потрепанная. Нажать, толкнуть рамку шкафа… Потайная дверь открылась и впустила в узкий коридорчик, вынуждающий протискиваться боком и придерживать рапиру, на ощупь в темноте искать выход. Ноттэ знал: в королевской спальне уже предупредительно звякнул колокольчик, отмечая, что некто двигается по тайному коридору, выводящему в покои её величества. Ноттэ выбрался из тесноты лаза, прошел по ковру и стукнул костяшками пальцев в дверь спальни.

– Кто? – негромко уточнил знакомый голос.

– Ветер, – усмехнулся нэрриха.

– Боже мой, ну и погодка сегодня в столице, – негромко и с явным облегчением рассмеялась Изабелла. – Задувает со всех сторон. Входите, не стойте там. Надеюсь, вы не привидение, сквозь двери не проникаете, дон Ноттэ?

– Вы верите в эту чушь, ваше величество?

– Ничуть, но жду пояснений, – отозвалась королева.

Она сидела с ногами в двойнике любимого кабинетного кресла и читала письма, накопившиеся за день. Отложила их и рассмотрела гостя, с головы до пят. Движением брови сообщила свое мнение о рубашке и заплатке – особенно. Указала на второе кресло.

– Я не один. Если позволите, я предпочел бы перенести разговор в кабинет, иначе придется сразу показать Виону секрет шкафа.

– Ноттэ, вы единственный нэрриха, озолотить коего я желаю при всякой встрече, – горячо заверила королева. – Меня донимает настоящая мигрень, я до сих пор не ведаю: что делать с двумя детьми ветра, состоящими в найме и желающими убить друг друга, перессориться с людьми, выказать удаль и в конце концов развязать войну? Словно мало мне барсанских донов, мечтающих хапнуть власть после соединения земель, наших и Бертрана. Словно мало мне патора, потребовавшего в точности то, что мы с вами обсуждали десять лет назад… И безумного эмира, купившего сабли пустынных дикарей и жаждущего вернуть долину Сантэрии.

– Вы ждете сочувствия?

– Мне не пристало, – усмехнулась королева. – Но вы, по счастью, не человек, к тому же нечеловечески порядочный, и я могу себе позволить жаловаться, не выбирая слов. Однако же вернемся к делам. Не помню случая, чтобы вы пришли сюда без личного интереса.

– Бумаги моего учителя, – согласился Ноттэ. – Я получил весточку от покойного, пусть и с заметным запозданием. Он желал передать записи вам, а точнее – правителям Эндэры, и надеялся, что его труд будет внимательно изучен и принят к сведению. Мне учитель адресовал лишь один лист с рассуждениями о природе вопросов.

– Его записи я читаю, и они весьма занятны. А ваш лист… копия вас устроит? – с долей сомнения уточнила королева. – Бертран немного погорячился, возвращая трактат патору. Мне повезло с мужем, что редкость для королей, он умен и не отравлен безрассудством. Но пока что позволяет себе порывы раздражения. Он узнал о вашей смерти и переиграл планы второпях.

– Копия меня устроит, – кивнул Ноттэ. – Почерк или запах старой бумаги – не то, чего я ищу, я не настолько сентиментален. Позвольте откланяться. Я приведу Виона в кабинет, это займет совсем немного времени.

– Охрана…

– Окна все так же не охраняются.

– Конечно, – королева улыбнулась, выбираясь из кресла и торопливо перехватывая лентой распущенные волосы.

– Позвольте сказать: вы удачно повзрослели, – не удержался Ноттэ, наблюдая за движениями Изабеллы. – Та девочка, какую я помню, могла и не стать красавицей, черты еще не угадывались… Если бы я был богат, как сто лет назад, я подарил бы вам сапфиры для украшения лба. Южный стиль вам к лицу, камень оттенял бы синеву взгляда.

– Вы бессовестно льстите, – нахмурилась королева.

– Я? Бог с вами, я ведь явился в залатанной рубахе и пыльных башмаках, оскорбляя своим видом дворец… Но Вион вам будет льстить, извольте не смущать его. Это столь же строгое условие, как и получение бумаг моего наставника.

– Вы желчный старик, натянувший личину юности, – рассмеялась королева. И добавила, когда Ноттэ уже прикрывал дверь: – вы знали мою прабабку?

– Не особенно близко.

– Говорят, я пошла в неё.

– Вас занимает природа наследственности? – предположил Ноттэ, возвращаясь в спальню. – Тема сложная… полагаю, некто неглупый попытался учесть, насколько вы близкородственны с мужем? Если война с югом не состоится, воспользуйтесь трудами из библиотеки эмира Алькема и услугами его придворных лекарей. Могу вас заверить, познания южан и сто лет назад были куда обширнее, чем практикуемые ныне в атеррийском университете полудикие методы.

– Хватит склонять меня к миру, не слишком выгодному Эндэре, – тихо и строго приказала Изабелла. – Вы гнуснейший искуситель.

– Стараюсь, – поклонился Ноттэ и покинул комнату.

Провести Виона парком было несложно, до окна на втором этаже добрался бы не то что нэрриха – любой человек посредственной подготовки.

За ничтожное время королева успела привести себя в надлежащий для приема вид, и – Ноттэ почти разозлился – явно вознамерилась смущать младшего из гостей. Каштановые волосы, отливающие золотом в свете лампад, были распущены. На лоб легла диадема южного стиля, вряд ли хоть раз носимая днем, для широкого общества. Под просторным синим плащом, распахнутым на груди, светилась белизной пена кружева, полупрозрачного и тонкого, как паутина. Изабелла насмешливо прикрыла тяжелые веки, наблюдая молчаливое возмущение Ноттэ и щенячью вежливость восторженного юнца… Протянула Виону для поцелуя руку, обнаженную до самого локтя, не отпустила его ладонь, рассмотрела, бесцеремонно поглаживая запястье. Выудила из складок плаща перстень и подарила, нанизав на безымянный палец.

– Ваше величество, – очередной раз побурел несчастный.

– Сын западного ветра, таких еще именуют детьми шторма, – прошелестела Изабелла, глядя в самую глубину темных глаз и явно норовя нащупать в них дно, истину. – Занятно, вы с Ноттэ почти родня, и такие разные. Его ветер чуть южнее вашего?

– Д-да…

– Говорят, дети западного ветра яростны и непобедимы, – улыбнулась Изабелла. – Тем более приятно видеть воспитанного юношу, а не дикаря вроде Ноттэ. Определенно: вы обязаны отужинать у меня сегодня же.

– Ваше величество провоцирует меня на грубость, – Ноттэ решительно оборвал королевское воркование. – Хочу вернуть всех нас к делам. Вион, да будет вам известно, утром намеревался принять титул графа из рук вашей милой тетушки Фаби.

– Старая сука, – ровным тоном сообщила королева. Она откинулась на спинку кресла, вернув лицу каменное спокойствие так резко, что Вион задохнулся недоумением. – Еще и усыновит. Как же, ловля наивных – наше семейное… увлечение. Вион, в Тагезе нэрриха не могут быть даже свидетелями в тяжбах, вы это знаете? Ах, помолчите, старый еретик Ноттэ прав, не до любезностей и сантиментов. Что вы обещали ей? Ну же!

– Рапиру, защиту и верность, – пролепетал Вион. – Но без клятв.

– Ясно. Что она подарила вам?

– Коня и еще по мелочи…

– Недорого, – хмыкнула королева. – Малыш, попробуем так. Я дам слово Ноттэ, а это весьма надежно: я не самоубийца, он не всепрощенец. Вот в чем я буду с Нотте заключать договор. Так… приму тебя на службу только с одной целью, для обеспечения моей и мужа личной безопасности. Гарантирую словом чести, не будет никаких тайных врагов и коварных злодеев, коих якобы следует карать. Никаких прекрасных девиц, якобы нуждающихся в спасении любой ценой. То есть никакой лжи. Ты всего лишь будешь верен договору и недоступен для найма посторонними… тварями.

– У вас при дворе уже имеется нэрриха, – заметил Ноттэ, игнорируя переход королевы на «ты» с Вионом.

– Сколько вы возьмете за избавление двора от паразита? Он самовольно поселился в моем любимом парковом домике, сочтя убранство достойным себя, – поморщилась Изабелла и глянула на Ноттэ остро и зло. – За ужином сообщил мне, что сын заката на коленях умолял о сохранении своей жалкой жизни и даже целовал убийце башмаки.

– Вы пытаетесь вывести меня из равновесия? – рассмеялся Ноттэ. – Зря. Я знаю всех ныне живущих нэрриха, хорошо представляю себе слова и мысли младших… Но в одном вы правы: он сейчас опасен и для вас, и для Эндэры в целом. К тому же я желал бы вернуть оружие.

Ноттэ смолк, глядя в глаза королеве и ожидая её следующего шага. Изабелла кивнула, встала, стремительно вышла из кабинета и достаточно скоро вернулась с листком в руках. Передала его Ноттэ и снова села в кресло, обмахиваясь веером и поглядывая на Виона. Сын заката прочел письмо покойного наставника, задумчиво улыбнулся и убрал листок в кармашек на поясе, свернув многократно и не особенно бережно.

– Утром в столице будет не так уж ветрено, – сухо пообещал он. – Мои дела здесь завершены. Разве вот – вопрос… Оллэ совсем недавно погиб, мы трое тут, дети южного ветра служат эмиру, северный ветер лишился старшей пряди, Борхэ сгинул. Прочие там, на материке и весьма далеко. Все точно?

– Не вполне, – нехотя выдавила Изабелла. – Эо навешал нас. Его интерес был связан с некими обстоятельствами в приграничных крепостях, дело темное и патор обещал… нет, довольно. Эо был мил, сообщил полезные сведения и дал дельный совет, Бертран счел его честным и тоже сыграл мальчишку, мечтающего о дружбе. Я не поверила обоим, но и вреда для Эндэры не заметила.

– Эо был здесь и ушел… куда? – Ноттэ побледнел.

– В долину Сантэрии, так он сказал. Точнее, так сказал Бертран.

– Давно?

– С месяц или чуть меньше… погодите, подумаю. Три недели назад, да. Это вас настораживает? Он вроде бы, опять же со слов мужа, намеревался оказать нам некую помощь и просил…

– Эо никогда не говорит вслух того, что намерен сделать в действительности, он старше меня на сто с лишним лет и… – Ноттэ сердито тряхнул головой. – И сказанного, пожалуй, довольно. Вион, береги королеву. Я вынужден спешно уехать. Если бы я рискнул дать совет, настоятельно просил бы под любым предлогом, любой ценой замириться с югом хотя бы на ближайший год. Прощайте пока что. Вион, я помню уговор и постараюсь его исполнить по мере сил и в свое время.

– Вы пугаете меня, – нахмурилась королева.

– Я, черт подери, еще и не начинал пугать, – оскалился Ноттэ, резко дернул подбородком и покинул кабинет – все так же, через окно.

Кортэ и понятия не имел, что еще до рассвета ему предстояло сыграть важную роль: помочь сыну заката восстановить душевное равновесие…

Всякий нэрриха, – раздраженно повторял себе Ноттэ, – приходит в мир, недоумевая, удивляясь и радуясь. Он обретает телесность и способность смотреть на мир. Юный сын ветра восхищается даром личностного взгляда, полагает себя счастливчиком… а затем трезвеет. Милейшие, добрейшие люди – чаще всего гранды Башни и их исполнительные сэрвэды – получают клятву в обмен на знания и услуги, и клятва кажется простой, она произносится охотно, с благодарностью: разве это дурно – оказать помощь друзьям? Получив желаемое, люди показывают свою суть. Им вполне безразлично, что выгорает в душе нэрриха, объявленного Башней бездушным, когда он впервые убивает и предает, понуждаемый клятвой найма… и бессильный ей противостоять. Детское уютное счастье разбивается в крошево острых, готовых ранить снова, осколков. Мир утрачивает свой свет, мерзость бытия выбирается из теней и сполна показывает себя.

Когда нэрриха исполняет долг найма и возвращает себе свободу, от наивности первого круга остается лишь пепел. И тогда всякий нэрриха впервые задумывается: а кто для него люди? Стоят ли они уважения, доверия или хотя бы внимания?

Сам Ноттэ, прожив в мире без малого три с половиной века, в одном безоговорочно соглашался с Башней: люди получают душу при рождении, такова их привилегия. Обретают и пытаются по мере сил сберегать и развивать – или же разрушать. Нэрриха иные, они приходят в мир всего лишь оболочками, вмещающими силу раха и любопытство. Душа всякого сына ветра, – полагал Ноттэ, – медленно и сложно, как мозаика храмовых витражей, подбирается по стеклышку, по ничтожному фрагментику трудом и болью самого нэрриха. Или тлеет и рассыпается прахом, расходуя силу раха и сокращая отпущенный срок. Борхэ мог бы жить еще долго, собирай он душу, а не распыляй. Но Борхэ – случай крайний и явный. Куда сложнее и опаснее Эо, взрослый нэрриха со своей мечтой, непонятной даже в самом общем очертании её замысла. Для Ноттэ после нескольких, вроде бы случайных, встреч с Эо, после слов о нем, сказанных людьми и иными нэрриха, стало заметно лишь одно: план имеется, и исполняется он фанатично, тонко и столь неявно, что следов – нет.

Когда капитан «Гарды» упомянул смерть Оллэ, Ноттэ не пожелал обратить внимание, как в груди нечто напряглось и лопнуло болью. Он отмахнулся от помстившегося невесть с чего: и эта беда – часть плана Эо, неведомого, но интуитивно вызывающего озноб жути. Оллэ старший из живущих. Он собрал удивительно красивую душу, и потому прожил куда дольше средних для нэрриха пяти веков, отмеренных детям ветров Борхэ в его рукописи.

Оллэ застал время древних богов, помнил храмы, куда нэрриха ходили, как домой – пообщаться с ветром. Оллэ ведал тайное, хранил мудрость… И вопреки всему полагал людей небезнадежными, заслуживающими не презрения – но помощи. Оллэ вряд ли мог умереть по воле Башни: его знания слишком уж ценны, и он, если верить наблюдениям, не отказывался отвечать на прямые вопросы. К тому же Оллэ не участвовал в интригах ни на чьей стороне, поддерживая вежливый нейтралитет, несколько неожиданный для сына шторма – ведь его ветер западный, он по меркам нэрриха прямой родич малыша Виона и это создает некую общность характеров… пока неуловимую. Оллэ всегда тепло принимали на юге, признавая едва ли не святым, и уж обязательно и гласно – покровителем медиков, так что интриги эмира не стоит брать во внимание. Никто у пролива не посмеет потворствовать убийству Оллэ. В землях Бертрана Барсанского старейший нэрриха тоже не имел врагов, тем более сильных и организованных. Изабелла могла бы его счесть нежелательным, всякое у людей случается… Но королева не обратила внимания на упоминание о смерти, лишь кивнула, подтверждая свою осведомленность. А вот гранд Башни, норовивший изловить Ноттэ, определенно был причастен к черному делу. Тогда и теперь мелькало название долины Сантэрии…

– Дорого дал бы, чтобы сообщить Эо о смерти Оллэ и заглянуть в его глаза, – буркнул Ноттэ себе под нос. – «Твой наставник, отвернувшийся от тебя, мертв», так бы я сказал. А он? Прикрыл глаза и изобразил скорбь? Или отделался невинной улыбкой, способной обмануть саму Изабеллу?

Ноттэ оскалился, не в силах справиться с гневом. Он желал убить, совсем как малыш Вион – и вместе с тем иначе. Не отомстить, не воздать по заслугам, но всего лишь устранить неведомую угрозу. Гибель Эо принесла бы покой всему полуострову – вот что вещало сердце. Вряд ли ошибалось… Еще оно сбоило и болело, нехотя подтверждая: для опытного нэрриха Ноттэ тоже найдутся противники не по его силам. Оллэ взялся его учить полвека назад, истратил шесть лет и виновато выпроводил, утешая: еще не время, пройди этот круг, тогда поговорим… Сам Оллэ достиг вершины развития раха, это было очевидно для любого нэрриха, оказавшегося возле старшего.

Трудно сказать, выбрался ли в свой высший круг Эо, раскрылась ли его душа настолько, чтобы исчерпать перемены. Ноттэ знал лишь, что уже лет двадцать Эо не появлялся в Эндэре и не давал о себе знать, словно сгинул вовек. И вот – внезапное возвращение. Ноттэ помнил по давним встречам сына штиля, именно этим именем звал себя Эо. Тот всегда выглядел так, словно вызнал ответы на все свои вопросы, достоверно и окончательно. Уровень опыта Эо читался издали и увы, не оставлял надежд на исход честного боя, а нечестный Ноттэ не желал даже затевать.

Покойный переписчик умел видеть тайное. Не зря оставил указание в последнем письме: вопросы бывают разными. Любой нэрриха стремится найти ответы? Каждый – свои. В чем был смысл поиска для Эо, каковы его ответы, что сулят они людям и миру?

Темно на душе. Тяжело.

Иногда бой помогает сбросить напряжение.

Повинуясь резкому движению руки Ноттэ, спящий Кортэ покатился по ковру, вышвырнутый с широченной кровати. Он очнулся и шало охнул, ошеломленный. Замер на четвереньках.

– Ты? Нет…

– Я, да, – передразнил Ноттэ, не ощущая ни жажды мести, ни удовлетворения, ни свободы. – Кортэ, ты влез в игру, где ты – лишний. Я не готов рисковать миром в Эндэре, вымеряя величину твоей ненасытности, златолюбивый и тщеславный неуч. В позицию!

– Я уеду, куда велишь, – кусая губы, прошептал Кортэ. – Ноттэ, я готов принести любые извинения. Да, наворотил всякого, но с кем не бывает? Твоя эспада – бесовка, она толкала в бок. Не рычи, я знаю, ты предпочитаешь точные названия, избранные тобою. Хорошо, эсток. Он там, на кресле. Забери. Клянусь, я сгину надолго, прости…

– Твои клятвы всегда дешевле золота, а жадность весомее чести. Не зеленей, мы не люди, нам умирать не так вредно. Ты жил два века без малого, пора понять, собрал ли ты хоть первичную основу для построения души.

– Я отдам все золото, – дрогнул Кортэ. – Умоляю, не надо.

– Не бойся, не проси, не ищи виновных помимо себя. Ищи ответы – внутри себя. Таков наш путь, но ты зашел в тупик со своим золотом, пора осознать это. В позицию. Кортэ, ты ведь не трус, ты даже не безнадежен, в иное время и при наличии этого самого времени я бы согласился обсудить…

– Вот! – рыжий нэрриха посветлел лицом и, дробно стуча голыми коленками, пополз к врагу. – Ты уезжаешь, я вижу, иначе не явился бы среди ночи, в спешке и гневе. Забери меня с собой. Убить никогда не поздно. Может, я тебе пригожусь, а?

– Это звучит фальшиво даже в детских сказочках, – усмехнулся Ноттэ.

– Клянусь своим ветром, несущим с северо-запада тучи и снег, клянусь слезами дождя и жаждой ссохшихся полей, – Кортэ говорил вдохновенно, мешая страх и интерес. – Я пойду с тобой не по принуждению. Не буду отрицать, я завидую и всегда завидовал именно тебе. Ты умеешь быть неодиноким без песеты за душой, ты остаешься равным королям в этой рубахе нищего. Я тоже хочу так. Но – не умею…

– Ты предашь меня при первом удобном случае, – поморщился Ноттэ.

– Боишься или начал поиск виноватых? – хитро прищурился враг, встал, шагнул к креслу, добыл эсток и протянул рукоятью вперед, возвращая хозяину. – Не знаю… Может, и предам. Золото так приятно копить. Оно весомо, оно дает уверенность. Но убить тебя для Башни я согласился не из жадности, а из зависти.

– Обнадежил, – Ноттэ фыркнул, теряя остатки невеликого боевого задора. – Ты из зависти, Вион из уважения… Чистые вы души, горячие сердца!

– Его-то ты простил, – ревниво догадался Кортэ.

– Ладно, посмотрим, что ты берешь в дорогу, и тогда решим, – обсудил Ноттэ с самим собой отказ от немедленного убийства. Пошарил взглядом по полутемной комнате, заметил песочные часы, дорогую безделушку с золотым наполнением. Перевернул колбу. – Время на сборы.

– Лошадь не в счет, – Кортэ сразу установил дополнительное условие. Суетливо забегал, открывая сундуки и шкатулки, вытряхивая вещи и украшения. – Это… нет, это… колба до смешного мала, второй раз не перевернешь? А то так внезапно, я растерялся. Ясно… Нет, не так, и не так…

Путаясь в рукавах рубахи, натянув штаны на одну ногу и прыгая в поисках башмака, Кортэ смотрелся комично и жалко. Замер, развел руками и ссутулился. Покосился на песок, на неумолимого, как палач, Ноттэ.

– Ты бы рубаху себе выбрал, что ли. Или две.

– Не жаль?

– Да понимаешь, – почесал в затылке Кортэ, натянув штаны и более осмысленно перебирая перстни и монеты, рассовывая по мешочкам или отбрасывая прочь, – я люблю золото в чистой форме. Получаю его и млею, и мне жарко, руки аж чешутся. Не могу расстаться даже с одной монетой. Затем я иду и покупаю, и еще собираю подарки с тех, кто нанимает и обязан дарить. Приношу добычу в дом, раскладываю и любуюсь, и прямо взлетаю… Хорошо мне.

Ноттэ выбрал шелковую рубаху, огляделся, опустошил подходящий мешок и сунул туда еще одну, добавил штаны, пояс. Кинул на плечо темный добротный плащ. Присмотрел шляпу. Отстегнул запасную рапиру Виона и устроил на её месте свой неразлучный эсток. Заменил кинжал, примерил куртку. Песок пересыпался, но торопить Кортэ, и без того спешащего, не хотелось. Куда занятнее наблюдать за суетой. И обдумывать странную тягу к золоту.

– И долго тебе бывает хорошо?

– То-то и оно, – скис Кортэ. – Вчера я был так полон, мне боги завидовали! А сейчас все покупки выцвели, словно состарились за ночь. Даже твоя эспада… прости, эсток, не радует. Даже его утрата не огорчает. Все ушло! Я гол, пуст и одинок, я страдаю от жажды и нуждаюсь в новом золоте, чистом, еще не разменянном на вещи. Пройдет два-три дня, и я буду готов ради золота на многое, через неделю – на все… я безнадежен?

– Ты хитрая сволочь, врущая себе, мне и всему миру, – усмехнулся Ноттэ. – Еще ты склонен жалеть себя по поводу и без. Но кто я такой, чтобы на сновании перечисленного лишить тебя надежды? Идем, ненужный спутник. И учти, если мы не встанем в позицию до полудня с целью хотя бы рассмотреть цвет крови противника, я за себя не отвечаю.

– Крови – это можно, это я непрочь, – заверил Кортэ. – Погоди, там дивные батистовые платочки, вчера не успел на них взглянуть… Прости, понимаю, время давно вышло.

– Платочки, – передразнил Ноттэ. – Ноготки отполируй и привяжи на шею бантик.

Кортэ промолчал, похлопал себя по карманам, погладил толстый кошель у пояса. Невесть зачем прихватил тяжеленный серебряный поднос – и двинулся к двери. Стукнулся о косяк, выругался, отшвырнул поднос – и пошел по парку, сутулясь и вслушиваясь в эхо серебра, пляшущего по мраморным плиткам…

Коня рыжий нэрриха оседлал и вывел из конюшни сам. Цокот копыт догнал пешего Ноттэ в лабиринте каменных улочек, довольно далеко от дворца, на полпути к гостерии. Попыток сбежать, оставшись без присмотра, рыжий не предпринял, заметно огорчив Ноттэ, точно указавшего свой путь по городу и почти уверенного: Кортэ выберет дорогу в противоположную сторону. Но сын тумана – так звал себя новый попутчик – догнал и спешился. Зашагал рядом, иногда норовя заглянуть в лицо, но не решаясь нарушить молчание.

Гостерия уже не спала, на сей раз двери открыли быстро, решению забрать коня если и удивились, то не показали вида. Вернули вещи, вывели сыто пританцовывающего Черта, охотно приняли денежку сверх оговоренного, за ночные труды. И еще одну – в оплату хлеба, вина и мяса, споро собранных хозяйкой для торопыги-гостя, уходящего голодным, ни свет – ни заря.

Когда утро соизволило наугад разделить твердь и небо неровной чертой дальних предгорий, путники покидали Атэрру, направляясь навстречу восходу, допивая вино и доедая холодную баранину. Кортэ вздыхал все тяжелее, часто поглаживал кошель и страдал от молчания – невыносимо.

– Из мясного я предпочитаю палету, черную парадскую, – наконец, не смолчал он. – Пусть это недешево, зато вкусно.

– Не возражаю. Но все же: тебе важна цена, то есть возможность погреть в ладони золото и ощутить себя богатым – или первичен вкус? А может, вовсе иное: причастность к избранным, поскольку палета – кушанье не для черни?

– Не знаю.

– И не думал?

– Не знаю… нет.

– Нет? Что значит это краткое «нет»: не думал, отвяжись или «сам знаю, но не скажу»? – не унялся Ноттэ.

– А попроще никак? – поразился Кортэ, даже придержал коня.

Рослый тагезский скакун загарцевал, выгибая шею и красиво подбирая мощные ноги с заметно обросшими копытами. Черт на манерного жеребца покосился с презрением, воспользовался провисшим поводом и хватанул за гребень шеи – точнее, почти дотянулся и клацнул зубами. Недоуменно всхрапнул: хозяин успел одернуть звучным ударом по губам, но за кнут опять не взялся, кричать не стал. Выпрямился в седле, коленями посоветовал не лениться и двигаться дальше – весь день впереди.

– Зачем же проще? – усмехнулся Ноттэ. – Я задаю вопросы, сколько себя помню. Мы едем вместе, ты счел, что это лучше, чем смерть. То есть, уверяю тебя, ты выбрал трудный путь… Ехать молча нельзя, тут ты прав, друг друга поубиваем или еще кого-то, попавшего под горячую руку. Я подумал и решил: надо воспользоваться случаем и понять, кто ты таков.

– Но я не знаю, чем хороша палета, просто заказываю и ем! Тьфу, ел! После этих вопросов любая свинина мне поперек горла встанет. Даже парная вепрятина.

– Ладно… твой конь. Он давно у тебя?

– Полгода.

– Устраивает? Почему тагез? Нравится танцующая рысь или ты представляешь себе, как смотришься в седле доном не из последних? Опять же – почему вороной?

– Боги, лучше бы я умер до рассвета, – ужаснулся Кортэ. Ссутулился, бросил повод. – Я выбрал Сефе в конюшнях самого патора. Мне это было занятно, пожалуй. Он резвый, выносливый. Я даже не сменил его на нового, прибыв ко двору. Почему не сменил? – скривился Кортэ, угадав вопрос. – Не знаю! Пожалуй, я не платил за коня и не думал, велика ли его цена. Просто привык. Чем еще ты намерен отравить мой день?

– О, вопросов у меня всяко уж поболее, чем у тебя – ответов, – пообещал Ноттэ. – Почему ты не спрашиваешь, куда мы направляемся?

– Не скажешь.

– Это не ответ, а отговорка.

– Разве?

– Поверь моему опыту. Найдешь ответ, я сообщу, куда мы направляемся. Идет?

– Мы доедем наверняка быстрее, чем я смогу подобрать годный тебе ответ. Ну да ладно… – Кортэ потер лоб и нахмурился. – Для начала я, ясное дело, жду подвоха. Убьешь ты меня в полдень, это наверняка: труп удобнее вывезти за город живьем, ты вежливо не пожелал устраивать погром во дворце. Так что зарежешь меня в тихом месте, заберешь коня, золотишко… – рыжий с сомнением покосился на спутника. – Не годится? Но я так и думаю. Думал… Что еще кумекаю? Используешь меня. Продашь в найм Башне или кому похуже. Живой-то я дороже трупа.

– Не годится, хотя ответ стал интереснее, – похвалил Ноттэ. – Полнее. Но по сути он фальшив: ты не думаешь, лишь стравливаешь ночное раздражение. Обычное дело, на душе черно, вспоминается проигрыш, да еще и худшее, обида. Ты ведь униженно просил врага о жизни. Теперь самое то выставить меня виноватым злодеем, мысленно оправдывая себя. Но даже и злодея можно спросить о цели странствия. Почему же не попытаться? Полезно для создания плана спасения.

– Не скажешь.

– Круг замкнулся, – заинтересованно прищурился Ноттэ. – Мой учитель называл такое поведение «внутренним блоком». Ты не мыслишь, поддаваясь порывам, причем не самым светлым. Ты не доверяешь логике, предпочитая накручивать себя и повышать достоверность – обидой и даже злобой. Давай разомкнем круг. Мы едем в древнюю Сантэру, ныне именуемую Сантэрией, там копится нечто гадкое для страны и, может статься, для людей и нэрриха, всех вместе. Я дал ответ. Попробуй обдумать его и изложи мысли.

– Меня с самой ночи не интересует золото, мне некогда думать о нем, – ухмыльнулся Кортэ. – У меня все сильнее болит голова.

– Гордись, мигрень – болезнь королей.

– А если не хочу думать о Сантэре? Сейчас – не хочу и все, хоть убей. Я отравлен злостью, тут ты прав. Изабелла пригласила меня на ужин, и я одну только рубашку выбирал – час, я надеялся на… многое. Но был отправлен восвояси куда скорее, чем это допускает вежливость. Нет сомнений, Виона она завалит дарами, а то и ключик от своих покоев выделит. Почему?

– Значит, и у тебя есть вопросы, – оживился Ноттэ.

– Будешь травить меня философией?

– Мой наставник полагал, что философия нехороша уже тем, что норовит втиснуть душу в рамки некой догмы. Он называл беседы с поиском ответов душеведением. Это нечто вроде хождения на ощупь по темному дому. Дом-то вроде и твой, а пойди без света найди хоть одну нужную вещь.

– И что же мы будем искать?

– Кортэ, – подмигнул Ноттэ. – Кортэ, умудрившегося потерять самого себя. Ты помнишь все приметы мест, где упрятал многочисленные клады. И ничего не знаешь о себе самом. Начнем: вот ты получил эсток Ноттэ и помпезно явился ко двору. Зачем? Попробуй назвать три цели, главные. И учти, мы будем драться и кушать не ранее, чем ты справишься с ответом.

Глава 7. Сильные средства

Без всякой спешки двигался по избранному пути первый гранд атэррийского факультета теологии, светоч веры, настоятель обители Божьей Длани. По мнению Эо, точнее было бы сказать: гранд тащился, как сонная черепаха… Увы, сын штиля согласился сопровождать важного человека во имя интересов Башни и во исполнение своих не вполне скромных запросов – так он сказал. Патор выслушал, прочел список требований, хмурясь и теряя покой. Но торговаться не стал, просто выразил готовность содействовать. Еще бы! Знал, с кем разговаривает и, кроме того, получил жирный кусок сведений в качестве наживки: с нескрываемым интересом выспросил мельчайшие детали подлинного настроения короля после посещения главной обители Башни на полуострове. Уточнил и выверил свои мысли относительно планов Бертрана, измерил силу его жажды назваться королем земель на юге. Эо не солгал ни единым словом, зачем? Пусть люди сами играют в свои игры…

Патор честность оценил и остался более чем доволен сведениями: нет сомнений, Бертран занял выжидательную позицию, не готовя помех плану Башни. Сверх того, король постарается сделать все, чтобы и Изабелла сочла подобное решение уместным. Вернее, полагал патор – и Эо с ним был согласен, королева предпочтет не вмешиваться, исполняя семейную договоренность: дела исконных барсанских земель остаются за их повелителем. В иное время королева насторожилась бы, едва услышав о смутных делах в долине у границы. Но де Торра так своевременно затеяли демонстративную и неуклюжую подготовку к войне! Потребуется время, и немалое, чтобы рассмотреть за суетой нелюбимых родичей замысел патора, желающего отвлечь внимание от Сантэрии.

Пока что это время текло, убегало сквозь пальцы – а первый гранд перемещался в своей карете все ближе к долине. Он без спешки, даже нарочито-неторопливо, проверял дела в храмах и собирал учетные бумаги, выслушивал просителей, читал проповеди, поклонялся святым местам. Медлительность движения гранда и его людей не позволяла заподозрить неординарности их намерений. Ведь, действительно, первый гранд Факундо всякий год странствует, навещая хотя бы одну из провинций, в Сантэрии он не бывал уже семь лет, самое время появиться, урегулировать дела Башни, отведать вино с несравненного горного виноградника обители Златой Лозы. Минувший год считается едва ли не лучшим за последний век, а патор Паоло – азартнейший, искушенный ценитель и собиратель вин. Немногие знают о его тайной слабости, но Изабелла в числе посвященных, не раз присылала в подарок пыльные старинные бутыли, и один их вид порой позволял положительно решить щекотливые вопросы…

Утомившись сидеть в карете и выслушивать нотации Факундо, возомнившего себя способным вразумить еретика-нэрриха, Эо все чаще предпочитал двигаться верхом. Но и такие поездки вызывали глухое раздражение. Приняв обязанности хранителя жизни первого гранда, пришлось мириться с их следствием: тайной личности, обязывающей носить черную рясу ордена Зорких, прятать лицо под надвинутым капюшоном и даже сменить предпочитаемый эсток на пару длинных стилетов и арбалет при седле – обычное оружие орденца.

Ряса пахла пылью и потом, свой вид в длиннополом одеянии Эо находил омерзительным, спасать гранда было решительно не от кого ввиду отсутствия безумных злодеев. Разумные же, даже накопив счета к первому гранду, не спешили предъявлять их, приглядевшись к охране. Позади и возле карет – полусотня чернорясников, впереди – три десятка багряных, из ордена Постигающих свет. Велики ли успехи ордена в постижении света, жителям Эндэры было неведомо, зато всякий знал: багряные практикуют разбор доносов, суд веры и связанные с дознанием пытки, они усердны в обучении бою с длинными пиками и особой технике предательски-внезапных бросков железных шаров на длинной веревке. Старшие братья изящно работают с ядами и бестрепетно используют иные богоугодные способы укрепления пошатнувшейся веры. Пожалуй, никто в Эндэре не ответит: кого жители боятся сильнее, черных или багряных? Эо подобными вопросами не задавался, твердо зная, что сам он – вне состязания страхов. Прожив пять веков, можно скромно указать самому патору, дополняя слова детской улыбкой: я и есть смерть… И заинтересованно наблюдать, как слова достигают рассудка, как печатью бледности проступает полное признание их правоты.

Врата ветров, один из шести главных перевалов, позволяющих попасть в долину Сантэрии, процессия первого гранда преодолела в полдень. Эо долго оставался на переломе седловины, наблюдая, как ползет черно-багряная гусеница людей и повозок. Передовой отряд верховых, затем три кареты, каждая запряжена четверкой белоснежных коней. Следом конная пара, тянущая колесное основание, увенчанное ларцом с мощами святого Раймунда. Само это основание еще и хранилище, незаметно вмещающее собранное в пути золото – пожертвования трех больших обителей и двух десятков малых.

Сейчас одни сэрвэды и служители разобрали канаты и придерживали кареты, опасно кренящиеся на верткой, круто падающей вниз тропе, другие – вели и успокаивали упряжных коней, самым горячим прикрыв морды глухими наглазниками.

Эо в суете не участвовал.

Долина с седловины прекрасна и своим видом подобна сердцу, но не тому, что рисуют дураки-влюбленные. Настоящему. Синяя жила бурливой горной реки наполняется пульсом водопадов и ручьев, сбегающих с северных, высочайших гор. Вода с привкусом талого льда и запахом свежести питает сетку кровеносных сосудов долины – природных заливов и рукотворных поливных каналов. В Сантэрии склоны даже на исходе знойного лета зелены, а поля и сады плодородны, река воистину благословляет Сантэрию, не ведающую неурожаев, опасных холодов и губительных засух. Синее озеро лежит в ладонях гор драгоценным сапфиром невиданной красоты. В самой его середине – остров белого камня. Он не виден отсюда, как и озеро, но памятен до самого малого деревца, до последнего изгиба прихотливой береговой линии.

Долина велика, река струится по ней от озера на юг, подтачивает корни преграждающих путь гор, змеится в поисках выхода на волю. Нащупав ущелье на юго-западе, река рвется в его теснины яростно и пенно, ревет, хохочет – и водопадом изливается в земли последнего на полуострове прибежища еретиков, эмирата Алькем. Над потоком мрачным стражем покоя Эндэры возвышается крепость, выстроенная южанами еще в годы юности Эо. Неприступная, пятистенная, она нанизывает кольцами стен на ось обороны замок, внутренний город, внешний – и еще два защитных рубежа в наиболее опасных местах, у берега и близ скал… Позором юга Эо полагал принятое одним из эмиров в прежние времена решение без боя покинуть «Врата ветров». С тех пор над крепостью вьется флаг с гербом Барсы, у неё новые защитники и новое имя – Тольэс.

Вообще же, погрязнув в возне за власть, люди поглупели, – знал Эо. Сочли сердцем долины не озеро, но всего лишь дворец наместника короля. Уже семь лет там хозяином – племянник Бертрана, юный и пылкий, мечтающий о покорении юга куда жарче и безумнее самого короля.

Впрочем, разве это плохо? Все зависит от точки зрения…

Пока что вид с седловины обещает удачу в делах, наполняет душу трепетом восторга предвкушения. Полдень разлился покоем, тихий и ласковый, как почти любой день в этой долине, надежно защищенной от ветров. Над невидимым озером, указывая на его расположение, копится белое облако вечернего дождя. Зеленое воинство – виноградные лозы на склонах – стоит в своем извечном дозоре… Только люди с их толстошкуростью и безразличием к важному могли миновать седловину, не поклонившись долине, не выразив восхищения, не раскрыв свое сердце навстречу чуду. Люди безразлично к чуду спешат по тропе вниз, глядя под ноги, ругаясь и оскверняя даже эхо – голос, способный донести смертным мудрость богов.

Ну вот: конский топот. Сопение, хуже того – харканье. Трудно удержать руку и не убить жалкого ублюдка, осквернившего святость места. Но долгая жизнь учит выдержке.

– Вас желает видеть первый гранд, – процедил сквозь зубы служитель в багровом одеянии.

Он, конечно же, знал природу существа, сопровождающего Факундо. И предпочитал выражать свое отношение умеренно-жестко. Не кланялся, слова выбрасывал, как ядовитые плевки. Чего стоит одно это «желает»…

– Когда сочту необходимым, догоню его, – негромко пообещал Эо.

– Но…

Движения служитель не видел, для него – и то, если следил бы пристально – фигура нэрриха на миг утратила отчетливость очертаний правого плеча. Сопровождалось странное явление неприятным звуком: хрустнула ткань рукава рясы Эо, сам воздух издал сдавленный стон. Зато последствия гнева нэрриха сразу стали очевидны: служитель взвизгнул, как ничтожный лавочник – и прижал руку к шее, стараясь унять кровь. Зря испугался: всего лишь порез, ювелирно вскрывший кожу и не повредивший ни единого слоя глубже.

– Я предупреждаю недоумков один раз, первый и последний, – Эо с вялым интересом наблюдал животный страх, нетипичный для багрового орденца. – Я не патор, не маджестик и не бог, я нэрриха. Теперь ты знаешь: это и меньше, и больше… Могу не заметить греха, но, заметив, отсрочки на покаяние не предоставлю. Усвоил? – Эо улыбнулся по-доброму, добавил обычным своим голосом, исполненным наивности и даже некой робости юноши из хорошей семьи: – Поезжай, я скоро.

Багряный подчеркнуто почтительно склонился – и сгинул. Добиться уважения не так уж сложно, достаточно всего-то раз показать наглядно разницу в уровне – и не более того. Умный поймет, а окончательные дураки ордену не нужны. Их не допустят к служению, оставив до старости низшими, на побегушках. Чем слуга отличается от сэрвэда? Первый относительно свободен и может сменить господина, второй же по сути раб. Для него освобождение – только смерть или сан служителя.

Эо еще раз наполнил взор великолепием долины и нехотя шевельнул повод, высылая коня вперед. Поведение Факундо вызывало растущее раздражение. Патор не мог избрать исполнителем менее подходящего человека! Служитель начинал путь к вершинам власти в багряной рясе, но позже раскис, утратил хватку. По слухам – Эо умел собирать достоверные —десять лет назад гранд увлекся врачеванием, хотя был направлен Башней в «богомерзкий» стадиум всего лишь для выявления еретиков. Однако же именно Факундо сделал всё возможное для признания законности и богоугодности всех пяти факультетов столичного университета. И, опять же по слухам, год за годом усердно закрывал глаза на чудовищное кощунство: препарирование трупов животных и даже людей. Самые злоязыкие завистники первого гранда предполагали и худшее: прямое участие гранда в еретических занятиях, оскверняющих тела верующих и отравляющих рассудок врачевателей…

Эо догнал карету, стукнул костяшками пальцев в лакированный символ обители на стенке, распахнул дверцу и прыгнул внутрь. Откинул капюшон, удобно устроился на диване, вопросительно изогнул бровь, глядя в глаза сидящему напротив гранду и не тратя времени на приветствия.

– Мы достигнем крепости послезавтра на закате, – негромко сообщил Факундо очевидное. – Я готов выслать вперед сэрвэдов, если вы полагаете разумным ускорить исполнение плана.

– Более того, настаиваю на таком решении, я устал от нарочитой неторопливости, – поморщился Эо, не пряча раздражения. – Неужели столь бессмысленный повод к беседе заставил вас послать за мной?

– Не вполне так… Я давно желал поговорить и не мог одолеть неких сомнений, однако же отсрочить беседу теперь невозможно. – Гранд нахмурился, подбирая слова. – Мне не довелось даже мельком участвовать в обсуждении того, что патор Паоло изволил именовать провидением. Я не оспариваю мудрость решений Башни и пути укрепления веры, – добавил гранд, делая рукой жест, отстраняющий возможные сомнения. – Но все же…

– Маджестик благословил меня на служение и, воистину, я трепещу от воодушевления, – напыщенно, с нескрываемой насмешкой, уверил Эо. Рассмеялся, наблюдая замешательство Факундо. – Уймитесь, настоятель. Это всего лишь тиф. Поскольку вы, нет сомнений, читали запрещенные в Эндэре труды южан, уточню для вас: мой наставник Оллэ именовал рассматриваемую нами форму болезни брюшным тифом. Оллэ не сомневался, таковой передается с пищей. Люди в крепости будут предупреждены, следовательно, гнев небес падет именно на еретиков. Не кривитесь, и они не перемрут… все. Подумайте еще раз, даже ваш гнилой гуманизм, эта невесть где подхваченная зараза образованных людей, не возразит: болезнь нехороша, но война куда страшнее. Маджестик прочел послание патора Паоло, признал его мудрым и назвал способ замирения с югом «оправданным и наименьшим из зол». Вы желаете быть святее их святейшества?

– Куда мне, убогому, – Факундо поджал губы. – Я лишь уповаю на опытность медиков юга. Всякая жизнь свята, и всякая душа, пока она живет, не потеряна для проповеди, покаяния и просветления.

– Помогите мне избавиться от сомнений, – Эо изобразил замешательство робкого юнца, позволил щекам зарозоветь. – Пятнадцать лет назад, в Альваро, не вы ли вымеряли длину кишок у живых еретиков? Впрочем, пока те выли и трепыхались, их душа еще не была потеряна для покаяния.

– Все мы не без греха, – гранд заметно побледнел, на скулах проступили сероватые пятна, но голос не дрогнул. – Отмечу лишь, в Альваро зрел мятеж явный, угрожающий короне и целостности страны. Мы обязаны были выдрать сей сорняк с корнем.

– Ну-ну, хвала усердным огородникам, – улыбнулся Эо. – Не желаете ли прочесть проповедь о зернах и плевелах? Моя душа тоже не утрачена для веры, а вам пора практиковаться в красноречии, впереди нас ждет само тифозное провидение, и вы – глас его. Как вы смешны и слабы в своих сомнениях… Вы могли отказаться от поездки, уступить завидную роль спасителя душ гранду Хулио или еще кому-то небрезгливому. Но нет, вы не упростили себе жизнь. Знаете, это достойно некоторого уважения. Мне интересна ваша борьба: вера требует ценить жизнь, патор вынуждает к обратному. Что бы вы ни выбрали, сочтете себя тут, в душе, – Эо качнулся вперед и постучал гранда указательным пальцем по груди, – еретиком и даже наемным убийцей. Мне можете не лгать, вы читали книги юга и, более того, наверняка приносили врачебную клятву непричинения вреда. Вы скоро станете еще и клятвопреступником. Как интересно жить на свете!

– Вы дьявол, – голос все же предал Факундо.

– Мне нравится ранг: правильно, не мелочитесь, объявляя меня малозначимым бесом, – мило улыбнулся Эо. – У меня в душе вдоволь смолы и дегтя, лавы и масла… А вы всего лишь слепой червь на сковороде собственной веры, со всеми её… особенностями. Если угодно знать то, что ведомо мне, поделюсь: патор отослал вас в Сантэрию, желая избавиться от неугодного, но почитаемого проповедника. Вас любит паства, вам верят сэрвэды, орден багряных до сих пор благоволит бывшему брату, даже сама королева расположена к вам и, того и гляди, пригласит в духовники. Паоло на прощание намекнул мне: не следует гранду Факундо возвращаться в столицу, его не ждут. Тиф опасен… Всякое случается.

– Невозможной ошибкой было согласие на ваш чудовищный план, – медленно выговорил Факундо.

– Даже король не возразил, когда патор прозрачно намекнул на суть провидения, показав ткань темно-бурого цвета, вывешиваемую у ворот зараженного города… Вы тем более не отмените решенного, – улыбнулся Эо. – Хотя бы потому, что я могу выпустить болезнь и здесь, в долине… из обиды к неблагодарности людской. Гранд, я надеюсь, что окончательно разрушил ваш покой. Не скрою, я наслаждаюсь каждым днем, наблюдая следы бессонницы на вашем утомленном лице. Я понемногу вспоминаю, что в былые времена находил людей… небезнадежными. Так что молитесь. Для вас, Эндэры и Алькема молитва сейчас – самое то.

– Где вы храните болезнь? – вполне справившись с собой, ровным голосом поинтересовался гранд.

– Патор не рекомендовал отвечать на сей вопрос, – ласково шепнул Эо. – Он полагал, вы не выдержите искушения и возьметесь делать глупости. Молитесь, Факундо. И не беспокойте меня по пустякам. Думайте о хорошем: через три дня я исчезну, а вы к осени сделаетесь святым при жизни, исцеляя еретиков и проповедуя на юге… Они ведь примут помощь, об этом я тоже позабочусь, меня, ученика покойного Оллэ, уважают в Алькеме.

Эо распахнул дверцу, рывком перебросил тренированное тело в седло. Закрутил коня, не обращая внимания на близость края пропасти, рассмеялся и ускакал. Сопровождать гранда до крепости он обещал, но не утверждал, что неотлучно будет при Факундо. Пока кареты медлительно громыхают по камням, можно домчаться верхом до озера, рассмотреть вблизи белый остров, еще раз увериться в правильности своих подлинных замыслов, подготовить необходимое для их исполнения… И догнать кареты у ворот Тольэса.

Вечер горел багрянцем.

Цвет крови впитывался в складки ряс служителей, делая их мрачно-яркими. Лицо Факундо даже в лучах заката не утратило нездоровой серости, под глазами глубже залегли морщинки, тени. Эо отметил это – и улыбнулся гранду. Играть слабыми не интересно, вот почему нэрриха охотно одобрил выбор патором гранда Факундо для доставки «провидения». Сейчас признавал этого человека занятным, пусть и докучливым, спутником. Жадно наблюдал, как Факундо запутался в своей вере, дополненной старыми грехами и новыми надеждами…

Утомленный скачкой конь под седлом нэрриха норовил опустить голову ниже и тяжело бухал копытами, спотыкаясь и вздрагивая от наказующего удара хозяйского хлыста. Эо из-под черного капюшона изучал город, оставаясь в тени, неузнанным и вполне довольным этим.

Приграничный Тольэс вырос за последние полвека, разжирел в мирной неге. На улицах в кольце внешних стен не видно воинов с оружием, словно и нет рядом границы с еретиками. Зато тут и там попадаются знаки присутствия южан: глинобитные и каменные дома нездешней архитектуры, смуглые мужчины в халатах дорогого шелка, кони с тонкой кожей и слабым ворсом, без признаков самой незначительной оброслости копыт, обычной для породистых тагезов. Речь звучит самая разная, певучая южная сплетается с гортанной горской и неторопливой, обстоятельно-текучей – привычной для запада Эндэры. Даже женщины-южанки ходят по улицам без провожатых, кокетливо придерживая край плотного головного платка – и искоса поглядывая на посторонних, хотя полагается взирать лишь под ноги и прятать не только свой интерес – но и само лицо…

– Герцог Валериан Ламберто Траста, как я и предполагал, в замке, – вслух порадовался Эо, рассматривая шпили и флаги за стенами внутреннего города. – Малыш, надо полагать, в восторге от известия о вашем прибытии, гранд. Готовит пышную встречу. Набожности в нем на ноготь, зато воинственности – дядя Бертран позавидовал бы…

– Извольте занять подобающее сэрвэду место, – негромко предложил Факундо, раздражая все сильнее своим нежеланием выказывать страх или сомнения. – Или скиньте одеяние, не подобающее вам, еретику для всякой людской веры, ведь суть ваших личных воззрений – человеконенавистничество…

– Ошибаетесь! Ненависть – удел юнцов, я лишь рационален без детской восторженности. Но вы правы в ином: я не сэрвэд, – рассмеялся Эо, пряча злость. – Пожалуй, да. Я – нэрриха, пусть видят. Жаль, я не стригу волос коротко, было бы нагляднее.

Эо вывернулся из плена темной ткани, сбросил рясу на мостовую, ничуть не заботясь о почтении к одеянию слуги веры. Остался в красной шелковой рубахе, просторной, отделанной шитьем. Узкие брюки подчеркивали юношескую стройность тела, широкий пояс облегал талию. Эо упер кулак в бедро, гордо вскинул голову… и выругался, покатившись из седла: конь споткнулся, осел на круп и захрипел…

– Подайте другого коня, – приказал гранд без задержки.

Карета миновала последний изгиб улицы, и впереди показались ворота внутреннего города, его стража отсалютовала гостям. Над свободным шпилем замка взвился новый флаг, едва карета миновала арку ворот. Теперь все в Тольэсе могли увидеть: прибыл первый гранд. За окном кареты проплывали дома, все гуще толпились люди, слух о госте полз по городу, пробуждая у одних любопытство, у других – молитвенный восторг. Повозку с мощами святого Раймунда пытались потрогать, самые рьяные кричали, вымаливая благословение гранда и поднимая детей на вытянутых руках. Сэрвэды теснили горожан конями и убеждали на словах, зная неприязнь гранда к грубости в обращении с верующими. Суета росла, скорость продвижения сокращалась, закат темнел, как подсыхающая кровь – уже не багряный, а бурый.

Нэрриха выругался сквозь зубы и хлестнул коня, бесцеремонно расталкивая людей, стращая плетью. Так он пробился вперед и первым выехал на площадь перед главными воротами замка. Конная гвардия герцога уже создала коридор для карет, горожане шумели и теснились по сторонам. На сына штиля невежливо показывали пальцами, не узнавая или сомневаясь в происхождении. Эо ехал, старательно сдерживая злость… Пока не наткнулся, как на стену – на взгляд. Конь замер, нэрриха обернулся.

Взгляд, который смог остановить нэрриха, принадлежал молодой цыганке. Она стояла за рядом конных гвардейцев, бесцеремонно вцепившись в край попоны и не обращая внимания на ругань всадника. Красивые женщины знают силу своей слабости. Эту, восхитительную и безупречную, не ударят и даже не оттолкнут, да и ругань вот-вот иссякнет. Бранные слова – лишь способ доказать соседям непричастность к нарушению порядка. Действительно: хотя простолюдинка встала не там, где следует, её не гонят, но, по крайней мере, ругают и вразумляют…

– В этой гнилой насквозь крепости есть еретики и предатели всех сортов, – усмехнулся Эо, покосившись на смолкшего гвардейца. – Южане, тагезцы, цыгане, дикари-горцы. И худшее из порождений мрака: горская южная цыганка, еретичка, да к тому еще и плясунья. Ничего себе пограничье, оплот короны!

– Что танцы, я и гадать могу, и ответ дам, не услышав вопроса, фальшивый дон, – блеснула глазами цыганка. – Черно у тебя в груди, так черно, что любая ночь была бы светлее. Смерть в тебе, ты думаешь – не твоя, но ох, ошибаешься… Берегись. Нет коня, способного унести от судьбы, для тебя – нет.

Эо заметил, как сквозь толпу продирается старуха, рвется из последних сил к наглой девчонке, прижимает к груди дрожащие руки и робко умоляет взглядом: не обижай её, она мала еще, своего ума нет, вот и треплет языком. Нэрриха рассмеялся, резко дернул повод, выслал коня коленями, вынуждая гвардейца подвинуть лошадь. Рука Эо достала отшатнувшуюся плясунью, без жалости вцепилась в плечо.

– О своей смерти что скажешь?

– Не надо, умоляю, – всхлипнула старуха.

– А незачем говорить! Что будет, того уж не миновать, – кусая губу от боли, быстро выговорила плясунья, не надумавшая умнеть и падать в ноги, вымаливая прощение.

Нэрриха ниже нагнулся из седла, намотал длинные волосы на руку и надежнее вцепился в затылок жертвы. Дернул, запрокидывая лицо. Старуха жалобно выла на трагической ноте.

Девушка была действительно красива, редкостно. Эо усмехнулся, провел пальцем по коже от виска до выреза широкой кофты, сбросил присборенный рукав с плеча. Такая же дрянь когда-то, безмерно давно, станцевала – и вынудила стать отрезанной прядью ветра. Эта, сегодняшняя, глядит черными глазищами, глубже колодцев и темнее ночи, – и даже сквозь страх помнит и сохраняет ту власть, какую имеют над нэрриха подобные ей. Эо склонился еще ниже, коснулся языком прокушенной губы цыганки и слизнул кровь.

– Я тоже умею гадать. Мать похоронит тебя. Скоро… Как тебе моё предсказание?

Нэрриха рассмеялся, отбросил девчонку и выпрямился в седле. С долей недоумения отметил: старуха смолкла. Нашел её взглядом и усмехнулся: ни просьбы, ни страха не осталось во взгляде. Одна холодная нездешняя жуть, вынуждающая отвернуться и ехать дальше, старательно вычеркнув происшествие из памяти…

Почти сразу сэрвэды нагнали нахального всадника, вежливо оттеснили к краю коридора: он всего лишь нэрриха, а здесь встречают гранда… Эо передернул плечами. Взгляд старухи не желал исчезать, он был вроде наконечника стрелы, лежащей на натянутой тетиве и вроде бы – уже колющей кожу под лопаткой предчувствием удара. Впрочем, Эо знал: последний раз в него люди попадали более века назад, когда он был моложе и неопытнее на два круга. А смерть… Так он и без подсказок лучше любой цыганки знает, что доставил сюда.

Герцог, мальчишка семнадцати лет, все же нарушил правила и – вот дурень нетерпеливый – выскочил встречать гостей к воротам замка. Тем уронил свое достоинство родича короля – и перед чернью выставил напоказ неподдельный восторг – жалкий и невзрослый. Ни выдержки, ни воспитания, ни намека на талант к политике… Вот юный Траста опознал нэрриха, всплеснул руками и шагнул вперед – как же, еще одно чудо ему в подарок! Восторг сделался сильнее, и рот растянулся до ушей… Эо встряхнулся, прогоняя злость, спрыгнул с коня, издали с должным почтением приветствовал Валериана поклоном. Повторил движение, подходя ближе, отсалютовал эстоком в традиции прошлого века, когда приветствие было намного сложнее и зрелищнее. Пацан только что не запищал…

– Мы счастливы! – опомнился герцог, пребольно и вполне незаметно воспитанный пожилым наставником, то ли пнувшим в спину, то ли ущипнувшим за бок. – Дон… дон нэрриха. Простите, не имею чести знать ваше имя, но так рад возможности принять в крепости! И затем во дворце, если позволите, – мальчишка расплылся в новой дурацкой улыбке.

– Эо, сын штиля, – третий раз поклонился нэрриха. – Счастлив встретить столь теплый прием, ваше высочество. Любые ваши приглашения будут приняты. Ведь, что бы ни говорил гранд, я не слуга Башни, но верный друг вашего брата.

– Бертран писал о вас, – восхитился герцог. – Как же замечательно повидаться! Кстати, вы ведь знаете о наших бедах с южанами. Встаньте тут, по правую руку, как подобает другу и советнику. Вы давали советы дядюшке, вы ведь и мне уделите толику вашего опыта и знания?

– Всенепременно, – склонился нэрриха, выстраивая наиболее правильную манеру поведения. Недоросль важен в игре, может статься он даже главный! – Род Траста всегда может рассчитывать на мою исключительную верность.

Уже занимая почетное место, Эо отметил кислый вид герцогского наставника, всерьез напуганного поспешностью и неосмотрительностью своего воспитанника. Нэрриха сделал полшага назад, вливаясь в свиту Валериана и демонстрируя скромность – я не особенный друг, я лишь один из многих… Старый дон подобрел лицом.

Карета подкатилась вплотную, первый гранд покинул её и двинулся к хозяину долины, как равный к равному, чуть качнув головой. Он протянул руку для целования перстня – неизбежный ритуал Башни. Затем Факундо отечески приобнял герцога за плечи и повел к карете – это уже не ритуал, а попытка ублажить подарками, задобрить. Мальчишка снова не мог сдержаться, охал. Как же, невиданная в долине книга, «Традиции оружейного дела Армары». И не рукопись, буквы и рисунки напечатаны на машине, совсем недавно изобретенной там же, в Армаре. На всю Эндэру печатных книг – две-три, не более. Их ведь еще и не изготавливают по много, делают лишь первые пробы… А вот и клинок. Конечно, вернейший путь к сердцу недоросля – закаленная сталь. Эо усмехнулся двусмысленности своих размышлений. Подвинулся ближе к наставнику Валериана, выбрал из всех возможностей поведения почтительно-наивную улыбку и вежливый разговор о погоде и способах её предсказания. Склонность этого человека наблюдать за облаками удалось выведать заранее.

Великие планы складываются из мелочей, – такую формулу Эо вывел сам и полагал точной. Он не спешил с исполнением важнейшего, выбирая и даже создавая единственно верный момент. Эо прямо теперь получил некоторое доверие, с ним и свободу передвижения по замку. Теперь все дальнейшее неотвратимо, смешная маленькая цыганка по-своему права.

Эо принес на юг смерть и сделал это законно, при поддержке и одобрении правителей людей. Король Бертран молча соучаствует, надеясь заполучить земли до самого пролива. Изабелла, если и догадывается о многом, то не вмешается, просто не успеет: она вот—вот выяснит, что Тагеза добилась у маджестика признания темнокожих еретиков за проливом – лишенными души, вмиг сделав их товаром для торга. Сверх того, Тагеза наверняка уже заявила о своих правах на прибрежные земли Вархи, дикого края на юге. Королеве есть, чем заняться… Патор мечтает назваться святейшеством и убежден, что война, изгнание еретиков и их золото предоставят ему возможность занять высшую ступень иерархии Башни и именоваться маджестиком. Все усвоили свои роли… Осталось внести в план последние штрихи, делая его совершенным. Эмир уже получил письмо, подтверждающее прискорбную весть о гибели Оллэ и предоставляющее страшные подробности: вина короля Бертрана в трагедии косвенная, но его племянник Валериан замарал руки, свидетельства ловко подобраны. Осталось исполнить неизбежную просьбу эмира… и кое-что добавить от себя.

В вечер прибытия гранда Факундо ужин у герцога был подготовлен малый, без торжеств и музыки. Валериан внял советам наставника: гости с дороги, им требуется отдых. Эо, усевшись на почетное место по правую руку от хозяина замка, пересчитал присутствующих: Валериан, его наставник, первый гранд с доверенным человеком, а еще граф Парма – полковник стоящего близ города войска. За едой говорили о границе, ведь сведения о появлении пустынных дикарей на склонах южных гор подтвердились, недобрые намерения эмира не вызывают сомнений. Факундо хмурился, выспрашивал подробности и не спешил высказать позицию Башни. Полковник пил больше, чем следует и мрачно косился на герцога, вызывая общее недоумение. Эо демонстрировал благодушие, хвалил блюда и делился невинными столичными сплетнями, касающимися любовных интриг и предпочтительных цветов плаща или кружева…

Бессмысленный ужин быстро завершился, все разошлись, и в коридорах замка водворилась тишина. Эо удалился к себе, осмотрел покои и счел их удобными. Истратил некоторое время на исполнение своих планов и проверку добытых заранее сплетен, обдумал разумность ускорения дела… Все же решил не спешить, действовать по исходному замыслу, то есть провести в крепости еще один день: следует убедиться, что начатое – удалось.

Полной надежности в отношении наиболее тонкого момента в плане не мог обеспечить никто: Оллэ и только он знал тайны доступной нэрриха медицины. Пойди спроси теперь, если не смог выведать прежде…

Эо провел день в хорошем настроении. Еще бы: к вечеру два служителя в багровых рясах – в том числе грубиян с порезом на горле – выглядели бледнее обычного, морщились… украдкой, неосознанно, терли подмышку или грудь. Но вряд ли они решились бы с подобной глупостью обратиться к медику. А даже если и так, пусть. Уже не важно.

Второй ужин, к немалому удивлению Эо, снова оказался малым и тихим. Герцог выглядел растерянным и даже подавленным, отмалчивался и часто косился на наставника, надувал губы, как обиженный ребенок – но исполнял малопонятные указания. Юноша ушел из-за стола первым, резко и невежливо, одним кивком, простившись с гостями. Эо провел еще некоторое время в людском обществе, напрягая слух и уделяя внимание звукам в коридорах и внутреннем дворе. Когда нэрриха разобрал конский топот и уверился: ожидания сбылись, он покинул залу, раскланявшись со знатью.

Эо тихо выждал в своих покоях, а, когда пришло время, выскользнул в коридор прямо в тонком шелковом белье, прихватив перемену одежды и иные необходимые вещи, собранные в небольшой тугой сверток.

Вещи Эо сбросил в парк из заранее выбранного окна. Далее до покоев гранда он прокрался невидимкой, прячась в тенях и пережидая караулы.

Босым, в тонкой рубахе, двигаться было легко, это даже пробуждало некий азарт. И навевало мысли о несбывшемся… Безмерно давно, когда люди еще не додумались до титулов и наследного разделения на знать и чернь, вожди севера знали настоящий смысл слова «берсерк» и понимали, почему такие воины идут в бой без доспеха, а часто и обнаженными. Нэрриха высших кругов опыта – седьмого и далее – в бою невидимы глазу обычных людей! Резкость их движений не выдерживает даже лучшая дубленая кожа, сшитая добротными жилами и толстыми нитками… На древней земле, позже ставшей страной с названием Армара, детей северного ветра полагали богами, а еще оборотнями, способными в бою стать медведем. Создать легенду о зверином облике людям показалось проще, чем поверить в способность нэрриха голой рукой вырвать сердце. Оллэ, многожды подлец, отказавший Эо в продлении обучения, имел на севере славу последнего берсерка. Говорят, след удара его руки был настоящей «лапой», когти пальцев мгновенно рвали мясо, дробили кости. Без наставлений Оллэ его нелюбимый ученик – сын штиля – пробовал постичь технику взлома ребер… но не преуспел. Пришлось признать, что секрет утрачен, и Эо сам для этого потрудился, исполнив полный ритуал похорон учителя, ненавистного и недосягаемого по таланту…

Вот и покои гранда Факундо.

В два движения Эо перерезал горло сторожам-сэрвэдам у двери. Без стука вошел, подозрительно щурясь и недоумевая все более: поздно, но гранд не отдыхает, хотя выглядит истощенным, сильно осунувшимся. Однако же в полном одеянии сидит в кресле и задумчиво глядит на пламя свечи, часто моргая опухшими, покрасневшими веками.

– Что вы пообещали эмиру? – спросил гранд, не оборачиваясь на звук открывшейся двери. – Увы мне, я поздно осознал весь ужас ваших сокрытых намерений… Не ведаю, что можно сделать теперь. Как успеть…

– Сделать? Ничего, – уточнил Эо. – Успеть? Теперь уже определенно – никак. Впрочем, не ваша забота, сегодня ночью вас зарежет еретик. Мужественно защищаясь, вы поразили врага, это я могу добавить к вашей… посмертной святости.

– Бедный южанин, мне жаль еще одну невинную душу, отяготившую вашу и без того задушенную совесть. Мои люди еще днем перехватили наемников, которые доставили полумертвого бедолагу в замок. Теперь я знаю многое, и наемники, и южанин охотно общаются с моими людьми. Кто теперь поверит в ваш дешевый балаган? – Факундо обернулся к нэрриха, в его манерах и чертах лица по-прежнему не читалось и намека на страх. – Я не стану препятствовать намерению устранить меня, если прежде смогу узнать: зачем вам все это?

– Еще рано делиться замыслами, они не сбылись в полной мере, – улыбнулся Эо. Извлек эсток, отбросив ножны.

Гранд шевельнул рукой. Под потолком распахнулись прицельные щели – и блеснули наконечники стрел. Из боковых дверей и даже из двух шкафов шагнули сэрвэды. Вторым рядом за их спинами встали багряные, едва ли не лучшие бойцы Башни… Нэрриха рассмеялся громче, слушая, как оживает коридор, как звук ползет по замку все шире, наполняя его суетой торопливых шагов и бряцаньем доспехов.

– Это почти ничего не изменит, – не огорчился сын штиля. – Хорошо, признаю: я нанят эмиром. Разве мои слова не отворят ворота войне, столь неприятной для вас лично? – Эо огляделся и крикнул: – Слышали все? Я наемник еретиков, я в найме у эмира, чтобы перерезать глотку гранду Факундо и объявить о начале войны.

Лучники и арбалетчики ударили одновременно и весьма точно. Эо насторожился, осознав серьезность угрозы. Всё новые сэрвэды, служители и гвардейцы замка теснились в дверях, щетиня сплошной, как им казалось, лес рапир и копий. Багряные вскинули руки, толкая единым слаженным движением шипастые шары, способные разбить череп с семи, а то и десяти шагов…

Сын штиля извернулся, сберегая голову. Прянул, оставляя за спиной азартный стук, визг впивающихся в стены наконечников и болтов… и хруст собственной шелковой рубахи, пробитой в нескольких местах, распоротой рывком тела нэрриха, вмиг ставшего слишком стремительным для любой одежды.

Нырок вперед, до предела вытянутая рука и клинок – её продолжение. Скольжение меж двух рапир… Кожа на спине вспорота, острия щекочут горло. Удается выполнить всего один мгновенный укол, не смертельный, но пришпиливший гранда к креслу: левое легкое, самая верхушка. Пусть Факундо думает, очнувшись, что опытные нэрриха тоже промахиваются. С этой раной, небольшой и чистой, гранд выживет, но окажется прикован к постели и выведен из игры. Хотя… что люди понимают в настоящих играх?

Для Факундо настоящая его роль только начата. Пусть-ка он, возомнивший себя врачом, от начала и до конца переживет ужас доставленного в долину «провидения».

А пока надо уйти живым и по возможности неповрежденным!

Длинный стилет в руке правого сэрвэда принять на себя – и перенаправить в горло его соседа. Рапиры в пол и на излом, последнее пружинящее их усилие поможет телу нэрриха взвиться над толпой. Теперь вывернуть у ближнего слева бойца сталь из рук, чтобы наказать лучника, испортившего рубаху… Снова вниз, пропустить шипастый шар и чуть поправить – пусть достанется гвардейцу, рьяно прущему от дверей. Еще один чужой клинок перенаправить в горло чернорясника, пнуть попавшего под движение багряного, перекатиться, ужом ныряя во вроде бы плотный завал тел… И вот он, заполненный людьми коридор.

Эо дал себе право на глубокий вздох. Прыжок – стрелы прошли низом, щекоча голые пятки. Даже интересно: умеют ведь люди сопротивляться, когда стараются изо всех сил. Почти попали… Шипастый шар справа – уклонение, рапира слева – сломана! Рывок в щель меж двух алебард, движение ладони, ломающее очередную шею и дающее опору для прыжка. Можно миновать новую линию обороны, взбежав по стене под самый потолок! Падение, перекат… Уклониться от тяжелого топора, снова взбежать по стене и снова вниз, локтем ломая ключицу рослому гвардейцу и толкая его оружие в бок багряному…

Вот и окно! Эо оскалился в усмешке. Самое время. Нэрриха в бою неуловим и невидим, но тело – это проклятие и обуза, оно вмещает не только личность, но и слабость… Тело предает и устает, бой за пределом людских возможностей почти столь же скоротечен, как бег по воде, где пятнадцать шагов – это все, на что годен он, Эо, лучший из нынешних.

Под ногами росистая трава. Тюк с вещами подобран одним движением – и вот Эо уже канул в ночь, в её густую тень, спасительную и долгожданную.

Все…

Эо споткнулся и кубарем покатился, застонал, ощущая запоздалый удар боли, сокрушительный и едва посильный сознанию. Бой за выживание всегда требует платы, теперь несколько дней уйдет на восстановление связок и уход за дрожащими мышцами, неспособными расслабиться. Правое плечо как и много раз прежде – закаменело, утратило подвижность. Лодыжку свело так, что проще ползти, чем ковылять. Но жалеть себя рано, надо не ползти и не ковылять – бежать во весь дух! Он заранее знал угрозы и трудности избранного пути, он должен осилить всё.

Справа темным великаном встал храм, за ним – обитель багряных и казармы гвардии, хотя чем первое отличается от второго? Только внешними атрибутами, суть же одна: здесь и орден, и гвардия тренируют воинов. Сейчас казармы пусты, суета во дворце не случайна, засада возникла не мгновенно, гранд заранее подготовил её.

– Недооценил я подлеца, – прошипел Эо, очередной раз пытаясь отстраниться от событий и понять: что именно он планировал сам и что получилось против воли. – Следовало настоять на отправке в долину гранда Хулио, тот туп и жесток, как бешеный пес. Но я желал играть… или мне навязали игру?

Эо истерично расхохотался, пошатнулся, давясь смехом, как кашлем, торопливо заглушил звук ладонью и даже зажал рот узлом с одеждой. Боль сведенных судорогой мышц – ничто, теперь уже нервы и сосуды запоздало восприняли перегрузку и мстят, наполняя уши колокольным гулом, взрывая бомбарды в мозгу и протыкая сердце отравленной иглой. Он – нэрриха, он должен выдержать, хотя бой получился длиннее желаемого и гораздо опаснее.

«Я опытен, я смогу справиться», – твердил себе Эо, продираясь сквозь густеющую дурноту, и зная: об ином не следует позволять себе думать!

Шатаясь и подвывая, Эо обогнул казармы и побрел дальше, к стене замка, к зарослям возле давно избранной для побега тайной калитки. Шум за спиной делался все громче и даже перекрывал гул крови в ушах. Гвардия и слуги, багряные служители, чернорясники, свора сэрвэдов при них, – все выбрались из коридоров раньше, чем хотелось бы, вот-вот замок станет ловушкой. И, что куда хуже, вторая часть ночного плана сорвется, а это недопустимо.

Эо нашарил дрожащей рукой ключ, добытый три года назад через надежных и ныне покойных слуг. Ругаясь и охая, двумя руками он умудрился попасть в прорезь скважины и провернуть – дважды вправо, до щелчка: значит, замок прежний.

Калитка без скрипа захлопнулась за спиной, сберегая свою тайну. Пять шагов под стеной замка. Сесть, отдохнуть. Зубами вырвать пробку и выпить содержимое заранее заготовленной склянки, мерзкое, выжигающее желудок – зато способное временно восстановить силу и гибкость тела. Теперь пора одеться.

Толкнув вторую дверь, Эо шагнул за порог – во внутренний город. Морщась и с трудом преодолевая неизбежное после снадобья отупение, нэрриха мутным взглядом обвел площадь. Вся она остается слева и пока что – пуста. Калитка удобно открывается в основание неширокой кривой улочки, один шаг – и ты уже невидимка в тени, спасенный от случайного внимания.

– Да здравствуют незаконные дети, прижитые от чужих жен или девиц, изображающих недотрог, – хмыкнул нэрриха. – Наш полковник в юности настрогал немало таких. А я все выведал и даже кое-кому помог найти свое скромное счастье. Чем я хуже Изабеллы, я дал золото, она пришлет яд… Королева умна и не допустит внебрачных интриг с последствиями.

Вряд ли королева была бы польщена оценкой своего разума из уст Эо, особенно учитывая прочие обстоятельства дела. Но в одном нэрриха не ошибался: связь племянника мужа с безродной девицей полусвета Изабелла пресекла бы, не заботясь о цене и возможных сплетнях. Увы, написанное наставником Валериана иносказательное предупреждение не покинуло долины. Гонцы семьи Траста продаются недешево, но когда очень надо – можно и не торговаться…

Девица жила все в том же домике, что и три года назад. Эо строго глянул на руку, снова начавшую дрожать и допустившую звон ключей. Пришлось дать себе несколько мгновений отдыха. Затем твердой рукой сразу выбрать нужный ключ, отпереть замок. Еще передышка – теперь неизбежно надо забраться по лестнице на второй этаж. На ощупь миновать знакомый темный коридор, скользнуть в щель приоткрытой – как и оговорено заранее – двери.

Семнадцатилетний недоумок азартно сопел, неловко расстегивая пояс. Эо презрительно поморщился: Валериан, голубая кровь королей Барсанских по отцу, чистейшая и не менее породистая кровь князей Армары по матери – на коленях перед креслом жалкой дешевки, к тому же не особенно юной: она на пять лет старше мальчишки. Еще года три, и потрепанной девице пора будет менять род занятий. Но дурак слеп, как все юные безумцы. Он читал книги, а затем познал утонченную, достойную пера поэта, любовь в письмах, получившую столь яркое продолжение…

Один удар рукоятью по затылку – и романтик затих на ковре.

– Твои деньги, – Эо бросил мешочек на пол.

Женщина выскользнула из кресла, сгребла добычу и торопливо высыпала монеты в ладонь.

– Тут же медь, эй, ты чо? – утратила она остатки грамотной речи. – Я тебя заложу, вонючка.

– Твоя смерть, – не меняя тона, усмехнулся нэрриха, полагая себя остроумным.

Эо как раз успел найти рапиру герцога, обнажить и использовать, прикалывая ничтожество к ковру. Завершив эту важнейшую часть дела, он смог наконец-то без спешки изучить комнату. Остался доволен: утром сюда придут, увидят полуодетую девку с монетами в ладони и рапирой в спине. А на гарде-то вензель дома Траста. Интересно, сколько времени пройдет, пока принца крови, натворившего невесть что, возьмутся искать всерьез? Для этого надо понять подлинную ситуацию и отбросить нелепые, но понятные опасения относительно сплетен и потери репутации. А ведь поиски станут долгом графа Пармы, поскольку гранд при смерти и никто не знает, что зарезанная девка полковнику гвардии родня по крови, грех юности… Такое не забывается, как ни старайся забыть.

Тащить на плече бессознательное тело Валериана оказалось тяжело и даже едва посильно. Составляя свой план, Эо никак не ожидал, что будет настолько вымотан боем, ограничен временем и значит – близок к неудаче. Но теперь худшее позади, а тело придется нести недалеко, всего-то до темной арки, оттуда переулком до стены внешнего города и снова – тайной калиткой, секрет коей обошелся в три сотни золотых.

Вот и гостерия, выбранная вчера. Несколько монет конюху, предупрежденному заранее – и поводья в руке. Эо подобрал для дела двух южных скакунов, легких и некрупных: такие на горных тропах особенно хороши.

Во внешней стене города Эо не нашел тайных калиток. Пришлось подкупать стражу золотом прямо теперь, излагая правдоподобно заплетающимся языком историю затяжной гулянки и её неизбежных последствий. Мол, хозяин ждет, а золото все пропито, только на подкуп и осталось немного, бежать надо, бежать… От герцога, брошенного в глухом закоулке на время поиска коней, разило навозом: пойди в ночи разбери, куда усадил и к чему прислонил. Стражи морщились и считали деньги споро, охотно. Беглец никому и ничего не расскажет, понимали они: такому своя шкура дорога. Почему же не взять золото?

В глухой ночи, задолго до предрассветного часа обхода стен дозором, два коня уже удалялись каменистой тропой на юг, все дальше от жилья и возможной погони.

Юный герцог трясся в седле мешком, не приходя в сознание, на его лбу и в свалявшихся волосах на макушке запеклась кровь. Эо прощупал ссадину и нашел неопасной. Покрепче связал пленника, захлестнул на его руках петлю, затянул узел на луке седла. Вторую петлю свободно набросил на шею Валериана, а конец веревки закрепил у своего пояса. Везти принца крови, как скота – это в чем-то приятно. Это дает возможность еще раз осознать успех игры и свое место в ней – место победителя.

Валериан очнулся к полудню, с потрескавшимися сухими губами, зеленоватой бледностью кожи. Его корчило в седле, рвало чистой желчью, но нэрриха не допустил остановки: казалось важным одолеть подъем как можно скорее. Только так можно скрыться от взгляда преследователей, если те догадаются в подзорные трубы изучить склон и короткую тропу к перевалу. Мальчишка снова трясся мешком, поникнув головой к шее коня, закусив до крови губы и не желая кричать или просить. Когда Эо наконец-то достиг заранее избранного для отдыха места и спихнул пленника с седла, тот лег ничком, а позже попытался отказаться от воды. Развеселил нэрриха, вынудив его кинжалом разжимать зубы и поить «раба» через силу.

– Глупо, – пояснил Эо, рывком отталкивая пленника к скале. – Умный бы копил силы и искал возможность убить меня или сбежать. А ты что, сдался? Ну, молчи дальше… Время есть, я готов сам потрепаться: коням нужен отдых, да и жара, полдень. Я сам составлял взволновавшие тебя любовные письма, та шлюха никогда бы не написала и одного слова без ошибки. Это было занятно, я старался угодить твоему высочеству, пользуясь немалым опытом жизни при дворах королей и князей. Ах, возвышенная страсть, сонеты и аромат винной розы. Платочки с вышивкой и прочая дрянь.

– Подлец, – процедил герцог каким-то мертвым, угасшим шепотом.

– Нэрриха, – уточнил Эо. – Я оказал роду Траста большую услугу, прикончив похотливую дрянь. Пожалуй, мог бы стребовать золото с твоего дядюшки, потому что отпрыски древней крови не имеют права вести себя, как скоты и лезть во всякую постель, не думая о последствиях. – Эо прищурился, подцепил пленника пальцами под подбородок и вынудил глядеть себе в глаза. – Очнись, хватит детских выходок, разве не ясно: я не твой наставник. Я не огорчусь, если ты сдохнешь от голода и жажды. Огорчится дядюшка. Мне это в радость. Ну, будешь есть?

– Да.

– Уже разумнее. Запомни: с этой площадки ты можешь сигануть вниз, длина веревки позволит. Но смерть через повешение на редкость неприглядна. Останешься мотаться здесь, обделавшийся, в конском навозе, к тому же с выклеванными глазами.

Мальчишка вздрогнул и сжался в комок, нэрриха рассмеялся, одним движением ножа, почти незаметным для взгляда, срезал веревку на запястьях. Кинул прямо на камни кусок копченого мяса, пнул носком башмака флягу с водой. Некоторое время наблюдал, как голод тягается с гордостью, а здравый смысл не может выбрать сторону в борьбе: мальчишка оценил сполна оскорбление, вынуждающее подбирать пищу из-под ног…

– Я везу тебя на юг, – уточнил Эо, прожевав свой ломоть мяса. – Не знаю, зачем эмиру понадобился знатный заложник. Может быть, тебя посадят в каменный колодец и начнут торг с Бертраном. Но есть и иные решения. Ты для них – еретик, тебя можно продать в рабство за пролив, например. И это тоже не худший из исходов.

– Зачем ты делаешь это? – нехотя заговорил пленник, все же подбирая мясо.

– Вы, люди, презираете и боитесь подобных мне, но снова и снова вызываете нас в мир, на унижение и поругание. Вы обманываете нас клятвой первого круга и позже никогда не допускаете для нэрриха честной игры и тем более – мирного удела. Я желаю все изменить, более того, я твердо знаю, как достичь перемен вернее и скорее всего. Замысел уже запущен. Он – лавина, стоило лишь толкнуть первый камень, дальше все неминуемо. Уже сделалось таковым… Поднимайся, навозный герцог. Сам верхом сядешь, или тебя везти, как раба, перекинув брюхом через седло?

– Ты сам себе не противен? – на лице Валериана отразилось искреннее недоумение. Эо непроизвольно ударил юношу по щеке, стирая это выражение. Пленник сплюнул и поморщился, молча взобрался в седло.

– Не зли меня, – тихо предупредил Эо. – Могу сделать крюк и продать тебя прямиком на рынке за проливом. Еще и хозяина подберу. Ты милашка. Знаешь, что это может означать для раба, тем более на юге?

– Не злю, – не унялся мальчишка. – Хочу понять: ты живешь давно, двадцать моих жизней, да?

– Тебе семнадцать? Тогда я прожил тридцать твоих жизней, – уточнил Эо.

– И все их истратил на ненависть? – ужаснулся юноша, опасливо косясь на спутника. – Не понимаю… Я желал бы объявить войну югу. И дядя тоже, знаю. Мы пришли бы туда, за горы, очистили край от еретиков и укрепили веру. Чтобы опять был мир, так в конечном счете… Вроде – так, нельзя ведь ненавидеть и воевать всегда и без передышки.

– Но вы именно так и живете, век за веком, – хмыкнул Эо. – Филипп Буйный резал людей в порту и хохотал, но там он хотя бы резал еретиков… по большей части их. Затем, напившись, он и единоверцев резал со смехом. Его сынок прикончил родного брата, того еще подонка, и развязал войну с соседями. Безумная Хуана стравила своих же детей, а герцог…

– Может, им не хватило одной жизни, чтобы поумнеть, – уперся мальчишка, не возражая против неприглядных фактов из истории рода. – Изабелла другая. Она умна. Точно знаю, ей не война требуется, а…

– Гибель врагов и возвышение рода Траста, вот её цель, – расхохотался Эо. – Малыш, не спорь, я все равно буду прав.

– Потому что у меня петля на шее, – горько усмехнулся пленный.

– Я знаю людей, – Эо испробовал мягкий тон.

Счел попытку несвоевременной, покачал головой и смолк. Кони двигались вверх по тропе усталым шагом, скользя по осыпям и иногда в отчаянии делая резкие рывки по несколько прыжков, чтобы снова понуро брести, отфыркиваясь и вздыхая. День горел над макушкой, пек голову и распалял жажду. Эо присмотрелся к пленнику, счел его состояние опасным и выделил мальчишке флягу с водой и платок на голову. Тот молча принял, не ругаясь и не выражая благодарности. Эо отрешился от утомительной дороги, задумался, учитывая срок, отпущенный городу и его жителям, а затем и иным людям долины, а затем и…

– Зачем ты убил женщину? – негромко и как-то жалобно уточнил Валериан.

– Ах, как мило, она что, была первая любовь? – хмыкнул Эо. – Ну так не сопи, ты-то в её списке невесть на каком листе… Она знала кое-что о моих доверенных людях и могла поднять шум.

– Она умерла сразу?

– Удар в сердце, – нехотя ответил нэрриха.

– Это хорошо. Хоть так… – невнятно пробормотал Валериан и смолк, снова склонившись к конской шее.

Ближе к ночи он сделался горяч и начал бредить, Эо насторожился, проверил важные признаки и не нашел ни единого: мальчишку сжигала всего лишь горячка, полученная от удара по затылку, жажды, солнца и избытка переживаний. К полуночи Эо облегченно вздохнул: вдали показался перевал, отмеченный пляшущими огнями факелов.

Люди эмира ждали пленника на условленном месте.

Глава 8. Слух души, голос снов

Ждать нэрриха на пустом острове оказалось куда труднее, чем это представлялось с борта люгера, из-под надежной руки Ноттэ, обнимающей плечи. Но корабль ушел, тепло ладони пропало, даже память о том тепле постепенно растворилась, сделавшись мучительной ноющей болью неопределенности. Ноттэ, загадочное существо без пупка – он был единственный за время после смерти бабушки, кому Зоэ важна, кто даже разговаривал, как с равной. Больше того: слушался советов и не ругался, что дает их такая малявка.

Зоэ не призналась Ноттэ в том, что помнила о своем спасении очень много. Сразу – не смогла, не поверила до конца в ощущения, а позже время ушло, люгер сгинул за горизонтом…

Она невыносимо долго умирала в темной бочке, пропахшей плесенью и затхлостью. Время исчезло, мир окоченел и сделался далек, только ужас поднимался все выше вместе с ледяной водой. И был он окончательный, хуже смерти, потому что длился бесконечно и безнадежно. Зоэ уже не помнила себя и не ведала, есть ли она на свете или хотя бы в этой тьме. Но вдруг тьма вздыбилась острыми щепками, уколола щеку – и в затхлую смерть нырнул спаситель. Обнял, выволок, согрел, удержал на плаву, в жизни. Она вроде и была без сознания, а все же помнила себя и тот удар, расколовший тьму. И потому, очнувшись в каюте чужака, не испугалась, просто села рядом с ним и стала ждать пробуждения, гладить по щеке кончиками пальцев, щупать волосы, рассматривать лицо. Тихо и опасливо надеяться: снова в мире есть человек, для которого она – не чужая. Это ведь очень важно, иметь хоть самую малую семью.

И вот беда: только пригрелась, поверила, научилась улыбаться – опять стало пусто и холодно… Уже стоишь ты на скале, глотаешь слезы, не смея их смахнуть и выдать свое постыдное детское отчаяние, свою слабость и даже страх. Жуткий, ледяной, как вода в темной бочке. Вдруг Ноттэ уплывает – навсегда? Почему-то глупое сердце дрожит и не верит в хорошее. Но надо быть сильной, так учила бабушка. Ноттэ тоже сказал бы так, наверняка.

Три дня ушло на изучение скал, выпирающих из воды эдаким разлетом крыльев чайки, за что остров и получил свое имя – «Серая Чайка». Еще два дня Зоэ училась ловить рыбу на длинную веревку с крюком. Ободрала в кровь руки, поломала ногти, пришла к выводу: пожилой моряк Челито справляется куда ловчее, рыбы много и помощь не требуется.

Занять себя стало окончательно нечем… Зоэ впервые за недолгую жизнь бездельничала и не знала, как справиться с бременем тягучести ненужного времени. Оказывается, от безделья можно устать! Собственные мечты, еще весной радужно-восхитительные, выцвели. Как же! Быть знатной доньей, такой красивой-красивой, в платье с кружевом. И чтобы стол ломился от еды, а кругом стояла верная стража, способная защитить от любого злодея, даже и от страшного Борхэ… Если задуматься и разобраться, знатным следует сочувствовать. Они сидят в окружении этой своей охраны, как в клетке…

Зоэ попробовала выдумать новую мечту. Действительно, кем бы она хотела стать и где жить? Весь вечер ушел на размышления, и к ночи девочка грустно признала: дома было неплохо, пусть и бедно. Жива была бабушка, и это – самое большое счастье. Только его не вернуть. И новой мечты не создать, ведь Ноттэ – уплыл. Огорчение постыдно переросло в шмыганье носом. Словно этого мало, ночью нагрянула новая беда: страх. Беспричинный и сокрушительный.

С юго-запада задувал ветер, рвал пену с волн, швырял и мял, как пьяный торговец кружевом, разоряющий собственную лавку. Пена кипела, расплеталась тающим узором, исчезала… А страх не уходил. Камнем лежал на душе, давил, выматывал. Старый Челито вздыхал и поправлял одеяло, уговаривал не бояться шторма: грот надежный, скала высокая, даже пена оседает далеко и не угрожает сухости полога, заменяющего дверь. Зоэ кивала, жмурилась, исправно старалась заснуть, не выпуская из ладошки пальцы названого дедушки… И не спала. Челито снова уговаривал, пока наконец догадался спеть колыбельную, нелепую при его хриплом каркающем голосе, к тому же переделанную из портовой песенки не самого детского содержания. Негодные слова старик зажевывал, шепотом ругался, снова хватался за голову – пойди пойми, что хуже – песенка или сказанное без рифмы по её поводу? Зоэ слушала, хихикала, подпевала. И наконец задремала.

Ей приснился мотылек, усевшийся на ладони скал и ничуть не опасающийся бури. Он был необычный, одна сторона крыла серебряная и светящаяся, другая черная и бархатистая. Мотылек шевелил крыльями, то вспыхивая, то исчезая: явно раздумывал, не пора ли поискать иное место, где нет шторма и светит солнце, где цветы яркие и пахучие. Он даже взлетел, и тут Зоэ показалось, что оставаться на Серой чайке без этого чуда – немыслимо! Остров сделается вовсе серым, когда мотылек улетит… Зоэ выбежала на берег и вскинула руки, ощущая их крыльями. Шторм ревел, бился в скалы дикой музыкой, танцевать под такую и во сне было едва посильно, но девочка старалась, и мотылек то взлетал – то падал к самой ладони…

Утром Зоэ проснулась и улыбнулась: небо синее, отмытое и нарядное. Беленькие облачка караваном корабликов бодро бегут к большой земле. Старый рыбак готовит завтрак, а на душе нет более камня, и безделье не тяготит, словно сбылось нечто важное, словно сон был и не сон вовсе…

На острове, если подумать, неплохо. Можно плести коврики из сохнущих водорослей, собирать ракушки и украшать ими пещерку, штопать рубахи Челито, рисовать белым мягким камешком на скалах, нырять и рассматривать дно, танцевать, вспоминая уроки бабушки. Разве жизнь бывает скучна? Стыдно подумать: она почти сдалась и повесила нос, а это, бабушка прямо указывала, и есть страшнейший на всем белом свете грех. До красноты ушей неловко: как можно было открыть душу Ноттэ и не учесть дедушку Чело, такого усердного, иногда неловкого – и все же важного. Он подарил спасение точно так же, как нэрриха – остался на острове и не бросил в беде. Он тоже семья. Пусть с ним все иначе, он ведь не так сложен, как Ноттэ, он – человек, а нэрриха сплошной кладезь чудес и неожиданностей. Если толком припомнить, капитан Вико успел шепнуть на ухо важное: ветер Ноттэ юго-западный, а второе его имя – сын заката. Значит, шторм был и впрямь не случайный, да и сон – тоже?

Зоэ задумалась крепче, пообещала себе танцевать не во всякий день, а только при знакомом ветре. Привыкла постепенно к еще одному выдуманному и занятному безделью. Гуляя по берегу, девочка слушала ветер, каким бы он ни был. Всякий шепчет, гладит по голове и норовит шутливо потеребить тонкую прядку волос, пригласить в игру. Северный, самый суровый и опасный – кажется, Борхэ именно ему родней был – почему-то не обижал и даже отмечал по особенному, гладя лицо и норовя внятно высвистывать морскую мелодию. Зоэ хмурилась, выщелкивала пальцами ритм и опасалась признать, что чужой, ледяной ветер ей – нравится. Он обстоятельный, взрослый, без вертлявости и непостоянства юго-восточного, не умеющего даже полчаса подуть ровно, впрягаясь в большую работу и наполняя паруса…

Самым коварным и сложным казался ветер с востока, он обманно бил в спину, насмешливо шипел пеной и не давался под руку, избегая ласки. Зато южный наоборот, льнул и бессовестно лез в волосы, загребая их полной горстью. Что он – жадина? Или хуже, сластолюбец…

Западный ветер пугал неоднозначностью, он то ребячески играл с мелкими волнами, то вздымал бурю и выл, рвался к берегу, словно не ведал покоя, утратив нечто важное и не имея сил вернуть. Западному Зоэ сочувствовала, гладила его и жалела: может, у него приключилась беда?

Старый моряк выслушивал рассказы о ветрах и их повадках спокойно, с интересом. Щурился, дул на поверхность рыбного супчика, глядел, как вьется сытный запах ужина – и улыбался. С тех пор, как он не застал в порту родных после очередного долгого плаванья, прошло десять лет. Не умерли и не пропали, просто ушли… Продали дом, забрали денежки – и подались на новое место. Надоело жене ждать пожилого, много старше её самой, мужа. Да и зачем? Разве иных людей нет на берегу? Помоложе, не склонных пропадать по десять месяцев в году, а то и дольше.

– Нечестно так, – возмутилась Зоэ, выведав историю. – И детки у тебя есть?

– Теперь уж не у меня… Оно же как? Оно по совести: бабу в дом и детишек ейных не прогонять, вот уж правильно.

– Добрый ты, – грустно улыбнулась Зоэ. – Почему так? Добрых – обижают, а злодеи живут да смеются.

– Добрые обижать не обучались, – предположил Челито. – А только и мы радостью не обделены, что ли нам плохо?

– Хорошо, – вспыхнула улыбкой Зоэ. – Ты в мои россказни веришь, кто бы еще не стал отмахиваться от них?

– А вот, положим, ветры… Они что ли за волосы молча дерут, речам не обучены?

– Не знаю. Я пока что не разобралась.

– Ишь, не разобралась, – Челито улыбнулся и тоже дернул Зоэ за прядку волос, волнистых, плащом закрывающих спину. – Так займись. Помниться, бы я мал, ох и ловко учился новому! А теперь хоть вбивай в меня науку, впихивай – ан нейдет… Самое тебе время учиться.

– Не помню я, чтобы хоть одна плясунья слышала голоса ветров.

– Может, забыли люди. Память – она такая, зараза коварная, одно к носу сует, прям в морду тычет. А иное…

Старик безнадежно отмахнулся от грустных рассуждений, снова испробовал суп и потянулся за миской.

А Зоэ накрепко запомнила сказанное. Действительно: почему не стоит пробовать исполнить то, что не удалось иным? Взять хоть западный ветер, ведь криком кричит о беде. Не поймешь – и не поможешь, а вдруг та беда – велика? Стонет ветер, значит, надеется быть услышанным…

Внятности в голосах ветров было немного. Зоэ слушала, прикрыв глаза и замирая, не нарушая течения прядей воздушной гривы даже дыханием. Западный ветер определенно отличался от прочих и был внятнее, он шептал иначе, словно в голове шелестел, внутри. Прочие отзывались голосами, такими дальними – слов не разобрать. Но в тоне и звучании юго-западного чудились нотки голоса сына заката… А в северном – как поверить себе? – гудел солидный бас капитана Вико. Все ближе, внятнее!

На пятый день утомительного, доводящего до головной боли вслушивания вроде и слова выделились. Правда, как раз пришел Челито, отругал, укутал в одеяло и велел отдыхать. Обозвал неумной, пригрозил не выпустить из грота. Во всякой учебе надо понимать меру, не изнуряя себя.

Ночью голоса ветров пришли в сон, западный рычал и грозил бедами кому-то зарвавшемуся. Закатный – так Зоэ привыкла звать для себя ветер Ноттэ – невнятно бубнил нечто вопросительное, словно любопытство и было сутью его. Зато северный басил уже вполне определенно.

Утром Зоэ уточнила у старого моряка:

– Мог бы капитан назвать хоть кого дохлой крысой?

– Как же, бывает, он много всякого придумывать горазд, – согласился моряк и хитро подмигнул. – Что, ветров не расслышала, а капитана как раз смогла? Спешит он сюда, верно я удумал?

– Пожалуй, – осторожно согласилась Зоэ.

– А ты станцуй ему, попутный ветер дай, – посоветовал Челито.

– Думаешь, если я слышу его под северный, так и дать ответ могу – тоже?

– Я в плясках не силен, – Челито хлопнул себя по мосластой коленке и проследил пальцем кривоватую, даже какую-то узловатую ногу до самой босой ступни. – Если канат тянуть или бочку катить, это исполню, а запросто пятками бить… Нет уж. Не советчик я в этом деле, внучка.

Сказал и отвернулся. Может, сам испугался того, что вдруг назвал внучкой? Зоэ рассмеялась, нырнула под тяжелую руку и прижалась щекой к рубахе, снизу заглядывая в сивую бороду.

– Значит, везет мне крепко, растет моя семья. Ты мне дед. Ноттэ – ну не знаю, кто, а только и он родня нам. Договорились?

– Договорились, – усмехнулся в бороду моряк. Проследил, как бежит от грота к берегу Зоэ, раскинув руки. – Непростая ты плясунья… А только боюсь я родни нелюдской, а ну обманут?

Последние слова Челито прошептал совсем тихо, даже рот прикрыл ладонью – вдруг и его голос внучка разберет издали? Но Зоэ не обернулась, не разобрала. Она вся замерла, лишь выплетая рукой растущую лозу, гибкую, трепещущую от самого малого дуновения. Тело качнулось, вступая в танец, волосы затрепетали и рассыпались, прочесанные порывом ветра. Челито давно заметил: стоило Зоэ всерьез выйти на берег, особенной походкой, словно на голове она несет кувшин с водой и не расплескивает ни капли – стоило ей так выйти и сделать первое движение, как ветер менялся, исправно задувал в подставленное лицо, отбрасывал волосы назад, за спину.

– Вот птаха, – ласково улыбнулся старик. – Внучка… А что? И хорошо. Пусть себе пляшет, не во вред.

Пришло время, и однажды долгожданный люгер показался на юго-восточном горизонте, смутив Зоэ до крайности. Когда капитан Вико ступил на берег, был он зол и утомлен. Жаловался на «треклятого ледяного упрямца», намекая на ветер, замедливший плаванье вдвое… Зоэ виновато пожала плечами и бочком подвинулась к названому деду. Тот понял, обнял за плечи, заговорил о рыбалке и шторме в первую неделю на острове. И ни словечком не упомянул голоса ветров и танцы. Впрочем, капитан и не старался выслушать: он спешил.

– Такое дело, – морщился Вико, поглядывая искоса на помощника, управляющего осмотром люгера и отвлекающего команду иными заботами, лишь бы не мешали очередному тайному и важному разговору. – До тухлости прогнила наша служба Башне. Войну патор готовит, да тайком от короны, да снюхавшись с еретиками… И что мне делать? Я капитан, а не дон какой вертлявый, – Вико нахмурился сильнее. – Первый раз на моей памяти патор нас отправил к южанам в порт. Оттуда было велено везти ответное послание Башне, а далее, я уж знаю, не первый год на службе – будет и ответное письмецо, уже из Тагезы в Алькем. Смекаю я, после нам придется с двух сторон опасаться удара… А вот другое дело и того похуже. Рождения патор ждет, уже и место выведал, и чует душа моя: верное место, то самое.

– Что за рождение? – шепотом уточнила Зоэ.

– Нэрриха первого круга, – нехотя пояснил Вико. – Клятву с него возьмут, а клятва та скорехонько убьет его, я такое уже видел раз… Страшное дело, темное. – Усмехнулся и подмигнул Зоэ. – Всю жизнь молчал. Я знаю многовато для живого и наделенного языком, так-то… Нет более мочи язык прикусывать и совесть губить. Да и ты еще, вот напасть, что ни ночь, снишься, танцуешь да ветер тянешь к себе. Он такой… Воля в нем сквозит, сердцу отрада, на душе делается хорошо… и страшно. Мне – страшно!

Вико зарычал от возмущения, снова махнул рукой, прогоняя сказанное, развеивая в воздухе само звучание слов. Тяжело вздохнул.

– В Параду идем, так решил. Пусть хоть травят, хоть рубят, мне уже без разницы. Письмо от эмира не повезу. Человек я или крыса дохлая?

Зоэ вздрогнула, услышав снова те же слова, сказанные в точности тем же тоном, что во сне.

Глава 9. Старые ответы, новые вопросы

– Значит, оскорбляешь, – возмутился Кортэ, осаживая коня и напоказ, с намеком поглаживая гарду. – Я вроде приблудного пса, жрать могу до рвоты, а золото гребу и вовсе ненасытно.

– Ты сам себя оскорбляешь, отказываясь меняться, – отозвался Ноттэ, старательно не замечая предложения подраться: сколько можно? Третий раз за день, пустая трата времени! – Я лишь предположил, что твоя тяга к золоту схожа с поведением некоторых…

– Животных! – обличающе завершил Кортэ, то ли продолжая намеренно нарываться на ссору, то ли злясь всерьез. Верного ответа, как обычно, он не знал – и не задумывался, и не контролировал слова и движения души, и не просчитывал наперед. Просто злился и рубил с плеча… – Теперь я еще и скот.

– Почему ты не пытаешься размыкать цепочки нелогичности? Без этого ты создаешь раз за разом такие вот безвыходные ловушки заведомого непонимания. Мы ведь установили порядок беседы: я говорю, затем ты кратко повторяешь мои слова, ничего не домысливая. Далее ты продолжаешь рассуждение и излагаешь свое мнение. Снова я кратко излагаю твои мысли и добавляю свои. Такое способ общения обычно работает, и даже с людьми самого буйного нрава.

– Если приставить эсток к горлу, – хмыкнул Кортэ. – Вся Эндэра наслышана о миролюбии нэрриха Ноттэ, о да! Большую кротость проявляет лишь Оллэ, поскольку не изволит носить при себе оружие. А зачем ему? Однажды положил мне руку на плечо, сжал легонько, и я сразу внял его разуму и доводам. Еще бы поупорствовал миг – и кости в крошево.

– Он сама кротость… был, – согласился Ноттэ. – Но ты прав, я тоже неплох. Убедителен.

Кинжал с коротким змеиным свистом метнулся к горлу Кортэ, и тот не успел ни отразить удар, ни уклониться! Лишь замер, не дыша и обиженно моргая.

– Значит, ты полагаешь мои доводы бездоказательными и даже провокационно надуманными, – Ноттэ кратко определил смысл слов собеседника. – Я понял тебя. Попробую изложить идею иначе, поскольку мы не достигли единомыслия. Твое желание копить золото не настоящее, оно лишь кираса, щит, блокирующий движение души, неосознанный отклик на некую боль. Я пробую установить суть происходящего. Как только мы поймем, что движет златолюбием, оно станет контролируемо или даже исчезнет.

– Уже пропадает, – тихо пообещал Кортэ, отводя лезвие от горла бережно, одним пальцем, опасаясь спугнуть миролюбие собеседника.

– Ты не повторил мои слова. Ты уже забыл их.

– Ладно, ладно. Все помню, – нахмурился Кортэ, ощупывая горло. – Я не жадный, я глупый.

– Не так. Ты домысливаешь.

– Я не глупый, – отчаялся Кортэ и развел руками, бросив повод, – я так и не нашел себя в том темном доме, где по твоим словам прячутся от нас наши души. Золото для меня щит, а что под ним – не ведаю.

– Вот, уже лучше, без обиды, – обрадовался Ноттэ. – Я склонен думать, что ничего особенно страшного в тебе и не накопилось. Но ты так мало общаешься и так много домысливаешь, что привык разговаривать с самим собой, приводить себе доводы и соглашаться с ними, и подзуживать себя. Дальше – больше, настоящее блекнет, придуманное делается слишком уж значимым. Ты постоянно ходишь в мыслях по кругу, твое нежелание принять внешние советы, мнения и просто сведения приковывает тебя к вытоптанной лужайке привычного. Люди вымеряют безопасность и значимость золотом, говоришь себе ты. Добавляешь: я владею золотом, я значимый. Они не ценят меня? Надо больше золота. Примерно так?

Кортэ надолго замолчал, хмурясь и вздыхая, растирая затылок и трогая гарду своей рапиры. За время поездки он приобрел немало неконтролируемых движений, помогающих думать. Видимо прежде, до встречи с Ноттэ, мысли не вваливались в гостерию его разума столь густыми и шумными толпами… С непривычки голова гудела, но увы, не трезвела. Избыток мыслей пока лишь угнетал рыжего нэрриха, вызывая не ответное любопытство, а лишь тупое раздражение. Хотя подвижки наметились: вчера Кортэ вспыхнул от злости и ускакал, отказавшись ночевать и поклявшись всеми ветрами мира впредь избегать общества чудовищного старика Ноттэ, скрипучего брюзги и моралиста. Но утром клятвопреступник тихо спустился во дворик гостерии, едва Ноттэ умылся и сел к столу. Широкоплечий рыжий нэрриха третьего круга был сердит на себя и мир, красен лицом и молчалив. От невысказанного, загнанного вглубь гнева, он бурлил еще пуще, подпрыгивал на скамье и скалился. Он совершенно не понимал, почему сидит здесь, почему не покинул Ноттэ, хотя тот давно предупредил: в погоню и не подумает пускаться…

– Не спорю, золото имеет силу, оно открывает двери и рисует на лицах приветливые улыбки, – Кортэ вывел закон жизни и солидно кивнул, соглашаясь с самим собой. – И что с того? Я прав, так оно и есть, так было и вовек не изменится.

– Вовек не изменится… значит, именно так ты и думаешь, мы достигли единомыслия. Знаешь стихи насмешника Доминика?

– Все знают, – пожал плечами Кортэ. – Что, прочесть для доказательства?

– Даже по имени, без упоминания семьи и страны, ты не усомнился в том, кто назван… Он был богат?

– С чего бы? Родился чуть ли не в хлеву, учился голодая, потом больных пользовал без выгоды и часто даром. Дурак был изрядный, а умер и вовсе – хуже бездомной собаки.

– Как звали судью, приговорившего его к тюрьме по нелепому навету?

– Понятия не имею!

– Судья был почти законным сыном герцога, поскольку папаша ему благоволил, а сынок охотно пользовался… Завалил дом золотом под самую крышу, прикупил второй особняк, вместо сундука… а потом его кожей обтянули сиденье стула нового судьи, так принято поступать с мздоимцами в той стране. Занимательная история. Не слишком давняя… в ней тебе ведомо имя нищего Доминика, хотя в Эндэре он не бывал ни разу. Но ты не помнишь ни единой детали жизни богатейшего вора – современника Доминика, чья дочь бежала в Атэрру и была принята при дворе королей западной ветви крови Траста.

– И что? – Кортэ не пожелал понять намека.

– Золото, как говорил мой учитель, куда ловчее отшибает память, нежели создает её. Не зря богатейшие люди норовят предусмотреть для себя пышные похороны и роскошный склеп. Мол, чем сильнее шум, тем длиннее память. Но мы, нэрриха, лучше людей разбираемся в законах времени, не ограниченного полувеком взрослой жизни, отпущенной самым везучим из людей. К старости закоренелые скупцы вдруг делаются щедры и милосердны, а сверх того набожны. Они приходят к мысли: добрая память длиннее и надежнее дурной.

– Вот еще, нелепица! Просто людишки норовят прикупить теплое место в раю. – Кортэ снова потер затылок, вздохнул и смолк, обдумывая услышанное. Усмехнулся. – Ты-то знаешь имя судьи? Ну-ну…

– По крайней мере, кожу с него сдирал не я, – хищно усмехнулся Ноттэ.

Кортэ расхохотался, быстрым движением разобрал поводья и выслал коня вперед, довольный своей догадливостью и полученными пояснениями. Ноттэ наоборот, задержался и медленно, с некоторым усилием, погасил хищную ухмылку. Еще бы ему не знать имя вора… Это ведь он выхлопотал для Доминика помилование у треклятого дурня-герцога, и привез в город, доставил в суд… но оказалось поздно. Если бы так некстати и едко осмеянный в стихах судья не дошел до последней крайности в своей мстительной злобе, если бы не отнял у друзей старика его записи и не приказал сжечь… Пожалуй, сам бы еще долго ходил живым, в своей вонючей плешивой шкуре.

Прошлое лежит за спиной, оглядываться слишком часто нельзя, ведь дорога жизни ведет совсем в иную сторону. Древние полагали, что неумение прощать врагов, хотя бы мертвых, разрушает душу. Значит, сейчас душа Ноттэ прилично подточена червями вроде судьи или гранда Альдо, отравителя голубых кровей…

Ноттэ горько усмехнулся. Мгновение назад казалось: все забыто, пламя гнева стало пеплом и даже он – развеян. Но по одному намеку все вспомнилось, и снова душа болит, обожженная отчаянием. Перед мысленным взором – полуподвал с тяжелой решеткой, тело тощего грязного старика, скорчившееся в углу. Его стихи жгли, а он смотрел… так и окоченел с открытыми глазами, навсегда сохранив выражение детского недоумения. Судья провел в том же полуподвале десять дней, сквозь тесное оконце наблюдая, как на площади строили помост для его казни.

Все ушло, все пыль… Ноттэ еще раз вздохнул, повел плечами, стряхивая бремя боли и памяти. Оказывается, пока он грезил о темном прошлом, Черт достаточно резво поднимался по тропе… и седок очнулся в лучшее время, чтобы придержать коня на гребне перевала.

Черт замер, и Ноттэ застыл в неподвижности, наполняя взор красотой долины Сантэрии.

Определенно: лучший вид – отсюда, с седловины западного перевала, и безупречен он именно в предвечернее время. Солнце плавит смолу теней, и она дегтярными провалами ущелий и трещин ползет вниз, в долину. Солнце зажигает огнем шкуру рыжего Черта, превращая замершего скакуна – в статую красного золота: вот и Кортэ увидел сходство, глаза его полыхнули – то ли жадностью, то ли восторгом. Пойди пойми этого странного нэрриха, который себя не слушает, ничуть…

Ноттэ вздохнул и поежился: западный ветер опять порывами толкает в спину, будто торопит… Не родной ветер, а такой… внятный для понимания. Он пропитан болью. Ноттэ согласно кивнул, шевельнул коленями, более не тратя время на красивый вид и размышления.

– Черт, и не могу задержаться… – пробормотал он, то ли ругаясь, то ли советуясь с конем.

Рыжий в ответ фыркнул, подтверждая: он выучил свое прозвище и непрочь пообщаться. День за днем этот конь, купленный по случаю, в спешке, все более удивлял своего хозяина. Черт оказался не только резв, но и неутомим. Кортэ по вечерам завистливо поглядывал на чуть потемневшую шкуру, качал головой и шел чистить своего породистого вороного, хрипящего от усталости, роняющего пену с губ, взмыленного. Если бы не спутник, – с долей огорчения подумал Ноттэ уже в который раз, – Черт мог бы, наверное, догнать процессию гранда Факундо у ворот крепости Тольэс. Сейчас отставание, пусть оно и сократилось за время спешного движения, все же никак не менее полного дня. Это недопустимо много, потому что в западном ветре – боль, а в тишине долины нечто и того хуже… Басовитой струной оно дрожит, но смутно знакомое и чудовищно опасное. Жаль, западный – не родной, его подсказки не достигают рассудка, гнездятся глубже, в позвоночнике – тревогой, ожиданием беды.

– Еще одна ночевка, – буркнул под нос Ноттэ, наблюдая за вороным Сефе, неуверенно переминающимся на каменной крошке. Ощущение беды укололо сильнее, вынудило вздрогнуть. Ноттэ решился, шевельнул повод и крикнул спутнику: – Двигайся к Тольэсу, я не могу ждать. Черт не устал, доберусь к внешним воротам на рассвете… Если я не прав и беды нет, можешь назвать меня трусом и глупцом.

– Прилюдно? —привставая на стременах, обрадовался Кортэ уже вслед Черту, прыгающему горным бараном по осыпям.

– Со стены замка в полдень, день… ень… – прогудело насмешливое эхо, повторяя обещание Ноттэ, искажая его до неразборчивости, заранее приучая к несбыточности слов.

Черт несся, упиваясь своей резвостью! Он ничуть не опасался крутизны спуска и летел, привычно опустив голову, не заботясь об удобстве седока. Ноттэ вслушивался в звук подков, плотнее вжимался в седло, намотав на ладонь прядь гривы. Было непросто усидеть, еще сложнее – не загнать коня и не утратить внимательности к изгибам тропы, прорезающей склон сверху вниз, недопустимо круто и опасно. Всадник снова и снова пересекал широкую петляющую ленту основной дороги. Чем ниже ссыпался Черт в облаке пыли и каменного крошева, тем гуще чернели сумерки, огражденные плечами гор от пожара заката.

К полуночи рыжий не просто почернел от пота, на его тонкой шкуре мылом проступила большая усталость. Голову Черт держал еще ниже, чем прежде, норовил опереться на повод, перекладывал на седока часть работы: требуешь резвости – помоги дышать… Ноттэ помогал, настороженно вслушиваясь в дыхание рыжего и мысленно обещая себе: вот за тем изгибом дороги я оборву бешеную скачку, дам коню отдых на спокойном шаге. Нет смысла в спешке, да что за беда толкает в спину, торопит? Одна блажь, если разобраться… Ради подобного не стоит губить превосходного коня. Глупо. Кортэ доберется до крепости отдохнувшим, тогда и прокричит со стены – насмешливо, во весь голос: Ноттэ, сын заката, взрослый нэрриха шестого круга, повел себя как пацан, бездумно и трусливо…

За поворотом страх наваливался с новой силой, и казался свежее и ярче прежнего, и гнал злее, чем плеть или клятва. Ноттэ поддавался тревоге и опять спешил, а затем вздрагивал, очнувшись. Придерживал коня, переводя на рысь и давая хоть немного отдышаться, чтобы снова гнать в галоп и клясть себя: вдруг рыжий споткнётся где-то вблизи крепости и больше не поднимется?

Восточные горы наливались предутренней чернотой, особенно глубокой по контрасту с перламутровым тоном неба, готовящегося расцвести зарей. Рыжий хрипел, спотыкался, но всякий раз выправлялся и упрямо двигался вперед тяжелым загнанным галопом… Так было, пока не блеснули взглядом хищника факелы далеко впереди! Ноттэ всмотрелся и тяжело вздохнул: нет, не ошибка усталого зрения… Отсветы растревоженной беды запрыгали по скалам – ближе, ярче. Сын заката на ходу спрыгнул из седла, побежал рядом с Чертом, не выпуская повод и постепенно замедляя движение. Конь дрожал, шатался, пена падала с губ крупными хлопьями.

– Стой! – строго окликнул дозорный. – Кто таков?

– Посланник её величества Изабеллы Атэррийской, – Ноттэ сразу выбрал себе высокой ранг. – Где сын штиля, нэрриха Эо?

– Опоздали вы, – расстроился тот же голос, – он в горы ушел, как мы думаем. За собаками послали, скоро уж выведаем в точности.

– Один ушел? – сразу насторожился Ноттэ.

– Не ведаю, – заколебался дозорный.

– Так… – Ноттэ передал повод гвардейцу, вцепился в его руку и заставил идти рядом. – Коня вываживай. Головой ответишь за него. Кто здесь главный?

– Граф Парма, там они.

– Прикажи звать. Сообщи, кто прибыл. Значит, Эо наворотил даже больше, чем я опасался, – криво и устало усмехнулся Ноттэ, падая на плоский камень и позволяя себе передышку.

Приказание Ноттэ отдал молоденькому лучнику, подошедшему на шум голосов. Тот испуганно кивнул и метнулся прочь, не уточнив имени и титула самоуверенного посланника королевы. Кажется, её гнева опасались всерьез, имея на то основания, – предположил нэрриха. Нащупал флягу у пояса, напился, с удовольствием поглядывая, как бухает копытами черный от пота Черт – живой, и даже способный дышать относительно ровно.

Граф прискакал весьма скоро, раздраженный тем, что его осмелились вызвать, словно мальчишку. С одного взгляда рассмотрел природу посланника, даже узнал его в лицо – и настороженно сжал губы. Но возражать Парма не решился, изложив по первой просьбе события минувших двух дней, пусть и без подробностей. Ноттэ кивал, морщился и даже принюхивался. Неуловимая и невнятная жуть не сгинула из ветра и безветрия долины, скорее наоборот – встала в полный рост, черная в ночи, все еще невидимая, но неоспоримо присутствующая. Когда нэрриха наконец позволил себе вспомнить её имя, ночь показалась куда темнее и холоднее.

– Граф, мне крайне тяжело говорить вам это, но город и крепость следует немедленно закрыть, исключая любые перемещения людей. Всю долину, пожалуй, полагалось бы оцепить, – поморщился Ноттэ, заранее зная бесполезность своих слов.

– Гранд еще вчера успел предупредить нас о болезни, он распознал коварство предателя, – понятливо кивнул граф. Было заметно, что теперь он поверил в ранг и подлинность прав посланца. – Мы вывесили полотнища и учим стражу проверять людей, чтобы отделять больных.

– Что за болезнь, каков цвет полотнищ?

– Брюшной тиф, так сказал гранд Факундо. Полотнища бурые, уж какие нашлись наспех.

– Это не тиф, увы, – покосившись на гвардейцев, Ноттэ продолжил совсем тихо и нехотя, а кому приятно ощущать себя провозглашающим приговор?.. – Мужайтесь, граф, в бедах, переносимых ветром, нэрриха с моим опытом разбираются безошибочно. Цвет должен быть черным. Совсем черным, граф.

Полковник гвардии некоторое время бессмысленно глядел в ночь, не желая осознавать то, что расслышали его уши. Рассудок уклонялся от понимания приговора. Достаточно молодому человеку, еще не утратившему ни азарта, ни вкуса к жизни, непосильно принять то, что согнет и старика… Ноттэ тяжело повесил голову, сутулясь и не торопя рассуждения собеседника. Он подобное видел так много раз, как ни один человек. Он помнил едкий запах дыма и до тошноты сладкий – разложения. Не придется Кортэ стоять на гребне стены и кричать о глупости и трусости, не найти ему веселых слушателей, да и грустных – тоже, очень скоро их не останется вовсе. Неизбежно. Или все же – еще можно попытаться что-то изменить?

– Семь лет назад, говорят, она косила людей на севере, – с дрожью в голосе выдохнул граф, устраиваясь на камне рядом с нэрриха. – И обошлось, перемерли поначалу многие, а после врачей доставили, орден Зорких крепко помог, да и молебен справили, все по большому чину, как подобает. Огонь тоже…

– Всякий нэрриха наделен своей мерой способностей. Эо не зря зовется сыном штиля, – тихо выговорил Ноттэ. – Как бы пояснить вам? Он принес тьму в город и всем своим даром обрек долину, можно сказать… проклял. Сам воздух сделался союзником беды. Эо сверх того спрятал проклятие до поры. Я ощутил нечто неуловимое в ветре, едва начал спуск с перевала, но даже я долго сомневался и не мог наверняка опознать угрозу. Болезнь будет вызревать здесь и после хлынет вовне. Чума явится в мир в худшей и опаснейшей своей форме. Я помню, что-то подобное мир пережил сто восемьдесят лет назад. Началось на востоке, через год полотнища уже висели по стенам городов нашего полуострова, еще год спустя черно было повсюду до края вечного льда… Но ту беду никто не подхлестывал силой нэрриха. А сейчас… Увы, я более-менее понимаю, что затеял Эо. Если подобное вообще можно понять.

– Что же нам делать? – граф уже не пытался скрыть страха.

– Вам? – Ноттэ устало вытер лицо рукавом. – Именно вам… Три дня у вас есть, а то и шесть, Оллэ ваш случай называл первичным заражением, оно не так скоротечно и безнадежно, как легочная форма, вторичная.

Граф обреченно промолчал, но даже в сумерках было заметно, как он бледнеет, и, не в силах удержаться, опасливо щупает камзол возле подмышек. Качает головой, не желая верить в приговор не только городу – но и себе самому.

– Эо ел с вами за одним столом, – утвердительно проговорил Ноттэ. – Он наверняка прикормил крыс и мышей, он и воронью кинул кус падали. Если бы Оллэ жил теперь…

– То – что? – попробовал надеяться граф.

– Прошлый раз мы слишком поздно поняли, что можем сделать, затем ужасно много время истратили, убеждая людей помочь, – прищурился Ноттэ, ругая себя за приступ отчаяния и постепенно обретая обычное хладнокровие логики, путь оно и требовало немалых усилий воли. – Сейчас время не упущено. Но увы, я не осилю замысла, иной опыт надобен, куда более полный и цельный… Пока что я должен всё обдумать. А вы… Граф, возвращайтесь в город. Найдите плясуний. Двух, это самое малое. Где хотите добудьте, ясно? Лучше трех, но после недавних проповедей Паоло, рехнувшегося на укреплении догм, и одна танцующая с ветром – уже чудо.

Граф вскинулся было отстаивать веру и патора, но мгновенно осознал, как и с чьей процессией, а следовательно и косвенной помощью, в долину явилась болезнь. Поник, раздавленный новостями до окончательной неспособности шевельнуться.

– Патор на сей раз даже и не виновен, зря не возводите напраслину на Башню. Паоло играл в иную игру, пусть и грязную, как вся политика. Заигрался, а вернее, его переиграли, – Ноттэ и глянул на графа остро, внимательно. – Так учтите, найти надо двух плясуний. Да: скоро прибудет второй посланник королевы, нэрриха Кортэ. Проводите его в город и передайте ему тоже мое распоряжение оказывать помощь в поиске женщин. И в охране – тем более.

– Исполню, – тихо и твердо пообещал граф.

– Кого увел в горы Эо? Полагаю, ему понадобился пленник королевских кровей. Если он морит людей чумой, он расстарается дополнить замысел и войной… Так?

– Да. С ним герцог Валериан.

– Значит, тропа над обрывом, за ночь они дошли до перевала и там их могли ждать… Одолжите коня, граф. Теперь остался лишь один быстрый и совершенно безумный способ догнать Эо. Придется воспользоваться. Он дрался в крепости?

– Убил два десятка моих лучших людей, не меньше пострадало орденцев в багряном, черные тоже учитывают потери, – с раздражением бросил граф, вспоминая неудачу засады. – Покалечил и того поболее. Мы ничего не смогли! Он будто неуязвим, он…

– Прекрасно, лучше не бывает, – улыбнулся Ноттэ, спохватился и виновато пожал плечами. – Простите… Я радуюсь тому, что он устал, за одну ночь не восстановится. Значит, можно хотя бы надеяться его одолеть. Все же я заметно младше, мой опыт неполон.

– Я желаю вам попутного ветра, – граф неожиданно для себя самого вспомнил и использовал старинное вежливое пожелание для нэрриха.

Ноттэ улыбнулся второй раз, куда теплее, и медленно поднялся с камня. Дождался, пока подведут свежего коня, устроился в седле. Граф, пусть и ощущая угрозу смерти, не утратил любопытства – и это понравилось Ноттэ. Парма лично отправился сопровождать посланника королевы – и выяснять, какой путь, неведомый лучшим проводникам, позволяет догнать Эо и его пленника, уже одолевших перевал?

Практичность приграничья позабавила Ноттэ: коней для гвардии в Тольэсе – если судить по тем, что под седлами – закупили на юге, у врагов и еретиков. И не переживали по поводу греховности подобного торга. В долине оценили южных коней – не особенно крупных, но замечательно резвых и выносливых, особенно в горах. Вооружение у людей полковника и у него самого, как заметил Ноттэ, тоже не здешней выделки: в потертых неукрашенных ножнах скрыта сабля средней длины. Южная работа, клинок не парадный – боевой, да и привычка к нему имеется.

Всякий раз бывает больно встречать людей, приглядываться и находить интересными, но сразу же ощущать близость утраты. Сегодня вы не успели толком познакомиться, а завтра, того и гляди – сделается слишком поздно, – украдкой вздохнул Ноттэ…

Кони вырвались с каменных осыпей на траву речного прибрежья и понеслись во весь дух, норовя обогнать все ускоряющееся, ворчливо гомонящее течение. Ноттэ осадил коня у начала ущелья, принимающего реку в свои тесные объятия.

– Здесь меня следует ждать, желательно с запасным конем или даже двумя, мало ли, как сложится, – велел он.

Спрыгнув наземь, Ноттэ стащил башмаки и привязал к поясу. Потоптался, успокаивая дыхание и настраиваясь. Река разговаривала со скалами. Рычащее эхо гуляло в тенях, дробилось, перекатывалось. Серость предрассветья делала буруны невнятными, прятала спины камней, накрывала тенями глубокие заводи поодаль, у скальных боков. По уму рассуждая, следовало бы дождаться рассвета… Но умный нэрриха не полез бы в долину вовсе, опознав издали и без ошибки черный ветер болезни.

Всего два шага разбега по влажному песку, по острому крошеву камней, ранящих стопы первыми укусами боли. Рывок – и Ноттэ, скользя, первый раз коснулся пружинистой поверхности воды, оттолкнулся и сделал второй шаг, третий… Скрытый в пене буруна камень ранил правую стопу, Ноттэ оттолкнулся от твердого основания, пробежал еще два шага по воде – и снова напоролся на острый клык скалы. Вскрикнул: теперь и левая нога порвана до кости. Еще прыжок…

– Все же они умеют так, а я не верил, – невнятно донесся голос графа, наблюдающего с берега за бегом нэрриха. – Эй, удачи!

– К черту! – рявкнул Ноттэ, сомневаясь, кого именно упоминает – коня или суеверие…

Темная ледяной вода лизала кровоточащие стопы, то принося облегчение, то отнимая чувствительность и сразу же коварно подсовывая камень-невидимку. Река играла с нэрриха, отчаявшимся бежать без тропы и света, наугад. В скалах хохотало эхо, звук бил по ушам, река бесновалась все яростнее. Ноттэ ругал себя последними словами за самоуверенность: он слышал от учителя, что по ущелью Боли можно пробежать, если не останавливаться и не щадить себя. Но за широкими плечами Оллэ, поделившегося своим мнением – бессчетные походы на северных речных ладьях и хищных морских драккарах. Следовало еще на берегу помнить и это: всякий нэрриха выкраивает «можно» и «нельзя» по своей мерке…

«Ты не глупи, туда не лезь, – прищур мелких, блекло-голубых глаз Оллэ словно бы блеснул в отсвете пены, так отчетливо прозвучала в памяти его речь. – Пробежать можно, но без крайней нужды и я не сунулся бы… Видишь, какая штука, малыш: поскользнешься раз – и ты пропал. Ноги переломаешь, там нет надежных камней, нет ни единого островка для отдыха. Пока бежишь, иногда опираясь на камни, чтобы обрести снова доступные тебе – сколько их, шесть? – так вот, шесть шагов по воде… пока бежишь, ты жив. Может статься, жив… Округлые голыши давно лежат в воде, копят скользкость. Острые бритвы новых камней в каждый скальный оползень ныряют в пенную воду, прячутся и таятся до поры, ждут добычи. При свете в ущелье немногим лучше, чем ночью, даже в полдень там воздух вроде молока, непрозрачен ничуть. В нем висит густеющая сырость, и не дышишь вроде, а пьешь и захлебываешься … – Оллэ улыбнулся в усы, – а еще радуги. Они – самая страшная ловушка ущелья! Красота небывалая. Глянешь, отвлечешься и пропадешь. Все там обман и все – смерть, даже сама красота.»

Ноттэ мчался по ущелью, задыхался от спешки и боли, спотыкался, увязал в воде и снова вырывался на скользкие бока камней, на упругую поверхность бурунов и перекатов. Он ловил ртом воздух – и кашлял, получая лишь воду, брызги, пену. Грохот давно лишил нэрриха слуха, а боль и усталость – ощущения времени. Каждый шаг казался последним, сделать следующий не было никакой возможности… Ноттэ все равно прыгал, рвался вперед, проклинал свое упрямство и длинный язык Оллэ, наболтавшего невесть что.

«Можно пробежать»… Нельзя! Но – надо.

Когда в прихотливом узоре струй появились первые лоснящиеся проплешины относительно спокойной воды, Ноттэ не поверил себе. Оскалился, отчаянным усилием завершил прыжок. Зарычал, исполнил еще три невозможно трудных шага по воде – до большого камня. Это был почти остров: скользкий, но относительно надежный. Едва коснувшись его, Ноттэ стал падать, уже не заботясь о целости костей, не пытаясь смягчить удар. Зачем? Новой боли он не почувствует, даже сломав обе ноги и заодно спину…

Прошло, видимо, довольно много времени: Ноттэ осознал это, отстраненно наблюдая за светлеющим боком скалы. Постепенно силы накопились, неуемное от рождения любопытство вынудило ворочаться, тревожа тело и усугубляя боль.

И вот уже Ноттэ хватило сил перевернуться на спину. Небо оказалось серо-розовым – в вышине дышало утро, грело серый туман. Рассвет перебирал россыпи драгоценных камней, по одному вставлял их в оправу из пены, собирая мозаику радуг. Ноттэ улыбнулся, окончательно соглашаясь поверить: он жив и даже не жалеет об этом… Тело кричит о непосильности пути, запоздало обманывает и пугает. Но путь пройден, и ни одна связка не растянута, ни одна жила не лопнула. А что оглох – так это пустяки, в ушах вода, да к тому же рядом, в полулиге от ущелья – Небесный клинок, один из красивейших водопадов, какие доводилось видеть за всю жизнь. Не самый высокий, но мощный, каскадный, в три яруса. Грохочет он – оглушительно.

Ноттэ сел, медленно потянулся, проверяя тело. С усмешкой рассмотрел и потрогал лохмотья штанов, обрывки рубахи. Оглядел и синяки на руках, разбитый локоть, глубоко рассаженную от стопы и до колена левую ногу. Багровый ушиб на бедре…

– До свадьбы заживет, – громко заверил себя Ноттэ.

Рассмеялся собственной глухоте и безусловной точности сказанного. Связывать себя с кем-то? Зачем, если жизнь нэрриха – такая вот река, а люди… люди всего лишь рыбаки на берегу. Одни приходят, другие уходят, но река течет, и нет ей конца и начала, и не иссякает вода её жизни век за веком.

Было удобно размышлять в покое, хотелось продлить это интересное безделье, сулящее отдых. Умный нэрриха никогда не полезет в дела людей, не имея в том выгоды. У людей нет правых и виноватых, займи любую сторону – и ты качнешь весы судеб, а что станет итогом движения, заранее предугадать невозможно. Ноттэ по личному опыту знал: всё лучшее и безусловно справедливое легко обращается своей противоположностью. Он сам однажды наказал гранда-отравителя… и тем возвел в сан патора не менее грязного интригана. Он вынудил ничтожество стать совестливым. И что – принес пользу людям и стране? Двадцать лет Эндэра жила мирно. Но орден Зорких копил силу и злость, соседняя Тагеза подкармливала орден Постигающих свет, обагряя их рясы не краской – кровью еретиков, что угодно Башне и неоспоримо. В то же время король из рода Траста продавал и предавал родню, и никто не сместил его, потому что угодный нэрриха Ноттэ фальшивый покой мешал вареву политики кипеть в полную силу… На юге казнили верующих в Башню, превращая их в мучеников – и кротость патора вызывала уже не молитвенный восторг, а ропот недовольства.

– Бог создал людей в последний день творения, – буркнул Ноттэ, нехотя отвязывая от пояса башмаки и натягивая их, мокрые и тесные, на опухшие израненные ноги. Было трудно поверить, что башмаки подошли… Ноттэ кивнул, пошевелил стопами, скрипнул зубами, перемогая первую боль. Спасаясь от этой боли, Ноттэ продолжил вслух городить бездоказательную ересь. – Богу было скучно, он думал-думал, и изобрел азартную игру под названием «общество смертных»… Чтобы люди не забывали о правилах, в мир время от времени вбрасывают нас, то еще нарушение законов бытия. Или предостережение? Или судей… Возмутителей покоя? Бог шутник, он позволяет нам самим выбирать роли. Эо поднапрягся и дотянулся до верхней полки, где хранился наряд палача. Все занятно и складно… пока я не примеряю рассуждения на себя. Каков мой наряд? Сам я выбрал его или меня толкнули под руку?

Ноттэ поморщился, ощупал башмаки и примерился встать на ноги половчее, чтобы сразу не упасть от боли. Вполне очевидно: первые шаги сделать тяжелее всего. Вон берег, дальше – отвесная скала, можно утешать себя сомнительными заверениями: пока он будет лезть вверх, на ноги придется лишь часть нагрузки, руки сделают больше, подтягивая тело. Если б еще не болели руки…

Подъем из ущелья Боли оказался не проще бега по его дну. Солнце пригрело спину и высушило лохмотья рубахи, затем пот промочил бахрому драной ткани и испарился. Ноттэ полз вверх, в очередной раз ругая свою самоуверенность. С берега озера, когда Ноттэ прощался с графом Пармой, выигрыш во времени на короткой тропе Боли казался огромным. Теперь он съедался без остатка. В какой-то мере сберегало надежду то, что избранная Эо тропа через перевал теперь совсем рядом. Не далее, чем в сорока каннах от края обрыва.

Отдышавшись и избавившись от остатков рубахи, Ноттэ проверил оружие и побрел, хмурясь, поводя плечами и разминая ушибленную руку. Ноттэ строго сказал себе: силы здорового нэрриха восстанавливаются быстро! Добавил: он сейчас здоров, ведь связки, жилы и кости целы. Значит, на тропу он выйдет годным для боя. Увы, глухим – но это мелочи.

Рассуждая вслух и сердито хлопая ладонями по ушам, Ноттэ продрался через заросли цепкого сухого кустарника, собрал на обтрепанные штаны немало пыли и украсил кожу свежими ссадинами. Остановился, попробовал по-детски прыгать на одной ноге, зажимая ухо и выгоняя воду. Помогло, звуки вернулись неохотно и неполно, но сразу рассказали многое. Даже – главное!

– Здесь я решаю, кому жить и как долго, – холоднее льда прошуршал голос Эо. – Прочь!

Ноттэ глубоко, удовлетворенно кивнул – он успел, он не зря вытворял глупости! И – самое время совершить новую, словно прежних мало. Ноттэ покривился, понимая это… и всё же пошел на голос врага. По тропе вверх, до низкой каменной арки, под неё – и далее на старинную, любимую всеми горными караванами, площадку отдыха. Здесь самой природой был создан ровный каменный пятачок, зажатый скалами со всех сторон и всё же достаточно просторный для устройства лагеря.

Сейчас к дальней от Ноттэ скале жался всего один шатер, у его порога скорчился на коленях, почтительно уткнувшись лицом в камни, слуга в халате. Рядом недоуменно хлопал глазами юноша, явный эндэрец, и по некоторым чертам лица очевидно, родич Бертрана Барсанского… Выглядел он весьма жалко – в потрепанной рубашке, босой, с медным рабским кольцом на шее. Рядом, спиной к Ноттэ, стоял еще один человек. Перед шатром – вернее, межу шатром и двумя чужаками – вышагивал туда-сюда невысокий пухленький южанин, человек исключительно невоенного сложения. Он умудрялся снисходительно поглядывать на собеседника, щурить хитроватые узкие глаза и иногда отворачиваться без тени страха… А ведь собеседником его был сам нэрриха Эо! И всё же южанин отчитывал его и спорил, не замечая злости сына штиля. Пережидал шипяще слова гнева нэрриха и снова, тихо и ровно – возражал… будто мальчишку отчитывал!

– Это моя страна, мой лагерь и мой гость. Ты трижды не прав. Уходи.

– Прирежу, – серьезно уверил Эо.

– Отец знает, что ты заключил сделку и обманул нас всех. Мои братья тоже знают. Они читали в книгах и убедились недавно: нэрриха смертны. Значит, месть возможна. Ты ведь понимаешь, что мы, люди гор и пустынь, умеем искать. Ты знаешь и то, что кровный долг не сотрется временем. Убив меня, ты убьешь и себя. Иди, пока можешь уйти. Сегодня я не желаю слушать наемников, а ты иного звания в моей стране не заслужил.

Эо погладил рукоять эстока и качнулся с ноги на ногу, оценивая свои силы и присматриваясь к лучникам, выстроившимся в два ряда за шатром. Эо был в ярости и спешил. Он уже решил для себя вопрос жизни и смерти людей…

Ноттэ лязгнул клинком, переводя на себя внимание противника и исключая бойню. Сын штиля развернулся без спешки, покривился, рассмотрев родича, перехватил рукоять эстока из дрожащей правой руки в уверенную левую.

– Тебе-то что?

– Мне требуются нити раха, – честно ответил Ноттэ. – Все, до последней. Ты предал учителя и не имеешь права на бесценное… наследие.

– Раха? Хорошее предложение, – усмехнулся Эо и чуть дернул кончиком клинка, приглашая к бою. – Иди, неси… Мне давно пора подкрепиться.

Толстощекий южанин сразу счел себя свободным от участия в разговоре двух нэрриха. Он повернулся к пленнику, присел рядом, открыл замок на ошейнике, отбросил вещицу и демонстративно пнул. Подхватил юного пленника под локоть и потащил в шатер, настойчиво, но без грубости.

Ноттэ замечал все это краем глаза, не тратя ни крохи внимания на людей, на растущую суету в лагере. Эо стоял, чуть покачиваясь, подобный раздраженной змее: с высоко поднятой головой, опорой на хвост и полной готовностью к броску. Сын штиля знал немало школ боя, но сегодня не мог выбрать иную, его тело слишком дорого расплатилось за ошибки в Тольэсе. Единственное, на что годился Эо – рывок и один точный удар, сразу и без ошибок…

Воздух замер, даже лучи рассвета вроде бы остановились, легли неподвижными бликами на предметах и одежде.

От полноты внимания у Ноттэ ломило виски, от неспособности уловить суть врага и выявить начало его движения – делалось тошно. Ноттэ вздохнул, позволяя времени двигаться… и ощутил дуновение у виска, такое слабое – меньше полувздоха, ничтожнее взмаха коротких ресниц… «Вправо», – ветер тронул щеку, подталкивая и указывая нужный миг. Ноттэ качнулся, не сомневаясь. Словно в учебном бою с Оллэ, тело метнулось на пределе скорости, исполняя заученный блок эстоком… Затем, помнило тело, следовал рывок вперед и вниз, в глубокий прямой выпад. Невооруженная левая рука Ноттэ змеей скользнула, предельно вытягиваясь… Прежде эта часть комбинации не удавалась, но сейчас бестелесный советчик влился в движение Ноттэ всем своим опытом, воистину огромным.

Виновато звякнул любимый эсток Ноттэ – ломаясь, прощаясь с хозяином.

Время очнулось, вздохнуло ветерком… и побежало дробным стуком осколка лезвия, скользящего по камням. Ноттэ уронил сломанное оружие, с тупым недоумением уставился на свою левую руку. Ладонь, сложенная звериной лапой, обошла защиту противника, дотянулась, прорвала брюшину врага у основания ребер, наискось. А далее… Лапа-ладонь буквально проломила тело Эо, до самого позвоночника!

– Невозможно, – сын штиля, самый опытный из ныне живущих нэрриха. нарисовал последнее слово серыми губами, без звука, и стал оседать в траву…

Он падал, погибал – а нити раха наматывались на ладонь Ноттэ, послушно переходя от умирающего к его убийце, знающему тайну слова и имеющему опыт его использования. Выдирать из тела и наматывать клубком чужую жизнь было больно. Чудовищно больно! Ноттэ клонился на колени рядом с телом Эо, сжав зубы. Он исполнял задуманное, уже не имея права и возможности отстраниться, прервать своё дело. Он сам сказал: «до последней нити». Знал ли Борхэ, как это страшно – отнимать не жизнь даже, а всю вечность?

Нэрриха – река, текущая сквозь время, и только что Ноттэ до капли высушил одну из древнейших рек. Теперь он не мог радоваться победе, испытывая лишь отупение и боль. Порой даже неизбежное деяние – чрезмерно и непосильно. В мире слишком мало детей ветра, чтобы высушивать реки их жизней, испарять в ничто опыт и знания, замыслы и идеи. Эо был чудовищем, и, пока он жил, кара для него не казалось чрезмерной.

Теперь все свершилось и все – непоправимо, окончательно.

– Оллэ все же смог научить тебя, – с трепетом восторга вымолвил знакомый голос рядом.

Ноттэ вздрогнул, медленно извлек руку из тела врага, уже замершего, пустого. Он поморщился, пытаясь избавиться от ощущения чужого позвоночника, хрустнувшего под пальцами. Это гадкое и навязчивое ощущение словно прилипло к коже! Кровь текла по запястью… Струйки сплетали узор смерти до самого локтя, плакали алыми густыми каплями… В середине ладони бился и болел клубок раха, добытый из тела и заготовленный впрок, до нужного времени и подходящих обстоятельств.

Ноттэ тряхнул головой, заставил себя очнуться. Поглядел вперед и вверх, ощущая, как растет боль в шее, как она перетекает в резь и засоренность глаз. Бой был вне возможностей Ноттэ по скорости. Насколько сильно повреждена шея, еще предстоит понять, а вот окровавленная рука двигается кое-как, и уже очевидно, что от локтя и ниже она онемела: значит, травма серьезная.

– Не научил, но подсказал и даже вроде бы подтолкнул, – тихо пояснил Ноттэ. – Абу, как ты оказался здесь?

– Брат заключил договор с покойным Эо, заранее выплатил ему золото, – Абу сел рядом с Ноттэ и жестом позвал своих людей с кувшинами воды и полотенцами, сам подхватил онемевшую руку и помог омывать. Осторожно прощупал и устроил в косынке-повязке. – Я кроткий человек и ученик Оллэ, но если я замечаю предателя, что-то во мне меняется… К тому же математика – моя слабость, я не только вычислил недостаток золота, но определил пути и срок его исчезновения из сокровищницы отца. Знаешь, когда я гневаюсь, мне обычно говорят правду. Это даже обидно: спроси по хорошему – не ответят, но стоит грубо напугать, все расскажут и проявят рвение.

– Значит, рвение, – усмехнулся Ноттэ, упрямо смывая здоровой рукой кровь с больной, обездвиженной. – Что стало с твоим братом, о кроткий ученик?

– Шелковый шнур и никакой огласки, – не меняясь в лице, все так же доверительно ответил Абу. – Он желал начать большую войну. Это для нас убийственно, однако же он полагал иначе и купил за проливом тридцать тысяч сабель. Дикие люди пустыни пришли, они славные воины, и вдруг – оскорбление и удар в сердце: некто сообщил им о гибели Оллэ от рук неверных. В единый миг война сделалась неизбежна без всякого участия Эндэры. Ты ведь знаешь, за проливом в любом племени чтут закон бога и слова его пророка, но превыше уважают Оллэ, дарующего воду и здоровье. Учителя именуют нисшедшим к нам воплощением высших сил и повелителем колодцев. А что может быть важнее колодца в пустыне?

– Так у вас еще и война, – Ноттэ добрел до шатра и сел, сгорбился. – Ну и год… все вкривь.

– Войны пока что нет, отец дал слово найти убийцу и жестоко его покарать, – Абу хищно прищурился: – тебе не нужен труп?

Ноттэ покачал головой и прикрыл глаза, перемогая волну жгучей боли, исходящей от клубка раха, бьющегося в ладони чужим колючим пульсом.

– Ты ведь знаешь, тело нэрриха нельзя сохранить, мы настолько не люди, что после отделения раха плоть буквально впитывается в твердь.

– Я уже подал знак, свидетели свершения мести эмира скоро прибудут. Они ждали предателя в засаде на тропе, рядом, – пояснил Абу. Обернулся к выглянувшему из шатра пленнику, низко поклонился и расцвел сладчайшей из своих улыбок. – А вот и гость. Позвольте вас приветствовать, о сиятельный герцог Траста, честь и разум прекраснейшей из долин – Сантэрии. Довольны ли вы одеждой и угощением? Готовы ли вы после столь скромного отдыха выступить в дорогу? Увы нам, это неизбежно, я вижу, наш друг Ноттэ спешит. Я желал бы проводить вас во дворец отца и воздать вам хвалу, как почетному гостю, но обстоятельства сильнее меня. Вы вряд ли задержитесь в нашем благодатном и мирном краю, увы… Однако же я смею надеяться на новую встречу, даже если вы не соизволите выделить мне скромное место в вашей блистательной свите.

– Абу, это которое из твоих лиц? – хмыкнул Ноттэ, приходя в спокойное настроение, столь желанное и труднодостижимое после изъятия раха и мук усвоения принятого.

– Дворцовое парадное, – охотно откликнулся пятый и, стоит добавить, любимый сын эмира. – Ноттэ, я еду с вами. Это не обсуждается. Мы не можем воевать, мы устали, гибели Оллэ нам не простят на юге, исполнения его пожеланий – тем более. Сын шторма был настойчив в идеях веротерпимости, противных самой природе веры в единого Бога. Но…

– Но когда твоя кротость иссякает, даже веротерпимость кажется не худшим из путей отступления, – рассмеялся Ноттэ. – О, многоликий Абу, ядоточивый лекарь и лживейший из праведников, живущих во грехе… – Нэрриха смолк и посерьезнел. – На севере чума. Там, за седловиной перевала – чума, город гибнет. И если я не расстараюсь и не совершу чуда, в чем я отнюдь не силен, участь долины будет предрешена, и это – лишь начало худшего. Эо, как я припоминаю по прежним разговорам с ним, полагал людей опасной болезнью мира. Если исходить из его логики, чума – лечение.

– Стоит ли герцогу ехать на север? – поинтересовался Абу, стирая с лица улыбку и делаясь собранным.

Юный владетель земель Сантэрии прокашлялся, стараясь обратить на себя внимание и заодно пробуя голос. Ноттэ ободряюще улыбнулся – на долю Валериана пришлось многовато испытаний и для взрослого, в одну ночь он был пленником, рабом и гостем. Нынешнее намерение самостоятельно определять новую роль весьма похвально – и достойно человека высокого происхождения и немалой ответственности. Валериан провел рукой по халату, поправляя непривычное одеяние и заодно пытаясь упорядочить мысли.

– Я поеду в Тольэс, это мой город. Я не имею права покинуть его в такое время. Сын штиля сказал, что гранд при смерти, что первыми погибнут те, кто обладает властью и должен поддерживать порядок в крепости, что будет паника. – Валериан покосился на Абу, человека чужого и опасного. – Он еще сказал, что оплачены люди, завезено оружие, самое позднее завтра в Тольэсе начнут резать иноверцев, да еще и именем короля. Вам нельзя туда.

– Со мной можно, – усмехнулся Ноттэ. – Герцог, вы правы и в своем намерении вернуться, и в умении видеть угрозу для южан. Вы правильно заметили опасность смуты, поднятой против короны, а также угрозу раскола страны через ссору соправителей – Бертрана и Изабеллы. Но я намерен настоять на присутствии в отряде Абу и его людей. Окажите мне такую услугу.

– При чем же тут… он, – запнулся Валериан, не подобрав должного титула для хозяина шатра.

– Мирза Абу? Увидите. По коням, мы истратили немало времени, а оно бесценно. – Ноттэ виновато пожал плечами. – Стыдно признать, я самоуверенно полагал возможным вернуться через ущелье Боли. Я думал так до того, как ступил на путь, гиблый даже для опытного нэрриха.

– Ты прошел, – восхитился Абу. Он жестом потребовал коней и так же без слов распорядился судьбой лагеря. – Оллэ гордится тобой оттуда.

Абу первым принял повод, ласково погладил коня и со вздохом поклонился гостю, уступая ему даже это – своего любимого скакуна. Валериан просиял, взлетел в седло одним движением – кажется, мгновенно забыв плен, сомнения и усталость. Ноттэ же успел отметить короткое движение руки сына эмира: только что мирза Абу решил судьбу неподвижного коленопреклоненного человека на пороге шатра. Тот, нет сомнений, служил брату Абу и по приказу своего хозяина, уже казненного, надел на шею герцога – рабский ошейник…

Ноттэ, кряхтя и сберегая руку, забрался в седло. Было сложно поверить, что Оллэ удалось подвинуть сознание южан хоть на волос ближе к приятию веротерпимости. Не подлежало сомнению иное: месть они по-прежнему полагают более верной, нежели прощение… Впрочем, даже Башня, гласно проповедующая любовь к ближнему и отказ от мести, хранит рецепты ядов. Мир не бывает однозначным…

Утвердившись в седле, Ноттэ поехал следом за Абу, принявшим роль проводника явно и без игр в любезность и выбор. Валериан гарцевал на белоснежном скакуне, мало интересовался дорогой и часто цокал языком от восторга. А конь следовал за хозяином – Абу – не отставая и не интересуясь мнением нынешнего седока. Семь воинов личной охраны мирзы почтительно выдерживали отставание в три конских корпуса и вели в поводу запасных скакунов. Весь отряд, выстроившись, двигался теперь резвой рысью.

Ноттэ догнал проводника и пристроился рядом: ширина тропы пока позволяла подобное.

– Абу, что за подвижки у вас с веротерпимостью?

– Ох, и не спрашивай, – расстроился сын эмира. – Затея в трудоемкости и осмысленности оказалась подобна увлажнению пустыни… Она требует больше золота, чем содержание армии, она расходует терпение и здоровье, подвергает нас, весь род, серьезной опасности утраты власти. И никто не понимает, будет ли хоть малая польза, пока что зреет лишь скандал, и зловещий… Оллэ затеял перемены, мы поверили в мудрость и силу учителя, а он позволил себя убить. Безответственное поведение.

– Увы… Могу частично утешить лишь тем, что королева Изабелла теперь читает записи моего учителя, настаивавшего ровно на том же – веротерпимости, ограниченной и регламентированной. Например, учитель вводил понятие осознанного выбора веры, то есть допускал для взрослого такое решение. Но только одно, и только при согласии ряда лиц, и исключительно с условием: повторная смена веры должна приводить к казни.

– Интересно. Наш обычай не дает и первого выбора, – нахмурился Абу. – Оллэ настаивал на чем-то подобном, и советники отца теперь пытаются найти удобное толкование в священной книге: мол, скрытое неверие есть большее зло, чем открытый отказ от обмана, а отречение от Бога само по себе кара более тяжкая, нежели суд людской… Следовательно, перебежчик уже наказан всевышним, отворотившим от него свой сиятельный лик. Так примерно, и итог понятен: суд веры по ряду случаев не будет проводиться или смягчит приговор. – Южанин покосился на Валериана, повел бровью и продолжил излагать спорные идеи, не заметив резкого неприятия. – Оллэ говорил: пока люди почитали многих богов, никому не было тесно, люди могли сесть у огня, разделить хлеб и без ссор обсудить своих и чужих богов, порицая их слабости или же превознося полезность и удобство. Боги были чем-то очень домашним.

– Как соседи, – с улыбкой кивнул Ноттэ. – Не годятся – или сам переезжай, или их гони и ищи новых покровителей. Да, так было, но я почти и не помню этого… Многочисленных и подобных соседям богов былого времени еще чтут в южных лесах, а также далеко за проливом, в сердце пустыни. Оллэ однажды отправил меня туда, поглядеть на осколки погибшего уклада. Пока богов было много, мир вмещал их всех, но позже пришли пророки и сказали: Бог един и он вмещает мир. Мир словно вывернулся наизнанку, стал эдакой игрушкой в ладони высшего.

Юный герцог слушал и все заметнее смущался, ерзал в седле, снова и снова поправлял халат, норовя придержать коня и отстраниться от ереси – и не делая этого. Наконец, не выдержал и заговорил.

– Да услышь патор ваши речи…

– Увы ему, упускает превосходный повод для использования шелкового шнура, – прищурился Абу. – Или вы так исключительно тверды в вере, сиятельный владетель Сантэрии, что готовы обличить нас?

– Ну, года два назад был именно так тверд, – окончательно смутился юноша, пряча взгляд и даже отворачиваясь. – Но когда королева Изабелла прибыла к нам, вроде как навещать долину совместно с дядюшкой, она заодно привезла гранда Нерео. Спрятала от патора… В общем, после его рассказов у меня в голове каша, а он сам определил так: лучше каша, чем помои. Он милейший человек и наставник хоть куда, но я подобрал для него трех глухих слуг. Совсем не умеет вовремя промолчать, вот беда…

Ноттэ расхохотался и кивнул, одобряя откровения герцога, попривыкшего к спутникам и разговорившегося. Молчание юноши, сосредоточенное и напряженное, настораживало нэрриха куда более, чем нынешние речи: Абу ехал на север, подставляя под удар и себя, и своих людей. Одно слово Валериана – и даже нэрриха не защитит южан от гибели! И хорошо еще, если быстрой, без пыток.

– Боги древности были удобными, – вздохнул Ноттэ. – Они не мешали изучать мир и осмысливать новое, их можно было двигать по усмотрению. Жили на горе, недосягаемые? Люди взобрались, проверили – нет богов, ну и что? Переселили на облако, не утратив веры и не отказавшись от знания. Ныне единый Бог стал велик и тяжел, двигаться вынуждены уже люди и идеи… Университет Атэрры что ни год, норовят превратить в богоугодное заведение, отбросив в дикость медицину и спрятав под замок естественные науки. Насколько я знаю, эмиру не проще, даже переводы древних текстов под угрозой.

– Увы, – кивнул Абу. – За проливом гонения на поэтов, я вывез двоих, но скоро и у нас они окажутся в беде, глухих слуг на всех разговорчивых умников не напасешься. Сам я уже определенно не унаследую власть, слишком рьяно полез в толкователи священных текстов, меня урезонили… мирно. Но, если мудрецы не сумеют подтвердить должным образом замыслы Оллэ, мне возвращаться домой не следует… никогда. Выживу – поселюсь у дикарей и начну составлять записи, новый догматический свод текстов, целиком и полностью со слов богоравного Оллэ. Пусть-ка они оспорят такое.

– Пророки долго не живут, – буркнул Ноттэ.

– Кто тебе сказал, что я хочу – долго? – насмешливо изогнул бровь мирза. – Я желаю жить интересно, и в этом преуспеваю более иных. Сам подумай: я не пропущу вспышку чумы и войду во Врата ветров, куда уже полвека не приглашали ни одного посла эмирата Алькем. Я льщу себя несбыточной надеждой уговорить юного герцога породниться с нашей семьей.

– О! – коротко и без удивления хмыкнул Ноттэ. Покосился на недоумевающего Валериана. – Юноша, не делайте столь кислое лицо. Вы не видели девушку, но могу вас заверить, она не похожа на своего брата самым выгодным образом. Абу, ты что, желаешь добраться с посольством до Атэрры и очаровать Изабеллу?

– Мечтать не запрещено, – улыбнулся южанин. – Я везу те тексты, о каких она однажды упоминала в письме, намеком. Ты ведь знаешь мою предусмотрительность.

– Так… – поскучнел Ноттэ. – И давно тебя выставили из столицы в почетное изгнание на север, самостоятельно ломать шею и пропадать?

– Десять дней назад, сразу после изобличения брата, – скромно потупился мирза.

Ноттэ вздохнул, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. Молодому, еще утреннему и ласковому. Было странно вспомнить: недавно он въезжал в долину и намеревался галопом домчаться до крепости, чтобы в один день убедиться, что страхи ложны или хотя бы чрезмерны. Это дало бы возможность отрешиться от чужих дел и вернуться на остров Серой чайки. Там Зоэ, малышка, умеющая искать пупок и корчить рожицы, танцевать с ветром и рассказывать о бабушке. Девочка, невесть с чего сочтенная родственным существом, связанная с ним, почти вечным нэрриха, несбывшейся смертью и радостью возвращения к жизни.

Зоэ вызывала восхищение своим умением не отчаиваться и, может статься, знала вполне точно главное и недоступное седым мудрецам – тайну людского счастья…

Увы. Она – там, а здесь ворох бед. Целый горный обвал несчастий и неожиданностей наглухо завалил тропу на запад…

Глава 10. Молитвенное усердие

– Это поющий фонтан, – гордо сообщил Вион и хлопнул ладонью по бронзе чаши. – Мне Ноттэ показал: тут надо приложить ухо и слушать.

– Красиво, – шепнула Зоэ, старательно жмурясь и для надежности обеими руками цепляясь за край чаши. – Ну, почему он уехал? Он же знал, что я жду, очень жду, он сказал – будет беречь и даже назвал обузой, а чужих-то не зовут обузой, правда?

– Да, вот я не удостоился пока звания обузы, – согласился Вион. – Идем. Я поселю вас в парковом домике. Кажется, королева выделяет его своим любимцам, чтобы затем изгонять их, едва наскучат. Я пока что не наскучил.

Нэрриха улыбнулся одними губами, без радости. Подал руку Зоэ и повел её мимо цветников, по прихотливо и точно изогнутой дуге дорожки.

– Как-то странно сказал о королеве, – насторожилась Зоэ, вприпрыжку спешащая рядом.

– Она умная, даже очень. Красивая… тоже очень. И королева, ну уж этого – через край, – усмехнулся Вион. – Сын заката оставил меня здесь, как я теперь понимаю, не просто так, а для обучения. Это горький урок, даже ядовитый. Дворец… Никто не улыбается от радости, никто не раскрывает рта, чтобы выговорить хоть слово правды, более того: никто не попадается навстречу по-настоящему случайно.

Последние слова нэрриха выговорил громко и с откровенным озлоблением, скалясь на двух представителей ордена Зорких, затеявших высокодуховный диспут в излучине дорожки, на пятачке, огражденном высокой зеленой изгородью. Оба служителя веры были так погружены в беседу, что не заметили идущих по дорожке, а разговор они вели столь тихо, что сами за зеленью оставались невидимы и неслышны в трех шагах… И оба здесь пребывали случайно, и девочка в пыльном дорожном платье их ничуть не заинтересовала, ни сама она, ни нэрриха, ни капитан Вико и старый Челито, шагающие следом. Обладатели черных ряс умудрились не отвлечься даже для пересчета слуг, вереницей сопровождающих гостей королевы и несущих вещи, потрепанные дорожные и только что подаренные новые, необходимые для приема во дворце.

Зоэ несколько раз оглядывалась на чернорясников, борясь с желанием показать им язык и поглядеть, как они и этого – не заметят. Ведь проглотили и не поморщились зачтение вслух указа королевы, тем и завершилась история в порту Парады. А как сперва петушились!

Еще на люгере Зоэ посетила неприятная и даже жутковатая мысль: капитан совершает опасное для себя дело, меняя курс и нарушая приказ. Значит, надо выручать Вико! Но – как? Сообщив важное Ноттэ. Она – плясунья, она капитану, и то умудрилась присниться. Значит, и нэрриха её услышит. Надо лишь дождаться нужного ветра и шептаться с ним понастойчивее.

Увы: непогоду переспорить трудно. Несколько дней тогда, еще на острове, сама Зоэ вмешивалась невесть во что, играя с северным ветром, и теперь юго-западный не желал приходить… зато упорно задувал западный, беспокойный, не склонный слушать и желающий наоборот – высказаться. Что он шептал, о чем гудел в парусах – Зоэ не удавалось понять, но тревога ощущалась и росла, в первую ночь на борту сны явились темные и опасные, как глубокая морская вода. Сны накрывали с головой и топили в ледяном ужасе. Полнились невнятным эхом чужого крика, отголосками ощущений.

Боль – нечто катится по горлу, подобное смоле, жгучее, лишающее речи, дыхания и жизни.

Гнев – темным облаком он копится и пухнет мрачной синевой, готовит большую грозу.

Страх – лоза вьется, разыскивает опору и никнет, отчаявшись. Нет на стене трещин и не удается приклеиться, прильнуть, подняться к солнцу, расцвести, взлелеять гроздь и уронить в теплую почву, а ведь корни уже – подрублены…

Навеянные снами образы были столь чужды и невнятны, что не получалось даже закричать и одолеть их, вырваться, разбудить себя. Кругом копилось бархатное ничто без цвета и формы. Оно было голодным и растворяло в себе, раздергивало по волоконцу саму память.

Утром западный ветер приутих, но к ночи налетел еще злее, капитан заругался и погнал работать с парусами всех, не жалея людей и не давая отдыха. Люгер спешил на юг, чтобы обогнуть мыс Дэльсатта. Помощник капитана, сердобольный Бэто, иногда находил время, заглядывал в каюту проведать Зоэ и утешал её: при хорошем ходе уже завтра удастся укрыться от ветра за мысом и взять прямой курс на порт. Но вторая ночь началась не легче первой, хорошо хоть, Зоэ на сей раз удалось проснуться и сбросить кошмар.

Девочка подсела к оконцу, слушать, как редкие капли несбывшегося дождя лупят в дорогое цельное стекло. Живой мир, настоящий, ничуть не пугал даже в темноте ночи. Сон – страшнее! Избегая его, Зоэ слушала ветер, прижимала ладонь к стеклу, пальцем норовила стереть капли дождя с прозрачной его изнанки, высушивая эти ночные слезы. Невидимые, но странным образом ощутимые. У ветра случилась беда. Зоэ слушала его жалобы, виновато шмыгала носом и негромко оправдывалась: не понимаю я тебя, прости… Наконец, отговорки закончились, жалось к плачущему ветру сделалась огромной и неодолимой, и девочка приоткрыла дверь, впуская в каюту непогоду. Ограничила её, привязав ручку двери веревкой к скобе на стене. И села на пол, слушать шум ветра и рассказывать ему свое, тоже не особенно радостное: капитан нарушил приказ Башни, капитан выбрал курс на Параду и его накажут, а это очень плохо и совсем не честно! Ветер вздыхал и соглашался, Зоэ тоже вздыхала и радовалась этому пусть и фальшивому – но подобию понимания.

Двое суток спустя люгер вошел в порт. Когда он приблизился к берегу, на причале стояли люди в черных рясах. Капитан увидел их издали и помрачнел. Явно задумался, как выручить из накопившейся неприятности Зоэ – но тут на причал выехал верховой, юноша на роскошном вороном коне. Почему-то чернорясники не обрадовались возможности вблизи рассмотреть столь красивого скакуна и познакомиться с его всадником. Потоптались, сторонясь от теснящего их чужака – да и юркнули прочь стайкой ночных, неуместных среди дня, теней…

Когда сходни связали люгер с сушей, по их узкой тропке на борт сразу поднялся хозяин великолепного коня.

– Вион, – улыбнулся в усы капитан. – Каким ветром? Хотя что это я, всю дорогу западный аж с ума сходит…

– Прибыл по приглашению, хотя сам не понимаю, как получил его, – развел руками юноша, с интересом глянул на Зоэ. – Это ты умеешь шептать ветру?

– Н-нет…

– Голос тот самый, – заверил нэрриха. – По счастью, я разобрал, сообщил королеве и она сочла дело важным. Столь важным, что люгер она велела оставить у военных причалов короны, вот приказ. А вас, милая донья, ваших родных и капитана я провожу в столицу.

– Я не донья!

– Зато я вежливый нэрриха, как назвал, так и будет правильно, – подмигнул Вион. – Знаешь, я так думаю: я услышал тебя, потому что в столице мне было тошно, я хотел уехать и искал повод, любой. Изабелла изволит быть со мной по-королевски щедра, то есть снабжает всеми сплетнями двора и вынуждает читать доносы. Воспитывает… – Нэрриха жалобно глянул на Зоэ. – Лечит от наивности, а мне было не так уж дурно, пока я болел… Люди казались добрыми, честными, умными, тонкими.

Вион вздохнул, встряхнулся по-собачьи, короткие волосы на миг встали дыбом. Зоэ рассмеялась и окончательно поверила: этот нэрриха почти так же хорош, как Ноттэ. С ним легко, он явился помогать по-настоящему, без обмана. Делает дело ловко и уверенно: уже готовы кони, уже выбрана дорога.

Поехали быстро. Вион упрямо отказался от найма карет и усадил Зоэ на своего вороного, нахально щурясь на капитана Вико и уверяя: поездка в седле с нэрриха еще никому не вредила. В двенадцать лет рано пугать детей сплетнями, зато самое время прикрывать от стрел. Потому что черные ушли, но это вряд ли окончательная победа… По дороге в столицу каждый служитель в темной рясе казался Зоэ злодеем, она злилась на себя за это отношение к божьим людям, но избавиться от подозрений не могла. Да и Вико смотрел на чернорясников тяжелым взглядом, принимаясь время от времени поглаживать рукоять длинного ножа, более похожего на саблю… Вопреки всем страхам, ничего угрожающего не приключилось за всю дорогу. Правда, черных было много и встречались они повсюду, даже здесь, в сердце столицы, в парке королевского дворца.

Зоэ последний раз оглянулась на двух служителей, продолжающих беседу в излучине тропки. Дернула Виона за руку.

– Ну, не молчи! Я ужас как боюсь: с чего бы это самой королеве глядеть на меня? Я не золотой слиток и не святая.

– Переодевайся, быстро! – Вион довел до домика и толкнул в дверь. – Я жду! Эй, слышали?

Это было сказано иным тоном и относилось к служанкам. Зоэ подхватили под локти и почти внесли в комнату, едва не силой раздели, запихнули в большой чан с водой, вынули, растерли полотенцами, не слушая писка и жалоб, беспощадно продрали спутанные волосы расческами, одновременно выкручивая руки и бесцеремонно втискивая тело в дорогущий, тяжелый наряд. На шею с бряцаньем легла массивная цепь, в затылок впились гребни. Ноги закабалили в тесные туфли. И все это молча, остервенело-поспешно, едва ли не яростно. Снова подхватили под локти и потащили к выходу, не слушая сопение и охи. Выпихнули за порог и клацнули дверью по самому затылку.

– Зоэ, терпи, – посочувствовал Вион, он ждал на прежнем месте. – Поверь мне, еще ни одна девушка не переодевалась в этом дворце и вполовину так быстро. Держи платок, если вздумаешь плакать.

– Вот еще!

– Держи веер, если вздумаешь ругаться, – тем же тоном продолжил Вион, подмигивая и радуясь своей шутке. – Тут принято перемывать окружающим кости, прикрыв рот веером. Беда нэрриха в том, что наш слух весьма хорош.

– Да уж, – посочувствовала Зоэ и попыталась вздохнуть: – душно…

– Модно, – передразнил нэрриха. – Идем. Изабелла очень ждет вас, она умна и она что-то важное почуяла в моих невнятных словах, перевранных с услышанного в голосе ветра. В придворную донью не играй, у тебя не получится, да и не к пользе. Лучше делай вид, что королева тебе тетушка, а ты маленькая и очень, ну очень наивная.

– Я и есть маленькая! – прошипела Зоэ, с недоумением рассматривая нагнавшего и положившего руку на плечо капитана Вико, непривычно выглядящего в новом роскошном наряде.

– Мы ехали вместе из Парады в столицу достаточно долго, чтобы я успел понять: наивности в тебе меньше, чем во мне, – грустно усмехнулся Вион. – Идем. Хотя нет, давай я отнесу тебя. Сплетней больше – сплетней меньше, зато ноги не собьешь и не споткнешься.

Королева показалась Зоэ не просто красивой – ослепительной. Волосы у неё были темного золота, платье умопомрачительное, от множества драгоценностей исходило сияние, а синие глаза таили на дне тепло, и хотелось верить – оно настоящее, не подделка… Изабелла сидела у низкого столика, гостям она сразу указала на кресла рядом и принялась чистить крошечным серебряным ножом фрукты, часть выкладывая в свою тарелочку, а часть предлагая Зоэ.

Говорил сначала Вико, он коротко и по существу изложил историю появления девочки на борту люгера, упомянул, что Зоэ под защитой сына заката, передал все, что касалось переписки эмира и грандов Башни, поделился подозрениями относительно скорого рождения нэрриха первого круга. Королева выслушала молча, ни разу не шевельнув бровью и не выказав иных признаков интереса или волнения. Своей рукой налила всем по бокалу сока.

– Капитан, я решу все с Башней, ваш люгер перейдет под руку короны, – негромко сказала Изабелла. – Пока дела улаживаются, для вас есть дело на берегу и оно… небыстрое. Вот дон Хакобо, его сын мечтает плыть на запад и искать новые земли. Пожалуй, у меня закончились отговорки, допускающие дальнейшее сбережение золота. Я не верю в скорую пользу от подобных изысканий, но всё же начну их. Ваш опыт, возможно, позволит нам увидеть сына этого дона живым и вернувшимся домой благополучно… и юношу, и корабли. Рождение нэрриха нам интересно, но этот вопрос вы обсудите с тем же доном Хакобо. Пожалуй, я выделю вам землю на побережье, чтобы вам не пришлось кланяться ему слишком уж почтительно… дон Вико.

Капитан поклонился и встал, догадываясь о завершении разговора. Зоэ тоже попробовала подняться, но королева удержала её.

– Ты надеялась отмолчаться? Нет уж, мы будем обедать, за тебя я еще возьмусь всерьез, маленькая Зоэ.

Королева жестом удалила из комнаты всех, кроме девочки. В тесном, сжимающем ребра платье сделалось окончательно невозможно дышать. Зоэ хватала ртом воздух, чувствуя себя рыбкой на крючке – и не смея шевельнуться…

– И что за дрянь я держу в прислуге, косорукие неумехи, – поморщилась королева, наблюдая серое лицо гостьи. Встала, обошла кресло и склонилась, толкнув вперед и просунув руку под платье, проверяя пальцами завязки нижнего из нарядов. Дышать стало сразу удобнее.

– Спасибо, – осторожно улыбнулась Зоэ.

– Не носи более эту гадость, – посоветовала королева, усаживаясь и снова принимаясь чистить фрукты. – Титул тебе не пожалую, не к пользе. Еще ни одна донья не смогла разговаривать с ветром, дворцовые танцы в таком деле бесполезны… Ты знаешь, что патор два года назад объявил плясуний вне закона, если они отказываются явиться в ближнюю обитель и покаяться? А явившихся допрашивают и отправляют в обитель Смирения. Или не отправляют, но домой они в любом случае не возвращаются.

– Так что ж мне делать?

– Разберемся, – пообещала королева. Отложила нож, тонким платком промокнула испачканные соком пальцы и откинулась в кресле. – Год вас ловили, затем патор осознал: в обители стены высоки, ветры там не гуляют, а плясуньи – мрут. От острова Наяд не больше пользы. И вас, немногих неизловленных, стали усердно не замечать, толком не решив, как же дальше быть… Некоторых прикармливают, я изучила сведения о таких и не сочла их интересными для короны. Видишь ли, от ядов обычно есть хоть какие, но противоядия, а вот проклятия невидимы и опасны. Не желаю с связываться с тьмою, можешь хмыкать, но я вообще-то набожна, пусть кое-кто и полагает это игрой. Проклинательниц следует жечь, тут мы с патором согласны. Скажи, давно ты разговариваешь с ветрами?

– Я не умею, разок и попробовала, да оно вот случайно само сложилось, что дон Вион услышал, уж спасибо ему, – Зоэ торопливо и несвязно выпалила все, что казалось важным, прижала руки к груди, не зная, как еще уверить в своей честности. – Вы слишком добры, а я плясать-то и не ловка, Ноттэ сказал: рано и опять же, я пробовала, а выходило не по-моему!

Сказанное снова сделало платье тесным, а воздух – душным. Зоэ виновато сморгнула слезинку, нащупала веер и неловко его раскрыла, замахала, стараясь согнать краску со щек. Ей казалось, что лицо горит. Полыхает! Королева улыбнулась, налила сок. Прошла к окну, приоткрыла его, впуская из парка ветерок и запахи цветов.

– Скажи еще: ты не пробовала услышать сына заката?

– Не получается у меня…

– То есть – пробовала. Не получается потому, что дует не родной ему ветер, да и сам он теперь в долине Сантэрии, а там с ветрами творится нечто особенное, горы их то впускают, то наоборот, отрезают. Хоть криком кричи, он не услышит тебя, пока не совпадут особые условия, нам неизвестные, – грустно отметила королева и подвинула сок по столу. – Пей, вкусно. И не удивляйся, я много знаю о ветрах… На корабли для Хакобо могу поскупиться, а вот людей Башни перекупаю, не жалея золота. Недавно выведала, что такое колодцы и как через них патор предлагает нэрриха найм. Так вот, девочка, ты – и колодец, и стоящий у его края зовущий, то и другое сразу, я уверена. Редкость, я дешево отплатила Вико за право получить столь ценное существо.

– И что теперь? – шепнула Зоэ, вжимаясь в кресло и не желая полагать себя «существом».

– Пока – ничего… Я знаю Ноттэ, ты ему ценна, это надо учитывать, – усмехнулась королева. Глянула на гостью строго. – Милочка, не надо пугаться. Я прекрасно вижу, что ты человек, я сказала «существо», не желая использовать худших слов: оружие, инструмент или механизм… Именно так тебя оценивает Башня. Я ничуть не добрее, но я умнее, не упеку под замок и не стану переделывать, лишь постараюсь сохранить хорошее отношение, пообещаю защиту и понадеюсь на ответные услуги. Ноттэ мельком упомянул: беда в горах. Новостей у меня нет, душа неспокойна. Помоги своей королеве и заодно сыну заката: я не требую невозможного, не вынуждаю говорить с ветром. Всего лишь попытайся слушать: во дворце имеется колодец, открытый для общения, как такие называют в Башне. Я купила нужных людей, выведала: почти любой годится, если кое-что проверить и доделать. Идем, посиди у воды и послушай. Это, может статься, решит чьи-то судьбы.

– Страшновато, – призналась Зоэ.

– Нет, куколка, тут ты не права. Страшно наоборот – не знать, не иметь почвы для верных суждений. Идем.

При движении платье почти сразу сделалось просторным и нелепым, оно ползало по телу и оттягивало плечи, повиснув на них всем своим немалым весом. Зоэ терпела, закусив губу и по совету королевы придерживая подол. По сторонам глядеть было страшновато, ноги заплетались, и Зоэ брела, упрямо глядя в пол. Всю дорогу она так и запомнила: один красивый пол сменяется другим, ковры уступают место полированному камню, иногда видны чьи-то ноги, люди сложно топчутся, исполняя вежливые поклоны… Себя Зоэ ощущала смешной и неуклюжей, но Изабелла не смеялась, это уже было хорошо.

Колодец обнаружился в малом дворе, обнесенном глухой, без единого оконца, стеной. Здесь Зоэ решилась свободнее вздохнуть и осмотреться. Возле круга каменной кладки стояла деревянная скамейка, весь дворик был засыпан мраморной крошкой, сквозь неё пробивалась трава, вдоль стен нахально лезли в рост сорняки. Было безлюдно, тихо и уже потому – уютно.

– Еще три дня назад это место не интересовало даже слуг, – усмехнулась Изабелла, устраиваясь на лавочке. Похлопала по украшенной резьбой древесине. – Садись. И очень прошу, разбери хоть что-то, у мужа в долине племянник, совсем мальчишка, а Ноттэ предрёк серьезные беды. Плохо… Как бы сыну заката одному не пришлось отвечать за всех нас.

– Я постараюсь.

– Если не получится, я не буду огорчаться, – королева погладила Зоэ по голове. – Мне здесь с тобой все равно хорошо, ну с кем еще королева может посидеть на лавочке и поболтать?

Зоэ почти истерично хихикнула, сполна осознав невозможность происходящего и свою роль. Кладка колодца под пальцами была прохладной, день еще не нагрел её. Мох казался слегка влажным, не ломался и не шуршал. В недрах каменного кольца шевелилась вода, так глубоко, что тени скрывали её целиком. Лишь в полдень, – подумала Зоэ, наклоняясь и заглядывая в прохладный сумрак, – на далекой поверхности всплывают редкие золотые рыбки бликов. И снова ныряют, до следующего дня…

Колодец дышал, даже в безветрии он полнился невнятными шумами. Шевелились крошечные волны, кольцами бежали к каменным стенкам, облизывали зеленый мох, ощупывали его – глотателя звуков. Солнце грело спину, усталость недавней сумасшедшей скачки копилась, по капле переливаясь в сонливость.

– Голос! – удивилась Зоэ, вздрогнула и подняла голову с каменного края колодца. – Ой, я что, задремала?

– Ты сидишь так, без движения, достаточно долго, – отозвалась королева. – Чей голос?

– Значит, приснилось, – на сей раз Зоэ не сомневалась: побагровели даже уши, столь позорно не исполнить просьбу самой королевы было не просто стыдно – непростительно.

– Что именно приснилось? – ничуть не рассердилась королева.

– Ой, ужас какой-то, – передернула плечами Зоэ, нахмурилась. – Вроде гудело там, гудело, а потом раз – и голос отдался эхом, прямо с полуслова сделался внятным, сказал «…исходить из его логики, чума – лечение». Потом слова стали дробиться и повторяться, шум вырос, будто еще голоса добавились… но я уже проснулась.

– Чей был голос?

– Н-не знаю, – Зоэ виновато дернула плечом. – У Ноттэ немного иной, разве что он сильно устал и даже охрип.

– Уезжая, он сказал, что еще и не начинал меня пугать, а теперь вот, получается, начал, – королева зябко обняла ладонями плечи. – Боже мой, вот так провидение… Что мне недоговорил Бертран, теперь яснее ясного. Что ему не сообщил патор, тоже проступает внятно. Но, направив на восток Факундо, и это тоже рисуется отчетливо, наш премудрый Паоло ошибся всерьез, а я, наоборот, благодаря первому гранду могу позволить себе надеяться на лучшее… Энрике!

Имя королева выкрикнула громко, повелительно. Из-за двери, единственной в круге стен, тотчас возник средних лет мужчина в темном дорожном платье. Поклонился и замер в ожидании.

– Дороги на Сантэрию перекрыть, полковника Нанья и его людей к горам, долину оцепить, оттуда никого не выпускать, более того: на выстрел не подпускать к охранению, – строго велела королева. – Сам разберись, кто сейчас в столице из врачей, встряхни наш университет. Южанам подготовь то утреннее письмо, что мы обсудили. Принеси мне на подпись после обеда, вызови на вечер Юсуфа. Пока все. Патор прибыл?

– Ждут в зале слоновой кости.

– Сейчас дождутся, – на лице королевы на миг мелькнуло жесткое, даже жутковатое выражение, впрочем, оно тотчас сгинуло, сменилось улыбкой. – Иди. Зоэ, милая моя, больше никогда не смей говорить, что ты неумеха. И если я вздумаю наградить тебя титулом, одергивай меня, не в пользу ведь, не в пользу… Хотя породнить тебя с Альгердо и попытаться закрепить дар в крови, близкой семье Траста – такой соблазн… – взгляд королевы хищно блеснул и стал опять теплым. – Надумаю роднить, напомни мне про обитель Смирения, да?

– Да, – кое-как выдохнула Зоэ.

– Молодец, держись и привыкай, – одобрила королева. – Голову выше, хватит полы рассматривать. Идем, навестим патора Паоло и спросим у него, как плясуньям жить в нашей мирной Эндэре. Глядишь, помолится за нас, грешных… давно пора.

Изабелла звучно щелкнула веером, складывая его. Зоэ проследила движение и сразу решила научиться танцевать с веером, бабушка однажды говорила – можно, но показать толком не успела, да и веера не было, лишь остов с остатками шелка. Зоэ встала, поправила наряд, ойкнула: королева бесцеремонно дернула к себе, развернула спиной и опять полезла под ткань верхнего платья, перебирать шнуровку нижнего, ругаясь тихо и не особенно прилично.

– Так лучше, спасибо, – вздохнула Зоэ, когда её отпустили и чуть толкнули в спину, направляя к дверям. – Ужасное платье, я в нем, как в ловушке.

– Ты в нем куколка, – на ухо шепнула королева, раскрывая веер. – Зоэ, я наверное не отпущу тебя из дворца в ближайшее время, уж терпи, забавно мне с тобой… Своих кукол у тетушки Бэль пока нет, вот она и чудит. Хочешь мороженого? Во дворце превосходный ледник, эмир прислал трех поваров, то ли отравить решил, то ли правда по-соседски выразил уважение, что почти одно и то же. Мороженое они делают замечательное. На юге считается, что холодное полезно горлу. Их великий врач так написал, давно.

Ответов королевская болтовня не требовала, Зоэ лишь иногда кивала, хихикала или говорила «угу», подтверждая внимание. Изабелла шествовала по галереям и коридорам, придерживаясь середины ковра и не обращая внимания на шарахающихся и приседающих доний, переламывающихся в поклоне донов и распахивающих двери слуг. Королева цепко держала Зоэ за плечо, направляя в нужную сторону. Дважды она мельком кивала кому-то, выделяя из общей массы лиц. Наконец, ненадолго остановилась, сложив веер и прицелив его кончик в почтительно замершего у окна рослого мужчину.

– Он во дворце, или ты бросил его одного в городе?

– Как можно, ваше величество… – усердно согнулся дон, приветствуя королеву. – Едва вы завели себе нэрриха, я сделался куда как менее интересен и нужен, увы мне. Они утром желали упражняться с рапирой, но затем передумали и ожидают вас на западном балконе.

– Так передай, мы направляемся в зал слоновой кости, – приказала королева и снова толкнула Зоэ в плечо, предлагая идти вперед. – Красиво во дворце, куколка?

– Очень. И странно. Вот когда я жила с бабушкой, у меня дома не шлялись всякие там… по комнатам, где ни попадя, толпами. Воруют ведь – наверняка. Вон тут сколько всего красивого.

Королева резко распахнула веер и успела самым благопристойным образом приглушить смех.

– Потому и не хочу даровать тебе титул, мороки с ним – ужас сколько, – подмигнула Изабелла самым заговорщицким образом, пряча лицо за веером и наклоняясь к уху. – Деньги, титул, обязательства – они вроде веревок, спутают тебя, и танцевать уже не сможешь, так я полагаю… И не желаю утратить личную плясунью. Может, тебя одной довольно, чтобы заткнуть пасть Одону де Сага и всей его родне. Ветер, милочка, никому не служит, но иногда обращается бурей… тогда даже королям делается тошно. Кто соорудил тебе прическу?

– Не знаю, – надулась Зоэ. – Набежали, втиснули в платье и сгинули. Толпа!

Королева выдернула затылочный гребень и оба боковых, позволила волосам Зоэ рассыпаться. Бросила гребни на пол, как мусор.

– В таких волосах можно всерьез запутать много разных… ветреных донов, – усмехнулась королева. – Носи свободно, пусть знают, кто они и кто ты. А к вечеру я придумаю для тебя безопасное звание. Плясунья королевы – это суть, но звучит как-то гадко, надо облагородить. – Изабелла остановилась в длинном пустом коридоре, позади со щелчком сошлись створки дверей, отсекли гул голосов и шелест шагов. – Милочка, изволь кланяться патору без воодушевления. От меня ни на шаг, и исполняй все мои распоряжения. Только мои. Понятно?

– Да.

– Все сказанное в зале изволь забыть еще до того, как услышишь, – мило улыбнулась Изабелла. – Учти: короткая память есть залог долгой жизни… это наиглавнейшее дворцовое правило. Идем.

Изабелла на сей раз первой вошла в зал, коротко наметила поклон патору – Зоэ с трепетом едва взглянула и поняла: это он, высший служитель всея Эндэры и Тагезы… И он в ответ на небрежный кивок королевы отечески улыбается, и даже поднимается из кресла, чтобы свершить жест благословения.

– Воистину редкое счастье, видеть вас во дворце, – сладко прошелестела королева, вцепилась в плечо Зоэ и потащила её к креслу, вынудила сесть… и устроилась рядом. – Мы писали вам еще месяц назад. Увы, наши молитвы долго добирались до высшего… Но сбылись, вы здесь. Смею надеяться, в добром здравии?

В последних словах отчетливо прозвучала ничуть не понятная Зоэ вкрадчивая угроза. Патор опустился в кресло, указанное хозяйкой дворца, старательно выбрал полуулыбку мудрости.

– Вашими молитвами, – не замечая угрозы в голосе Изабеллы, отозвался он. – Увы, тягостные вести вынудили нас ускорить прибытие ко двору, мы наслышаны о неприятности с еретическим текстом, он, вроде бы, попадал в руки переписчика…

– Немыслимо, – поразилась королева, поглаживая край веера, как рукоять кинжала. Зоэ даже заподозрила: в деревянном остове скрыт похожий на спицу клинок. – Чего только не болтают люди, им бы прежде подумать о душе, а они все – сплетни, сплетни…

– Ваш мальчишка нэрриха оскорбил людей Башни и силой изъял еретика, подлежащего наказанию, – куда жестче продолжил патор, косясь на Зоэ и утрачивая покой. – И плясунья – это ведь она? Вы понимаете опасность подобных ей и наше искреннее радение о покое Эндэры. Мы стараемся выявить ересь в зародыше и не допустить роста чертополоха на пажитях.

– Зоэ, куколка, а скажи тетушке Бэль, – мило улыбнулась королева, вцепляясь в руку и подтягивая к себе, заодно успокаивая, – кушают ли коровки чертополох?

– Да, ваше величество.

– Вот и я так думаю, пажити у нас вполне тучные, – в улыбке королевы проступила натянутость, – а скот-то дохнет… Сказать неловко, мы наслышаны, будто бы некто, причем из пастухов, сам и затеял потраву.

– Сплетни, – вернул королеве её же слова патор, не меняя выражения лица. – Болтают люди, им бы о душе задуматься, к вышнему обратить помыслы и занять себя покаянием, а они – сплетни плетут, тут вы правы.

– А что это за история, – прищурилась королева, не оборачиваясь на звук открывающейся двери и удерживая от движения Зоэ, – вроде бы вы мужу моему показывали некую ткань. Цветом бурую, невзрачную, но так она умиротворила Бертрана, что он вернулся в столицу новым человеком, иначе и не сказать.

– В провидение уверовал, – уточнил негромкий голос за креслом, к руке королевы склонился мужчина, и Зоэ дернулась вскочить, опознав профиль короля и ощутив себя окончательно раздавленной размерами происходящего. – Бурая ткань, разве я не упоминал цвет?

– Вы не упоминали и ткань, – королева глянула на мужа из-под тяжелых век и соизволила улыбнуться. – Как мило с вашей стороны присоединиться к душеспасительной беседе. Все мы что-то слышали, что-то видели. Все мы тут… а провидение там. Слишком далеко от нас и, как я понимаю теперь, недостижимо и чудовищно далеко. Так далеко, что уже и каяться-то поздно. Даже на исповеди я не смогу поведать вполне правдиво, кому служит нанятый вами обоими нэрриха Эо, – королева на миг прикрыла глаза, король и патор насторожились. – И сами вы не ответите, поскольку истина отличается от известного вам, как я… надеюсь.

– Мы не в силах понять ваши рассуждения, – насторожился король. Он присел в свободное кресло и принялся подбрасывать на ладони крупное яблоко, взятое из корзины на столике. – Хм… та самая плясунья, о которой гудит весь дворец? Её и нэрриха на руках носит, и королева балует, и патор мечтает исповедовать…

– Ах, пустое, сплетни всюду и нет от них спасения, – негромко рассмеялась королева. – Мы изволили совместно с вами, мой драгоценный и нежно любимый супруг, прийти к решению, что наш новый духовник – гранд Факундо. Именно он! И гранд займется воспитанием девочки, едва вернется в столицу. Точнее, – королева подалась вперед, глядя в упор на патора и акцентируя каждое слово, – если вернется.

– Не вижу к тому препятствий, – от всей души удивился Паоло.

– Зоэ, милочка, повтори в точности, как и подобает на исповеди, что именно ты услышала, наклонившись к открытому колодцу, – строго велела королева. – Те слова ведь произнес голос сына заката, отправленного моею волей в Сантэрию?

– Да, голос Ноттэ, – не осмелилась оспорить Зоэ.

Она повторила, как пришла к колодцу и стала слушать, как чуть не заснула, а потом голос почудился и сделался внятнее. Слова выговаривались трудно, Зоэ часто запиналась, стараясь не глядеть на короля и патора, спасаясь от величия собравшихся в зале людей – изучением узора на полу. Слушали её молча и, судя по совершенству тишины, внимательно.

– Мы сегодня все взялись говорить правду, как на исповеди и подобает, – отметила королева, когда Зоэ смолкла. – Патор, вы не могли бы уточнить: так ткань была бурая или все же более темного оттенка?

– Она лжет. Это немыслимо, слушать бредни какой-то девчонки, плясуньи! Наверняка она еретичка. Вы сами полагали проклинательниц недостойными жизни, а ныне отравляете свой слух гнуснейшими наветами, – на сей раз патор не смог сохранить спокойствие. – Да, мы достигли договоренности с сыном штиля. Не стану отрицать: мы желали обезопасить южные границы, ценою же были бумаги, дающие нэрриха Эо право на земли близ озера, мы не так давно испросили означенные земли для новой обители. Вот и все наши замыслы, в них одна лишь польза для страны и радение о душах живущих в ней.

Королева обернулась к мужу и уточнила, прочел ли он письмо, доставленное капитаном Вико. Бертран кивнул, нахмурился и нехотя отложил яблоко, так удобно занимавшее руки.

– Вы полагаете, слова, дошедшие до слуха девочки, не сон и не обман? – уточнил король.

– Колодцы не обманывают. Они или дают ответы, или не дают ничего, это ведомо патору не хуже, чем нам, – покачала головой королева. – Полагаю, Ноттэ уже в крепости Тольэс или близ её ворот, я учла время на дорогу. Не ведаю, какова судьба Эо, предавшего всех нас, но меня обнадеживает отсутствие его голоса в ответе колодца.

Королева смолкла, гладя веер. Она искоса посматривала на патора, напряженно замершего в кресле. Тишина натягивалась, и Зоэ осознала: она едва смеет дышать! Наконец, кроль встал, потянулся и добыл новое яблоко. Принялся гулять по залу, подбрасывая яблоко, хмурясь, мрачнея все более.

– Не понимаю, – наконец, не выдержал он, резко остановившись перед патором. – Если вы полагаете, что черная ткань на воротах моего города может иметь отношение к провидению, что же тогда – кара небесная?

Зоэ задохнулась, лишь теперь сполна осознав: то, что голос Ноттэ шептал из колодца относительно чумы, все присутствующие полагают не игрой слов, а самым настоящим приговором долине и даже, наверное, стране… Для самой Зоэ слово «чума» значило весьма немного. Черная смерть уже долгие годы обходила Эндэру стороной: лишь иногда возникали старые рассказы о «божьей каре», однажды рассеявшей войско островитян. Было это полвека назад, на севере, у границ Тагезы – то есть, по мнению двенадцатилетнего ребенка, немыслимо давно и далеко… Самым ярким воспоминанием о чуме для Зоэ остались слова бабушки: «Я видела это, оно – смерть неприглядная и несправедливая, карающая вслепую».

Зоэ почти невольно сжала руку королевы и жалобно заглянула в синие глаза, надеясь найти более мирный и менее ужасный ответ.

– Милочка, прежде всего, если ты переживаешь за друга, учти: нэрриха не болеют чумой, они не люди, – с бледной улыбкой предположила Изабелла, по-своему поняв взгляд. – Твой драгоценный Ноттэ, что тоже важно, живет в мире невесть сколько! Он один из всех нас знает, как избежать худшего чумного поветрия, выкашивающего даже не города – целые страны… Скажу больше, куколка: он и второй из старших нэрриха, Оллэ, только по упрямству Башни не причислены к святым. Указанные дети ветра остановили страшнейшую чуму в прошлый её приход. Тогда поиск лечения и исполнение задуманного отняли без малого три года… Сейчас сын заката опытнее, он попал в город так быстро, что, возможно, успеет нам всем помочь и одолеет беду не в три года и не ценой жизней половины населения страны. – Изабелла обернулась к патору. – Мы имели возможность прочесть письмо к эмиру. Знаете, почерк так узнаваем, гранды мастера лепить завитушки… Учтите сей факт и не ищите поводов к отказу от идеи молитвенного уединения в стенах дворца. Мы предоставим необходимое: место, слуг и покой… Полный покой.

– Вы не посмеете, – на лице патора проявилась бледность.

– Молитвы вам вредны? Вот уж не поверю, – вмешался в беседу король. – Вы отослали в Сантэрию нашего с Изабеллой духовника, что же нам теперь, лишиться слов утешения и иссушать души? Страна того и гляди вывесит черные ткани на воротах городов, мы нуждаемся в укреплении веры.

– Оставаясь в обители Тишины я мог бы помогать… – буркнул патор, без особой надежды глянув на двери. – Если позволите, я счел бы…

– Как вы добры, так сразу и согласились, – король наклонил раскрытую ладонь и проследил, как наскучившее яблоко катится через зал, в угол. – Решено! Гора с плеч, теперь всякое утро я буду начинать с душеспасительной беседы.

– Именно, – улыбка королевы была слаще меда. – Сын заката желал обсудить: нет ли зерна пользы в сомнительном трактате того старика. Гранда Башни, я так слышала. Как же у него там?.. «Бог велик и вмещает мир, но разум людей слаб, и порою мы не в силах распознать всю полноту замысла, противопоставляя части его и не замечая их связи». Мы обсудим детали письма, текст его у вас, но и во дворце, если верить слухам, имеется список… Надо поискать.

– Положим, – король задумчиво изогнул бровь. Прошел к столику, хапнул новое яблоко, – вы бы не избрали по доброй воле уединение. Это могли бы счесть разладом меж короной и Башней, что было бы ужасно. Но вы мудры. Вы всетерпимы и кротки…

– Пошли бы сплетни, – подхватила Изабелла, – а вас рядом нет, и мне пришлось бы обратиться к самому маджестику, уповая на разъяснения по поводу чумы – и провидения… бурой ткани и черной. Такая путаница.

– Эспада! – король возвысил голос.

В дверях возник рослый мужчина, тот самый, встреченный королевой недавно и удалившийся исполнять её распоряжение.

– Идем, надо проводить нашего гостя в Северную башню, в верхние комнаты, оттуда открывается достойный созерцания вид, – сообщил король самым любезным тоном. – Там нет кричащей роскоши, все умеренно и благообразно, прямо как в достойнейшей обители. И помни: молитвы не должны прерываться назойливыми просителями. Столь святой человек нуждается в отдыхе, тихом, созерцательном и отрешенном.

– Если вы настаиваете, – патор нехотя поднялся из кресла. – Я вынужден подчиниться.

– Что вы, я всего лишь уступаю вашей просьбе, – в голубых глазах королевы светилась неподдельная кротость. – Разве чума не удручает вас? Разве молитвы об исцелении и ниспослании благодати могут быть отложены до иного времени? Мы в сомнениях, мы нуждаемся в утешении и наставлении.

Король бросил яблоко, целя в уже лежащее на полу. Попал, весело прищурился – и первым покинул зал. Патор поплелся следом, нога за ногу. Эспада дождался его у двери, шутовски поклонился ему и отвесил поклон еще глубже королеве, с грохотом хлопнул дверью…

Изабелла откинулась на подушки, неодобрительно глянула на валяющиеся у окна яблоки. Их выбросили, даже не надкусив, такие аппетитные – подумала Зоэ, стараясь угадать причины огорчения королевы.

– Хотите, я их помою? – предложила девочка, собирая плоды и выкладывая на стол.

Изабелла рассмеялась, отмахнулась, сцапала веер, пытаясь закрыть лицо – и снова рассмеялась. Смех сгибал её пополам, королева розовела всем лицом и задыхалась. Зоэ испуганно пискнула, бросила яблоки. Подбежала, на ощупь нашла веер, раскрыла и принялась обмахивать её величество – всхлипывающую, кусающую пальцы, мнущую тонкий платок. Когда королева успокоилась, Зоэ села на пол у её кресла. Участливо погладила по руке.

– Порой сложно улыбаться людям, улыбаться, а не казнить их и даже не удалять от дел, – назидательно сообщила Изабелла, выпив воды. – Нехорошие люди, куколка, это те, кто не делает нужного мне. Мир так отвратительно и бесчестно разделен на равно гнилые части: уродов-врагов и покладистых подхалимов-исполнителей. Как грустно… Несложная у меня логика, Бертран говорит, к тому же слишком женская. Ну и пусть. Зато теперь глист в белой рясе попал в надежный каменный желудок… Посмотрим, кто кого переварит. Власти возжелал превыше королевской. Определенно, наставник твоего Ноттэ не был глуп… Знаешь, в чем ересь его идей? Впрочем, тебе-то зачем…

– Интересно, раз про Ноттэ, – закивала Зоэ, глядя на королеву и с недоумением соображая: той, бедняжке, и поговорить не с кем, надо же было умудриться весь мир поделить на уродов и ничтожеств, не оставив самого малого места – просто людям, обыкновенным… Хотя им-то откуда бы взяться во дворце? – Вы поясните, это интересно, мне Ноттэ тоже много чего рассказывал.

– Например? – удивилась королева.

– Почему у нэрриха нет пупков, – Зоэ покраснела до корней волос, моргая и ожидая смеха.

Королева пожала плечами и даже не улыбнулась.

– Тот старик написал: если вера впитает слишком много денег и власти, она сделается подобием королевства и начнет сперва расти в империю, а затем дробиться, порождая сперва смуты в умах, а после и войны. Те, кто более всего уступит маджестику и его паторам, желая быстрого укрепления власти, окажутся в дальнейшем ослаблены и утратят влияние в большой политике… Старик имел наглость прямо написать: пройдут века и выиграет север, а моя Эндэра же станет лишь провинцией выросшего мира. Зачем я прочла? Мне и без того непросто принимать решения.

Зоэ погладила бледную руку королевы и только теперь заметила: эта женщина выглядит не усталой даже, а какой-то погасшей, исчерпанной. Дорогая одежда, исказившая первое впечатление, теперь перестала затмевать взор. Прическа Изабеллы, украшения и даже длинные, брызжущие искрами серьги, словно бы стерлись. Осталось молодое, интересное лицо, мягкая голубизна глаз, напрочь лишенных радости – внутренней, прорастающей из души.

– Давайте я станцую, – предложила Зоэ. – Я не особенно умею, но бабушка объясняла, что и как надо делать. Вы загадайте заветное, хорошо? Я не исполню, но вам ненадолго покажется, что оно сбылось. Ну, если я справлюсь.

– В этом платье и не пробуй, – отмахнулась Изабелла.

– Ну при чем тут платье! – разозлилась Зоэ. – Это внутри! Да я могу не сходя с места, вот! Сами сказали, я не неумеха, а очень даже толковая. Сами же сказали!

– Сама, – послушно кивнула королева. – Молодец, поймала на слове. Танцуй. Только у меня нет исполнимых заветных желаний. Я королева, все доступное имеется, а звезды с небес… нет, я в своем уме.

– Душа у вас есть, только вы не даете ей свободы, – укорила Зоэ. – Не спорьте с плясуньей о танце, это мое. Тут я чувствую, а знание – оно не всегда и нужно. Ничего не загадывайте, просто смотрите. Я сама вытяну нужное… если я толковая.

Глаза Изабеллы – голубые при солнце и устало-серые теперь, когда они обесцветились и погасли в тени ресниц – смотрели без радости, без предвкушения. Зоэ сокрушенно покачала головой. На площади так не бывает! Плясунью замечают. От неё ждут праздника, ждут – и уже самим ожиданием настраивают, наполняют. Пыльно-надломленное отчаяние королевы угнетало и опустошало. Ноги не желали двигаться, плечи горбились, никли… Зоэ осторожно повела ладонью, добиваясь хотя бы проблеска интереса. Улыбнулась, цветком раскрывая пальцы на уровне глаз, вынуждая взгляды встретиться, выискивая в тенях под веками Изабеллы – голубизну настоящего цвета.

Ладонь трепетала травинкой на ветру, ладонь была той лозой из страшного сна, не способной нащупать опору, но упрямо тянущейся к свету, к жизни. Все живущие, сколько им ни дай золота, мечтают не о нем, люди остаются людьми, – так говорила бабушка. Мол, гниют, ломаются, уродуют себя и других, а где-то в глубине, совсем заветное и забытое, теплится в каждом это общее и неизбывное – жажда света, тепла и радости…

Из королевского неверия в мечты, из усталости и сомнений было очень трудно подняться, нащупать опору и вырасти в полноценный танец. Но Зоэ упрямо старалась, изнемогая и вынуждая себя снова пробовать. Она искала путь, пока ветерок не нащупал в высоких окнах щель-невидимку, не потянулся расправить волосы, наполняя их переливами света и тени.

Глава 11. Цыганское золото

Крепость Тольэс под палящим солнцем, в цветении жизни и запахах лета, всё равно казалась накрытой тенью, обреченной. Большая дорога, обычно кипящая жизнью и гудящая шумом, опустела. Ветерок мел мельчайшую пыль, перетертую множеством башмаков, колес и копыт до тонкости пудры. Придорожные кусты щетинились, словно недоумевали и разводили пошире ветви: где вы, гости? Отдыхайте, самое время, но наша тень пустует…

Посреди дороги, лениво пережевывая пук травы, стоял крупный баран. Он тупо высматривал противника, но даже ему было не в кого прицелить массивные рога. Мухи, извечные сопроводители людского быта – и те не гудели. Только нэрриха угрюмо топал, издали ухмыляясь и прикидывая, насколько он упрямее барана, если прется к закрытым воротам, вопреки здравому смыслу и доводам логики, не имея цели и повода. Ну, разве вот оправдание, в старой присказке людей: он тут потому, что он – рыжий. Указанный цвет волос допускает и оправдывает самое баранье поведение.

Кортэ оставил коня в придорожной гостерии, уплатив вперед за неделю. И теперь пылил пешком, не слушая ноющих, а вернее, щенячье-скулящих, причитаний своего проводника. Гвардеец встретил посланника королевы в десяти лигах от внешней стены города, долго приветствовал, запинаясь и сбиваясь, робея и смущенно косясь на невидаль: настоящего нэрриха! Было с одного взгляда ясно, пацан знаком со всеми предрассудками… и только с ними. Мол, дети ветра есть жуткие клинки воздаяния, нелюди без души, почти что черти. А этот особенно страшен, раз ловко прячет рога в лохматой рыжей шевелюре…

Сам парнишка – Кортэ понял по первому же взгляду и приветствию – происходил из местных мелкопоместных донов, раз мог похвалиться аж четырьмя именами при неизвестной никому фамилии. Очевидно было и то, что фамилией исчерпывается список семейного достояния. Кортэ за сто восемьдесят лет пребывания в мире насмотрелся на подобных юнцов. Весь их кругозор ограничен видом с ближнего от усадьбы холма, сама усадьба от остальных домов деревеньки отличается ровно так, как старый мерин – от очень старого… Под седлом у гвардейца, впрочем, был купленный на деньги казны южный скакун, и свой восторг владения этим сокровищем недоумок выразил весьма странно: прикупив длинный хлыст. Этот хлыст на сына тумана произвел сильнейшее впечатление. Неприязнь к мальчишке переросла в глухое, с трудом сдерживаемое, желание стащить гаденыша из седла и изуродовать со вкусом, неторопливо…

Нэрриха однако же не опустился до такой мести, избрав более совершенный путь наказания провожатого… и улучшения своего настроения. Выслушав все приветствия, он безразлично отвернулся и процедил сквозь зубы имя лучшего шорника столицы, помял в пальцах повод и посетовал: надо бы заказать новое оголовье вороному Сефе, это уже полгода служит и чуть пообтерлось. Нацедив ядовитых слов, Кортэ покосился на гвардейца: тот, само собой, с тоской изучал убожество сбруи своего коня.

Кортэ продолжил пытку, с двойной щедростью оплатив за постой вороного. А затем и вовсе, высыпал на ладонь золото из кошеля, чтобы полюбоваться его блеском и тяжестью. Дальше Кортэ так и шел, шурша монетами и без спешки, вслух, считая их.

Баран тряхнул ухом, опасливо косясь на рыжего нэрриха, торопливо дожевал траву – и отодвинулся в сторонку, не приняв вызова. Или – сразу признав свое упрямство ничтожным и негодным для сравнения? Сын тумана презрительно сплюнул, лишившись верного повода почесать кулак о твердый лоб и хоть кому пообломать рога.

День не задался… Стоило Ноттэ сгинуть вдали, и прежнее настроение вернулось, и снова мир сделался неуютен, а золото притягательно. Глупый гвардеец – ну чем еще пронять его? Только звоном монет, пожалуй. Глядишь, преодолеет свой страх ради корысти. Да, служители Башни в удаленных провинциях совсем обнаглели, исполняя тайное указание нового патора: на проповедях представляют нэрриха разве что не людоедами. Дошло до того, что теперь непослушных детей стращают порочностью и дикостью нрава клинков воздаяния. Но гвардеец принес присягу короне, ведь уже полвека в стране есть армия, нанимаемая за золото и, следовательно, принадлежащая светской власти с потрохами. Он – нэрриха Кортэ – посланник её величества Изабеллы: сам Ноттэ, сын заката, еще ночью успел предусмотрительно избрать и утвердить в сознании местных олухов этот высокий статус. Мальчишка, следовательно, может хоть обмочиться от страха, но внешне обязан выказывать полнейшее почтение.

– Еще раз тронешь коня хлыстом, удавлю, – по возможности ровным тоном предупредил Кортэ, хмурясь и старательно рассматривая городские стены.

Гвардеец икнул и замер в седле истуканом. Было ему тряско и неудобно, но страх мешал даже вздохнуть. Кортэ хмыкнул, ссыпал в кошель золото, долго звеневшее в ладони и уже изрядно наскучившее. Нет радости… сын тумана ссутулился. Увы, былого не вернуть, общение с Ноттэ отравило рассудок. Прежде было так удобно чудить и упиваться своими глупостями, полагая их – вполне даже умными… А теперь? Он слегка поддразнил пацана и не получил удовлетворения. В груди едва шевельнулось теплое самодовольство – и тотчас оказалось растоптано кованым сапогом логики.

Привитая Ноттэ привычка задавать самому себе вопросы не сгинула, не умчалась вместе с азартным насмешником… Сын заката невесть где, можно наконец-то бежать от его угроз или, что куда приятнее и достойнее для самомнения – просто ехать без оглядки по своим делам! Договоренность ехать вместе связывала спутников лишь до перевала, до входа в долину. Столица давно позади, долги избыты, Ноттэ ускакал по своей воле и не оставил указаний. Самое время позаботиться о безопасности, сгинуть из Эндэры лет на… да хоть на сто, что такое время для нэрриха? Но – не хочется.

Без Ноттэ игра в вопросы утрачивает изысканность. А продолжить её – занятно. Вот хотя бы: почему пацан вызывает бешеную злость? Он боится нэрриха— так это почти лестно, пусть себе зеленеет и задыхается. Что коня хлыстом бьет… Так не бьет, лишь трогает по шкуре, и кстати: хлыст старый, потертый до безобразия, но все еще годный. Выходит, им вовсе не пользуются. Может, дедово наследство или у полковника похожий имеется и пацан подражает кумиру? Так что же на самом деле вызывает вязкое, натянутое нарывом ощущение боли в груди? Вызывает – и, проходя мимо сознания, превращается в холодную злость. Если бы не новая привычка задавать вопросы и прислушиваться к себе, ели бы не поездка в обществе Ноттэ…

– Знаешь, а повезло тебе, месяц назад я был ох как скор на расправы, – буркнул Кортэ. – Ты вот нэрриха не любишь, я чую это, и мне хочется поквитаться. Постращать. А меры-то я не ведаю. Эй, как тебя там… Хосе? Или Ченито?

– Хосе, – тихо и настороженно согласился гвардеец.

– Так вот, Хосе, или уж дыши нормально и спрашивай то, чем давишься, или вали отсюда, пока я не озверел. Что наплел ваш деревенский серорясник-жирнобрюх? Небось, брякнул, будто все нэрриха – еретики.

– Кто ж еще именует служителей грязнословно? – жалобно укорил гвардеец, заранее вжимая голову в плечи и отводя коня к дальнему краю пустой дороги.

– Так служитель – он что, тощий?

– Не особенно, – огорчился Хосе. – А только человек добрый, в винограде понимает и по мелочи никому не докучает. Про нэрриха же упоминал: души у них нет и человека им убить – что муху пристукнуть.

– На меня похоже, – усмехнулся Кортэ. – Ты, значит, боишься смерти?

– Первый посланец королевы сказал полковнику: все мы уже мертвые, – едва смог выдавить гвардеец. – Граф не стал делать тайны из сказанного, за то его и уважают: с понятием он, к людям относится, не как к имуществу или скоту. Даже слуги всегда сыты и при малой денежке. Граф Парма распорядился окольцевать город в три линии оцепления. И людей определил, кого куда, значит. А вот те, кто согласен вернуться в город, зная о чуме, – те все пошли по доброй воле… Не боюсь я смерти.

– Значит, дурак, – с долей жалости предположил Кортэ. – Ничего хорошего в смерти нет, там темно и пусто, там души растягивают, мнут, перекраивают без жалости и сострадания. И снова выбрасывают в бытие, как голые кости, чтобы мы наращивали мясо дел и жир безделья… Зачем – не ведаю, а только туда спешить не надо, уж поверь. Хорошо же… Смерти ты не боишься, а меня – опасаешься. В чем логика?

– Кто?

– Логика, – пояснил сын тумана, с тоской припоминая хитрый прищур Ноттэ, понимавшего любой намек с полуслова, – это умение строить мысли в правильные цепочки от предположения и до умозаключения. Древние полагали логику наукой мудрых. Я не застал древних и мудрости не обрел, но все же… Все же твоя очередь отвечать.

– От чумы еще когда помру, и то если не повезет. Но, когда лейтенант отрядил в сопровождение к вам, прямо указал: не жаль тебя, ты третий сын, пусть протыкает, – неожиданно громко и зло пожаловался гвардеец. Сорвался в крик: – лучше б вы сразу и проткнули, ну что я жду и жду…

– По статусу, – Кортэ усмехнулся в усы, ощущая, как утихает злость, – что такое статус, знаешь? Уже неплохо… Так вот, по статусу мне, нэрриха третьего круга, не полагается протыкать одиночного рядового гвардейца. Несолидно. Если бы вас была хоть полусотня или, скажем, ты дослужился бы до капитана… Тогда другое дело. – Нэрриха шагнул к обочине, подхватил гвардейского коня под уздцы, остановил. Хлопнул по шее, чуть помолчал… Глянул на гвардейца с новым любопытством. – Обманул тебя лейтенант, обычное в любом войске дело, занятное и даже неизбежное: юнцов стращать. Он и расстарался. Решил, наверное, что лучше тебе бояться нэрриха, чем думать о чуме. Семья вся в долине?

Гвардеец судорожно кивнул, прикусил губу и сделался зеленее и несчастнее прежнего. Стало вовсе неловко стращать и подначивать его, дразнить видом золота. Лет ему – хорошо, если двадцать, а пожалуй и меньше. Тощий, рубашка заштопана старательно и по мере сил незаметно, рапира не ржавая лишь потому, что чистят её с неустанным усердием. Глаза темные, ночные, а еще такие зовут южными… Лицо смугловато, волос слишком густой и толстый: неумело выбритый подбородок аж синеватый от щетины. Что все это значит? Или матушка южанка, или бабка была из-за гор, добыча прошлой войны – то ли жена, то ли просто вещь в хозяйском доме… Рабство в Эндэре не существует, но закон действует лишь в отношении жителей, а пленные – они разве жители?

– Что, донимает тебя лейтенант?

– Нет.

– Понятно. Слезай с коня, горе-проводник. Нечего тащить породистого скакуна в город, или съедят его там, если придется опускать решетки, загораживая дорогу чуме, или сам он сдохнет от бескормицы и скуки стойла. Пока он здоров, так ощущаю. Опыта мне не хватает, твое дыхание разбираю плоховато, но так, по общему впечатлению, болезни в тебе нет.

Гвардеец выслушал молча, чуть посветлел лицом, когда речь дошла до состояния здоровья. Завозился, стряхивая оцепенение, и спрыгнул в пыль. Кортэ хмыкнул, почти помимо воли рассматривая изрядно старые башмаки, готовые запросить каши уже на второй лиге пешего пути. Хосе засмущался, засопел. Пришлось отворачиваться, подобрав повод, и самому вести коня в сторону гостерии. По пути Кортэ шумно принюхивался, с сомнением чесал затылок, вздыхал, – но все же стукнул в дверь. Отсчитал песеты за неделю постоя и бросил хозяину повод, буркнул, не давая времени удивиться избытку денег:

– Сбрую почини, стыд сплошной – королевский герб на чепраке, а подпруга истертая.

Дальше пошли пешком, Кортэ принялся рыться в карманах, шепотом ругая Ноттэ, старого злодея и транжира, который не дозволил прихватить из столицы чудесные батистовые платки, три дюжины, и еще десяток шелковых – тоньше паутины, в одну невесомую нить…

– Я верну, – выдавил Хосе после долгого молчания. – Ну, за коня…

– До капитана дослужись, потом вякай, – усовестил нэрриха и выбрал наконец-то годную ткань, обернулся к родному ветру, натянул шарф на ладонях, провел по нему рукой, словно вплетая дыхание дня. Сунул было гвардейцу в руку. – Держи. Хотя нет, стой, я сам.

Пацан бы, скорее всего, отказался до глаз закрывать лицо шарфом – именно так ходят по приграничному Тольэсу самые упорные в ереси женщины юга. Но ослушаться нэрриха гвардеец не посмел, молча стерпел повязывание шарфа.

– От прямого кашля, с кровью, и то должно помогать, – назидательно сказал Кортэ. Усмехнулся без радости. – Да, это могу даже я, неопытный сын тумана. В день мне по силам напитать здоровым ветром два десятка платков, после сам стану похож на труп, лишусь сил. Вот и вся моя польза. Ноттэ в состоянии, как я понимаю, очистить воздух в кольце внутренних стен. Но вернуть здоровье умирающим и излечить долину целиком…

Нэрриха виновато развел руками и пошел к воротам, не желая даже взглядом отметить черные полотнища, вывешенные справа и слева от входа в город. О прибытии посланца королевы уже знали, сразу открыли калитку в опущенной решетке и пропустили без вопросов. Лязгнули засовом за спиной, вновь запирая город, словно так можно удержать в кольце стен черную смерть, путешествующую с ветром, переносимую крысами и мышами, выдираемую падальщиками из гнилого мяса…

Мысль о том, что уже к осени долина может сделаться безлюдной, не казалась хоть сколько-то интересной. Да, служители Башни выставляют нэрриха бездушными злодеями, да, люди иногда отвратительны со своими страхами и заблуждениями, и хуже того – опасны! Но пиршество воронов слишком чудовищно и отвратительно, чтобы выглядеть должной расплатой за чьи-то грехи. И даже за крупные… Кортэ с раздражением думал, что сейчас он зол на сына заката вдвойне: и за его опыт, вызывающий мучительную зависть, и за то, что всего этого опыта не достанет для спасения города. А сверх того – за совместный путь от столицы, проделанный вовсе не с предельной для бешеного рыжего Черта резвостью. Ноттэ мог предотвратить худшее, но не успел, допустил болезнь – и оказался виновен без вины…

– Если тот, второй, может спасти крепость, почему не делает нужного? – Хосе осмелел и дернул за краешек рукава, обращая на себя внимание. – Ему надо заплатить?

– Золото – моя слабость, – усмехнулся Кортэ, оскалился и обозлился всерьез, окончательно не понимая, на кого и за что. – Знаешь, по какой цене можно продать твой платок с чистым дыханием? Радуйся, ты теперь богатейший недокормыш в городе! Богаче только я, способный делать такие вот тряпочки, сберегающие самым ценным людям их бесценную жизнь. Будешь торговать правом на выживание? Ну? Пройдемся по крепости и набьем золотишком сундук-другой.

– Вы… вы что? – ужаснулся гвардеец. – Вам плохо?

– Мне? С чего бы, – сник Кортэ. – Нэрриха не страдают людскими недугами. Нас отравить-то, и то морока… Идем. Не тереби край платка, сползет – и другим уже не поможет, и тебя не выручит.

Город выглядел и звучал неприятно. Башмаки бросали эхо шагов в лабиринт переулков, черных в тени и белесо-выгоревших на солнце. Пыльная зелень пряталась за глухими заборами, робко вздрагивала чахлой листвой, по-нищенски вымаливая полив. Кортэ усмехался в ответ: вряд ли кто-то выплеснет под корни горсть серебряных капель. Теперь вода – тоже ценность, и немалая. Её запасают впрок, полагая пока что неотравленной, здоровой. И зря. Если сын заката прав, если происходящее тут – злой замысел Эо, тогда отрава распределена наиболее надежным способом. И город – обречен…

Хосе вздрогнул и оступился, пришлось ловить его под локоть, и самому тоже останавливаться, вслушиваться в невнятный шум поодаль.

– Непорядок, – предположил честный юнец и поправил длинную рапиру в облезлых ножнах.

– Твое дело маленькое, веди меня, куда следует. Или гвардия есть опора короны и священный долг её – защищать подданных короны даже и ценою жизни? – насмешливо продекламировал нэрриха. Понаблюдал не без интереса, как парнишка сперва краснеет от прилива крови и злости, а затем мнется, чувствуя себя смешным и бессильным. – Ладно, ты дурак, это уже установлено и более не приносит удовольствия… Пойдем глянем, не порадуют ли меня крикуны. Вдруг среди них есть подходящий для протыкания – капитан, или даже сам полковник?

Хосе лязгнул зубами и прикусил язык. Только теперь он запоздало осознал: если привести нэрриха к источнику шума, число жертв может не убавиться, а совсем наоборот, вырасти. Но спорить оказалось поздно, невнятная злость, донимавшая Кортэ, требовала выхода и гнала сына тумана в сторону шума сперва быстрым шагом, а затем и бегом.

У расширения улицы, выплеснувшейся на небольшую площадь, Кортэ остановился и презрительно сплюнул, не скрывая досады. Трудно сочувствовать людям, он уже настроился, на Ноттэ обозлился… А люди ведут себя предсказуемо. Суеверие южан приписывает огнепоклонникам способность вызывать чуму. Обычно – сам Кортэ этого не видел, но достоверно знал по рассказам и записям – южане при первых признаках страшного недуга старательно выискивают злокозненных иноверцев, пробудивших беду. А тут и искать не надо! Вон они злодеи, у стены – оба смуглые, похожие на цыган. Рядом гарцует конь, а ведь кража породистого скакуна на юге – кровное оскорбление, а вовсе не утрата имущества…

– Пошли, их забьют камнями и всё успокоится, – предположил Кортэ. Решительно отмахнулся от раскрывшего рот гвардейца. – Нет! Я не буду резать глотки одним дуракам, спасая других, тут и без вмешательства всё гармонично. Что такое гармония – знаешь?

– Да пошел ты, – озлился Хосе, теряя остатки почтительности и страха. – Убьют ведь!

– Днем раньше, днем позже, – прищурился нэрриха. – Болезнь или удар камнем в голову… второе менее болезненно. И лучше их, чем тебя, дурака: их есть, за что убивать.

Пришлось вывернуть руку несносному провожатому и вести его, упирающегося, прочь, не отпуская ни на миг, не ослабляя хватку. Парень сопел, пытался вырваться и даже выказывал знание пусть жалких, но накрепко усвоенных основ боевой подготовки. Отчаявшись и осознав полное превосходство нэрриха, Хосе начал ругаться. Сразу выяснилось, что грязных слов он знает постыдно мало, Кортэ и этим укорил, заодно повысив образованность гвардии.

И тут шум за спиной словно отрезало… Кортэ остановился, тяжело вздохнул и отпустил Хосе. Медленно, нехотя обернулся… и не увидел ничего неожиданного. Южане сплотились пестрой стеной халатов, отмеченных блестками стали – клинками и кинжалами. Совсем рядом выстроились прибывшие на шум горожане, верующие в заветы Башни. И вершиной людского клина был багровый служитель…

– Лучше бы я объехал стороной ваш гнилой город, – поморщился Кортэ. Рванул гвардейца к себе, вцепившись в шею. – Стой тут. Понял? Прирасти к камням и стой, даже если небо рухнет. Это ты можешь исполнить?

– Да, но…

– Сукин сын и сквозной идиот, – поморщился нэрриха. – Мать твоя для южан – шлюха и преступница, ты сам не лучше, поскольку не принял веры дедов. Для местных твоя мама тоже… гм, не святая. Ты похож сразу на цыгана, еретика и полукровку, а это дает им, всем вместе на этой площади, троекратный повод для побития тебя камнями… так что стой здесь, живой дурак. Мне еще не наскучило шпынять тебя, ты моя игрушка, и ты интересен мне с целым горлом и такой же целой черепушкой. Понял?

Хосе как-то жалобно и резко кивнул, делаясь совсем ребенком. Кортэ толкнул его к стене и удалился, более не оборачиваясь.

Южане выстроились и все до единого обнажили клинки. Багровый что-то проповедовал, подвывая и заводя толпу. Конокрады сидели у стены, закрыв головы руками и ни на что особо не надеясь… Нэрриха намеренно шумно лязгнул рапирой и прошагал к середине площади. Встал за спиной служителя, как раз меж двух людских клиньев.

Багряный служитель, тяжело дыша и горбясь, с усилием швырял слова в толпу единоверцам – как камни. Нэрриха вежливо постучал проповедника ногтем по плечу.

– Смерть им! – багряный закончил речь, перевел дух и дернул плечом. Помеха не пропала, и служитель резко обернулся.

– Конокрадам смерть? – уточнил Кортэ. – Правильно. Если бы свели моего Сефе, сам бы прирезал уродов.

Багряный дышал хрипло, со свистом, выглядел полубезумным. Жар ощущался даже в стороне от тела и был велик. Кортэ оглядел сбежавшихся на проповедь горожан и поморщился. Соорудил на лице удивленно-порицающее выражение.

– Вы в своем уме? У достойного служителя чума, ему жить осталось – до заката, а вы вынуждаете святого человека проповедовать в полный голос. Ему отдых надобен, питье, теплое одеяло и уход…

Сперва толпа не осознала сказанного, лишь удивилась тону – и потому дрогнула. Затем стоящий в первом ряду крупнотелый азартный горожанин с мясницким топором побледнел, первым полез в карман и прикрыл лицо платком. Еще несколько человек осознали смысл этого жеста, запоздало испугались того, чего им и следовало бояться с самого начала. Толпа раздалась, освобождая место рядом с больным. Багряный закашлялся, тяжело оперся на палку. В задних рядах возникло движение, люди постарались улизнуть с опасной площади, надеясь на свою удачу и удаленность от зараженного. Южане тоже подались в сторону. Зашелестела убираемая в ножны сталь. Кортэ бесцеремонно отобрал у первого попавшегося человека платок, встряхнул, обернулся к ветру и исполнил то, что мог. Протянул чумному служителю.

– Вылечить не могу, но вы уж других-то не губите, дышите через него. И людям без вреда, и вам полезнее. Глядишь, еще малость… – нэрриха поморщился, обрывая ненужные слова. – Хоть один рассвет, а ваш. Вдруг да Ноттэ явится, придумает что путное. Зря я, что ли, завидую ему столько лет?

Южане переминались в стороне, опасливо поглядывая на нэрриха, чью природу уже опознали по особенным, мягким движениям и, надо полагать – Кортэ на миг возгордился – описанию внешности… Приятно быть узнанным. Взрослым. Тем, кого внесли в память целых стран. Сын тумана покосился на цыган, то ли настоящих, то ли просто схожих внешностью с этим вездесущим народом.

– Что сидите? Встали, руки назад, а сами – вперед, в тюрьму! Вон, гвардия не дремлет, стену подпирает и собою ужасна, – усмехнулся нэрриха, обернулся и уставился на Хосе. Парень исправно замер, где велено, и не шевелился даже. Кортэ чуть успокоился и еще разок огрызнулся, покосившись на конокрадов: – Какого черта вам ворованная лошадь в городе, все ворота которого – заперты?

– Мы не воры, – шепотом решился оправдаться младший из конокрадов. – Сеньор сказал: заберите моего коня. Серебром заплатил.

– Какой сеньор?

Пацан пошарил взглядом по редеющей толпе – и смущенно шмыгнул носом. Южане загомонили, заподозрив в истории двойное дно.

– Сидели бы хоть вы по домам, – посоветовал им Кортэ, раздосадовано швырнул в ножны чистый клинок, не отведавший крови. – Город недоумков! Чумы им мало, прежде смерти умереть торопятся.

Ругаясь вполголоса, нэрриха двинулся к Хосе. Тот всё так же подпирал стену и даже – о чудо – не делал новых глупостей. Следом за нэрриха тащились случайные конокрады, шаркали, и наверняка едва держались на ногах от страха. Кортэ оглянулся, выругался в полный голос и послал обоих дальней замысловатой дорогой – по домам…

– Вы благороднейший человек, дон Кортэ, – запинаясь, окончательно испортил настроение гвардеец. – То есть не человек… Простите мое недостойное поведение, оно не имеет оправданий, но при вашей широкой душе это, наверное, не так и важно.

– Заткнись, а?

– Как прикажете. Южане-то неблагодарные люди, могли бы вам коня подарить за свое спасение. Это так правильно и честно, проявлять в трудные дни величие духа и щедрость.

– Да замолчи ты наконец!

– Конечно, извините. Сюда, пожалуйста, и у поворота направо.

Восторженно-вежливый гвардеец казался рыжему нэрриха куда противнее себя же испуганного и презрительно-отрешенного. Кортэ морщился, вздыхал и злился. За спиной шуршали одному ему слышные шаги старшего конокрада – то ли лазутчика и врага, то ли очередного внезапного почитателя. Кортэ шел и ощущал, как золото снова обретает притягательность: оно позволило бы купить многочисленную охрану, тупую, зверомордую, с бычьими шеями – купить, огородиться и шагать… Нет, тогда уж ехать в карете, игнорируя людские глупости. В карете тихо, роскошно и… скучно.

Улицы внутреннего города были пустынны, окна многих домов заложены или закрыты ставнями: погромов и беспорядков горожане опасались едва ли не сильнее, чем болезни. Трижды Кортэ замечал гвардейцев, вышагивающих малочисленными патрулями, без спешки, сосредоточенно. В остальном пока что болезнь не подавала явных знаков своей власти над городом.

Так казалось до самого выхода на главную площадь перед парадными воротами крепости. В полутора десятках канн от площади улицу перегораживали повозки, возле стен и в узком проходе меж бортов, способном с трудом и впритирку пропускать пешего, стояли гвардейцы, все в платках, закрывающих лицо до глаз. На повозках лежали черные полотнища, а запах гари делался отчетливее с каждым шагом.

– Крепость закрыта, на площади больные, – покачал головой старший из дозорных, выслушав Хосе. – Полковник ждет посланца королевы, он теперь обосновался в доме поблизости, вас проводят.

Хосе жалобно глянул на нэрриха и промолчал, не решившись сказать вслух то, что было очевидно и по его лицу, без слов. Кортэ поморщился, отчитывая себя за глупость. Подошел к дозорным, не обращая внимания на их запреты, повернул к своему ветру первого, прогладил ткань на его лице, повторил работу со вторым, третьим. Устало посидел на повозке, предложил позвать остальных, если их немного.

– Что же мы теперь, не заболеем? – понадеялся ближний из дозорных, похожий на Хосе возрастом и опрятной бедностью одежды.

– Помимо кашля и дыхания есть вода, пища. Постоянно ходить и даже спать в тряпке не получится, – пожал плечами Кортэ. – Но так у вас будет чуть больше надежды… наверное.

– Спасибо, – улыбнулся гвардеец.

– Как закончу разговоры, проверю колодцы, – буркнул себе под нос Кортэ.

Подошли спешно вызванные из ближнего дома новые гвардейцы, заспанные и осунувшиеся. Кортэ старательно выгладил ладонями шарф для каждого и порадовался, что людей немного и сам он после всех дел еще в состоянии идти. Пусть и опираясь на крепкое костлявое плечо Хосе.

В голове Кортэ вьюнком мути крутилась тошнота, спину щупал потеками капель холодный пот, день подернулся серой дымкой – не признавать крайнюю степень утомления делалось все сложнее, но сын тумана старался.

Ощущая себя если не больным, то уж и не здоровым, он невольно снова играл в любимую игру Ноттэ – в вопросы и оценки. Косился на старательно подставляющего плечо Хосе и думал: а может, в неприязни людей к нэрриха есть логика? Допустим, не уму внятная, но исключительно людской зависти, неистребимой и непобедимой. Если толком разворошить кипучий муравейник мыслей, болезненно жалящих череп изнутри, если проморгаться и разогнать мельтешение перед глазами, то можно попробовать принять неприятное, но очевидное… Мало кто прощает окружающим их успех, будь он урожденный, как богатство, здоровье, долголетие, или нажитый трудами, как ум и опыт. Не порадует ближних и мимолетное везение. Все перечисленное вызывает один вопрос: почему ему, а не мне? За вопросом следует раздражение, быстро переходящее в желание урвать чужое или хотя бы изгадить… Он сам – Кортэ – завидует сыну заката, более опытному, мудрому и даже знаменитому. Завидует, хотя в душе давно готов уважать… но никак не решится выпустить наружу это чувство – более сложное, косвенно требующее признать: пока следует смотреть на Ноттэ снизу вверх, это правильно. Без зависти получается вот еще что: если сын заката выше, надо менять себя, признав ущербным, и – расти! Отказаться от раздражения и принимать новое, радуясь приобретениям, успехам и даже ошибкам. Своим. Несравненным и личным.

Люди разве иные? Зависть сродни плесени, её не надо разводить, она сама заполоняет темный подвал души. Здоровый нэрриха, не способный подхватить чуму, бодро шагающий по обреченному городу – кто он для окружающих? Средоточение недостижимого, желанного и утраченного… Многие готовы убить, изуродовать – чтобы сын ветра всего лишь понял, каково приходится людям. Чтобы сполна хлебнул из чаши страха и отчаяния. Тем более, наполнил ту чашу, обрекая город, тоже нэрриха. Вряд ли люди знают, но он-то, Кортэ, давно догадался. И не испытывает вины за чужой грех. Или – испытывает? Если не подспудная вина, то что же вынудило загонять себя, выкачивать силы, но одаривать надеждой Хосе и остальных?

– Скажи-ка мне, честный дурак, – буркнул Кортэ, останавливаясь отдохнуть и щупая стену. – Тебя сильно злит то, что я здоров? Что не заболею совсем, ни теперь, ни позже? Что я не человек, а так похож, что и не отличить…

– Еще как злило там, – махнул рукой в сторону дальних городских ворот Хосе, и не подумавший соврать. – Пока вы золото трясли напоказ и обещали удавить. Беда ведь кругом, а вам вроде и дела нет, так я подумал. И только позже разобрался… Что, сперва все вроде меня, злые?

– Нет, обычно сперва все добрые, – рассмеялся Кортэ. – А потом – ап! Нож в боку на месте кошеля… да в какой же дыре засел ваш полковник? Идем и идем, и конца нет ходьбе.

– Тот дом, рядом, – обнадежил гвардеец, жалостливо покачал головой, понимая, как плох нэрриха. – Вы погодите, сбегаю и вызнаю. Я мигом.

Хосе умчался, не ожидая ответа или согласия. Сын тумана сполз по стене на приступочку, радуясь её наличию и понимая: иначе пришлось бы без затей отдыхать в уличной пыли, ноги-то не держат. Перед глазами ползают серые кольца и серые же черви, и так их много, будто мозги выгнили в раздавленной болью голове. Мостовую едва видно: лишь черные тени кое-как обозначаются сквозь муть, такую густую, будто улица погружена в кисель. Вязкий, рвотно-липкий кисель… Зрение выхватывает узкий участок в середине, вроде как на донышке скисшего тошнотворного дня, бока обзорного колодца замазаны серостью накрепко, во много слоев. Виден относительно ясно крупный камень, песок в стыках вокруг него… и драный башмак – сверху.

Кортэ вздрогнул и усилием воли вынудил себя сесть ровнее, всматриваясь в башмак и нащупывая слабыми потными пальцами рукоять ножа. Ладонь неожиданно уткнулась в горлышко бутыли, подсунутой кем-то услужливым. Разбираться нэрриха не стал, отведал, распознал кислое яблочное вино и охотно выпил все, до донышка. В голове слегка прояснилось. Муть проредилась, глаза без затруднений рассмотрели и опознали в обладателе башмака – конокрада. Все того же, старшего из двух и наверняка, ну по прищуру видать, по ухмылке, по широкой рубахе и характерному ножу у пояса – настоящего цыгана… Кто еще смог бы пробраться в верхний город мимо дозоров, мимо запертых ворот?

– Эй, дон, я последил за тобой и вижу: серьезный ты человек, – шепотом сообщил парень. – Лечить умеешь или вовсе знатный алхимик?

– Я – Кортэ, – от возмущения нэрриха почти выздоровел, даже ноги окрепли. – А ты свинья необразованная, даже не опознал…

– Ну, извиняй, дон Кортэ, вышла промашка, – хмыкнул цыган, быстро оглядевшись. – Давай уговоримся: я тебе золото, ты мне – здоровье. Во, без обмана. У меня таких пять, это сокровище нашего рода, священное. Подумай, а?

Цыган шевельнул ткань, в которой удерживал нечто, и оно блеснуло рыжим глянцем, на миг вынырнуло из тени – увесистое, притягательно-знакомое.

Самородок. Огромный. Кортэ помимо воли протянул руку, желая погладить золото, уже скрывшееся в складках ткани. Ладонь осталась пустой – и жажда обладания шевельнулась разбуженным зверем, всадила когти в дрогнувшее сердце. То, что порадовало глаза, должно согреть пальцы! Прежде непреложное убеждение и теперь не казалось глупостью…

– Цыганское золото, – презрительно сморщился Кортэ, убирая руку и полностью контролируя лицо. – Дешевка. Что я, пацан или дурная рыбка, на блестяшку ловиться?

– Настоящее, – в темных глазах конокрада нарисовалась очень честная, слезно-выстраданная обида. – Сокровище рода, сказано ведь! Пять самородков – пять жизней.

– Ха-ха, а титул герцога в придачу не требуется? Пойди погуляй, обсудим дня через три.

– Легко здоровому держать за глотку больного, – помялся цыган, приступая к торгу, неизбежному и сладкому для Кортэ. – Три жизни. Но одну – сразу, идет?

– Дай глянуть ближе.

– Я что, не в себе?

– Стой, подлец! Гвардия идет!

На худом подвижном лице мелькнуло мгновенное разочарование – и сгинуло вместе с самим цыганом, умудрившимся буквально раствориться в воздухе.

– Ловкач, – блаженно улыбнулся Кортэ, сжимая жаждущую руку в крепкий кулак и продолжая ощущать близость самородного золота, почти досягаемого. – Ничего, еще поговорим.

Хосе присел на месте цыгана, встревожено тронул за плечо, не вполне осознавая свое навязчивое поведение, ощупал пояс, кошель и рубашку, разыскивая прореху от ножа.

– Он ранил вас?

– Нет! Напоил яблочным вином, милейший человек… А что? – Кортэ ощутил, как в его речь прорываются нотки цыганской честности.

– Так, показалось, – с долей сомнения проговорил гвардеец, подавая руку и помогая встать. – Полковник-то болен. Пока держится, но прямо теперь у него врач, обождать надо. Я вызнал, куда следует поселить вас. Может, прямо теперь я отведу вас туда, отдыхать. Прибегу звать, едва все уладится. Вам выделен соседний особняк, вон тот, с мраморными лестницами и позолотой. Для вас и дона Ноттэ приготовлен весь второй этаж, честь честью.

– С позолотой, – сладко прищурился Кортэ, еще раз промассировал в кулаке неощутимое и пока что чужое золото, расползшееся по пальцам липким потом и новой волной слабости. – Идем.

Спровадив Хосе так быстро, как возможно, избавившись от его навязчивой любезности и вздохнув с облегчением, Кортэ развалился в кресле и стал ждать. Вездесущий цыган оказался расторопен и смекалист, как заправский черт – явился с двумя бутылями яблочного вина и предложением о продаже души… Кортэ усмехнулся – и возобновил торг, уже не сомневаясь в его результате. Ощущать себя прежним было головокружительно странно, но такие мелочи нэрриха предпочел пока что оставить без внимания, сочтя их следствием слабости, побочной особенностью чрезмерного расхода сил. Новая бутыль взбодрила, промочила горло и усилила хмельную тягу к рыжему, тяжелому и желанному – девственному золоту, ни разу не оскорбленному плавкой, отливкой и клеймлением…

– Одну жизнь – сейчас, – с неодолимым упрямством твердил цыган, выманивая плату вперед.

– Что я, торгую пропусками в рай? Наоборот, удлиненной жизнью, а это не бумажка, а процесс, – важно, свысока пояснял Кортэ, все более пьянея от власти и жажды. – Отведи, покажи человека, предъяви золото и тогда – поговорим. Или проваливай.

– Ну ты и падальщик, – поморщился цыган. – Надо мне, потому и не обману, понимаешь?

– Всем надо, – усмехнулся Кортэ, наконец-то сполна получая долгожданное и знакомое чувство хозяина положения и вершителя судеб.

– Идем, – сдался цыган.

Бросил одно это слово сквозь зубы, обреченно. Ссутулился – совсем как это сделал бы сам Кортэ, замечая свой проигрыш или сомневаясь в самой игре. Цыган повел к главной лестнице, оттуда скользнул к черному ходу, ссыпался по винту скрипучих ступеней – темному, столь узкому, что плечи проходят впритирку. Провел через сухо шелестящий садик, перемахнул ограду и, не оборачиваясь, зашагал по червяку каменного закоулка, задавленного со всех сторон, слепого, многократно изгибающегося в лабиринте меж заборов и стен особняков. Кортэ беззвучно крался и понимал: это одна из тропок, неизвестных обычным горожанам. Богатые дома, высокие стены – ну кто помнит, что меж ними осталось места от силы в два локтя – помои вылить или бросить мусор? И ведь льют, бросают: приходится то и дело прыгать через вонючие лужи, перемахивать остовы мебели, обломки досок, завалы сухих веток… Цыган нырнул в тень одной такой кучи – и сгинул. Кортэ сделал два шага, нагнулся и обнаружил в густой тени лаз, ведущий во тьму. Подвальный сквозняк, встревоженный движением, пахнул в лицо затхлой прелью. Глаза нэрриха мгновенно привыкли к темноте и отметили, что цыган набросил на лицо шарф. Люди наивно верят: даже без уговора с ветром шелковая ткань спасает от заразы. Эта – именно шелковая, неплохой работы… наверняка ворованная.

– Та дверь, – глухо вымолвил цыган, и что-то в его голосе не понравилось Кортэ. Будто острое предчувствие шевельнулось в ребрах возле кошеля – лезвием ножа.

Сын тумана скользящим шагом обогнул проводника и качнулся к двери, улавливая движение цыгана, перехватывая запястье на замахе. Нэрриха без жалости вывернул в локте, руку с ножом – до хруста. Еще немного, и вывих сделался бы дробящим кости переломом, изуродовал бы запястье навсегда, необратимо. Спасло лживого торговца лишь его молчание. Кортэ так удивился, что ослабил захват и обернулся, толкая цыгана к стене и удобнее перехватывая в правую ладонь кривой нож проводника, чтобы левой обнять горло добычи.

– Нет никакого золота, – Кортэ знал ответ, прочел подтверждение во взгляде и удивился себе, не готовому убить, даже испытывающему странное облегчение. Жажда обладания самородком, поработившая разум и растоптавшая волю – сделалась слаба, сознание освободилось. – Сперва я думал, ты ведешь меня, интересуясь кошелем. Но тебе больно, ты плачешь против воли, прокусил губу – и все же молчишь… Зачем мы здесь?

– У тебя есть лекарство, ты алхимик и прибыл лечить полковника, – прошептал цыган, – я сразу догадался. Гвардеец в сопровождении, из благородных, но неприметный. Опять же: кого еще послушал бы багряный служитель? Только человека королевы, гранда из университета или даже дворцового лекаря. Кто еще подошел бы к чумному без шарфа? Я думал – припугну и отберу лекарство, при тебе оно, такую ценность не оставляют ни на миг.

– Ну вот, – Кортэ оттолкнул цыгана, огорченно развел руками и сел на край бочонка, одного из многих, стоящих у стены. – Почему так? Я представился, настоящее имя назвал… Все знают Ноттэ, ну любую собаку спроси – поднимет восторженный визг. Ненавижу старика и его славу! Кажется, именно ненавижу.

– Не понимаю.

– Я нэрриха, – разозлился Кортэ. – Неужели вам, людям, так трудно за два века выучить внешность и имя? Сын тумана, северо-западный ветер, волосы цвета чистого золота, без примеси и обработки…

– Об этом я не подумал, – цыган осел на пол, ощупывая горло и горбясь, в неподдельном отчаянии дергая себя за вьющиеся длинноватые волосы. – Черт… Тогда надежды нет. Вас не берет эта дрянь, я забыл. Знал, но забыл. Конечно, как там говорят? Нет души – нет смерти…

– Значит, лекарство правда требуется, – огорчился Кортэ.

Ссутулился привычно, принимая на плечи холод пустоты, следующей за азартом златолюбия неотвратимо, как ночь – за днем. Рассудок стал кристально чист и свободен, зато крепло, отравляя хуже яда, ощущение похмельной брезгливости к себе и еще – мучительной вины. Он торговался, жаждал озолотиться и совершенно забыл, что не умеет лечить!

– Рассказывай толком.

– Толком и нечего рассказать, – отмахнулся цыган, скривился в усмешке и добыл из-за пазухи самородок. – На, дарю. Облава на нас по городу. Большая, долгая. Южане хотят забросать нас камнями, будто бы мы вызвали чуму. Багряные хотят пожечь, надо ведь хоть кого – для успокоения люда… Полковник взъелся, гвардия так и рыщет. Попрятались все, кто успел. Сидим по щелям и мрем помаленьку… Пока все больше с голодухи, больных еще мало.

– А ты что, за старшего?

– А я похож на полукровку-южанина, прижитого от пленницы. И приятель из здешних, он чуть что – ручается за меня. – Цыган резко, будто выныривая, вздернул повисшую меж плеч голову и качнулся вперед, обнимая колени Кортэ и жарко, жалобно выговаривая слова: – Настоящее золото отдам. И он отдаст, у него отец богатый, слышишь? Сильно богатый. Помоги…

Пришлось ругаться и сажать просителя на бочонок силой, вправлять ему руку и нехотя объяснять: обман обоюдный, лекарства нет. Цыган сник и утратил интерес к нэрриха, едва осознал сказанное.

– Для кого просил лечение? – тяжело, нехотя уточнил Кортэ.

Проследил безнадежный жест – туда, иди и глянь. Смотреть не хотелось. Кортэ видел чуму несколько раз, дважды оказывался последним живым в вымерших крепостях, взятых черным чудовищем без боя, в считанные дни – и это при том, что осада снята и сами осаждающие бегут без оглядки, оправдывая страх – тактикой планомерного отступления. Но жизнь и смерть в военном лагере воспринимаются иначе, почти как должное: раз вы взяли деньги или возжелали власти, раз продались в рабство войне, она владеет вами, она по своему выбору играет одним победный гимн, а другим – похоронный…

Вдоль ряда бочонков Кортэ прошел нехотя, постукивая пустой ладонью по их деревянным бокам, по стене. Мечта о золоте ушла. Нэрриха озирался и прикидывал: здесь чей-то погреб, наверняка незаконный, и лаз в него не зря сделан с тайной улочки. Вот и дверь, низкая, усиленная бронзой. Сколько подполу лет или веков – кто скажет? Достаточно много, чтобы город позабыл о нем. Спрятались цыгане ловко, так ловко, что и хоронить их теперь некому, умрут и останутся здесь гнить. Кортэ передернул плечами и нагнулся, минуя порог.

Каморка за дверью оказалась мала, щель под самым потолком позволяла нескольким лучам солнца прорваться в сумрак и высветить косой столб пылинок, танцующих в затхлом воздухе. По контрасту все прочее в комнате казалось черным, сгоревшим, неживым. Кортэ шагнул на ощупь, щурясь и сперва замечая лишь контуры предметов и тел, а затем дополняя их деталями. На полу – солома, ткань. Обмятое одеяло, плотно подоткнутое со всех сторон, сберегает тепло для тела, сгорающего в горячке… Рядом на коленях – старуха. Она качается, монотонно и медленно, вперед-назад… В руке у неё узкий, как спица, клинок, он целит в никуда, но зажат хватко, с пониманием дела.

Нэрриха опустился на колени и тронул руку больной. Горячая, прямо уголек… губы сухие. Пришла привычка к полумраку, видно: щеки красные, пот на лбу бисером, глаза огромные, распахнуты во всю ширь, слепо всматриваются в бредовые видения. Красивая девочка, совсем молодая. Нэрриха нехотя, медленно обернулся к старухе. Спокойной до отрешенности и здоровой, совершенно здоровой…

– Он предсказал, что я похороню дочь, – выговорили губы, некогда красивые, но давно утратившие совершенство лукавого изгиба – сердечком. Теперь эти старческие губы скорбно очерчивались косыми складками морщин. – Что предскажешь ты? Я хотела убить его, но не успела, он ушел из города. Я прокляла его, но опять опоздала, он уже выпустил смерть.

– Эо, сын штиля… – нехотя выговорил Кортэ. – Он гораздо опытнее меня. Пять кругов сверх моего… И мог еще набрать силу, я видел его давно, очень давно. Теперь я рассмотрел: Эо дал тебе защиту от болезни, без ткани, я так не умею. Полная защита. Совершенная.

– Уходи, – ровным голосом приказала старуха. – Не хочу даже проклясть тебя. Все бесполезно. Смерть врагов не успокоит, не вернет долгов, теперь я знаю…

– Ей тут плохо, – уперся Кортэ, глянув на девушку. – Холодно и душно. Сразу то и другое, отвратительно. Я забираю вас к себе. Скоро явится Ноттэ, вдруг он умеет лечить? Мы хотя бы узнаем сразу.

– Сын заката? – старуха безразлично разрезала ножом свою руку и вытянула вперед, глядя, как стекает кровь. Замотала рану тканью, поднялась в рост. – Явится. Вижу смерть, жизнь и танец. Для нэрриха плохо отворачиваться от ветра, но это его выбор… А мне не жаль вас, вы не люди, вам все наше – чуждо.

Кортэ покладисто кивнул, нагнулся, подхватил горячее тело на руки. Старуха метнулась было со своим ножом к горлу, нэрриха уклонился и пошел к двери, слушая, как следом зашуршали спотыкающиеся шаги.

– Сожгут нас, – безразлично отметила старуха. – Ну и пусть, она уже горит, а мне больно… и больнее не станет.

– Нэрриха не предсказывают будущего, – обозлился Кортэ. – Что, не знала? Эо солгал, он ничего не увидит в грядущем, даже если порежет руки себе и окружающим. Вы одурели всем городом, аж мне неспокойно за себя. Твоя дочь дышит, а ты поганым своим языком мелешь глупости и ножом тычешь мне в спину. Вот споткнусь – уроню её.

Цыган сидел там же и по-прежнему выглядел сникшим, вроде прохудившегося бурдюка, теряющего воду – а точнее, надежду… Вскинулся было заступить дорогу, разобрал слова и отвернулся, пошел первым, торопливо распихивая мусор из-под ног. Придержал под локоть, помогая с ношей на руках выбираться в щель тайной улочки.

Когда Кортэ вернулся в особняк с мраморной лестницей и позолотой, по второму этажу уже носился вихрем Хосе, хлопал дверями почище всякого сквозняка – и старательно заучивал вслух новые ругательства… При виде нэрриха, обремененного ношей и сопровождаемого конокрадом и старухой, гвардеец рухнул на стул, удачно оказавшийся в нужном месте и смягчивший потрясения.

– Ну ты… вы… я уже собрался сообщать о похищении!

– Я добыл цыганское золото, – невесело усмехнулся Кортэ, пинком распахнул дверь в спальню, прошел, уложил девушку. – Вот, гляди… так горит, что аж плавится.

– Цыган ищут по городу, – буркнул Хосе, мужественно заглядывая в дверь, хотя болезнь девушки была очевидна. – Дон Ноттэ велел найти плясуний. Вроде, для лечения города. Вы великий человек, дон Кортэ… то есть не человек, но вы уже исполнили и это, я восхищен.

– Один человек выучил мое имя, – хмыкнул Кортэ. Кивнул старухе: – садись. Видишь, никто не намерен чинить вам вреда. Здоровья тебе выделено много, если в этом городе кто и выживет – ты. А парня в комнату не впускай, как я предполагаю, он пока не болен. Хосе! У меня есть слуги?

– Повар и еще кто-то, кажется, – сообщил из-за двери гвардеец, который покинул женскую спальню лишь по причине своего воспитания.

– Так пусть займется, накормит гостей. И еще: вели добыть, если это не очень сложно, яблочного вина.

– Сидра? Этого добра у меня на примете – навалом, – пообещал конокрад, заинтересованно, как свое личное, осматривающий помещение.

– Хосе, тебе нужен оруженосец? – прищурился Кортэ, вспомнивший традиции вековой давности, из времен тяжелых мечей и панцирных доспехов. – Глянь: прекрасный образец. Дыр у него на рубахе вдвое больше, чем у тебя, значит, ты на его фоне богат. С голоду не помрет, да и тебе не даст сдохнуть. Опять же, всякому праведнику нужен свой карманный черт, чтоб чужие не липли.

– А чем я заплачу ему? – гвардеец понадеялся на свою бедность, опасливо изучая «личного черта».

– На, отдай ему вперед за всю службу, а если вякнет, что золото фальшивое, руби вора на месте, – Кортэ добыл из тряпки самородок и показал окончательно ошалевшему гвардейцу. Подержал на виду и сунул за пазуху цыгану. – Вот я и устроил дельце. Полковник ждет?

– Да.

– Веди, – велел нэрриха, нехотя тратя едва накопленные силы на дарование здорового дыхания новоявленному слуге Хосе. – Поглядим, кто хуже выглядит, больной полковник или здоровый гость.

Хосе сам догадался подставить плечо, повел, с опаской оглядываясь на цыгана, нахального и вороватого, остающегося без пригляда в доме. Впрочем, тот не подумал отдыхать, первым сбежал по лестнице, шутливо поклонился хозяину, – в пол, подметая ступеньку кудрями. Рукавом дополнительно протер мрамор возле башмаков, изображая усердие и вгоняя гвардейца в краску.

– Имя у тебя есть, сорная трава? – запоздало поинтересовался Кортэ.

– Гожо, – отозвался цыган. Выпрямился и перестал дурачиться. – Так что, жить она будет?

– Не знаю, – серьезно ответил Кортэ. – Если сын заката успеет добраться сюда, пока она дышит – у него спроси. Только золота не предлагай, он не поймет.

– Что же тогда? – вроде расстроился Гожо.

– Он сам скажет, – предположил Кортэ.

– Так я пока за сидром, быстренько, – цыган метнулся к двери и крикнул от порога: – Он не мной ворованный, добрый хозяин, он вам поперек горла не встанет.

Кортэ задохнулся хриплым, бессильным смехом, похожим на кашель – и захромал к соседнему особняку, сознавая: платков ему сегодня больше не изготовить, силы иссякли, родной ветер молчит.

Ни один нэрриха толком, наверное, не знает: кем он доводится старшему – ветру, свободному и от тела, и от забот живых? Кто-то именует нэрриха гребнями в гриве урагана, кто-то – отрезанной прядью и затухающим эхом, а еще последним дыханием, порывом ушедшей бури… Нет в именах настоящего, сути и истины, лишь красота образа и смутные намеки, противоречивые и даже взаимоисключающие. Оллэ как-то сказал: ветры не знают законов, и это часть их свободы – подчиняться изначальному природному укладу, не людьми созданному. Но, стоит людям раскрыть душу – и ветер обнимает их, ощущая родство и радуясь. Ветру по душе отсылать в телесный мир детей-нэрриха и так родниться с людьми, узнавшими вкус воли.

Давно приключилась та встреча со старейшим из нэрриха, показалась случайной и бессмысленной. Много позже удалось выведать: сын шторма не попадается на пути, если сам того не пожелает. Оллэ пришел, подсел к костру, выслушал, поделился мыслями – и сгинул до рассвета, не сочтя того, к кому решил присмотреться, достаточно взрослым для ученичества. Или – преподав первый урок? Кто теперь ответит… Кортэ недоуменно почесал затылок, впервые толком разобрав мысли и движения собственной души и сочтя: он никогда не завидовал Оллэ! Сразу и без оговорок признал непреодолимость разницы в уровне. В ту ночь у костра сын шторма был для Кортэ, недоросля второго круга опыта – высшим. Богам – не завидуют… Но именно тогда, пожалуй, и родилась мучительная ревность к Ноттэ, удостоенному права учиться у старейшего и сопровождать его.

Гибель сына шторма, сейчас это очевидно – стала крушением мира и только усилила златолюбие самого Кортэ, эту убогую попытку возвыситься самым простым способом… Возвыситься – и отгородиться от своих же собственных страхов: если старейшие досягаемы, значит, сам я – лишь червь под опускающейся, неумолимой пятой злого рока.

– Пришли, – шепнул на ухо Хосе, украдкой дергая за рукав. – Вот, граф Парма, полковник гвардии и сейчас – главный в городе человек.

Кортэ вздрогнул, оглядел комнату и поклонился полулежащему в подушках полковнику. Жестом отослал Хосе и подсел на край ложа, повинуясь приглашению.

– Не буду обременять вас долго, – сразу заверил Кортэ. – Я не посланник королевы, а всего лишь спутник Ноттэ. Пользы от меня немного, увы. Вежливость заставляет задать вопрос о самочувствии, хотя это – невежливо, пожалуй.

– Как ни странно, я почти здоров, – улыбнулся граф. – Говорят, у меня еще много времени… хотя оно теперь меряется совсем иными порциями, увы. Я оплошал, сын заката настоятельно советовал разыскать плясуний, двух. Не удалось… Зачем они нужны? Возможно, некто способен заменить их?

– Одну я, пожалуй, нашел, – задумался Кортэ, припоминая, как старуха держала нож и двигалась. – Сути дела не понимаю, но замена плясуний кем-то иным вряд ли допустима. Ноттэ намерен отдать ветру ценность или извлечь нечто из его прядей, так я полагаю. Танец – это, если я верно понимаю, способ разговора с ветрами и один из надежнейших способов попросить о помощи. Точно могу сказать вот что: не народность важна, не готовность плясать на площади, но дар открытой души и умение проявить её через движение.

– Спасибо за уточнения. Тогда вот еще вопрос: почему именно женщины?

– Не обязательно, – качнул головой Кортэ. – На моей памяти чаще – они, вот и весь сказ. Думаю, мужчины раскрывают в движении нечто иное… ну, большинство мужчин. Они танцуют с оружием, и не ветер им внимает, а скорее… безликая.

– Вы льстите людям, – улыбнулся граф. – Нам – внимают? Трудно поверить в подобное, лежа здесь и зная свой срок. Прошу вас, посетите гранда Факундо, он рядом, вас проводят. Хотелось бы понимать, не пострадал ли он от черного недуга? Нанесенная предателем рана не особенно тяжела, гранд в сознании, и я желал бы привлечь его к поиску людей, годных для замены второй плясуньи.

Граф замолчал, тоскливо глядя в стену и обдумывая нечто свое. Кортэ поклонился и беззвучно покинул комнату.

Гранд Факундо разместился в левом крыле особняка. Возле центральной лестницы незримую границу временных владений Башни оберегали два рослых стража, багряный и черный, так их мысленно обозначил нэрриха, отметив лишь цвет рясы каждого. А как еще отличить людей, схожих по назначению, по невыразительности лиц? Типичные жители северной Эндэры, светлокожие, темноволосые, широкие в кости. Оба знакомы с оружием куда ближе и короче, нежели с молитвой. Глазки у обоих мелкие, пустые. Заглянешь – и заметишь лишь собственное отражение, искаженное, утратившее благообразие, явно недостойное внимания. Сделается очевидным отсутствие права миновать заветную дверь.

Кортэ знал повадки таких вот цепных псов Башни и потому в глаза не заглядывал и разговоров не затевал. Шел по середине коридора, норовя лбом прошибить дверь. Те, у кого есть право и сила, не просят о приеме. Этот закон людской власти нэрриха усвоил еще в первом круге. И потому, стоило багряному шевельнуться и начать то ли жевательное, то ли вопросительное движение челюсти – по ней ласково скользнуло лезвие кинжала, обрывая невысказанные возражения, но не раня кожу.

– Жди здесь, – не оборачиваясь, велел нэрриха Хосе, и без того замершему у лестницы. Кинжал вернулся в ножны. Кортэ шагнул мимо стражей, и багряный позволил себе выдох. Второе указание сына тумана он выслушал куда внимательнее: – Проводи к гранду.

Гордясь кротостью, достойной ученика Ноттэ, сын тумана миновал коридор, не удостоив взглядом еще десять багряных при полном оружии. И не пискнули! Слушая возмущенное молчание своего провожатого, клокочущее гневом в каждом вздохе, Кортэ задрал подбородок выше, усмехаясь и наблюдая растущее подспудное смятение всей охраны: нэрриха заведомо – еретик, а заступить ему дорогу нельзя… В приподнятом настроении, подогретом прелестью своей узнанности и значимости, Кортэ прошел насквозь большую залу, лениво мазнув взглядом по сгорбленным спинам дюжины усердных переписчиков – Башня в любых обстоятельствах находит людей и повод, чтобы делать записи.

В малом зале гостя приветствовали сдержанным поклоном двое доверенных гранда, оба в невзрачных серых облачениях. Пойди разбери, то ли всего-то сэрвэды, то ли почти гранды. Настоящая власть, и это доказал Ноттэ, не нуждается в ярких петушиных перьях, её значимости не умаляет пребывание в тени. Пожилой рослый северянин глянул на гостя и вернулся к своим делам, гибкий смуглый южанин дополнил поклон пресной улыбкой и жестом указал на дверь, сам распахнул её и шепнул в комнату имя гостя.

– Прошу, – пригласил он же, выслушав ответ гранда.

С первого взгляда нэрриха отнес сидящего в кресле – к выздоравливающим. К тому же гранд не подвергался угрозе заражения чумой: его окружала зримая для нэрриха преграда, созданная усилиями Эо. Неоспоримо, по всем заметным признакам, эта преграда была подобна той, что оберегала и старую цыганку. Кортэ рассказал об увиденном, и Факундо выслушал с интересом, усмехаясь без малейшей радости.

– Он желал, чтобы я наблюдал падение города от начала и до конца, чтобы отчаяние и усталость уничтожили меня, чтобы чужие смерти стали моей виной и моим кошмаром… Он жесток и расчетлив. Я опасаюсь его возвращения и новых бед. Ноттэ лучший из вас, уж прости прямоту, несвойственную служителям моего ранга. Увы, опыт сына заката мал для боя на равных с выродком Эо. – Грусть вынудила уголки губ гранда опуститься ниже, хрипловатый голос ослаб до шепота. – Первый раз в жизни я молился за нелюдя и убедил служителей возгласить наши чаяния громко. Просить город присоединиться к молебну, ибо чудеса чудесами, но иных исполнителей для Божьего промысла у нас нет, лишь он… и ты. Смерть сына заката, увы, тоже станет моей виной, если он не совладает с врагом.

– Ноттэ опытен и, что куда важнее, умен, – упрямо возразил Кортэ. – Я за него спокоен… почти. К вам я направлен графом, дело касается поиска плясуньи. Или замены ей.

Кортэ опустился в предложенное кресло, охотно налил себе жидкость – это оказалась всего лишь вода – и жадно выпил, втайне мечтая вернуться домой и откупорить бутылочку яблочного вина, превосходно восстанавливающего силы. И, что не менее приятно, возвышающего самооценку. Пока приходилось отодвигать мечты, заново излагая свои соображения о танце и исполняющих его.

– Несложная задача, – заверил гранд, дослушав и глянув на дверь словно бы сквозь нэрриха. – Войди, ты нужен. Все, что скажет нэрриха – к пользе, таковы и воля Башни, и божий промысел. Иди с ним и исполни, что в силах твоих. Сделай и прочее, даже если будет сверх сил. Можешь считать, таковы твои наказание и служение, то и другое сразу.

Кортэ оглянулся, увидел в дверях все того же смуглого служителя, покорно склонившегося в поясном поклоне. Южанин дождался в этой позе, пока гость покинет комнату. Едва он выпрямился, нэрриха смог заглянуть в колодец его взора, темный и сухой. Бездонный, наполненный тенями, не отражающий ничего, но создающий неприязнь и желание отвернуться.

– Фанатик, – поморщился нэрриха, вынося приговор и не пробуя его смягчить. – Ненавижу упертых дураков, променявших мозги на полный список молитв. О, и четки имеются, и ты, бьюсь об заклад, щелкаешь ими с утра и до ночи.

– Если служение требует пребывать в обществе закоренелого еретика, я стерплю, – смиренно сообщил служитель. Опустил веки, как крышку на колодце души, и отвернулся. – Извольте сообщить, что следует взять с собой: оружие, средства изгнания бесов?

– То и другое, хотя не знаю, понадобится ли хоть что-то. Даже ты сам.

Кортэ почесал затылок, недоумевая все более. Себя он не относил к числу бесов, пользы от служителя не наблюдал, признать его заменой плясунье не мог – но спорить с бледным, едва осилившим беседу грандом тоже не осмеливался. Да и сам, если уж по чести, едва держался на ногах, не до споров…

Несуетливость перед лицом большой беды, свойственная некоторым людям, лучшим по мнению нэрриха, и прежде вызывала уважение Кортэ. Навязанный грандом фанатик в три движения собрал вещи в мешок и уже шагал рядом. Он на вид был очень и очень несуетлив. Если бы прекратил щелкать косточками четок, казался бы безмятежным. Но щелчки выдавали внутреннее смятение, усмиряемое неслышной молитвой. А еще – злили.

– Имя у тебя есть?

– Энрике.

– Из багряных будешь или из черных?

– Я не провожу судов веры и не отвечаю на иных судах.

– Со смирением у тебя как-то нездорово, – хмыкнул Кортэ, покидая владения Башни и кивая гвардейцу, а затем, не справившись с раздражением, более чем фамильярно хлопая по плечу служителя, провоцируя его гнев сильнее, толчком в спину. – Хосе, знакомься, этот малый приставлен к нам Башней. Толку от него, полагаю, меньше чем от твоего слуги, зато сидра он не пьет, делиться не придется. И ест, небось, исключительно сушеных кузнечиков.

Энрике скрипнул зубами и сбился с ритма перебора четок. Хосе поглядел на служителя с сочувствием и поклонился, испрашивая благословение. Нэрриха упрямо не отпускал плечо, обтянутое серой рясой, для себя отметил сухость мышц, легкость в кости и явное истощение: парень только что не качался под ладонью, но мешок тащил исправно и не пробовал отшатнуться, лишая руку опоры.

– Домой, – распорядился Кортэ, налегая на плечо. – А ты не сопи. Я еретик, к тому же утомленный, еле таскаю ноги. В доме у нас размещена больная, ты небось попрешься её утешать, сам подцепишь заразу. Что я скажу гранду? Ах, извините, ваш соглядатай сдох. Конечно, тебе с того нет убыли, скорее благо: наконец-то запишут в мученики. Но, видишь ли, нам будет неприятно числиться мучителями… Значит, придется заботиться о тебе, делать еще один платок. Но – как? Я не могу, весь исчерпался.

– Я не соглядатай, – стало заметно, что скулы служителя свела судорога, что он сдерживает себя из последних сил.

– Да? А на кой ты сдался нам? Такого соплей перешибить – и то смех один, а не занятие.

Кортэ скривился, кое-как перетащил ноги через порог, сполз на мостовую со ступеньки и остановился, едва дыша. День безумия… Хотя – уже вечер. Солнце устало клонится к западным горам, нагретый город пахнет пылью и немного – дымом. Воздух отвратительно сух, ведь никто не поливал дворов, не тратил воды. Даже шаги звучат иначе, звонче и отчетливее в стоялом спертом воздухе.

Сын штиля нечто сотворил с городом, – Кортэ нехотя признал природу своих ощущений. Ветра нет, лишь слабые дуновения и невнятные движения. Зараза в воздухе и воде киснет и настаивается, крепнет и готовится принять первые жертвы. Пока что чума подобна новорожденному огню, слабому, нуждающемуся в тишине. Это позже пожар черной смерти заполыхает яростно, и тогда явится ветер, подхватит тьму, разнесет по миру так, что не остановишь… Увы, ничего не изменить без должного опыта, не обладая пониманием происходящего. Эо в восьмом круге или даже выше, сейчас равных ему в мире – нет… Был Борхэ, слабая самоуверенная семерка, был Оллэ, чей уровень неизвестен и неоспоримо, недосягаемо высок. Теперь в знакомых сыну тумана землях нет никого, совершенно никого, способного остановить исполнение жуткого замысла Эо. Еще того хуже другая мысль, неоспоримая: Ноттэ – тут старуха цыганка права – полезет в непосильное дело и – надорвется.

– Безверие порождает слабость, – тихо укорил голос служителя у самого уха. – Но это не так уж страшно, я помолюсь за вас, сие угодно Башне, гранд Факундо не ошибается, он святой человек.

– Я что, бормотал вслух? – ужаснулся Кортэ.

– Давно уже вслух, но очень тихо, – сочувственно засвидетельствовал Хосе, успевший сбегать в дом и принести яблочное вино.

Следом явился Гожо, бухнул по камням мостовой тяжеленным табуретом, перевел дух и поправил платок на лице. Кортэ сел, отхлебнул сидр, чувствуя себя дураком, к тому же голым и жалким – разве допустимо выворачивать напоказ мысли и вдобавок выказывать слабость?

Рядом опустился на корточки Энрике, смочил платок и принялся с невозмутимым видом протирать лицо нэрриха, шелестя свои бесконечные молитвы. Вблизи гладкое узкое лицо фанатика с натянутой кожей и впалыми скулами не казалось столь молодым, как прежде, возле глаз уже обозначились первые штрихи-морщинки. Нэрриха с долей смущения отметил: он, оказывается, нарушил собственную привычку донимать лишь тех, кого полагал младшими, то есть выглядящими моложе собственного фальшивого, но явного для зрения облика человека лет тридцати. Служителю наверняка за сорок, и его молитвы шуршат, едва слышные, не обременяют слух и – действуют. Уходит раздражение, унимается не вполне осознанное желание злить окружающих, пропадает готовность подозревать носителя серой рясы во многих грехах, вряд ли присущих ему. Например, в доносительстве.

– Энрике, я сильно извел вас? – Кортэ попробовал избежать прямых извинений.

– Чего еще ждать от еретика? – улыбнулся служитель, принимая тон.

Стало чуть легче, влажность и прохлада оказали нужное действие, да и вино цыган уволок из погреба недавно, оно не успело нагреться, бутыль была густо запотевшая, почти ледяная. Кортэ очередной раз, теперь уже надежно, вспомнил правильное название напитка – сидр. И самого себя отчитал за неприязнь к Тагезе, достойной посещения уже потому, что там производят наилучший вне островов напиток.

– Что вы называете кругами? – решился спросить Хосе после долгого молчания.

– Как тебе сказать… – пожал плечами Кортэ, не находя пока сил встать. – Внятного определения, одного на все случаи, нет. Вот как у людей: в какой-то момент младенец становится ребенком, тот – юношей, мужчиной. Как определить нужное время для смены слова? Ты смотришь на человека, и слово само находится, ложится на язык. То ли юный, то ли молодой, то ли пожилой, то ли уже старик… С нами что-то похожее, разве вот приметы надежнее. Раха – основа нашей жизни – в первом круге ощущается свежеотрезанной прядью ветра, присутствуют боль и смятение, мы вроде как приживаемся в мире. Затем второй круг, мы лечимся от слепоты, пробуем услышать ветер и увидеть мир. Когда мы осознаем себя и начинаем использовать силу – выходим на новый уровень. Я – трешка, умею слушать свой ветер, быть по-настоящему быстрым и при этом не терять осознанности действий, не впадать в неконтролируемую ярость.

– Так уж и умеете, – усмехнулся служитель.

– Много чего умею, – не пожелал расслышать Кортэ и продолжил, – Все это – в неполноте, в развитии. Когда достигну пределов нового круга, обрету способность бежать по воде. Четвертый круг открывается именно этим даром. Пятый позволяет слышать чужие ветры, пусть и смутно. Шестой дает основы двусторонней беседы с ними, воздействия. Седьмой… впрочем, это для меня очень далеко и малопонятно.

– А почему круги? – не сдержал любопытства Энрике.

– Не знаю, название древнее, – отмахнулся Кортэ, опрокинул бутыль и поймал на язык последние капли вина. – Наверное, дело в воде. Ветер и вода всегда вместе, она в полете – облако, он в воде – волна… Круг – именно волна, какая бывает при падении камня или в ином случае. Мы ведь выходим из воды при рождении. Сам я не видел, но легенда утверждает, что первое возмущение воды дает то число кругов, какое и соответствует нашему уровню.

– При рождении? Заранее? – брови Энрике взлетели в настоящем недоумении.

– Легенда, – отрезал Кортэ, осознав сполна, что сказано много больше допустимого.

Он принял новую бутыль из рук расторопного цыгана, прижал ко лбу, охлаждая кожу и наконец-то ощущая себя отдохнувшим. Оглянулся: оказывается, шум в ушах не был обманом или влиянием усталости. Шум поднимался, рос от нижнего города, наполнял русла улиц дробной капелью цокота подков. Целые потоки звуков бурлили и выплескивались аж на крыши, впуская в застоялый воздух Тольэса движение и вроде бы – оживляя город, пусть и ненадолго. Запертые в своих домах, отрезанные от мира страхом и отчаянием люди вслушивались и верили: если кто-то спешит в город, он везет надежду… Иначе ему не открыли бы ворота, его не впустили с провожатыми, тем более – конными.

Сын заката примчался первым, и едва рассмотрев его – всадника на взмыленном, шатающемся от усталости серо-сумеречном скакуне, – Кортэ охнул, сжал горлышко бутыли до хруста, до жалобного хлопка и плачущего звона осколков, сыплющихся на мостовую…

Ноттэ явился осунувшийся, сосредоточенный – и иной. Волосы отросли еще за время движения от столицы, теперь их – мягкие, темные, чуть вьющиеся – гладил и перебирал ветерок, который так и льнул к прядям. А ведь нэрриха шестого круга опыта, даже пребывающего в самом бешеном настроении, родной ветер не сопровождает и не привечает…

Кортэ отмахнулся от гвардейца, попытавшегося наспех перетянуть тряпицей его ладонь, пораненную осколками бутыли. Не до того. Сын тумана через силу, упрямо поднялся с табурета. Он беспрестанно, удивленно следил за Ноттэ, выискивал новое в облике прибывшего, не веря себе и вопреки неверию – допуская появление на лице глупой, ничем не обоснованной, улыбки. Словно худшее уже позади и надежда – есть.

Сын заката спрыгнул с коня, хлопнул Кортэ по плечу и заодно поделился с ним бодростью.

– Нот, есть же хоть небольшая надежда? – жадно спросил Кортэ.

– Что это ты, полным именем старшего назвал, а я ведь не ветер, не льсти мне, – рассмеялся сын заката, стер улыбку и заговорил тихо, серьезно. – Отчаиваться я не желаю, даже если все дурно и впереди ночь, принадлежащая чуме. Плясуньи в городе есть?

– Одну я вроде нашел, – кивнул Кортэ.

– Три – совсем хорошо, две – почти достаточно, одна – ничто, – чуть огорчился Ноттэ.

– Нет, этого даже он не мог потребовать от меня, – громко и испуганно выговорил Энрике и принялся перебирать четки с лихорадочной поспешностью. – Грехи мои… Столько сил положено, я почти обрел покой, почти уверовал в прощение и свет…

– Факундо всегда умел подбирать людей, – усмехнулся Ноттэ, внимательнее всмотрелся в лицо под низко, торопливо надвинутым капюшоном, протянул руку и сбросил ткань на плечи служителя. – Дон Хулио, эк тебя совесть обглодала, аж до костей! Хотя не приложу ума, с чего ты взвалил на себя вину? Он добровольно выбрал путь и сознательно зашел в тупик.

– Мне следовало убить тебя тогда, но я был молод и не справился, – глаза служителя полыхнули тьмой.

– Ты и тогда не желал этого, и теперь попусту сотрясаешь воздух, – поморщился Ноттэ. – Увы, мне искренне жаль, но судьба распорядилась нами именно так и допустила эту встречу. Ветры прислушиваются к тебе. Значит, у нас есть два человека, дело не безнадежно.

– Я не впаду в ересь, – голос служителя сделался надтреснутым, тусклым.

– Это не ересь, а единственный известный мне способ спасения людей, – сухо отметил Ноттэ. – Эо наворотил такого… я после встречи с ним уж точно изменился, теперь отчетливо вижу замысел, понимаю силу и тяжесть уже исполненной его части. С чем сравнить? Даже ребенок способен поджечь поленницу, но попробуйте потушить окрепший пожар силами всех взрослых. Дон Хулио…

– Энрике.

– Ты собрался доконать старинный род и подался в закрытый орден? Тогда могу обрадовать: у тебя снова есть надежда угробить меня. Я вполне точно осознаю, во что мне обойдется попытка тушения пожара, затеянного Эо, даже при лучшем исходе. Поверь, ты сочтешь это провидением, вы, люди, склонны приписывать богам мстительность.

– Бог един.

– А ты по-прежнему упрям, – вздохнул Ноттэ.

– Я поклялся на её могиле никогда более, ни для кого и ни при каких обстоятельствах…

– Пойди и повтори клятву перед грандом Факундо, – Ноттэ шагнул к служителю и впился в взглядом в его глаза, в упор. – У тебя было двадцать лет, чтобы поумнеть и повзрослеть. Двадцать! Это немало даже для нэрриха, и я не позволю тебе тупо спрятаться в прошлом и предать весь род людской, чтобы потом выть и лезть в петлю, осознав новую вину. Не выйдет! Ты исполнишь то, что должно.

– Будь ты проклят!

Кортэ опасливо наблюдал бешенство фанатика и думал с новой тоской: ну почему в людях живет столь гнусное и неистребимое желание выстроить стены догм и спрятаться в добровольном заточении от всяких перемен, от боли и от себя самих? Если разобраться, нэрриха поступают ничуть не лучше, некоторые норовят возвести из чистого золота ровно такое укрепление. Хотя уже понимают: стены не преграда ветру перемен, они лишь помеха самому отшельнику, сидишь за ними и не можешь – вот стыд-то! – за две сотни лет выйти из третьего круга, тратя себя на жадность и мелочные склоки…

Конский топот приблизился вплотную, из-за поворота парадной рысью выехали десять гвардейцев, за ними – Хосе охнул и застонал от восхищения, даже цыган одобрительно выругался – явился сам герцог, по слухам, то ли погибший, то ли украденный южанами. «Похитители» тоже не замедлили возникнуть из-за угла, восемь человек, все на взмыленных, спотыкающихся конях, статью и сбруей похожих на скакуна сына заката.

– Толпа еретиков, – мрачно буркнул Энрике, отворачиваясь от Ноттэ и на ощупь, слепо, выбирая плечо цыгана для опоры. – Мир сошел с ума… Я клялся, что не сделаю этого, пока не рухнут небеса. И мне уже кажется, что они рухнули.

– Догмы подобны старым домам, они ветшают и тогда их приходится сносить, – улыбнулся Ноттэ, кланяясь прибывшим.

Глава 12. Прогулка по городу

Мороженое превзошло все ожидания. Даже стыд прослыть дикаркой, даже блеск драгоценностей королевы и сияние окружающего её общества знатнейших людей не смогли помещать Зоэ захапать все пять емкостей, обставить свое место за столом мисочками с медом, вареньем, свежими ягодами – и самозабвенно смешивать сладкое с холодным, знакомое с неведомым.

– С орехами не пробовала, – бормотала девочка, насыпая в серебряную чашу миндаль. – Надо добавить. Ух ты!

– Куколка, а ты быстро привыкаешь к нашему милому обществу, – улыбнулась Изабелла, жестом удаляя посторонних, то есть всех, кроме личного секретаря. – Вот разве мой шут заскучал. Ты затмила его. Искренность приятнее глазу, чем изысканная глупость. Даже очень умная.

– Это что, упрек? Я сейчас покраснею и воспитаюсь, только малины еще немножко сюда – и попробую. М-м, вкусно.

Изабелла рассмеялась, жестом подозвала секретаря и принялась разбирать почту. Обед затянулся до сумерек, угрожая скукой – приемы полезных людей, неприятных и отнюдь не дружественных, объяснения с грандами Башни, настороженными внезапным решением патора молиться в полном уединении… Если бы не странная плясунья, получившая пока что звание королевской гостьи, объяснять пришлось бы куда больше. Но Зоэ отвлекала на себя общее внимание, она была неожиданностью столь существенной и малопонятной, что многочисленные обитатели дворца и гости терялись в догадках. А королева благополучно откладывала объяснения по сложным вопросам, прикидываясь рассеянной или же уговаривая девочку исполнить танец. Зоэ облизывала ложку и соглашалась, приводя двор в окончательное замешательство… Танцевала она трижды, и всякий раз нечто короткое, но совершенно не похожее ни на пляски площади, ни на церемонные движения двора.

– А, ведь, пожалуй, нам придется воевать с Тагезой, – вздохнула королева, откладывая очередную бумагу и позволяя себе не скрывать удовольствия от сказанного. – Если не нагрянет чума…

Последние слова Изабелла пробормотала скороговоркой, оглядываясь на двери: король постарался явиться на обед с опозданием, исключающим все случайности участия в скучнейших разговорах.

– Вы изволили обременить меня ведением интриг и созданием сказочек о святом паторе, – Изабелла упрекнула мужа, усмехнулась, наблюдая полнейшее отсутствие раскаяния. – Не знаю, есть ли в мире еще один человек, способный уживаться со мной во дворце и терпеть мой безупречно мерзкий нрав.

– Я влюблен в ваш нрав, – признал король. – Вы очаровательны и будете вполне совершенны, уступив мне право показать девочке город.

– Опять игры и шалости?

– Полагаю, это одна из немногих придворных доний, к коим вы не испытываете ревности. Я отправляюсь на вечернюю прогулку с чистой совестью. Эспада! Кстати, вы не одолжите мне вашего нового любимчика, Виона?

– То есть неузнанным вы останетесь лишь потому, что никто не пожелает связываться с вашим сопровождением, – повела бровью Изабелла. – Как я иногда жалею, что женщинам не прощаются вольности, допустимые для мужчин и детей. Мне придется сидеть во дворце и даже беседовать с патором.

– Вы этого не желаете?

– Я желаю и это, и прогулку по городу, и много иного. Но получу лишь общество патора и его сладчайшую бессильную злость. Идите. Вион! Изволь проводить Зоэ и позаботиться о её безопасности.

Нэрриха заглянул в зал, кивнул и поманил Зоэ, улыбаясь и подмигивая – мол, ну их всех, знатных людей с их интригами, мы-то сами разберемся, что к чему, и погуляем на славу.

– А город большой? – шепотом уточнила Зоэ, вцепившись в руку нэрриха и прячась за его боком от короля.

Смешно и неловко: до вчерашнего дня Зоэ не приходило в голову, что король и королева, даже сам патор – обыкновенные люди, нуждающиеся в пище и сне. Что королева может плакать, что иногда её даже жаль. Что все золото мира не меняет в жизни ровно ничего, не добавляет счастья и не решает проблем – ну, разве только накапливает их…

Король ускорил шаг и оказался рядом, положил руку на плечо. Стало невозможно трудно дышать. Рука у короля была теплая и не жесткая, он старался не причинять неприятных ощущений, лишь обращал на себя внимание и мешал спрятаться второй раз, юркнув к левому боку Виона.

– Зоэ, не надо так опасаться нас, – ласково попросил он. – Зови меня Бертран, или дядюшка Тан. Видишь ли, у меня к тебе есть важное дело, вот я и затеял прогулку. Хочу попросить кое о чем.

– Меня? – Зоэ даже остановилась, потрясенная самой мыслью: у неё есть нечто, чего нет у короля, раз он – просит…

– Тебя, – серьезно подтвердил Бертран. Бережно приобнял и повел дальше, выговаривая слова совсем тихо, но внятно. – Зоэ, это не принято говорить, страна в общем-то и не знает, но у нас с Изабеллой весной должен был родиться ребенок. Было бы тебе известно, зимой именно это более всего повлияло на оттягивание начала войны с Тагезой. Бэль азартна и умна, она желала лично выехать к войскам, она очень любит походы.

– Надо же, а по виду и не сказать, – шепотом удивилась девочка.

– Она такая, – подмигнул король и погрустнел. – Только ребенок родился задолго до срока, мертвый. Это совсем дурная весть и мы её по мере сил скрыли от людей.

– Бедная королева…

– И вдруг появляешься ты, – задумчиво добавил король. – Ты взбалмошная, упрямая, вытворяешь все, что тебе вздумается, не прячешь мыслей и не боишься никого. Ты похожа нравом на матушку королевы, правда, она была, как я помню, еще и мстительна, а порой у неё приключались припадки… Так что ты даже лучше, поверь. Бэль сразу заметила сходство, она к тебе расположена и совсем не случайно называет тебя куколкой. Ты нужна ей. Хотя бы теперь, пока ей особенно тяжело.

– И что мне делать?

– Быть с ней и оставаться собой, – улыбнулся король. – Неужели так сложно выделить в душе местечко для тетушки Бэль и дядюшки Тана?

Дворцовые коридоры и залы наконец-то кончились, Зоэ миновала последние двери, вырвалась, как птичка, из духоты – на волю, в прохладу вечера, в сиреневые сумерки парка. Раскинула руки, закружилась, радуясь ветру, как родному и близкому созданию, как другу, чей голос не мог окликнуть в склепе стен, чей шепот не проникал за преграду оконных витражей.

Вечер дышал родным ветром Ноттэ, шептался с кронами деревьев и лозами, голос был невнятным, утомленным и вроде бы – чуть изменившимся. Но в целом все казалось неплохо.

Зоэ смущенно замерла, опустила руки и оглянулась на короля и его людей, ожидающих у мраморной лестницы, пока непутевая гостья закончит кружиться и хихикать.

– Простите.

– Что ты, именно такая куколка и нужна королеве, – не огорчился Бертран. – Идем. Бэль хотела бы подобрать тебе платье. Полагаю, я имею право оказать в этом помощь. Эспада выведал за день, где и какую именно шьют одежду для танца и распорядился приготовить несколько платьев, на пробу.

Все в окружении короля – нэрриха Вион, дон Эспада и еще трое, держащиеся за его спиной – были одеты в темное, неброское, лишенное украшений платье. Зоэ с сомнением пощупала рукав своего наряда, расшитый золотом и отделанный камешками, наверняка ужасно дорогими. Пожала плечами – и не стала спорить. Подала руку Виону, ведь с ним уютнее и проще. И пошла, куда вели – через парк, изгибами дорожек, тонущих в сумерках. К калитке в высокой ограде и далее в город. Большой, каменный. Красивый: всякий дом – вроде узорной шкатулки, не похож на прочие, достоин восторженных охов-ахов. Особенно теперь, в сумерках, когда он светится внутренними отблесками лампад, внешними бликами уличных факелов.

Платья и несколько мастериц ждали королевскую куколку в богатом особняке, совсем близко от дворца. Зоэ не стала долго выбирать, ткнула пальцем в наряд, показавшийся лучшим по цвету. Охотно избавилась от прежнего наряда, тяжеленного и удушающего. Выбежала в зал, где её ждали провожатые: король прихлебывал нечто тягучее и темное из кубка, Вион ловко перебрасывал четыре яблока, глядя в окно и не обращая ни малейшего внимания на то, чем заняты его ладони. Доны болтали у столика, то и дело завистливо косясь на нэрриха.

– Надо же, вы правы, Вион, она умудряется переодеваться со скоростью, достойной военных условий, – отметил король и обратился к Зоэ. – Ты дала указания относительно ткани и покроя? Эти девушки будут шить для тебя и впредь.

– Нет, зачем мне так много платьев?

– Дворцовые правила требуют носить разное и блистать, – назидательно укорил король. – Бэль сама решит с платьями, пусть так. Идем, ты улыбаешься, значит, все пока удачно и можно гулять. Мы пройдемся до университета, там красиво и дорога не особенно длинна. Затем свернем к порту, доберемся до площади Филиппа. А дальше – как сложится.

– Если вы уже все важное сказали, зачем еще и выгуливать меня? – подозрительно прищурилась Зоэ.

– Вообще-то все наоборот, ты выгуливаешь меня, – серьезно уточнил король. – У нас с Бэль некоторые трения, особенно из-за визитов на площадь Филиппа. Приходится тщательно подбирать спутников. Ты расскажешь ей, что мы не буянили, не громили гостерии и не задирали стражу.

Зоэ с подозрением оглядела собравшихся. Виона, при длинной рапире и даге. Короля, вооруженного ничуть не хуже. Эспаду, выслеживающего полет яблок с зажатым меж пальцами малым клинком, похожим на граненую иглу. Одно движение, едва различимое – и самое крупное яблоко с хрустом вырвано из общего движения, пришпилено к стенке…

– А вы точно не станете громить и задирать? – нахмурилась Зоэ.

– Мы? Никогда, – глаза Эспады оказались темными, бешено-веселыми.

– Тогда ладно, – хихикнула Зоэ.

Ночная столица девочке понравилась до опьянения. Особенно широкая змея улицы, сползающая с холма к площади Филиппа. Из влажных, обильно политых и тщательно выметенных двориков стоялым киселем вытекала прохлада. Мостовая оставалась чуть теплой, густая зелень шуршала и дышала, камни стен помнили солнце и отдавали его доброту руке, гладящей их бока, заполированные временем. Фонтаны звенели и смеялись, и каждая капля в свете фонарей казалась истинным золотом, бесценным, не порождающим долгов и обязательств – только красоту и полноту души. Ночные цветы покачивали парадными юбками лепестков, источая ароматы и кокетливо вздрагивая от первого прикосновения волокит-мотыльков, явившихся на тайное свидание.

Во двориках томно вздыхали и иногда, разобрав слаженный стук подошв, негромко ругались и лезли в низкие и удобные окна, чтобы остаться неузнанными, незамеченными. Далеко за спиной, в ночи, угасившей даже самую ярую тягу к знаниям, пьяно подвывали студенты. Наверное, – решила девочка, – те самые медики, коих шуганул Эспада, еще когда показывал университет: неуемный дон Эппе уличил пьяных в расхищении какой-то жидкости «алхимической крепости». Эта жидкость вроде бы предназначалась для обработки ран и составления травяных капель… запах у неё был чудовищный, это Зоэ заметила сама и сразу. Король согласился и даже назвал запах еретическим, вознамерился было наказать недостойных, но те позорно сбежали через сточную канаву – прямо по грязи. Теперь, когда король и его свита далеко, видимо, студенты осмелились поверить в спасение и завыли с новой силой, пугая собак и вынуждая изощряться в сквернословии исполнителей любовных песен, не желающих соединять свой голос с подобным хором.

Над головой, совсем низко, беззвучным привидением явилась сова, напугала и сгинула. Зоэ охнула, сердце подкатилось к горлу и задрожало мелко, неровно: а вдруг неспроста явилась птица, беду пророчит? Как там Ноттэ? За день столько всего приключилось, подумать было некогда… а сейчас ветер сына заката – вот он, гладит по щеке, но не дарит покоя, даже поднял сову на крыло. Вион кинул на плечи Зоэ свой короткий плащ и сместился ближе, ободряя. Негромко стал рассказывать, как ночью его вел по городу сын заката, помнящий столицу двухвековой давности…

Король не мешал рассматривать все и без ограничений, предоставив нэрриха заботы по охране гостьи. С Вионом было почти так же замечательно, как и с Ноттэ. Ему можно верить: он не дворцовое порождение, не интриган. Он вполне даже друг.

– Я очень боюсь за Ноттэ, – шепотом призналась Зоэ, переборов страх от встречи с совой, заставившей забыть о красоте города и вернувший к мрачным мыслям. – Если там правда чума… ну, в долине.

– Ноттэ из всех нас один и может понять, что надо делать, – заверил Вион. – Прочим не интересно вмешиваться и непосильно совладать. Взять хоть Эо, ты не знаешь его. А я знаю. он силен. Несколько лет назад я пытался податься к нему в ученики, умолял, вспомнить неловко…

– И что?

– А то, что я совершил подлость, – нехотя признал нэрриха. – Он сказал: наймись к патору и сделай, что он велит, тогда приму тебя. Я дал клятву вслепую, вот до чего хотел угодить учителю! Оказалось, нанялся убивать Ноттэ.

– Так не убил же! – девочка от души пожалела загрустившего Виона, погладила по руке.

– И я о том же, – лукаво улыбнулся он. – Ноттэ живучий и умный, он придумает, как совладать с бедой.

– А кто станет помогать? Эй, разве можно не спасать, когда кругом мрут и страх сплошной – чума.

– Эо не стал бы, ни за что, – сухо ответил Вион, – теперь я понимаю. Он лет десять назад сильно повздорил с королем островной страны. Вроде бы имелось некое прямое оскорбление, но кого и кем, не ведаю. Дошло до того, что люди решили убить Эо, оплатили это дело золотом, и щедро. Мы, нэрриха, успеваем увернуться от стрелы, от арбалетного болта. Но пуля… Его разозлили и вывели под прямой удар дюжины мушкетов.

– И что? – шепотом выговорила Зоэ.

– И никто не знает, что, – развел руками нэрриха. – Двенадцать трупов стрелков, пять лет отсутствия Эо и любых упоминаний о нем. Три загадочных отравления в королевской семье на островах, и еще два подозрительных падения с лошадей на охоте, оба раза – сломанные шеи. Мы, нэрриха, полагаем свою жизнь ценной и не любим даже думать о её конечности. Особенно – некоторые из нас. Эо, как мне представляется, не просто обозлился. Он испугался.

– Испугался?

– Ощутил уязвимость, – уточнил Вион. —Если я прав, происходящее в долине – его вина и хуже, месть всему роду людскому. Решил нанести удар первым…

– Как же можно, всем – из-за одного какого-то злодея? – побледнела Зоэ, замирая на месте. Мостовая словно бы остыла вмиг, а ночь потемнела и нахмурилась.

– Мы на перепутье, – тихо и грустно молвил Вион, останавливаясь у развилки двух уличек, широкой и узкой, и с сомнением всматриваясь в пляшущие тени факелов. – Он ощутил и выбрал. Ложно, зло… но осознанно. Страх сильных ужасен, теперь я вижу.

Король, вроде бы и не слушавший разговора, оказался рядом, положил руку на плечо Зоэ. Утешая, погладил по голове, по длинным распущенным волосам.

– Мы на перепутье, – повторил он эхом, отворачиваясь от узкой неосвещенной улочки. —Башня желает уничтожить ересь, даже если вместе с ней уйдут и нэрриха – древнее чудо, мостик меж привычным миром – и неведомым, запредельным для людей. Башня жаждет прироста власти… и мне предлагает так много, что грех отказаться. Преследования богатых еретиков в считанные месяцы наполнят казну, укрепят власть и избавят от трудностей с усмирением диких баронов и даже грандов, возомнивших себя равными королю. А как пополнится галерный флот! Опираясь на церковь, мы сомнем городские вольности севера и уничтожим эмират юга, последний на этом берегу… Я стану великим королем, так почему бы мне не согласиться с заманчивым предложением?

Зоэ совсем заледенела. По спине, прижатой к теплому королевскому боку, поползли мурашки. Ноттэ спасает людей, в долине чума. А тут, в столице, хладнокровно решают: нужен ли сам Ноттэ? И даже: насколько выгодно его предать и убить…

– Если бы я согласился с Башней, мы не гуляли бы и не смотрели ночной город, – король нагнулся, зашептал в ухо. – Видишь ли, Ноттэ оставил нам труд своего учителя, человека и настоящего гранда Башни. Многое, написанное стариком, кажется ересью и даже бредом. Но отмахнуться не получается, хоть я и пробовал. Теперь мы думаем. Зимой Бэль потеряла ребенка и чуть не сошла с ума. Башня не помогла, не справилась. А ты в один день вернула ей покой и улыбку, настоящие, не показные. Между тем, с точки зрения патора ты – жутчайшее проявление бесовства, подлежащее искоренению. Но я желаю быть мужем здоровой Бэль, тем более теперь, когда увидел лицо её безумия. Значит, ограниченная и подконтрольная ересь лично мне пока что выгодна, а королеве целительна. Раз так, ересь ли ты – это еще вопрос.

– И что дальше? – испуганно пискнула Зоэ.

– Дальше, – король указал вперед, – площадь. Род Траста с этим местом связан прямо-таки мистически. Идем, мы точно подгадали время.

– Значит, у нас не просто прогулка.

– Боже мой, где ты видела отдыхающих королей? – усмехнулся Бертран. – Как однажды сказал злоязыкий насмешник Ноттэ, мы даже спим в короне и, пьяные до бессознательности, подаем благочестивый пример борьбы с бесовством, но никак не выказываем слабость.

– А сейчас что вы… подаёте?

– Там будет видно. Но Эспада, полагаю, постарается подать барашка на вертеле.

Король подмигнул, прихватил за плечо и повел на площадь, поглядывая по сторонам и беззаботно посвистывая. Зоэ ежилась, опасливо озиралась и примечала: доны теперь следуют за его величеством вплотную, прикрывают спину, заслоняют с боков. Вион, наоборот, отстранился от группы и шагает сам по себе, вроде бы рассеянно изучая окна домов и крыши, теряющиеся в сумраке.

На площади, вопреки позднему времени, оказалось людно и шумно. Шагающий первым, заслоняющий половину обзора Эспада раздвигал и отталкивал людей. Он не церемонился, сквозь зубы изобретательно поругивал зевак. Королевского пса то ли узнавали, то ли понимали по тону бесполезность споров, но уступали сразу, да еще и кланялись, торопливо двигались подальше… и лишали дона Эппе шанса толком ввязаться в ссору.

Эспада прошел вдоль домов, выбрал заведение, подходящее по одному ему ведомым признакам, и уселся за стол, демонстративно лязгнув кинжалом. Зоэ упала на лавку там, куда толкнул король. Девочка не сомневалась: вокруг имеются люди, оберегающие короля тайно и достаточно усердно. Вон хоть эти – за соседними длинными столами: подозрительно трезвые и опрятные люди, все как на подбор без украшений, но с достойным оружием и мрачновато-серьезными лицами.

Из сумерек явился Вион, устроился напротив короля. Он беззаботно улыбался… и не забывал присматривать за площадью.

– Люблю этот город, – с неподдельным восторгом сообщил нэрриха. – На островах грязно, на севере и того хуже, грязно и вонюче, уж простите за прямоту. Люди не моются и не желают слышать о разумных ограничениях, налагаемых жизнью в больших городах. Но Эндэра иная, здесь я дома, здесь мне хорошо.

– Должен признать, заслуга нэрриха велика в нашем особенном положении и необычных для верующих в Башню традициях, – поддержал тему король, нагло оглаживая необъятный зад дородной хозяйки гостерии, поросячьи похрюкивающей в ответ на приставания. – Всем вина, лапушка, ну и прочее, как обычно. Моему любимому псу кинь самое недожаренное мясо, какое есть.

Эспада зарычал, подтверждая особый заказ. Женщина еще немного похрюкала и поплыла прочь, качая бедрами и норовя задеть всякого гостя, провоцируя новые хлопки по заднице – и новые заказы… Вион скривился, усмехнулся и вернулся к разговору.

– Город строили южане и, хоть вы полагаете их еретиками, не разрушили и не забыли созданных ими умных устройств.

– Зоэ гуляет сегодня босиком. И ничего, камни без слизи и грязи. Это ведь Атэрра! Здесь мостовые блестят. Зато Тагеза старается угодить Башне, там по имя божье разрушили всякую ересь, каменную, глиняную и деревянную, – согласился король, – и теперь воняют непередаваемо. Только это не грех, их ставят нам в пример. Сам патор велит на проповедях: не мойтесь, святость убудет. Но мы привыкли мыться… Это несколько портит наши отношения с севером, зато открывает возможность общения с югом и востоком. Оллэ приложил немало сил для постепенного создания нынешнего порядка. Дед Изабеллы считал советы старейшего нэрриха глупыми, закон о службе по канализации, поддержанию и расширению её в новых кварталах подписал в глубоком подпитии, если уж излагать историю по правде, а не по легенде. Но мы благодарны ему и за это, мы видим разницу: вне полуострова люди мрут к тридцати-сорока, а наши беднейшие подданные обычно доживают до пятидесяти, некоторых же грандов следует признать исключительной древностью, я знаком с двумя восьмидесятилетними, они почти нэрриха по длине жизни. Помнят моего прадеда…

Три расторопные девушки, пухлые и румяные, по сложению видно – родня хозяйке, принесли вино, хлеб, здоровенную общую емкость с чечевичной похлебкой и небольшие мисочки для каждого гостя. За едой разговоры продолжили плестись неторопливо, вели его почти все время двое – король и нэрриха. Они обсуждали способы врачевания на севере и медицину южан, сложности получения книг из эмирата и слабость новых переводов. Зоэ заскучала, слушая малопонятное. Стала поглядывать на Эспаду: он тоже тосковал, и от безделья играл с тонким ножом, добытым невесть откуда.

– Лезвие танцует, – шепотом похвалила Зоэ. – А я не умею танцевать с оружием, я даже с веером не очень, только разок и пробовала.

– А я не умею без оружия, – дон оскалил острые звериные зубы, добывая из воздуха еще один нож. – Иной раз проснусь… а я голый: ни ножа, ни рапиры, аж стыдно.

– Так рубашка есть, одеяло, – шепотом подсказала Зоэ.

– Без оружия он голый, – отвлекся от своего разговора король. – Оллэ навещал нас лет пять назад, сказал, это особый род заболевания, но лечить не стал. И учить – тоже, мы даже поссорились. Мог ли я предположить, что вижу его в последний раз? Что переживу воплощенную вечность и не сочту это правильным…

Бертран поморщился, в три глотка допил вино, оттолкнул кубок. Деловито хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание – и стал рассказывать, явно для Зоэ, о сегодняшнем вечере: в городе празднуют именины Хуаны Тагезской, покойной матери королевы. По такому случаю её величество расщедрилась и милостиво выделила городу пороховые шутихи и весьма дорогие, ввозимые с далекого востока, «огненные фонтаны».

– Праздник будет здесь? – поразилась Зоэ.

– На реке, – король указал в сторону улицы, ныряющей с площади вниз, к порту. – Но я не люблю толкаться в толпе, что за нелепое ребячество.

– Да, было время, – вздохнул Эспада, подмигивая девочке.

Зоэ поняла: прежде «ребячество» случалось, и не раз. Она собралась было уточнить, нельзя ли ей хоть одним глазком поглядеть на огненные фонтаны – но не успела.

Ветер вздохнул и замер, насторожился. В гулкой тишине, внятной для Зоэ даже здесь, в шуме предпраздничной площади, все громче и злее вздрагивали бубенчики. Качались, бились горячечным ознобом, плакали, приневоленные отмечать чей-то уверенный шаг.

Звяк-цок-звяк! – эхо задыхается, зажатое в тесноте улочки, что норовит тайком выскользнуть из сумерек прямиком на площадь.

Звяк-звяк-цок-цок-цок! – просторнее и смелее отдаются первые шаги по камням площади Филиппа. И разговоры стихают, и люди теснятся, помимо воли освобождая место, хоть идущая еще не обозначила себя – просто принесла кольцо с бубенцами, укрепленными в многочисленных круглых вырезах древесины.

Цок-щелк-звяк-цок… Подковки башмаков попробовали камень и сочли отзывчивым.

– Она же… – задохнулась Зоэ.

Король обернулся, впился взглядом, без слов вопрошая: «Что она? Начала – так продолжай»…

– Она лгунья, – шепотом возмутилась Зоэ, сжала кулаки и почти неосознанно привстала из-за стола. – Прикидывается полной, а сама-то пустотопка! Ну как объяснить? Это не для слов, совсем не для слов, и допускать такого нельзя! Бессовестная гнилая подделка и… еретичка, вот! Бесовка она, разве вы не слышите? Эта… выродиха.

– О! – восхитился король, быстро глянул на Виона. – Проводи нашу святую, пусть разберется вблизи, что именно не так. Зоэ, с этим можно разобраться?

– Ха! – в голове сделалось пьяно и спокойно, звук чужого приготовления к танцу более на довлел, лишившись тайны и с ней – власти. Он требовал распрямиться, вскинуть голову и ощутить волосы – живыми, шевелящимися, текущими по спине змеями.

– Я оставлю тебе самый сырой кус мяса, – одобрительно оскалился Эспада.

Зоэ резко выдохнула, все хуже осознавая свои действия. Она слышала пульс в ушах и еще, отдельно, гулкую пустоту – там, в круге примолкших людей. Зоэ была слишком мала для танца, она умом понимала это… и не желала быть умной, и позволяла ночи влиться в сознание, вытеснить разум. Не до него! Спутанное, испуганное недоумение ветра иглами льда колет виски, свистит в ушах. Ветер сбит с толка, обманут…

Зоэ безразлично к титулу вцепилась в рукав королевского камзола, перебираясь через лавку. Вроде даже выругалась, и Эспада засмеялся громко, словно залаял. Но – и это не важно.

Босые ноги Зоэ тихо шлепали по камням, её рост не позволял видеть ничего, кроме людских спин. Ветер стонал, ворочался, но не покидал площадь – прямо-таки погибал…

Гниль, вот что душило вольный ветер. Всюду в ржавых лужах теней – эта гниль, дурно пахнущая, липкая. Весь город сделался ловушкой, и не осталось ни единого надежного камня на скользкой мостовой. Зоэ остро пожалела: не выбрала она к платью башмаков, способных звонко цокать, рисовать звуком дорожку шагов. Но и это – не важно. Пусть пустотопы возвеличивают шумом свое ничтожество. Полнота – это не платье и башмаки, не юность и красота, но нечто иное, внутреннее. Как боевой клинок, полнота упрятана в ножны обыденности, она являет себя лишь для дела. Сейчас – время. Больше-то некому…

Зоэ топнула, резко выпрямилась, отбросив мимолетную злость. Провела пальцами по распущенным волосам, помнящим свободный ветер.

В круге внимания толпы всхлипывали бубенчики – непрерывно, затравлено. Бились в ловушке деревянной оправы, отмеряли ритм для пляски, уже готовой сорваться из своей изначальной неподвижности. И тогда ветер окажется вынужден ответить, так он вплетется в танец помимо собственной воли, совсем теряя свободу.

Зоэ вздохнула, тряхнула волосами, отгоняя чужое влияние. Камни под ногами – гладкие и сухие, на площади пыльно и тепло. Гниль? Нет её!

Пальцы ступают мягко, пятки едва касаются мостовой. Зоэ плывет, скользит – все быстрее. И нет помех на пути, люди оборачиваются, расступаются… толпу словно ножом взрезают! Полнота копится, и потому люди замечают её и вытесняются оттуда, где площадь – заполнена.

И это правильно, ведь ей, наполненной, надо туда, к – безмерно, бесконечно пустому месту чужого ложного танца. Это очевидно и это теперь – главное.

Бубенцы смолкли, башмаки взрослой плясуньи первый раз опробовали ритм, цокнули по камням – и споткнулись на полудвижении. Правый жалобно цвиркнул носовой подковкой.

Зоэ вошла в круг, созданный толпой – и увидела плясунью лицом к лицу. Та недоуменно глядела на выявившуюся из ниоткуда, из сплошной толпы, голенастую невзрослую девчонку в волнующемся платье – синем, как полуденное море… Коридор за спиной Зоэ пропал, кольцо людей сомкнулось и стало единым, готовым дышать в такт. Но теперь толпа видела двоих – и сомневалась: кто именно ей интересен?

Зоэ скинула с плеч шаль, завязала на поясе, покрепче, для проверки дернула узел – и, уперев кулаки в бока, повела плечами. Вздернула подбородок. Мол, зря ты пришла, здесь моё место и вся площадь – моя, даже не зарься.

Взрослая плясунья тоже вздернула подбородок, на лице обозначилась брезгливость. Она зацокала подковками, надвигаясь и норовя вытеснить из круга, вмять в вал людских тел – и так, грубо, избавиться он малолетнего недоразумения. Плясунья была красива, молода. Каждое её движение имело отточенную и однозначную окрашенность опытом и стилем, в котором не бывает разночтений и вариантов. Именно так учат на острове Наяд, – мысленно отметила Зоэ, успевшая насмотреться на подобное. И еще подумала: Ноттэ прав, оплаченные золотом уроки не раскрыли душу, но и ошибся нэрриха не меньше: учителя не погасили в своих ученицах врожденный дар. Вот совсем рядом – плясунья, она пришла на остров жадной и ловкой воровкой, после обучения там она осталась такой же, и такой она вышла на площадь сегодня. Ведь точно знает, подлая, во что ветру обойдется внимание к танцу!

Гибкая рука взрослой плясуньи взлетела, ладонь раскрылась и выпрыснула в ветер щепоть ядовитого безумия. Женщина полагала себя на этой площади – королевой, а ветер был рабом её, еще не клейменным, но в мыслях уже обреченным служить отныне и впредь…

Фигуристая плясунья давила презрением, протыкала рапирами опущенных ресниц, норовила показать себя – взрослую, яркую, привлекательную… и затмить мелкую, никчемную соперницу.

Зоэ не тратила себя на злость. Просто знала свое право и место на площади. Не столь явное, она еще ребенок, у неё нет звонких башмаков и кольца с бубенцами. Но разве это – важно? Зоэ прикрыла глаза, изгоняя сомнения, доверилась чутью и душе. Вдохнула ветер, объединила его свободу – и свою. Не двигаясь, дождалась, пока плясунья надвинется вплотную, со своим наглым цокотом, с жадностью и гневом на искаженном лице… такая она была похожа не на королеву – а лишь на потную фыркающую кобылу… Осознав точность сравнения, Зоэ рассмеялась! Змеи её кудрей шевельнулись, обретая живость и силу.

Зоэ мягко, кончиками пальцев, прихватила край деревянного обруча, когда тот уткнулся в плечо и толкнул тело прочь из круга. Ноготь Зоэ щелкнул по бубенцу, словно подмигнул ему, облизанному огненными бликами. Зоэ резче качнула кольцо, подправила ритм.

В толпе зашумели, прямо за спиной кто-то – Зоэ сразу решила, что Вион – хлопками ладоней повторил и укрепил новый ритм. Взрослая плясунья прикусила губу, поморщилась, дернула кольцо, норовя отнять и его, и право выбирать рисунок танца. Бубенцы засмеялись, часто-часто залепетали, Зоэ раскрыла цветок свободной руки, вырастила до самого дневного зенита, привстала на цыпочки, ощущая тепло – и щедро даря толпе…

И люди первый раз отозвались нестройным еще, смутным «ох!». Волна вздоха прокатилась, обдала затылок жаром, добавила сил, помогла поднырнуть, прокрутиться вьюном… и вывернуть деревянный обруч из жесткой, судорожно сжатой руки плясуньи. Соперница охнула, отшатнулась, башмаки клацнули два шага назад…

Женщина зачерпнула ночь плотно сжатыми горстями, потянулась к гриве притихшего ветра – чтобы наспех, пока он не очнулся, вплести обман.

Зоэ не обернулась. Она шла через круг танца, более не замечая пустотопку. Зоэ дышала ветром и бережно, по перышку, рисовала его крылья… Вот замерла, выбрав место, закинула руки назад, медленно выгнулась. Лопатки, а затем и локти, сошлись за спиной, делая крылья явными – зримыми толпе. Зоэ ощутила в себе готовность к полету…

Медленно, мягко, Зоэ стала разгибаться, высвобождать крылья рук. Трепетные пальцы играли с бликами света, наполняли готовый родиться танец – огнем. Люди не смели вздохнуть, а Зоэ не спешила сорваться с места: складывала крылья, обнимая ладонями плечи, и расправляла их, изгибаясь. Вот всё тело первый раз скрутилось вьюном, юбка взволновалась синим морем, спокойным и летним…

Бубенцы сделали свое и теперь не помогали – мешали! Зоэ, не глядя, бросила звенящий круг в толпу. Она почуяла, как взметнулись руки, много рук – ловить подарок… и сделала первый шаг, пружиня и приседая. Рука прихватила юбку у колена, вторая проследила линию вытянутой, до самого кончика пальца напружиненной, ноги, скользящей по камням…

Второй шаг расширил пространство свободы. И – разогнуться, вырасти, поделиться мечтой о полете… Толпа поймала ощущение, вздохнула – готовая мечтать. И Зоэ осторожно, стараясь не расплескать чашу внимания, шагнула, и снова шагнула – вперед, к середине круга. Там Зоэ развернулась и по-королевски кивнула сопернице, предлагая продолжить спор.

Мельком, холодея, Зоэ отметила и постаралась забыть, чтобы не удивляться, не сбиваться с настроя: Как же так, не Вион ей хлопает, это Эспада! И скалится он так – словно Зоэ и есть сырое мясо, и съесть её надо прямо теперь. Глаза у королевского пса бешеные… даже дышать больно, лучше вовсе на него не глядеть.

Взрослая плясунья фыркнула, передернула плечами и отступила на шаг. Насторожилась, предпочла нырнуть в толпу и сгинуть, чтобы вернуться позже и без помех довершить начатое. Она знает: ночь длинна, праздник еще закипит в полную силу, и тогда новый круг соберет готовых восхищаться и ловить ветер…

– Я не отпускала тебя, – процедила Зоэ, резко выбросила вперед руку, прицелила указующий палец в спину пустотопке. – Отдай то, что не твое. Слышишь? Отдай!

– Не мое, так и не твое, – отозвалась плясунья, дернулась, быстро обернулась… поймала взгляд Зоэ и уже не смогла порвать нить звенящего соперничества. Попыталась наугад подать знак кому-то в толпе. – Пошла прочь, маленькая побирушка. Здесь тебе не подадут.

Зоэ рассмеялась, резко согнулась, округляя спину, целясь сложенными крыльями рук в мостовую, глядя на остывшие её камни… Затем гибко выпрямлялась, руки устремились выше, выше… Ветер следовал за танцем, гладил щеку. Вместе с его незримой ладонью разгоряченное лицо Зоэ поворачивалось вправо, а спина все еще хранила изгиб, пока крылья не расправились окончательно – порывом, вытягивая тело в струнку.

Руки нащупали край платья и поддели, теперь волна не просто качнулась, но стала биться, снова и снова рождаясь и протекая синим шелком.

«О-ле!» – выдохнула толпа, радуясь началу главного танца – яркого, горящего. Без подкованных башмачков Зоэ приходилось рисовать весь ритм щелчками пальцев. Но это было нетрудно, площадь дышала тем же ветром – и свобода его росла, и он, отрастивший крылья, уже мог взлететь, умчаться над крышами к дальнему ночному морю, черному и серебряному…

Но отпущенный на волю ветер не уходил, гладил волосы, уговаривал продолжать танец: он желал познакомиться.

Зоэ ощущала, как горит румянец, как ноги делаются легче с каждым движением. Шелк платья взлетает к самому лицу, и толпа ворочается, целиком принадлежа танцу и плясунье. Вся площадь – блестящие глаза, широкие улыбки, жадные вздохи, вскинутые руки… Кричащая, пестрая масса, вязкая… и само время теряет смысл. Мир меняется, ночь наполняется серебром смеха и жаром дыхания. Кажется – пальцы ступают по лепесткам пламени, ладони гладят гриву ветра. Пока что незнакомого…

«Ах!» – выдохнула толпа, когда Зоэ прокрутилась, заставила платье взлететь и сразу обнять тело плотно, всеми складками… Ветер виновато промолчал, он был чужой этой доле круга – а ведь Зоэ начала опрос с родного для Ноттэ направления! Но сейчас в волосах плетется, обдувает щеки кто-то иной, он – не ближний родич сына заката. Зоэ тихонько вздохнула, шагнула по солнечному кругу и снова закрутилась, поклонилась соседнему ветру, подставляя лицо и раскрывая крылья рук. И – снова пусто. Это не он, полузнакомый, однажды отозвавшийся западный. Еще шаг, вращение… нет ответа. Снова шаг, но молчит и северный, хотя он друг капитана Вико…

Зоэ делала новые шаги, вкручиваясь в ветер и не ощущая ответа, и всякий раз задыхалась от предвкушения… Не получив ответа, на краткий миг изнемогала от острой усталости, но без остановки снова ныряла в круговерть солнечного колеса. Смазанная толпа замечалась лишь искрами бликов в глазах… Зоэ продолжала искать, ощущая себя травинкой, готовой трепетать от слабого дыхания – но пока что прямой, как пика.

Молчит ветер, остается незнакомцем. Зато круг бубенцов, зажатый в зубах неугомонного королевского пса, заходится загнанным сердцем. Бьются, кричат – и помогают дозваться, дотянуться. Еще один пустой шаг – к востоку, и еще… Вот теперь – чистый восток. Краем глаза Зоэ видно, что взрослая плясунья, как надетая на штырь механизма стрелка часов, дергается, кусая губы – и против воли поворачивается на месте, провожает взглядом чужой танец. Еще шаг, очень трудный, он дался куда дороже всех предыдущих.

Волосы Зоэ взвились вихрем, сама она вскрикнула и поникла, сжалась в комок на мостовой, накрыв голову ладонями… и гибко, преодолевая силу встречного ветра – выпрямилась!

Зоэ смотрела в лицо ветра, ловила его в объятия рук, дышала в полную силу. Живые змейки волос трепетали мягко и мирно – они не ядовиты… Ветер это чуял, радовался, прочесывал кудри частым гребнем. Узнанный, он радовался узнаванию!

Бубенцы последний раз звякнули… смолкли.

Ветер прощально коснулся щеки Зоэ, благодаря за танец, и побежал вдаль – за реку, за перелесок. Ветер взвился над скалами, ночной птицей умчался к неблизкому для него, юго-восточного, морю…

Толпа зашевелилась, время восстановило свой ток, звуки обыденности сделались внятны. Взрослая плясунья, сжавшись в комок и накрывшись шалью, выла на одной ноте. Дрожащие её руки часто вытирали нос, пачкались в обильно капающей крови.

Зоэ ссутулилась, повесила голову… нащупала узел шали на талии и расслабила его. Шагнула ближе к толпе, усомнилась… и всё же на ощупь приняла кольцо бубенцов от оскаленного, сыто взрыкнувшего Эспады. Презрительно фыркнула, задумалась на миг. Отдавать пустышке такую настоящую вещь? Да никогда!

На плечи легли ладони Виона – он оттер королевского пса, защитил от толпы, и от него, жадного и опасного.

– Идем, – шепнул Вион, подхватил на руки и понес через толпу, старательно и неловко расступающуюся. Люди благодарно кивали, не решаясь передать в словах радость, опасаясь вздохнуть – и задуть отсвет живого танца…

Король возвышался над площадью, как капитан на мостике! Он стоял на скамье, водруженной на стол, и наблюдал происходящее в подзорную трубу. Едва танец закончился, а Вион вынес запыхавшуюся Зоэ из плотной толпы, король спрыгнул на стол, а оттуда на мостовую. Дождался, пока доны переместят мебель в надлежащее для продолжения ужина положение.

– Определенно, ты интересная куколка, – глаза Бертрана горели хищно. – Садись, тебе нужен отдых. Как-никак, переплясала не случайную девку. Этот ветер должен был достаться Башне, но патор теперь молится во дворце, и для нас его молитвы, – король благочестиво сложил руки, – воистину божья помощь. Тагеза не в деле, багряные не в деле. Могу порадовать Бэль. Утром поедешь с моим псом Эппе, Вионом и Вико туда, не знаю куда… Но ты-то знаешь, правда?

– Догонять ветер, – кивнула Зоэ, виновато моргая и краснея. – Вот еще беда… Я думала, он совсем отпустится, а ведь нет! Волосы помнят прикосновение.

– Он не дурак, разбирается в… волосах, – хмыкнул король, намотав на палец длинную прядь и не отпуская, словно и он запутался, и ему тоже не отделаться от волшебства танца…

Глава 13. Самая темная ночь

Ноттэ настоял на сытном ужине, поданном прежде всех и всяческих обсуждений. Он желал отдохнуть, обдумать события без спешки и разговоров. Зачем перебирать дурное с ноющим от голода животом? Слуги скользили без единого звука, стараясь не глазеть на герцога и тем более не замечать южного еретика, самым бессовестным образом усевшегося за стол рядом с племянником короля и даже – о, ужас – упомянувшего перед тем своего ложного бога…

Герцог выслушал короткую молитву Факундо, серого от усталости, но упрямо явившегося вместе с землисто-бледным графом Пармой. Носилки ждали обоих у порога, пройти пешком от особняка до соседнего дома пока не мог любой из больных, хотя Ноттэ истратил время и силы на лечение графа, изгнав из комнаты свидетелей. По завершении дела уверил всех: Парма наверняка останется жив и уж точно отныне не опасен, то есть – не заразен.

Хосе тоже был здесь, и дрожащей рукой перебирал перья, снова и снова поправлял чернильницу – его, знающего о деле достаточно много, усадили делать записи для герцога, если тот пожелает. Рядом Энрике безмятежно ждал подобных указаний от гранда, и, словно двоих писарей мало, на полу, скрестив ноги, разместился прибывший с мирзой южанин, тоже с очиненным пером и листком, укрепленным на жесткой подкладке…

Пока обед длился, писари отдыхали. Но затем Ноттэ, окончивший трапезу первым, начал негромко диктовать, емкими фразами описывая события от самого их начала, желая создать единую картину произошедшего. Прочие продолжали ужин и по мере надобности дополняли деталями историю. Герцог без смущения признал: да, получил письмо от дядюшки и готовился к войне с югом. Мирза повел плечами и кивнул: все верно, тридцать тысяч сабель ждали приказа о начале штурма перевала, Эо обещал выгодное предательство и легкую сдачу крепости Тольэс. Факундо виновато глянул в потолок, испрашивая прощения у незримого всевидящего – и подтвердил вслух наличие тайного замысла об использовании болезни в целях изменения хода войны. Ноттэ изложил свои наблюдения относительно места возникновения чумной заразы и путей её распространения. Добавил, что приложит все силы для одоления недуга. Внимательно оглядел собравшихся.

– Старые кривотолки и тайны мы исключили. Пора отсылать прочь лишних людей и создавать новые недосказанности.

– Иначе никак, – усмехнулся герцог. – Погоди еще, хотел бы знать под запись напоследок: велик ли уровень опыта Эо?

– Сложный вопрос. Он накопил раха, запас огромен, и я понимаю его источник, что пугает меня всерьез. Эо смог впитать то, что утратил Оллэ… Этот запас дал ему немалую силу, но был за время насаждения болезни в долине частично истрачен. Потому я, устранивший Эо и впитавший его раха, получил не так и много, лишь остаток сил. Видно, пора мне вслух оценить и его, и еще то, что вы, по нашему примеру, именуете кругами опыта. Начиная с седьмого, развитие не сводится к накоплению знаний или навыков. Седьмой круг – нечто вроде вершины гор, куда нэрриха может добрести, опираясь на посох опыта. Далее ему откроется иной путь, станет посильно слияние со своим ветром, теперь я отчетливо вижу… Но, чтобы перейти к высшим уровням развития, надо иметь полную душу. Эо истратил себя на ненависть и жажду власти, то и другое подобно камню на шее. Эо не смог подняться выше и в общем-то… тонул? Погибал. Он не мог удерживать раха, словно раненый человек, теряющий кровь и не способный залечить рану. Но всё же, если оценивать его силы на момент гибели условно и примитивно, со всеми оговорками… Я принял достаточно, чтобы ощущать себя в седьмом круге по опыту и даже в восьмом – по накоплению раха и потенциалу развития. Эо был духовно «шестеркой», по опыту мог претендовать на большее, а раха накопил еще на два-три круга сверх возможностей, ограбив, как я ощущаю – по крайней мере двоих, в том числе Оллэ. Уровень последнего лишь по духовной составляющей на два-три круга выше любого из нас, живущих ныне.

Писари заскрипели перьями, внося последнюю запись. Передали листки, последовательно сверенные и подписанные грандом, герцогом и мирзой, указавшими помимо своих титулов и полное расположение друг к другу, готовность далее решать дело миром и без обид. Факундо чуть подумал и жестом предложил Ноттэ тоже поставить роспись.

– Нэрриха не владеют землями и не имеют власти над людьми, – улыбнулся Ноттэ, рисуя замысловатый и безупречный знак своего ветра.

– Но в этот час ты – наше единственное провидение, – грустно улыбнулся гранд. – Я желал бы иметь подтверждение своим словам.

– У-у, к святым меня еще не причисляли, – прищурился нэрриха.

– И не жди, разве что посмертно, как мученика, – урезонил Факундо, откинулся на подушки и прикрыл веки.

Это была последняя фраза гранда, доступная слуху писарей и иных людей, сочтенных посторонними. Их выдворили из зала, напоследок поручив неустанно следить друг за другом и так исключить подслушивание… Хотя всякому известно: нельзя услышать того, что желает сокрыть нэрриха большого опыта.

Ноттэ помолчал, изучая лица оставшихся за столом, ободряюще улыбнулся хмурому Кортэ, ни звука за вечер не проронившему.

– На правах провидения заявляю: предстоит исполнить как можно скорее и полнее два дела. Мирза Абу – любимый ученик Оллэ в этом поколении людей, а тем, кого мы любим и ценим, мы отдаем толику души, это одинаково для людей и нэрриха. Не менее важно и другое: Абу с раннего детства стал последователем южного учения о священном танце, дарующем благословение и здоровье. Вы, гранд, можете полагать сей танец ересью, но уверяю вас, в исполнении людей верующих он – действует, поскольку является наиболее верно отлаженной формой молитвенной отрешенности. Если вы допустите такое, я просил бы разрешения для Абу и его людей исполнить танец на восходе, на площади перед замком. Это сильно облегчило бы иные мои задачи.

– Еретическое действо сопровождается воззваниями вслух, выкриками?

– Можно ограничиться ритмом, музыкой без единого слова.

– Но и этого Башня не простит мне, – гранд мрачно покосился на мирзу. – Будет прочтена проповедь, мы совершим молебен. А затем просто не заметим некоторых действий, сочтя происходящее следствием болезни, ввергающей людей в предсмертные судороги.

– Мудро, – прошелестел Абу, кланяясь гранду. – И я признателен за право оказать помощь. Можете не сомневаться: после мы останемся на площади, будем ухаживать за больными, мои люди имеют познания во врачевании.

Гранд едва заметно кивнул, признавая предложение приемлемым. Ноттэ допил вино и поглядел на сына тумана.

– Прочее я не хотел бы даже обсуждать. Это дело для нэрриха и плясуний, его итог, если всё пойдет гладко, снимет… проклятие, наложенное на долину безумцем Эо. В наилучшем случае больные, которые доживут до завтрашнего вечера, спасутся. Чума сгинет и еще много лет будет обходить долину, даже приключись страшнейший мор за перевалами.

– Твой нынешний уровень не позволяет совершить подобное, если я верно понял пояснения, – предположил Абу.

– Именно так. Но я обозначил в точности то, что намерен исполнить. Иных путей не вижу. От вас требуется немногое: не мешайте. Могу добавить еще… лично от себя, – тихо, нехотя, вымолвил Ноттэ. – Не стоит думать: чуму принес нэрриха и, значит, подобные ему виновники наших бед. Эо не владел землями и даже не потратил своего золота, ни единого эскудо! Всего лишь пообещал каждому из вас то, чего вы тайно желали. И вашим золотом, вашими людьми, вашими связями наворотил такое… неисправимое.

– Весьма похоже на бесовство, происки нечистого, – без радости указал гранд.

– Именно. Потому я желаю дать объяснения, но никак не оправдания. Всякий бес ничтожен, пока праведник крепок в убеждениях и чист душой, даже маджестик не оспорит такого утверждения. Кто мешал соблазненным Эо людям отказаться, всем вместе или хотя бы одному из получивших предложение, бесовское и отвратительное по сути и средствам?

Мирза рассмеялся, быстро закивал, подтверждая упрек. Уточнил: золото для оплаты затеи Эо с наймом войска текло из казны эмира, не украденное, но выданное охотно и осознанно. Нэрриха не туманил сознания и не искушал, его слов ждали, его замыслу оказали самый теплый прием. Герцог вздохнул – и подтвердил своё желание захватить эмират и перегнать в Сантэрию лучшие табуны южных коней.

– Ты собрал здесь людей, способных понять и принять непосильное, хотя бы потому, что в шаге от каждого из нас стоит смерть. Но вне этой комнаты будет сказано иное, – сухо отметил гранд. – Башня вслух не признает ошибок, бесовство станет клеймом для нэрриха, Эо пребудет в памяти породителем чумы, тень его деяний падет на всех детей ветра. И королю, и патору Эндэры, нужен юг: там слишком много выгод… и мучеников, их страдания предаются огласке и поощряются, укрепляют веру. Здесь я готов сказать: вся политика – бесовство. Иного нам, наделенным властью людям, не дано.

Кортэ скрипнул зубами, по его лицу было отчетливо заметно едва сдерживаемое озлобление. Ноттэ подумал: наверняка сын тумана снова задумался о пользе золота, отделяющего нэрриха крепостным валом равнодушия от людских бед и людской неблагодарности, а заодно – от мстительности и клеветы. Так начинал Эо. Копил обиды и все более ужасался дикости рода людского… Дикости, растущей год от года и век от века вопреки усилиям Оллэ и иных старших, пытавшихся сберечь знания и вразумить правителей. Но война сделалась не случаем, а повседневностью. Люди перестали бояться смерти: их жизнь тяжка и ужасна, уход из бытия – избавление, Башня именно так и говорит. Голод знаком почти всякому, болезни выкашивают города, грязь прирастает, книги горят на кострах…

Таково новое время, когда разрозненные племена и народности жутко и методично, не думая о цене, о крови и боли – сшивают тут и там лоскутное одеяло стран. Создаются нации. Стягиваются жилами веры, выдранными из полумертвых, отчаянно страдающих душ. Разум захлебывается в болоте дикости, слепая вера подменяет рассуждения. Заблуждения и страхи множатся, как вши в нестриженной бороде нелепых «святых», гордящихся бренностью неухоженного тела. Никто из этих вшивых святых не придет в город и не сделает ровно ничего для спасения людей от чумы. И бездействие им не поставят в вину, какое там! Наоборот: уже к осени объявят, что именно молитвы праведников искоренили ересь и укротили буйство недуга.

А он – нэрриха Ноттэ – исчадье бесовства, мерзкое порождение прошлого. Что бы он ни сделал для долины и её людей, это останется тайной, ведомой лишь сидящим сейчас в этой комнате. Прочие же поверят, что, уничтожив его и ему подобных – очистят мир… Так велика ли вина Эо, возжелавшего сперва стать убийцей большей части рода людского, населяющего известные земли – а затем спасителем горстки выживших? После буйства чумы Это стал бы, нет сомнений, чтим превыше Башни и короны, бессильных одолеть недуг. Да, все так:

Эо удалился бы в горы и скромно ждал, пока к нему приползут на коленях, вымаливать жизнь и предлагать совершенно всё, чего он пожелает.

Можно ли уничтожать всех, без разбора – если толпа слепа и глуха, жестока и подла? Допустимо ли вырезать худших выборочно? И почему вся жизнь, длинная и порой мучительно трудная – сплошной вопрос, не имеющий ответа… Ведь всякий ответ – ложь, нет в нем неоспоримой и цельной истины.

– Иногда я удивляюсь тому, что наша вера и Башня одинаково допускают право нэрриха жить в мире, – сквозь зубы выговорил мирза Абу. – Прости, Ноттэ, я уважаю тебя и даже чту, потому и изложу правду, не пряча в сладкие оболочки умолчаний. Люди вас вряд ли примут хоть когда-то. Наша зависть неизбежно создает боль, гнетущую ваши души. Мне страшно представить даже на миг, что некогда, очень давно, отцвела юность Эо, совсем иного – верующего в дружбу, готового жить в мире и помогать людям. Еще страшнее мысль: вдруг и ты разочаруешься? Впрочем, Оллэ был упорен в своей наивности, он прожил непостижимо долгую жизнь и все еще полагал людей достойными внимания и передачи мудрости.

– Вы, люди, не можете постичь смысла нашего существования, это вызывает страх и неприятие, что вполне естественно, – улыбнулся Ноттэ. – Мы сами не знаем ответов. Впрочем, кто сообщит с уверенностью – в чем смысл людской жизни? Я долго искал то, что мог бы назвать счастьем, это казалось мне ключом к входу в новые уровни опыта.

Гранд не удержался и шепнул едва слышно, советуя обратиться к Богу и совести: уж кто-кто, а нэрриха словно бы создан для жизни в закрытом ордене и ревностного служения… Мирза хитро хмыкнул и кивнул, признавая наличие подобных мыслей, правда, в отношении своей веры и своего бога. Кортэ обозлился на обоих, но сохранил лицо невозмутимым.

– Недавно, получив от умирающего Эо клубок раха, а с ним яд чужих устремлений и много иного, отторгаемого моей душой, я изменил мнение, – тихо продолжил Ноттэ. – Вы – люди, верите в своих богов и полагаете их создателями лучшего, что в вас есть: света души. Так бы я определил суть. Мы – нэрриха – приходим в мир по воле людей, обративших лицо к ветру и побудивших его ощутить ответное родство. Для нас, в конечном итоге, вы – и бог, и бес… Все люди вместе, встреча за встречей, разлука за разлукой. Мы расходуем раха, проживая длинную жизнь. И мы же по единому волоску накапливаем душу, принимая отсвет тех, кто оказался рядом… Или впуская тьму. Если я прав, вы – наш Бог, а мы… Мы отражение вашей меры богоподобия. Зеркало. Мы собираем душу до полноты и, укрепляя связь миров, уходим… к нему, к высшему. Как бы вы не переименовывали Бога и его закон, мы все равно собираем душу и уходим вовне. Или опустошаем душу, прахом рассыпаемся без следа и остатка. Мы разные, как и вы.

Ноттэ улыбнулся, поочередно изучая лица слушателей – недоумевающих, сомневающихся или примеряющих сказанное к своему набору догм и воззрений. Абу сердито развел руки.

– Ничего не объяснил по насущному вопросу, но я-то знаю тебя: ответ есть и он рядом! Что делать с чумой? Ты заморочил нас и намеренно отвлек.

– Я не сообщил одного факта, важного и следующего из всего сказанного. Он станет существенен лишь в том случае, если моя доля трудов будет исполнена, – отметил Ноттэ. – Более не смею отнимать ваше время, завтра будет сложный день. До заката разрешится многое, если не все. Это я обещаю.

– Тебе нужна помощь, о самозваное зеркало людских деяний? – гранд приподнял тяжелые веки.

– Мне достаточно той, что уже получена. Дон Хулио – именно тот человек, что требуется для дела. И повторю: не мешайте, дайте свободу действий на ближайшие дни.

– Обещаю исполнить любые просьбы нэрриха Ноттэ, переданные мне, – сообщил герцог. – С тем отбываю, дела не могут ждать: город неспокоен, южане разыскивают цыган, северяне норовят сжечь ростовщиков, гвардия в смятении из-за болезни полковника.

– Я буду молиться за тебя, – серьезно сообщил мирза, поклонился Ноттэ и встал, намереваясь покинуть комнату.

– Очень надеюсь, что именно молитвы Башни окажут нужное действие, – гранд строго урезонил южанина. – Я постараюсь сохранить покой города в той мере, в какой могу.

– Если вам нужны мои люди, сообщите, – негромко закончил прощание граф Парма.

Ноттэ тоже поклонился. Проводил гостей до двери и плотно прикрыл её, вслушиваясь в безветрие большого особняка.

Слуги сидели по своим комнатушкам, стараясь отгородиться от нелюдей и сквозняков закрытыми дверьми: а ну как ночью гости обратятся в бесов и явятся стращать, а то и рвать душу? Старая цыганка шептала обрывки слов, не сплетая их во внятные фразы. Бродил по комнатам Гожо: то ли рассматривал дом, то ли запоминал на будущее, где что лежит из ценностей, удобных к выносу. Энрике молился и щелкал четками. Кортэ ушел в сад и рычал, рубил рапирой стонущий воздух – избавлялся от раздражения, гнал прочь жажду простоты бытия, вымеряемого золотом. Хосе сопел у окна, стараясь рассмотреть стремительные движения вооруженного нэрриха.

Вне стен особняка было тихо, чумная ночь черной кошкой легла на мостовую, предрекая уже своим присутствием беду, и никто не решался выглянуть на улицу…

– Пора, пожалуй, – поторопил себя Ноттэ.

Поднялся по лестнице, жестом позвал Энрике и зашагал к спальне, отведенной для больной плясуньи. Служитель догнал у порога, придержал рукой дверь, не дозволяя прежде времени её распахнуть. Шепотом, в самое ухо, выговорил с бешеным упрямством, памятным и по прежним временам:

– Мне проще умереть, чем вспомнить хоть одно движение еретического действа. Но я исполню волю гранда в том случае, если девушка выживет. Клянись, что будет так и – лечи. Немедленно!

– Надо же, ты еще способен замечать красивых женщин, – заподозрил Ноттэ, отступая на шаг и с интересом изучая изможденное лицо. – Помнится, ты считал меня своим должником, почему не напомнил о старых делах?

– Я молился и забыл прошлое, – нехотя, морщась и с трудом выговаривая слова, ответил Энрике. – Бог велел прощать. Я прощаю.

– Лучше бы ты думал своей головой, как велел тебе я! – без злости посоветовал Ноттэ. – Хулио, малыш, тебе тридцать девять, а выглядишь ты сушеной немочью. Ты – лучший боец юга, все же я сам занимался с тобой, пусть и недолго. Допущу, ты редко бывал трезв, соглашусь, ты очень редко не имел свежих ран и охотно припомню: грустить ты не умел вовсе… Мне больно видеть теперь тусклую тень прежнего друга. Гляжу – и ощущаю свою вину, путь и нет её на самом деле. Ты поздно сообщил то, что следовало, и я не успел, уже не мог успеть. Даже я.

– Ты умеешь бегать по воде, шхуна еще была в порту, – упрекнул Энрике, темнея лицом и забывая о дарованном недавно прощении. – Ненавижу… Как ты посмел не успеть?

– Шесть шагов по воде – вот и все, что мне было тогда доступно, а шхуна едва виднелась на горизонте, да пойми же!

– Но ты догнал их!

– Не я! – начиная раздражаться, Ноттэ зашептал громче. – В порту нашлась лодка с парусом, я вышел в море и увы, безнадежно отставал. Шхуна сгинула в ночи, казалось, ничего уже не изменить, ведь при самом удачном ветре ход корабля определяется парусом и корпусом, командой и много чем еще… Но мне повезло: лодку нагнал люгер, Вико был тогда мальчишка и мало что понимал, мы встретились впервые. Башня отправила его следить за мной, никак не помогать. Но мне помогли, «Гарда» достала шхуну и я пробежал свои шесть шагов… Только она уже была мертва.

Энрике отшатнулся к стене, осел на пол, некоторое время молчал, прикрыв глаза и упрямо перебирая четки, не помогающие ни забыть, ни простить, ни даже успокоиться.

– Ты давно живешь, – наконец глухо выговорил служитель, решаясь глянуть на нэрриха в упор, с неожиданной и полубезумной надеждой. – Скажи, души уходят окончательно – или все же в ереси древних есть смысл и мы… возвращаемся?

– Не знаю, возвращаетесь ли вы. Но скажу то, что мне понятно по опыту: возвращаться и помнить слишком больно. Если для людей есть круг рождений и смертей, он устроен милосердно. Вы не храните груз прежнего и каждый раз наслаждаетесь новым детством, взращиваете новые надежды.

– И заново расстаемся с ними, – усмехнулся Энрике. Встал, шагнул к двери, погладил полированное дерево и прошептал почти жалобно: – Ей девятнадцать, как раз бы все сходилось…

– Что, серые глаза и на голову ниже тебя?

– На голову ниже, в точности тот рост, – упрямец не заметил второй приметы. Грустно улыбнулся: – Я помогал её матери ухаживать, поил… ты прав, я заметил сразу. И родинка на руке… Мне вдруг показалось: она танцует, пожалуй, не хуже, и нрав схож, если смогла разозлить Эо.

– Кипеть тебе на том свете в масле, неисправимый еретик. Ро-одинка, – с долей насмешки протянул Ноттэ и толкнул служителя в бок. – Не будь дураком, грехов тебе уже не отмолить, так поживи с толком здесь. Красивых надо охранять рапирой и кинжалом от посторонних злодеев, а ты пока что влез в рясу и намерен исповедовать этих самых злодеев, не мешая им совершить худшее и уродовать девочке жизнь.

– То есть вылечишь, – кивнул упрямец, расслышав лишь то, что полагал важным.

Толкнул дверь и первым вошел в спальню, ободряюще улыбнулся старой цыганке и как-то очень по свойски кивнул. Женщина села прямее, глянула на нэрриха, поджала губы.

– Что бы ты ни затеял, мне нет дела до пользы или вреда всем людям. Вылечи дочь, и я помогу в любом деле. Я проклинать умею, яды знаю, гадать могу, и привороты разные…

– Королева оценила бы эту речь, – заверил Ноттэ. – Увы, я не обзавелся двором, достойным проклинания, родни у меня нет, травить решительно некого, тем более после того, как отравили Оллэ. Но привороты – это мысль.

Ноттэ покосился на служителя, изменившегося в лице. Сел на край кровати, погладил горячий лоб девушки, стирая бисер пота. Провел кончиками пальцев по щекам плясуньи, пылающим болезненным румянцем, тронул веки. Прощупал пульс на бессильной руке. Нагнулся к самому лицу, выдохнул «живи» в самые губы. Еще немного посидел, вглядываясь в черты и пробуя заметить хоть самое малое сходство с хохотушкой-южанкой, рожденной в смешанной семье и бежавшей из дома. Та девушка не желала принимать веру эмирата и равно не стремилась к мученическому уделу ретивой сторонницы Башни. Прошлое давно сгинуло, стоит ли ворошить старую историю пирата благородных кровей, одержимого жадностью и похотью, его наивного брата и заигравшейся девчонки, так и не решившей, деньги ей важны, титул доньи или все же душевное родство?

– Нам следует покинуть город немедленно и тайно, – распорядился Ноттэ. – Девочку берем с собой. Очнется к нужному сроку – спрошу с неё за лечение, как и с вас. Нам понадобятся хорошие кони, времени нет.

– Гожо выведет нас, – молвила старуха. – В лошадях он тоже понимает, укажет, где искать нужных.

Сборы в путь ограничились временем, необходимым на проверку оружия. Кортэ выглядел мрачнее прежнего, едва слышно бормотал: из всех диких сборищ сброда это самое нелепое, и, будь он в уме, бежал бы без оглядки. Но не бежит, значит, одурел и поддался влиянию, хотя зачем нэрриха лезть в дела людей? Ну, зачем?.. Доводы повторялись, жалобы и сомнения множились, что не мешало рыжему идти вторым, сразу за проводником, и бережно нести укутанную в шерстяную шаль девушку. Следом двигался Энрике-Хулио, буравил взглядом спину Кортэ, молчал и не отставал ни на шаг. Временами Ноттэ, замыкающему группу, хотелось забежать вперед и заглянуть в лицо горе-фанатика, чтобы в точности оценить размеры пожара, сжигающего его изнутри. Что есть теперь вера и что – ересь? Можно ли покидать особняк, не сообщив ничего гранду и значит, предав его? Выживет ли девушка, сочтенная похожей на иную, давно покойную? И наконец: почему её несет нэрриха и как унять ничем не обоснованную ревность, возникшую невесть откуда и не поддающуюся усмирению…

Гожо знал тайны крепости куда лучше, чем любые иные жители города. Уверенно вывел к погребу, открыл лаз и показал с немалой гордостью низкую галерею, затхлую, похожую старинной каменной кладкой на вывернутую змеиную шкуру. Цыган зажег фонарь и первым сунулся в пасть вечной ночи, угнездившейся под стеной внутреннего города. Следом поползли остальные, на ощупь протискиваясь сквозь тьму и страх. Ноттэ закрыл вход в лаз – и проделал путь последним, обдумывая: как давно вырыт тоннель? Наверняка он существует со времен постройки замка южанами, столь давней, что секрет неведом даже для нынешних нэрриха.

Отдышавшись, беглецы покинули подвал, чтобы снова красться по пустым, будто вымершим, улочкам внешнего города, искать и одолевать лаз в очередной стене. Ноттэ ожидал, что старуху придется нести или вести, но женщина не выказывала признаков утомления, уверенно следовала за Энрике, иногда норовя выглянуть из-за его спины и убедиться: дочь несут бережно. Больше всего сложностей доставлял Хосе, он спотыкался в темноте, то и дело отвлекался, недоумевал: как же так, он верил, что знает город, но – ошибался, всё кругом ново и таинственно. Ноттэ снова и снова подхватывал юношу под локти, направлял, чуть подталкивал в спину, но не ругал. Зачем? Приятно хотя бы так, следуя за гвардейцем, видеть мир его глазами и понимать: тайна делает волшебными даже гнилые окраины, а кучи мусора в пасмурную ночь для кого-то – едва ли не страна чудес.

Себя Ноттэ слегка поругивал за неосмотрительность в выборе спутников, признавая одновременно и отсутствие выбора, как такового: Кортэ пошел сам, гвардеец увязался с ним, без Гожо не миновать город скрытно, старуха нужна для дела, как и служитель. Наконец, можно ли сохранить тайну бегства хотя бы до утра, оставив в особняке свидетелей?

Оказавшись вне кольца городских стен, Ноттэ разрешил второй привал, а сам ушел вместе с цыганом – выбирать и оплачивать лошадей. Добывать их менее законным и более привычным Гожо способом нэрриха отказался – и быстро пожалел о своей щепетильности. Цыган привел к знакомому перекупщику, жуликоватому настолько, что под его взглядом даже самое честное золото блестело фальшиво. Зато кони оказались хороши.

Кортэ, едва скользнув взглядом по спинам, выбрал крупного вороного, но подумать толком о приверженности младшего нэрриха к указанной масти не удалось. Ноттэ удалил из головы недозрелую мысль – и недоуменно пронаблюдал, как служитель в серой рясе суетливо ухаживает за очнувшейся плясуньей, как у него дрожат руки и стеклянно блестят глаза, непривычно и для дона Хулио, и для фанатика Энрике…

– До озера не менее пятнадцати лиг по прямой, – Ноттэ отвернулся, нехотя вспоминая о делах. – Лошадей не беречь, время дороже всего иного.

– Нелюди, – тоскливо выдохнул Гожо, ни к кому не обращаясь и прыжком взлетая в седло. – Лучшие кони, не кони – птицы…

– Чуме спой эту песенку, вдруг усовестится и сгинет, – одернул Ноттэ. – Над городом витает смерть, мне видно и внятно.

Стон полуночного колокола пронесся над крышами, спугнул черный птичий вихрь, делая сказанное воистину зримым для всех, пугающе-неоспоримым. Кортэ молча принял поводья трех запасных коней, подвел своего вороного вплотную к рыжему, выделенному больной плясунье. Наткнулся на взгляд Энрике – как на вилы… Усмехнулся, забавляясь нелепой ревностью.

– Фанатик-еретик, редкая порода. Сам из седла не вывались, немочь.

– Вперед, – прервал перепалку Ноттэ, развернул кнут, позаимствованный у перекупщика – и щелкнул первый раз, торопя если не всадников, то их коней.

От города долина прогибалась тучным лугом с редкими клоками рощиц и узкими промоинами ручьев. Хлебных полей было немного: в приграничье прирастать к земле не всякий решится, при подходе врага недозрелые колосья с собой не заберешь. Куда надежнее стадо: сбил поплотнее и гони, оно – живое золото, подвижное и потому относительно надежное. Иное дело виноград. Не укоренить лозы на южном склоне у ручья – невозможно, Сантэрия славится своими винами, наилучшим образом сочетающими богатое солнце и своевременную влагу. Да и почва хороша. Молодые лозы, опирающиеся на колья, имеют выправку лучших гвардейцев – такими они и явились из сумрака справа от скачущих, выстроились соглядатаями по холму.

Кони шли резвым махом, Ноттэ придерживал скакуна, чуть отставая и иногда оглядываясь, опасаясь появления иных наблюдателей, куда более опасных. В сотый раз нэрриха перебрал в уме события вечера и убеждая себя: не дал он повода заподозрить бегство, не могли любые соглядатаи выследить, не успели бы ничего предпринять. А к полудню все закончится, любые действия людей станут неважны. Даже самые глупые и подлые. Собственно, чего от них еще ждать? Они – люди… Так мало живут, что повзрослеть не успевают. Они жестоко скованы ярмом бесконечного труда, и учиться им – большинству – некогда. В пятнадцать у них уже дети, к тридцати преждевременная старость горбит их спины, а чуть погодя пережитые невзгоды выбеливают головы.

Сколько лет цыганке, которую Кортэ упорно зовет старухой? Сорок, наверное. Или чуть больше. Когда Энрике похоронил невесту, эта старуха улыбалась и показывала сплошной, без прорех, ряд зубов. Плясала, восхищала своей красотой, и богатые доны бросали золото в придорожную пыль, добиваясь её благосклонности… Сколько она родила детей и сколько похоронила, если теперь безропотно готова на все, лишь бы спасти жизнь дочери – взрослой, красивой, достойной лучшего удела – и обреченной два десятка лет спустя так же состариться и отчаяться. Страшное время. И пусть Эо нашел вполне весомую основу для своих обид, но разве есть право у беззаботных, состоятельных, вечно юных – судить и карать тех, кто уже наказан злым роком, кто прикован к своему жестокому веку?

– Черт! – выдохнул Кортэ.

Сын заката в первый миг решил, что младший выбрал имя для коня, подражая чужой повадке – и сразу осознал ошибочность домыслов. Вороной срезался на полном скаку, угодив в кротовью нору. Завизжал, перекатился через голову, дернулся и затих… Кортэ умудрился не отпустить повод запасных и уже взвился в прыжке, занимая седло ближнего. Кнут убедил коня прибавить прыти.

– Надо было взять еще пару в запас, – отметил Ноттэ.

– Нот, куда гонишь? – едва слышно выдохнул Кортэ, чуть придерживая коня. – Я уже голову сломал, думаючи.

– Хорошо, что не шею, – усмехнулся Ноттэ, искоса глянул на спутника и понял: не отделаться присказками. – Малыш, ты что, прежде не общался ни с кем из нас, старших, достаточно подробно? Не знаешь того, что насущно для нэрриха – об озере, острове и самой долине?

– С вами пообщаешься, – хмыкнул Кортэ. – Борхэ так глянул на меня, что я почувствовал себя готовой отбивной на блюде. Эо при встречах брезгливо издевался. Оллэ явился из ночи и в ней же сгинул, не сочтя меня годным к обучению. Остальных я знаю совсем мало, так – видел раз-другой.

– Сердце отца ветров, – шепнул Ноттэ. – Так звалась долина в прежние времена. Именно сюда приходили плясуньи, ведь прежде они обращали лицо к ветру не для развлечения толпы, а в осознанном разговоре со старшими. Время разрушило память живущих, но не силу долины. Эо был на острове, именно там он и сотворил худшие мерзости, способствующие распространению чумы. Мне требуется попасть на то же место, чтобы устранить ложные влияния и дотянуться до родного ветра. Мне теперь надо не просто перемолвиться с ним, но умолять о помощи и даже о великом одолжении.

– Каком именно? – нахмурился Кортэ.

Сын заката некоторое время молчал, понукая коня и сокращая расстояние до остальных всадников, оттягивая продолжение разговора и все ещё не веря, что Кортэ может так мало знать о природе нэрриха, прожив в мире почти два века. Но и притворяться младший едва ли стал бы, тем более столь достоверно.

– Нот, да в чем дело?

– Когда я нашел тебя ночью во дворце, разбудил и сказал, что смерть для нэрриха не так страшна, как для людей, что ты подумал?

– А что я мог подумать? – Кортэ перестал шептать и принялся возмущаться в полный голос, не забывая понукать коня при каждом выкрике. – Что ты не стерпел унижения, что умненькая гадина Изабелла нашептала в ухо, ты взбесился и явился убивать, но пожелал прежде поиздеваться. Хотя… Сейчас знаю, я не использовал логику. Я был зол и напуган. И я снова, бес тебе в печень, зол и напуган! Объясни, во что ты втравливаешь нас? Мне не нравятся беседы о смерти.

– Ясно, – кивнул Ноттэ. Он заметил общее внимание к разговору, снова использовал кнут и ускорил скачку. – Кортэ, тебе нужен учитель. Обязательно, и как можно скорее. Мы дичаем не менее людей, если за два века не находим времени и возможности изложить младшим жизненно необходимое. Но ты общался с Вионом, он что, тоже…

– Тоже – что? Ты и его собирался убить?

Кони хрипели, но шли голова к голове, ровно и стремительно. Плясунья теперь уверенно держалась в седле, безропотно принимая помощь Энрике. Старая цыганка угнездилась на коне полубоком, она то и дело поглядывала на дочь и нашептывала неразборчивое, наверняка убого-деревенское – наговоры здоровья. Служитель понимал это, морщился и молчал, торопил коня…

– Убивать нэрриха, не достигших пятого круга – это глупость и для людей, и для нас, продолжил свою мысль Ноттэ. – То есть для них безусловно, а для нас с оговоркой: если не учитывать умения изымать раха, но эту способность из нынешних освоили лишь Борхэ и Эо, как я надеюсь. Обещай, что найдешь наставника, едва мы закончим дела в долине.

– Ты сам не готов учить?

– Не жадничай, я научил тебя задавать вопросы, – усмехнулся Ноттэ.

Снова щелкнул кнут, торопя коней и заодно – обрывая разговор.

Безветрие давило и угнетало, уподобляло нэрриха – слепцу. Не дышала свежесть, не тянулся туман от низин, не вился по земле – все замерло, нет отклика и нет ответа… Но есть беспокойство – беспричинное, упорное.

Ноттэ резко остановил коня и обернулся к родному ветру, прикрывая глаза и подставляя лицо. Нот – по вере древних людей это ветер бурь и внезапных ливней – редко навещал долину, укрытую в природной крепости горных стен. Пришлось просить в полную силу, досадуя на неопытность и потерю времени, а заодно ругая себя за излишнюю подозрительность. Старший снисходительно вздохнул, прошелестел в виноградных лозах, гладя листья и сдувая невесомую пыль, беспокоя редкий, неразличимый глазом, туман над дальним ручьем.

Седьмой круг – иное, пока что малознакомое состояние души, а еще это – обостренная чуткость к недоступному для людей. Отупляющая слепота распалась, ветер скользнул по крышам Тольэса, потерся игривой кошкой о камни стен и башен, поднял в полет несколько высохших до срока листьев. Один – самый легкий и юркий – мотыльком взвился, затрепетал в восходящем потоке… и жалобно хрустнул, рассыпаясь в труху под кованными копытами. Ветер впитал колебания воздуха, настороженно отпрянул от потока пыли, укутавшей массу конских и человечьих тел – там, на дороге, вне крепостных стен. Пока – далеко.

Ноттэ вздрогнул, выслал коня вперед и без жалости хлестнул кнутом. Прильнул к взмыленной шее, торопясь по-настоящему, без оглядки на сомнения, сделавшиеся, увы, уверенностью…

– Кто из вас выслужился перед багряными и во что оценил свою полезность? – громко спросил Ноттэ, догнав отряд.

– Не я, – сразу обиделся цыган, на всякий случай вжимая голову в плечи и отводя коня чуть в сторону. – Почему все сразу посмотрели на меня? Мне орден денег не даст, разве что расщедрится на покупку дров и выделит самое теплое местечко в подвалах, прямо над жаровней. Сами должны понимать!

– Я сидела возле дочери, мне нет дела до слуг Башни, – прошептала старуха.

– Хулио, – утвердительно молвил Ноттэ, смотал кнут, сунул в крепление. Опустил руку к бедру и погладил рукоять кинжала. – Все же серость бытия сломала тебе хребет… Когда ты успел?

– Наверное, виновен я, – запинаясь, выговорил Хосе, жалостливо оглаживая взмыленную конскую шею. – Я предупредил кухарку, чтобы не готовила завтрак. Нельзя было? Ох…

– Или я, – рассмеялся каким-то пьяным болезненным смехом служитель, не пытаясь отрицать вину, – ты прав, пока все искали оружие, я черкнул несколько слов для гранда. Всего лишь просил не беспокоиться и ждать нас к закату, к тому же я использовал шифр, никто не мог разобрать, только сам Факундо или его доверенный ученик.

– Плох ученик, не мечтающий стать грандом, – усмехнулся Ноттэ, снова размотал кнут и хлестнул отстающего коня старой цыганки. – До озера пять лиг. Они уже покинули город, нам не успеть… На острове мне потребуется время, много времени! Я не смогу защитить никого, пока буду занят. Черт… Пытаться спасать людей глупо, вы не умеете даже принимать помощь! Вы – все вместе, как город, как страна, как вообще – люди. Ну зачем я ввязался в дело и втравил всех вас, сознавая безнадежность затеи!

Конь под старухой споткнулся и сразу оказался позади, безнадежно отстал. Кортэ придержал своего и помог цыганке перебраться в седло запасного, скоро они нагнали Ноттэ.

– Если я задержу погоню, станешь учить меня? – едва поравнявшись, Кортэ приступил к торгу с привычным азартом, не обращая внимания на людей и обстоятельства.

– В некотором роде, – смутно пообещал Ноттэ, не позволяя себе оглянуться на загнанного коня. – Учти: отряд позади немаленький. Багряные – боевой орден, гранд не брал с собой недоучек. Здешние тоже хороши, к войне готовились, приграничье как-никак. Гожо! Бери последнего запасного коня и возвращайся в Тольэс, вдруг да донесешь весточку гранду или герцогу.

– Донесет, иначе прокляну и его, и весь род до седьмого колена, – пообещала старуха, не дав младшему и рта открыть.

Гожо принял повод запасного коня, кивнул – и провалился в ночь, выпав из общей скачки.

– У берега с этой стороны озера скалы, удобное место, – буркнул Ноттэ, снова примеряясь поторопить хрипящих коней. – К тому же драться у воды куда удобнее и надежнее. Сам разберешься, даже если еще не знаешь, что к чему.

Кортэ промолчал, не тратя сил на недоумение, вопросы. Рыжий нэрриха не понимал разницы в своих возможностях возле берега и вдали от него, – окончательно уверился Ноттэ. Тревожно осмотрел коней. Два плохи, шатаются и хрипят, но пока держатся. Прочие еще сохранили силы. Рассвет приближается слишком медленно, озеро – тоже. Но начатый путь придется пройти до конца, раз в дело втянуты люди, раз решение принято. Иного – нет, да и это решение, избранное в сомнениях, не дарует надежду, лишь позволяет оплатить старый долг.

Луговина сменилась каменистым всхолмьем, до поры незаметным в ночи, подобно уродству, прикрытому капюшоном. Сколько ни прячь такое – ткань сползет, и неявное сделается заметно… Шум реки постепенно приближался, скоро его смогли разобрать и люди, не наделенные чуткостью к ветрам, не знакомые с местностью. Покидая чашу озера, река бурлила, ворочалась в каменном русле и постепенно расширяла его, да и сама успокаивалась, замедляя течение, чтобы южнее, за городом, снова взъяриться и штурмовать ущелье Боли.

Морщины скальных складок сбегали к озеру все гуще, углублялись. Тут и там щерились клыки утесов, а камни и изрядные валуны казались осколками скорлупы огромного ореха, взломанного челюстями гор. Копыта звенели, испуганное эхо металось, усиливая ощущение тревоги. Ноттэ погнал коня вперед, занял место проводника и умерил прыть бешеной скачки, старательно разыскивая приметы и направляя группу тропкой, ведомой одному ему. Все ниже, по краю одной из каменистых лощин. Зажурчал родник – и остался в стороне. Низкорослый можжевельник попадался все чаще и поднимался все выше, широко раскидывая узловатые ветви. Наконец, впереди блеснуло серое предутреннее зеркало озера. Ноттэ спрыгнул из седла и повел хрипящего, пошатывающегося коня в поводу.

– Здесь, – уверенно отметил нэрриха, останавливаясь в створе двух скал, на каменной стрелке мыса, указывающей на смутно различимую горбатую спину острова, темнеющую поодаль. – Все же я не ошибся.

– Хорошее место для боя, – отметил Кортэ, осматривая скальную щель. – Только куда вы пойдете дальше? Тропа оборвалась, кони плыть не смогут: устали смертельно, да и далековато до острова. Бегать по воде люди не умеют, я, кстати, тоже.

– Коней бросаем, – согласился Ноттэ.

Он помог спешиться молодой плясунье, проверил её лоб, послушал пульс, довольно кивнул. Применять сильные средства допустимо лишь в крайних случаях, безвыходных. Зато результат приходит быстро и способен поразить людское воображение: он слишком уж похож на чудо. Не зря глаза служителя горят темным, азартным фанатизмом то ли веры, то ли окрепшей ереси – он и сам не понимает, ему не до того… Еще вечером девушка была при смерти – и вот она стоит на своих ногах, недоуменно озирается, пытаясь понять, как сюда попала и куда в точности её занесло? Почему рядом незнакомые люди, почему у матери слезы на глазах? Утомительная скачка выпала из памяти, болезнь кажется бессвязным рядом сновидений, собственная бодрость особенно удивительна: все остальные сутулятся, тяжело дышат и смотрятся немногим лучше загнанных лошадей…

– Кортэ! – окликнул, привлекая внимание, старший нэрриха, хлопнул рукой по скале и прочертил пальцем незримую отметку. – По моим представлениям, когда солнце уронит тень сюда, все умники мира уже не смогут испортить задуманного мною для их спасения.

– Понятно, учту, – солидно кивнул сын тумана. – Иных признаков не будет?

– Если повезет, сам заметишь и догадаешься. Удачного тебе утра.

– Хм… урожайного, – хмыкнул Кортэ, поправив рапиру. – Нот, почему так: тебе светит роль спасителя, а я буду зачислен в злодеи и прославлюсь уничтожителем ордена Постигших свет?

– Можешь уйти прямо теперь, не держу, – тихо предложил Ноттэ.

– Разве нельзя спросить? Или завидовать тебе запрещено законом?

– Разве я даю ответы? Моя глупость сводится к умению рассматривать повсюду вопросы, не более того. Закончишь с багряными, иди на остров. Хосе будет ждать тебя у берега на той стороне, такова его задача на сегодня.

– Идти? – Кортэ недоуменно изучил водную гладь, слегка встревоженную течением – правее, вдали, шум обозначал исток реки, покидающей озеро.

– Днем станет проще нащупать путь, – заверил Ноттэ. – Пока что прошу следовать за мной как можно ближе и точнее. В двух или трех местах тропа обрушена, так что промокнут все, предупреждаю сразу. Хосе! Запоминай ямы, тебе с того берега кричать для Кортэ указания, он-то пойдет по тропе один. – Ноттэ последний раз оглянулся, поклонился. – Кортэ, я очень рад, что мы вместе проделали путь от столицы, что я не зря отказался от боя той ночью – ради этой, как теперь понимаю. Златолюбивый дуралей не остался бы здесь, ты изменился, ты наслушался моих вопросов и стал еще дурнее… и мудрее. Ты мой первый толковый ученик в этом веке. А может, и не только в этом.

Сын тумана смутился от таких слов, почесал затылок, принюхался к своей же ладони – и сморщился. Конский пот въедлив, по лицу Кортэ было видно: он заподозрил, что в нынешнем своем состоянии одним лишь запахом обратит врага в бегство…

– Ты чего в позу встал, Нот? Пробуешь выдворить из учеников? – уточнил сын тумана.

– Твои новые учителя там, – Ноттэ указал в сторону города. – Их много, они будут усердны в преподавании… Я переживаю за тебя.

Кортэ расхохотался и отвернулся к скалам, начал снимать пояс с рапирой и кинжалом, намереваясь искупаться и смыть грязь и пот. Он более не уделял внимания спутникам, найдя новое дело и новую цель. Хосе жалобно поглядел на Ноттэ, во взгляде читалось возмущение: как можно оставлять недавно обретенного друга здесь, одного – на верную смерть? Гвардеец уже округлил губы, намереваясь вслух протестовать и – что вполне понятно по его виду – утверждать свое право на героическую гибель, равное праву любого нэрриха. Ноттэ не оценил тяги к подвигам, жесткой рукой вцепился в основание шеи и толкнул гвардейца в воду первым, перед собой. Следом шагнула плясунья, держась за пояс нэрриха. Служитель чуть замешкался, выругался, стащил путающуюся в ногах рясу, собрался было бережно сложить, но передумал тратить время и скомкал, сунул под камень. Пожал плечами, то ли признавая победу ереси, то ли понимая, как жалко выглядит. Голый по пояс, тощий настолько, что кожа на ребра натянута без единой лишней морщинки, вдобавок позвоночник выпирает, да еще и живот к нему прилип… Старуха покачала головой, заметив свежие ссадины и синяки, а рядом старые шрамы: следы богоугодных самоистязаний, обычных для ревнителей веры.

– Кнутом? – уточнила она, бесцеремонно вцепляясь одной рукой в ветхий пояс служителя, а второй прослеживая длинный шрам на его спине.

– По всякому, – гордиться собой, судя по голосу, Энрике и не пробовал.

– Приворотное – не приворотное, но уж мясо по любому нарастить надобно, – невнятно пообещала цыганка.

Ощущая себя нераскаявшимся грешником в окружении бесов-победителей – по лицу заметно – Энрике вздрогнул, пошатнулся… Стиснул зубы и занял место в цепочке. Ноттэ кивнул, отвернулся к озеру, еще раз высмотрел приметы на темном, едва заметном островном берегу – и сделал первый шаг по мелководью, не выпуская шею гвардейца.

– Переставляй ноги и считай, примерно на пятидесятом шаге провалимся первый раз, – пообещал сын заката. – Вернее, ты провалишься, я удержу и помогу обернуться и в точности запомнить место. Когда Кортэ окажется там, крикнешь ему «правее, три шага». Понял?

– Да. Только как же он уцелеет, если…

– Ты бы переживал за Гожо, самый сложный вопрос ночи: как он выживет и как еще доберется до города, разминувшись с погоней?

– Брат ловок, потому и плутовство его неиссякаемо, – шепнула плясунья.

– Я было решил, ты одна у матери, – удивился Ноттэ.

– Одна. Мама подобрала его десять лет назад, умирал у дороги, с тех пор он родной нам.

– Кого же она надумала проклинать, если Гожо не исполнит дело?

– Его семья в городе, только он все равно с нами, – в голосе плясуньи отчетливо зазвенела гордость.

Ноттэ не отозвался, вспоминая тропу и вглядываясь в давние, искаженные временем, линии берега, в новые и непривычные узоры кустов и деревьев, прячущих настоящий рельеф скал, осложняющих выбор направления. Очень давно, еще мальчишкой второго круга, он впервые посещал остров. Тогда воды в озере было меньше – ничто в природе не остается неизменным, как ничто и не уходит без следа. Тропа выступала из воды где-то на локоть, а где-то всего на ширину ногтя, два провала разрушенных участков уже наметились. Ноттэ улыбнулся. Мальчишка второго круга никуда не спешил, у него было вдоволь времени, а вопросы в голове крутились простые до смешного… Он мельком глянул на площадку и полуразрушенные колонны, не сочтя место интересным. Зато два дня без устали плавал и нырял, ощупывал скальное основание и стыки плотно пригнанных камней: все уточнял, рукотворна ли тропа, а точнее, в какой мере природа помогла людям?

Много лет прошло, прежде чем сын заката повзрослел и осознал, сколь необычно это место. Научился вслушиваться в голоса ветров и ощутил их полнозвучие именно в долине. Здесь.

Сердце отца ветров – остров, расположенный так необычно, что иначе и назвать невозможно. Шесть главных перевалов – шесть прорех в горной гряде, и каждый позволяет проникнуть в долину одному из старших ветров, принося свое дыхание. Отзвуки морских бурь, шелест жарких песков за проливом, запах талых вод с безмерно далеких ледовых шапок великих восточных гор… Во втором круге нет еще умения внимать несказанному, куда проще кричать свои вопросы в голос и слушать, как эхо хохочет над детскими выходками. А он кричал вопросы, не пытаясь даже увидеть, как они фальшивы, не пробуя взглянуть на долину с должным вниманием и осознать: настоящих вопросов не так уж и много. И самый, может быть, главный копится, вызревает именно здесь.

Как жить в одном мире людям и нэрриха, если они не ведают ни своего назначения, ни смысла сосуществования? Без ответа на этот вопрос, пусть не окончательного и точнейшего, но хотя бы избранного для себя самого и создающего некое видение мира и места в нем – без ответа нет ни счастья, ни покоя. Слепота – это неумение понять, куда же ты идешь и есть ли под ногами тропа, а если есть, то твоя ли?

Эо задал себе вопрос и выбрал ответ, гибельный для людей, но, как казалось сыну штиля, спасительный для нэрриха. Он пожелал власти и безопасности, достигаемых через одичание рода людского, его разобщение. Ответ был неверным, это доказано уже одним тем, что сын штиля не смог вырастить уровень и проиграл противнику, хотя полагал бой не более чем забавой… Эо проиграл даже людям, ведь он едва смог покинуть замок! Ветры не пожелали снизойти к тому, кто повел себя по-человечески в худшем смысле слова. Сын штиля перешел незримую черту, и сила его обратилась в слабость, уязвимость. Предавший всех и сам утратил опору. Не смог впитать раха и переработать добытые страшным способом знания, даже не прикоснулся к ним…

– Первый провал, – отметил Ноттэ, подхватывая гвардейца под локти и вытягивая к себе, на край тропы. – Запоминай место. Видишь – косая скала над тропой вроде бы повторяет пройденный нами путь. Отсюда надо проплыть или сделать по поверхности три шага вправо, камни тропы осели, вот она и пошатнулась, вильнула.

– Понял, – подтвердил Хосе, отдышавшись.

Едва руки нэрриха отпустили его, поплыл в указанном направлении и грудью уперся в высокий край тропы. Ноттэ обернулся к плясунье и остальным, уточняя, умеют ли плавать и хватит ли сил? Девушка рассмеялась и нырнула в воду, радуясь возможности смыть пыль и пот долгой скачки. Энрике, как привязанный, дернулся следом. Старуха виновато развела руками и осталась на месте. Нэрриха сосредоточился, одним движением выпрыгнул из воды, пружиня на упругой поверхности, подхватил цыганку и пробежал четыре шага, занимая место проводника и давая плывущим возможность добраться до мелкой воды без помех.

– Ни разу этого не видел, – восхитился Хосе. Смутился и добавил: – Эх, надо было делать вид, что я не умею плавать.

Ширина тропы была невелика, камни её – скользки и ненадежны. Потребовалось время, чтобы все снова заняли свои места в цепочке и двинулись дальше, слушая, как возле берега плещется и отфыркивается Кортэ. Нот сомнений: и в третьем круге опыта вопросы не отличаются сложностью. Сын тумана нырял, проверяя основание тропы и ощупывая стыки каменных блоков…

– Вперед, – велел Ноттэ. – Смотри на скалу с плоской верхушкой, вон ту. До второго провала шагов семьдесят.

Хосе кивнул и зашагал куда более уверенно. Тропа поднималась к поверхности, идти становилось удобнее, и скоро все шлепали по колено в воде, недоуменно озираясь по сторонам и наверняка сознавая, что смотрятся сами для наблюдателя на берегу – воплощением чуда. Ведь по озеру идут, аки посуху…

Жажда зримого, принаряженного и приукрашенного чуда – удел невзрослых. Но даже обретая воистину сокровенное, люди редко принимают в сердце суть, и куда чаще довольствуются оболочкой, ритуалом. А стихии не откликаются на пустой ритуал: твердь давно молчит в ответ на призывы, вода лишь смеется голосами ручьев и ключей, но помнит установленные высшими сроки и дарует очищение в должный день… Люди подгадали праздники к нужному сроку, обрядили великий дар в пестрые одежды догм: если не спеть над водой, не прошептать верных слов, она не излечит. Хотя слова никогда не были важнее невысказанного, идущего от души. С огнем и того сложнее, – мельком подумал Ноттэ и прогнал мысли. Чуть задержался, высматривая приметы. Указал их Хосе и зашагал, снова занимая себя размышлениями.

Огонь – величайшее, ценнейшее свойство души. Не зря, упоминая веру, люди говорят о горении, свете и жаре. Огонь – движущая сила, он родится от единения. Высшие и этого не скрыли от людей, оставив до сих пор явным чудо, создаваемое в иной долине, далеко отсюда, на юго-востоке.

Чудо рождения живого огня… Он горит в ладонях, согревает, не сжигая. Это чудо упоминал старый учитель, утверждая в своих записях единство истинных верований, происходящих из общего корня. Слова учителя пожелали скрыть, мысли объявили ересью, но чудо вершится по-прежнему и подает знак. Зримое проявление высших сил ставят себе в заслугу и Башня, и иные верования: создать чудо нельзя в одиночку. Люди всякий год толпами стекаются в долину, желая приобщиться к свету. Плачут, истязают себя, морят голодом, свершают самостоятельно изобретенные «подвиги», называя так деяния разнообразные и не всегда разумные. И не исполняя главного: войны не прекращаются даже в день горения огня, хотя именно так и следовало бы воздать высшим уважение…

– Второй провал, – отметил Ноттэ, успев поймать охнувшего Хосе, когда тот погрузился в воду до шеи. – Запомни место. Отсюда два шага влево-вперед.

– Спасибо, понял, – прошептал гвардеец, оглядываясь и щурясь. – Скажите все же: дон Кортэ выживет? Не можем ведь мы так вот…

– Он нэрриха, этим все сказано. А ты человек, и этим тоже сказано немало, – усмехнулся Ноттэ. – Мы пытаемся спасти ваш род от повторения мора, косившего сто восемьдесят лет назад жизни, как траву… Новая пляска черной смерти сделает Сантэрию безлюдной на многие годы, тут Эо был прав. Он ошибался в ином. Люди умеют выживать. Смерть не решает проблем, наоборот – копит новые. Чем чернее и беспросветнее жизнь, тем зримее величие Башни, додумавшейся назвать смерть – избавлением и едва ли не радостью. Если мы хотим быть рядом с вами, оставаясь частью мира, мы должны помогать вам жить мирно, а никак не наоборот. Тогда однажды, – усмехнулся без особой надежды Ноттэ, – вдруг да нам повезет наконец, и вы повзрослеете хоть немного.

– Оказывается, фанатик здесь именно ты, – криво усмехнулся Энрике.

– Я даже не мечтатель, – отмахнулся Ноттэ, наблюдая, как плывет гвардеец. – Просто я начинаю видеть то, что прежде не мог… или не желал. Мы не спасаем мир и не совершаем чудо. Если ты надеялся на подобное, готовься к разочарованию. Мир велик, спасать его нашими жалкими потугами – дело для дураков… Но я не желаю углубления раскола. Если мы разуверимся в людях, а вы отторгнете нас, мир не рухнет. Люди переживут и эту чуму, и иные напасти. Да, с потерями и трудно, но переживут. А вот нэрриха станут частью прошлого, рознь вынудит нас уйти в горы или спрятаться под личиной подобия вам. То и другое разрушит еще одну связь высшего мира и живущих на земле. Случись такое, это будет печально. Ветер станет всего лишь ветром, но не дыханием высшего… Останется два-три дня, когда вода свята, огонь чист и твердь благословенна, будет и время хрустальной ясности воздуха. Но пока для вас существует большее, по крайней мере в отношении ветра.

– Не донимай меня ересью, – жалобно попросил служитель, готовясь плыть. – До берега далеко, сейчас мне не следует сомневаться ни в себе, ни в боге.

– Ну, за него можешь быть спокоен, – заверил Ноттэ.

Старуха расхохоталась, сама шагнула к краю тропы – и второй раз приобщилась к чуду бега по поверхности.

– Утро – лучшее время для движения по тропе, – заверил Ноттэ, погружаясь по пояс и бережно опуская свою ношу. – Свет низкий, он точно рисует край мелководья. Днем тропу видно хуже, тут всегда небольшая рябь на воде, поскольку близко главное течение. Мутность велика, особенно летом: южная часть озера мельче иных, прогрета и цветет, к тому же ручьи несут ил.

– Тропу действительно видно, я пошел, – согласился Хосе и указал направление. – Туда, правильно?

Сын заката кивнул и зашагал следом за Хосе. Вода становилась все более похожа на парное молоко, розоватая полупрозрачность постепенно уходила, выпаривалась вовне пленкой тумана. Второй слой его плыл выше и гасил звуки, умягчал воздух, делая его касания к коже шелковыми, нежнейшими. Мелкие волны двумя расходящимися складками мяли поверхность, катились, играя сиреневыми оттенками запада и розовым светом востока. Берег приближался, вихрастая ольховая челка нависала над водой, затеняя её кромку. Почти удавалось расслышать, как шуршат лепестки цветков, поднимающих головки, готовых распахнуться навстречу рассвету. Роса серебрила листья… Мир казался безмятежным, его доброта и покой не допускали в сознание ни единой темной мысли.

Энрике снова шептал молитвы, выдыхая их без звука, так, что слышать мог лишь нэрриха. Ноттэ грустно улыбался – неужели и к сорока дон Хулио не выковал должной брони для своей нежной души, ничуть не годной прирожденному бойцу? Красота рассвета не остановила ни одну войну и не отменила ни одну подлость. Она так устроена: впускает лишь тех, кто готов видеть. Боги не навязывают добродетель, может, они и правы…

На берегу Ноттэ позволил всем короткий отдых, сам же принялся искать заброшенную тропу, ведущую на скалы и оттуда в едва заметную щель, в узкий лаз, обдирающий локти. Нитка разрушенного пути, сокрытого и загроможденного камнями и обломками скал, была давно не чищена, едва проходима. Вела она к заброшенному храму. Одолев треть пути, Ноттэ увидел сверху именно то, чего и ожидал, и опасался. Кострище, следы копоти на камнях и запруженный ручей, заливающий площадку значительным слоем воды. Эо побывал в сердце ветров, воспользовался силой места, а затем осквернил и изуродовал его, осложнив повторное обращение к силе и помощи старших…

Когда Ноттэ вернулся к берегу, вода озера уже была непрозрачна, утро набросило на поверхность плотный розовый шелк бликов, а поверх – золотистый пух тумана. Дальний берег растворился, сгинул, Хосе стоял по пояс в воде и всматривался – но не мог даже примерно угадать, где надо искать взглядом Кортэ…

– Там, – уверенно указал сын заката, обнимая гвардейца за плечи и выводя на берег. – Багряные уже рядом, скоро это станет слышно. Но ты пока что понадобишься мне. Надо убрать камни и освободить ручей, а еще отмыть копоть. Чудеса, друг Хосе, штука хлопотная. Пока приведешь все в должный вид, разуверишься в их действенности, вспотеешь, обломаешь ногти, насажаешь синяков и надорвешь спину. Идем.

– А как же…

– Успеешь вернуться, как раз поднимется туман. Поверь, на том берегу все будет хорошо, куда сложнее и сомнительнее судьба нашего замысла.

Глава 14. Ответы без вопросов

Кортэ остался на берегу, чувствуя себя заведомо – победителем, то есть признанным и состоявшимся учеником Ноттэ… Орден Постигающих свет впал бы в неукротимое еретическое бешенство всем своим боевым составом, узнай служители, сколь ничтожная роль в обретении победы отведена им. Чего стоит смерть людей или их жизнь? Увы, цена известна всякому нэрриха, люди сами старательно обучают и приучают детей ветра к тому, что убийство – не грех, а исполнение долга, что смерть – не утрата, а лишь переход в лучшее и долгожданное состояние…

Единственное изображение нэрриха на фресках давно известно и многократно перенесено в книги, повторено в гравюрах и картинах. Во дворце королевы Изабеллы, например, есть два полотна, изображающих каноническую «пляску смерти». Вот только рисовать безликую художник поостерегся, заменив её на нэрриха и тем самым показав его место в мире людей. Внушив многим, наперед и до встречи: сыны ветров несут смерть… И причиняют её азартно, самозабвенно, вовлекая в танец все больше людей, превращая действо в праздник безумия, в кровавый пир. Деяния нэрриха сродни мору, именно так и говорят служители, им угодно и интересно пользоваться услугами «клинков воздаяния» – и взращивать ужас перед именем нэрриха. Ужас, убивающий порой куда надежнее, чем рапира или яд.

Кортэ хорошо помнил свой первый круг. Знал, что многие забывают и даже завидовал им, свободным от боли.

Первый вздох, первое ощущение ужаса отрезанности от полета. Боль и страх, горбящая плечи обреченность признания себя – песчинкой у подножья мира. Отчаяние узника, заключенного в оковы плоти и приговоренного к бытию, к этой нелепой и устрашающей двойственности жизни, подчиненной времени – и не ограниченной им.

Кортэ помнил человека, первого из встреченных. Носитель черной рясы накинул на плечи ткань со знаком Башни, вежливо поклонился и подставил плечо. Первый шаг – это противоестественно и больно, потому что нет для ветра худшего издевательства, чем обрести тело, лишенное хотя бы птичьих крыльев, этого знака причастности к небу, связующего со старшим.

А еще – речь. Он был младенцем, он первый раз глядел на мир глазами, но уже понимал слова, как любой сын ветра. Отвратительным, до тошноты унизительным помнится иное: необходимость произносить звуки, напрягая горло. Когда он заговорил, окончательно убедился в том, что человекоподобие – приговор, который не отменить, не оспорить. Словами с ветром не разговаривают, это ведь так понятно: речь – удел живущих…

Тогда он еще не знал, что слова – изобретение людей – позволяют не только общаться, но, в первую очередь, избегать понимания, лгать. Носитель черной рясы улыбнулся и прошелестел: я твой друг, мы ждали тебя, мы понимаем твое горе и готовы оказать помощь. Примешь ли ты нашу поддержку? Конечно, она не крылья и не полет ветра, но мы честно и до конца сделаем то, что в наших слабых силах. Кортэ – тогда он еще не имел имени – сказал «да», а затем повторил за служителем еще несколько слов, плохо понимая их смысл. Горло горело – сухое, зажатое спазмом.

Потом его учили жевать и глотать, объясняли необходимость сна и отдыха, рассказывали, что такое «приличия», посвящали в веру и убеждали вступить в орден. Он кивал, пробуя грызть волокнистое мясо и признавая, что в жизни есть кое-что занятное. Сытость хороша, тепло интересно, блеск стали завораживающе красив. Он был усердным учеником. Даже, пожалуй, фанатичным…

– Ты готов, – сказал однажды утром все тот же чернорясник. Кортэ уже знал его имя и высокий сан настоятеля обители. Пожилой служитель хищно улыбнулся: – Пора исполнить обет, дитя. Ты поклялся в первый день, та клятва нерушима. Свободу воли тебе вернет лишь исполнение её, а именно – деяние во славу веры, труднейшее и почетнейшее.

– Если почетнейшее, – попробовал улыбнуться Кортэ, почему-то не находя в сказанном повода для радости. – То зачем клятва?

– Сомнения не должны исказить деяний. Ересь копится на юге, ересь требует искоренения, – заверил служитель. – Три головы у бесовства, это эмир и его старшие сыновья. Срубишь эти головы, и сгинет бесовство, мы освободим город и прекратим муки единоверцев наших.

– Но вы говорили, что жизнь священна, – ужаснулся Кортэ.

– Клятва тоже. Увы, нет времени, чтобы искать понимание через проповедь, – резко указал настоятель. – Иди и исполни долг, ты рожден клинком воздаяния, такова твоя судьба.

И Кортэ пошел, ненавидя себя за то, что принес клятву вслепую. Презирая тело, подчиненное слову, испытывая отвращение к миру земному, который оказался ловушкой, капканом для вольного ветра… За Кортэ последовали те, кто учил с первого дня, кого он считал друзьями, почти родней. Все эти люди остались в городе еретиков навсегда, все – один за другим – с чудовищной фанатичностью исполнили волю Башни и отдали жизнь, хотя не были связаны клятвой. А нэрриха научился причинять боль и смерть и узнал, что это – пьянит, что можно полностью утратить контроль над собой, впасть в исступление…

Когда лопнула удавка долга, юный нэрриха ощутил свободу, но далеко не сразу он смог вернуть самоконтроль и остановиться, опустить оружие. Только тогда пришел настоящий ужас: он бродил, озирался и не желал верить, что сотворил подобное своими руками… На полу поблизости было слишком много тел. Кровь впиталась в одежду, кровь липко чавкала под ногами, пятнала клинок предвестием ржавчины. Он разжал ладонь и, вслушиваясь в звон стали по мрамору пола, поклялся, что больше никогда не станет давать клятв, вполне отчетливо сознавая, что приносит неисполнимое обещание. Завязывает слова в фальшивый узел лжи, и этому его научили тоже – люди.

Ночь накрывала город, и была она тиха, как мертвая птица. Кровь темноты текла по улицам и заполняла глазницы окон, гасила факелы и лампады. Ночь душила одни крики – и порождала другие. Жить в мире казалось непосильно, невозможно… бессмысленно! А потом от реки наполз туман, белый, как надежда на новую жизнь. Кортэ ушел в этот туман, выжил вопреки усердию погони и меткости лучников, а после назвался сыном тумана. С тех пор он ценил туман и принимал, как единственного верного друга. Туман не имел речи, не ждал клятв и не выдавал врагу…

– Проклятый Ноттэ, из-за него память так и саднит, – буркнул Кортэ, старательно перетирая в кулаках вонючую ткань рубахи и досадуя на неожиданное обилие донного ила у каменистого берега. – Давно я не опускался до собственноручной стирки грязного белья. При моих запасах золота, при моей любви к приличной одежде… Я зверски зол. Застрял здесь по собственной глупости и даже не узнаю, что затеял подлец. Но я, черт подери, хочу заполучить его в наставники. Ложью или золотом – мне не важно. Обычно ложь действует надежнее.

Сын тумана хитро прищурился и кивнул, подбадривая себя и похваливая… Он так делал много раз прежде, оставаясь в одиночестве и обращаясь за помощью к умному, неперечливому собеседнику и советчику – дону Кортэ…

И как не радоваться? Ложь, это оружие людей, использованная тонко и умно, помогает победить самого Ноттэ! Было непросто поймать момент и сразу, уверенно заявить: увы, я всегда был обделен вниманием наставников. Меня нельзя бросить, не обучив хотя бы основам…

– Подумаешь, я же не со зла, – ощущая легкую виноватость, шепнул Кортэ. – И врал, а малость умолчал, только-то.

После памятного боя, столь кроваво и грязно завершившего первый круг опыта, он бесконечно долго брел в сплошном тумане, не понимая времени, не учитывая направления и расстояния… Шел вслепую, пока не наткнулся на удивительного, лучшего учителя. Следующие десять лет Кортэ прожил мирно. Пожалуй, даже счастливо… Учитель-нэрриха выглядел совсем старым. Миром людей не интересовался, и, стоило завести жалобу или разговор о мести, отговаривался слабостью слуха или болями в спине – словно такое возможно для сына ветра! Сам старик говорил тихо, с некоторой одышкой. Может, потому ни разу не случилось у Кортэ с ним шумного спора. Может, потому и все его слова памятны и ценны… Старик без спешки и суеты рассказывал Кортэ то, что следует знать нэрриха. Готовил к жизни в земном мире. Он поставил своему случайному ученику лишь одно условие: уйдешь сейчас, ради мести обманувшим тебя нанимателям – и никогда более не найдешь меня. Не сложатся снова судьба и случай… И Кортэ досадливо отмахнулся от мести людям – пусть умрут безболезненно, зато всю жизнь прождут в недоумении и страхе! Всякого рыжего будут издали полагать – убийцей. Он рассказал о своих мыслях старику, и тот посмеялся. Прищурился, глядя со скалы на море, беспокойное, хмурое. «Штормит недалече. Надо бы зажечь маяк», – вот и весь ответ. Кортэ осталось лишь развести руками: неужели маяк важнее мести и даже – прощения врагов?

Однажды он все же изнемог от любопытства и решился ненадолго покинуть старого учителя, чтобы увидеть, как меняется мир людей… Вернувшись, застал брошенный маяк на пустом берегу. Словно никто не жил там много лет, словно не было вовсе той встречи.

Помня уроки первого круга, обосновавшийся в мире людей Кортэ сперва недолюбливал именно чернорясников, но позже распространил неприязнь шире, не отказывая в презрении всем цветам и оттенкам орденских одеяний. Сейчас Кортэ остервенело тер потную рубаху и пытался понять, отчего ему неприятно встречать старинных врагов в грязной одежде, утомленным и ничуть не опасным на вид. Часть вины вроде бы ложилась на Ноттэ… а пока что приходилось продолжать бесконечную и бесполезную стирку, снова нюхать ткань, кривясь от брезгливости – и удивляясь въедливости пота…

– Не буду торговаться с прачками, – пообещал себе Кортэ, продолжая мять ткань.

Когда рассвет бросил розовый шелк на воды озера, Кортэ признал свое поражение в неравном бою с последствиями ночной скачки. Шипя ругательства и ежась от холода, он натянул потерявшие цвет и вид штаны, влез в облепившую тело рубаху. Уселся на камень у воды, положил на колени обнаженное оружие и стал ждать, без слов пообещав себе: если не узнают, им же хуже.

Багряные явились очень скоро. В скалах заметалось эхо голосов, конского храпа, цокота подков. Шум выплеснулся из ущелья и потек по воде, вынуждая чуть вздрагивать бледно-золотые перья тумана. Следом явились и сами люди, разрушив таинство рассвета, уничтожив чудо – как они обычно и делают.

Прибывшие разом смолкли, заметив нэрриха, отступили, попрятались в тенях, скрипя тетивами и звякая сталью. Перекличка голосов покатилась все глубже в скалы, донося доклад самому значительному человеку. Кортэ зевнул, потянулся и стал ждать. В его жизни еще не случалось такого, чтобы люди явились с недобрым делом – и не предложили поучаствовать.

– Славный нэрриха Кортэ, – прошелестел вкрадчивый голос из тени. – Соизволите ли вы выслушать…

– Соизволю, – сократил прелюдию сын тумана. – Садись сюда. И, раз ты узнал меня, а это говорит о тебе с лучшей стороны, то позволь и мне запомнить твое имя и оценить щедрость.

В тенях возникло смятение, шепот покатился за скалы, там зашелестел многоголосыми сомнениями. Кортэ усмехнулся, отложил оружие и громко пообещал поддерживать мир до самого завершения переговоров. Чуть подумав, для надежности самым почтительным образом упомянул имя божье. Что бы ни говорили люди Башни о ереси, даже они знают: все нэрриха веруют в высшее, пусть и называя это высшее разными именами.

Из тени в призрачный предутренний свет выступил рослый смуглый воин лет тридцати, при полном вооружении. Сочно-багряная ряса была прикрыта добротным доспехом. Прибывший назвался по имени, отстегнул пояс с оружием и сел на предложенный камень.

– Нам стало известно, что здесь затевается гнуснейшее еретическое действо, – сообщил багряный. – Сие недопустимо, и мы, верные дети божьи…

– Ты что, по пути сюда многажды падал с коня и стукнулся головой так, что мозги всмятку, а мысли вдребезги? – грубовато посочувствовал Кортэ. – Я не младенец первого круга, да и ты не на проповеди. Говори толком, с чем пришел. Учти, в расписки я не верю: или вексель приличного ростовщика, или золото на месте, то есть здесь и сейчас.

Переговорщик покачнулся, по лицу стало видно: он рад тому, что уже сидит и не сможет упасть, сраженный практичностью нэрриха и простотой его подхода к делу. Некоторое время багряный молчал, поправляя наплечник, и без того прилаженный безупречно. Когда недоумение улеглось, служитель снова глянул на нэрриха – и на озеро за его спиной.

– Золота у нас при себе нет.

Кортэ сплюнул, покривился и смачно, со вкусом выговорил длинное, отвратительно еретическое ругательство. Покосился на собеседника, багровеющего уже не рясой, а всем лицом. Добавил еще одну жирную порцию бранных слов. С третьего раза служитель все же сообразил, что его намеренно злят – и взял себя в руки.

– Мы готовы предложить вексель. Имя Сакариса из Атэрры вам, надеюсь, знакомо?

– Так он же еретик, – укорил Кортэ, щурясь от смеха. – Золото его – суть соблазн бесовский. Не впаду во грех, ибо душою чист.

– Дон Кортэ, я не могу постичь ваших намерений, – насторожился служитель.

– Мне не проще, меня держат за пацана, не оглашая сумму и намекая невесть на что.

– Пятьсот эскудо, – багряный осторожно попробовал почву.

Кортэ расхохотался, скаля зубы и звонко хлопая ладонями по коленям. Смеялся он долго, старательно и искренне, несколько раз утирал уголки глаз рукавом рубахи. Отдыхал и снова смеялся, пока служитель не побагровел во всю шею и не прервал издевательство:

– Тысяча.

– Ты что, решил податься в мученики? – задумался Кортэ. – Это можно, это я устрою… Или под блаженного косишь? Ладно, скажу прямо: прошлый раз за живого Ноттэ нам на двоих с Вионом дали шесть тысяч золотом. Сейчас я один, а злодей стал опаснее. Прекрати городить глупости. Мы не приступим к торгу, пока ты не назовешь нормальную цену для его начала.

– Как это – к торгу? – заколебался служитель, с тоской глядя на озеро, уже отмеченное первыми искрами бликов солнца, улыбнувшегося из-за гор. – Это же долго…

– Всё зависит от тебя, – заверил Кортэ самым серьезным тоном, поджал губы, молитвенно сложил руки и добавил: – и от провидения…

– Не богохульствуй!

– Еще не начинал, но изволь: двадцать тысяч.

– Черт…

– О! – восхитился сын тумана. Он вслушался в эхо и даже приложил ладонь к уху, чтобы продлить радость. – Уже теплее, эдак скоро ты наскребешь грешков на ровное и надежное посмертное кипение в масле.

– Проще убить тебя… гм, вас, – неуверенно пригрозил служитель.

– Проверь.

– Две тысячи и ни эскудо более.

– Слушай, а патор-то в деле или я чуть попозже буду еще и с ним разбираться? Факундо точно не участвует, ага? Вот что получается: ты вздумал возвыситься, при тебе кучка отребья, человек двадцать, они прячутся в тенях, скрывая свою малочисленность. Да и золото не звенит, я жру на завтрак одни обещания, они постнее травы…

Багряный возмущенно вскинулся, собрался возражать, заодно выдавая численность отряда – и запнулся на полуслове, задумался. Пожал плечами, нехотя полез в кошель, прикрытый латами, как и все иное ценное для человека… и подлежащее умерщвлению согласно заветам Башни. Тончайшая «голубиная» бумага воняла совсем не святостью, но лишь многодневной немытостью тела гонца, да еще потом его коня. Кортэ поморщился, принял двумя пальцами, встряхнул, разворачивая. Прочел и брезгливо отдал.

Текст был ожидаемым: витиеватым и окольным. Текст и особенно путь его доставки, по мнению Кортэ, намекали на некие сложные обстоятельства в столице. Орден багряных особенно близок к нынешнему патору и щедро обласкан. Сюда прибыли воины, им мало что говорят проповеди умного Факундо, куда понятнее и ближе прямой приказ – резать еретиков. Значит, будут резать без колебаний, всех… Не по воле Факундо, и даже более того: без его ведома. Кортэ поморщился. Снова изучил бумагу.

Оттиск личной печатки патора Паоло нэрриха знал, как и подпись его преосвященства. Добытый из того же смердящего кошеля перстень должен был исключить любые сомнения в трогательном единстве власти мирской и духовной: он принадлежал королю. Кортэ кивнул, задумчиво поглядел в светлеющее небо, рассмотрел крупный клок тумана, похожий на округлый бок мешка с деньгами, к тому же сочно подсвеченный золотом раннего утра. Выбирать выгодную сторону всегда сложно. Потому что выгода неоднозначна, потеряешь тут – приобретешь там.

– Девятнадцать, и это крайняя цена, – жадно выдохнул нэрриха.

– Две пятьсот, и сын заката нужен патору живым, – заволновался служитель.

– Мне тоже, я скину тысячу, если буду иметь возможность навещать его и обучаться тому, что важно для нэрриха, – глаза Кортэ азартно блеснули.

– Обучаться? Я что, оплачиваю распространение ереси? – почувствовал слабину багряный…

Торг грелся медленно, как и камни, остывшие за ночь. Кортэ ругался все грязнее, входя в настоящий раж, багряный грешил не меньше, открыто проявлял азарт, недопустимый для истинно верующего. В скалах сопели от зависти тайные еретики, рычали от праведного гнева фанатики, те и другие желали уничтожить сына тумана – исчадье бесовства, отвратительно и воистину непомерно богатеющее прямо на глазах…

– Пять семьсот, закончим на этом, – наконец выдохнул служитель, стирая пот со лба и ощущая нескрываемую, сквозящую в рассеянной улыбке блаженную легкость, знакомую всем игрокам, достигшим упоения уже от самой игры, независимо от её итога.

– Вексель при тебе? – благосклонно поинтересовался Кортэ, испытывая тот же душевный подъем, даже восторг победителя: он изначально не наделся поднять цену выше четырех тысяч.

– Можно написать договор на обороте послания патора, это будет безусловным знаком к исполнению, – заверил багряный.

Кортэ кивнул и отвернулся к озеру, не интересуясь суетой с чернилами, слишком мелкой для такого дорогого наемника. Хотелось подпрыгнуть и закричать в голос, называя себя великим: еще ни разу ему не предлагали за найм столь интересной суммы. Голова гудела, жажда обладания золотом вынуждала то и дело чесать ладони. Почти шесть тысяч! Стоило связаться с Ноттэ – и вот она, слава…

Сын тумана вошел по пояс в воду и с наслаждением окунул лицо в холод, каплющий звонким рассветным золотом из горстей. Почти шесть тысяч. Он уже видит перед мысленным взором эту кучу золота, сокрытую в подвалах ростовщика. Гладит рыжие блики волн и предвкушает хлопоты: получить, пересчитать, запоминая каждую монету, взвешивая подозрительно-тонкие и стертые, щупая края там, где красота округлости подпорчена при удалении избытка веса. Налюбоваться на свое богатство… и остыть к нему. Странно устроена жизнь. Оказывается, всю прелесть неправедного найма можно прочувствовать еще до совершения сделки.

– Готово, извольте проверить и подписать, дон Кортэ, – предложил служитель, и в его голосе зазвучали повелительные нотки успешного нанимателя.

Сын тумана вернулся к месту торга, звучно шлепнулся на камень мокрым задом в мокрых штанах. Принял листок, покосился на замершего рядом услужливо-высокомерного носителя багряной рясы, почти восстановившего природный цвет лица. Ненадолго, – хмыкнул про себя Кортэ. Старательно и без спешки прочел текст, вздохнул.

– Удачное начало дня…

– Вот перо.

– Вижу. Одна беда, тут не все ладно с текстом. Надобно вписать: в придачу нэрриха Кортэ желает получить сан патора. Я уступил четырнадцать тысяч, должен ведь я как-то возместить потери.

Багряный со свистом выдохнул, снова бурея бычьей шеей. Перо жалобно хрустнуло в его кулаке, чернильница полетела прочь и украсила кляксой скалу – высоко, нарядно. Кортэ бережно подцепил за наплечник готового удалиться переговорщика. Порылся в его кошеле и забрал себе королевский перстень. Так – впрок, вдруг да получится вернуть вещицу надменной Изабелле – и в обмен затребовать ответ на интересный вопрос?

Багряный, походя придушенный под локтем, сопел и вырывался. Наконец, нэрриха его оттолкнул, завершив обыск.

– Видишь ли, меня тяготит грядущая слава единоличного уничтожителя ордена Постигающих свет. Посему я объявляю, пока мы еще не прервали перемирия: убивать вас я не стану – ну, по мере сил, пока буду контролировать себя. Лучше позабочусь о переименовании вас в орден Одноруких дураков. Понял ли? Жгуты заготовьте, костерок запалите, чтобы культи прижигать. Святость святостью, но зараза, ведь она – еретичка…

– Будь ты проклят!

– А как же бог, установивший добродетель всепрощения? – крикнул Кортэ вслед служителю, резво бегущему к скалам. Проводив его свистом и шуточками, рыжий нэрриха подобрал оружие, отступил к берегу, зло упрекая багряных: – Дураки… Имя выучили, усвойте и повадки! Я – сын тумана, может и не старший из живущих, но в торге сильнее меня нет никого! Я однажды молочницу довел до корчей, отторговывая стертый медяк!

Стрелы сорвались в полет кучно и зло, подтверждая: не только молочницу можно довести до невменяемости. Кортэ издевательски расхохотался, гордясь собой: даже меткие лучники или хладнокровны, или пьют молоко, он так и сказал, портя второй выстрел и выясняя, как много грязных слов знают служители вопреки своему сану и привычке к молитве…

Уворачиваться от стрел было куда сложнее, чем Кортэ ожидал. В скалах засели, как теперь стало очевидно, не пять или десять лучников, а все два десятка. То есть – уже семнадцать. Крошечные, в ладонь длиной, стальные стрелки, подобные иглам – обычное оружие у любого запасливого нэрриха. Для метания таких стрелок не требуется лук, только навык резкого, невозможного для людей движения пальцев.

Исключив из боя еще трех лучников Кортэ громко пообещал переименовать остальных в орден Одноглазых молочников, тем подпортил еще один выстрел и умерил пыл еще двух вояк. Позиция у берега, как и предсказывал опытный сын заката, оказалась удобна. Несколько скал у самой воды давали укрытие и позволяли перемещаться, в то время, как у нападающих не было ни маневра, но возможности обойти врага и напасть со спины. Озеро охраняло тылы надежнее любой стены…

Багряные сменили тактику и пошли в ближний бой, рыча нечто, слишком мало похожее на молитвы. Лишь тщательно прислушавшись, Кортэ опознал сдобренный проклятиями канон изгнания бесов. Злить орденцев, поясняя свое происхождение и отличие от врагов рода людского, нэрриха уже не стал, сберегая дыхание.

Багряные не допускали в охрану гранда людей с дурной подготовкой. Для нэрриха с опытом и уровнем Ноттэ противники могли бы показаться простыми, но сын тумана придерживался иного мнения, постепенно отступая к воде и поглядывая на скалу, на её тень, предательски медленно ползущую к невидимой черте, обозначенной Ноттэ.

Пока что Кортэ успевал и укорачивался, он еще не устал и даже мог позволить себе исполнение обещанного, то есть не убийство, а лишь нанесение ран. Но время шло, усталость сокращала скорость движений, а число рычащих поборников веры вроде и не убавлялось. Кортэ хмурился и недоумевал: сюда, похоже, прибыло не менее сотни бойцов! Откуда они взяли столько лошадей? Как смогли незамеченными покинуть город, ведь нет сомнений: ни гранд, ни герцог о «подвигах» багряных даже не догадываются.

Первую рану сын тумана получил как-то на редкость нелепо, и испытал даже не боль – обиду на себя самого, упустившего важное и расплатившегося вполне заслуженно. Уже поверженный служитель, сочтенный бессознательным, дотянулся до чужого кинжала и распорол ногу нэрриха ниже колена.

Сразу стало теснее и опаснее на берегу, сразу сделалась вдвойне желанна способность старших опираться на воду хотя бы для одного шага, позволяющего порой не просто увернуться – выжить… Пока Кортэ везло, но теперь он осознавал все полнее, что держится именно на озлоблении и ошибках врагов, то есть – на чистом везении, поскольку сил и опыта не хватает, усталость копится, а проклятый Ноттэ наверняка нанес черту там, куда тень вовсе никогда не добирается. Или время движется как-то неправильно? Наконец, если разобраться, что вообще забыл на этом берегу он – нэрриха Кортэ, не способный заболеть чумой и не желающий сочувствовать глупым затеям людишек, живущих так мало и безрадостно, что преждевременная смерть для них – почти что пустой звук…

Стрела прошила тело с коротким хрустом. Дыхание оказалось выбито, на губах вскипела розовая пена. Стало еще сложнее двигаться, густой воздух не тек в легкие, лишь затыкал горло. С дальнего берега донесся испуганный крик – и Кортэ впервые за время боя то ли вспомнил, то ли осознал: гвардеец там! Хосе упрямо ждет, он вынужден со стороны наблюдать за происходящим. Стало вопреки прежним мыслям, вопреки боли, жаль нелепого мальчишку, третьего сына рода, в котором и первый-то сын наверняка наследует пустоту в кошеле и сомнительное уважение к имени, давно ставшему лишь эхом былого величия. Но эта глупая людская придумка для ловли наивных мальчишек – честь – тоже требует противного здравой логике и уверяет: у тебя, дон Хосе, есть право ввязаться в чужой бой, непосильный и заранее безнадежный.

Вторая стрела клюнула Кортэ в плечо и отбросила далеко, уронила в воду, красную от крови, прохладную, дарующую краткое и бессмысленное мгновение облегчения.

Кортэ еще успел извернуться и уйти от удара клинка, почти встал – но в спину с хрустом врезался тяжелый топор на длинной рукояти.

Вода с плеском приняла тело, мир, отрезанный этим последним для сознания ударом, сразу сделался чуждым и отстраненным… Дальнейшее знал только ветер, в его дыхании сын тумана ощущал, как глупые люди радуются своей глупой победе, как они топчут опустевшее тело, как рубят его, уподобляясь мясникам. Как далеко – на другом берегу – воет, уткнувшись в ладони, мальчишка Хосе, уверенный, что теперь багряные пойдут по тропе. Достигнут острова и тогда уже никто не помешает заступить им дорогу и отомстить, и тоже узнать, каково это – когда твою жизнь разрубают мясницким топором.

Ветерок насмешливо шевельнулся и взялся за дело, сгоняя к берегу редкие перья тумана, удивленно осознавая в себе силу и возможность для исполнения дальнейшего – здесь и теперь.

Нэрриха Кортэ обманул сына заката, заверяя: он не знает многого важнейшего о природе подобных себе. Чего только не сделаешь, чтобы стать героем в глазах избранного учителя, чтобы обречь его, совестливого, взять тебя в спутники и сделать личной неотъемлемой обузой не на год и не на два…

Багряные наконец-то удовлетворили свою мстительность и выволокли изуродованное тело на берег, намереваясь насытить жадность: ощупали карманы, взялись спорить из-за золота и доказывать права на рапиру покойного. Лишь двое или трое недоуменно следили за туманом, все плотнее льнущим к воде и слишком уж неестественным.

Почему люди верят в бесов и проклятия – вполне понятно, страх делает даже бестелесную и безоружную тень убийцей труса. Но упорство тех же людей в отказе знать и помнить то, что жизненно важно для них… Эту особенность поведения смертных может извинить и объяснить, пожалуй, лишь малая продолжительность жизни и неумение отделить пьяные бредни и суеверия – от трезвых наблюдений. Ноттэ прав: надо быть безумцем, чтобы убить нэрриха младших кругов опыта. Воздаяние приходит слишком быстро, собственно – со скоростью самого резвого из скакунов, обнаруженных в ближней конюшне. Правда, та конюшня обычно стоит на морском берегу… Но озеро действительно оказалось особенным.

Тьма небытия отпустила искру сознания неохотно, как играющая кошка – добычу… Неявленное вывернулось, исторгая добычу в мир земной и обрекая заново томиться в теле – до тех пор, пока не иссякнет раха или не накопится полнота души.

Туман на поверхности озера заклубился и потек, пропитанная кровью вода взволновалась, закипела, выпуская отвратительную розовую пену и подгоняя эту пену все ближе к берегу. Багряные смолкли, в суеверном испуге отшатнулись от воды, бросив и тело врага, и его имущество. Туман проредился, стало заметно нечто куполообразное, медленно растущее из глубины, белесое и гнусное, как червь-трупоед.

Кто именно из багряных первым пал на колени и заголосил, вряд ли смог бы сказать и сам он. Паника всегда вспыхивает, как сухой пух – мгновенно. Подвывая и визжа, лучшие бойцы Башни ползли от берега, не имея сил встать и бежать, словно это белесое нечто их не отпускало и вынуждало глядеть на себя неотрывно, и пытало этим взглядом, и питалось людским ужасом.

Первая мелкая волна качнулась и побежала кольцом от белесого гриба, за ней вторая, третья – и, чуть погодя, нехотя и неуверенно, тронула берег малая, четвертая. Купол стал расти вверх. Наконец, он раскрылся, пленка лопнула. Создание, прорвавшее изнутри эту пленку, встало в рост и, не замечая людей, изучило свое отражение в воде. Хрипло, мучительно закашлялось.

– Вот же дрянь… теперь заново отпускать усы и отращивать волосы.

Люди обрели способность не пятиться, а бежать без оглядки, именно когда мертвец заговорил – белокожий, с синюшными пятнами и серыми губами, безволосый, лишенный даже ресниц. Покрытый остатками пленки и слизью, запачканный в розовой пене. И, даже если очень старательно присмотреться, не особенно похожий на покойного нэрриха Кортэ. Опухший, с неприятно и непрерывно меняющимся лицом, с эдакими белыми нарывами без радужки на месте глаз.

Мертвец энергично умылся, окунулся, отфыркался и побрел к берегу. Выругался, рассмотрев, как испортили одежду на трупе, уже оплывшем и частично впитавшемся в камни. Хмыкнул и жадно подтянул поближе рапиру, подгреб знакомый кошель с золотом. Задумчиво потер новенькую кожу на затылке – скользкую, скрипящую. Рассмеялся, добыл из-под камня рясу Энрике, оделся. Поглядел на тень, уже довольно близко подобравшуюся к незримой черте.

– Думаю, они не вернутся… Хосе! Прекрати выть и хлопать глазами, не время тратить… время. Тычь пальцем, куда мне брести-то?

– Ты живой? – едва слышно вопросил голос с острова.

– Может, и я… Вдруг да и не мертвый, – поморщился Кортэ. – Жрать хочу. Погуще, посолонее… Вот нажрусь – стану живой.

Он подошел к краю озера и с интересом прищурился, вроде бы сомневаясь. Решился, качнулся вперед, прыгнул на поверхность и замер, истошно размахивая руками – чтобы в следующее мгновение рухнуть и провалиться в воду по бедра.

– Багряные неплохо учат, – бодро хмыкнул нэрриха и побрел вперед, всматриваясь в метания фигурки гвардейца по дальнему берегу. – А парень молодец, даже не сбежал. Ну да, три шага направо, понял. Интересно: три – осилю? Я Кортэ великий, привидение четвертого круга, основатель ордена Икающих слабаков в багряных рясах… надеюсь, парни еще и обделались.

Бодриться и ругаться приходилось постоянно: сил не осталось вовсе, и, если бы багряные преодолели страх и все же вышли на бой повторно, сопротивляться им сын тумана не смог бы. Он едва тащил рапиру и кошель, сосредоточено выбирая: что же выбросить, когда станет окончательно невмоготу? Заодно Кортэ пытался понять, почему он вернулся именно теперь и именно сюда?

Как рассказывал старик-нэрриха, встреченный однажды, убитые в первом круге дети ветра возвращаются в мир почти сразу, в считанные часы. Реже они приходят повторно в телесное бытие через день-два. Погибшие второго круга опыта получают возможность слиться с ветром и погостить, если применять людские догмы, в подобии рая: там душу пропитывает счастье полета, пьянит восторг единения со старшим. Возвращение и обретение тела наступает по времени нижнего мира через полгода, иногда – год. Третий круг расширяет провал небытия до нескольких лет. Вернуться немедленно никто и не желает: разве люди, имей они надежду посетить рай, согласились бы ограничиться одним лишь взглядом на дивные кущи через щель полуприкрытых врат?

Кортэ поступил именно так – и теперь злился на себя, а еще на гвардейца, Ноттэ и багряных. О, он имел причины для раздражения! Гибель тела, совпавшая с переходом из круга в круг, дала призрачное и весьма условное право выбрать: слиться с ветром на какое-то время – или вернуться сразу? Танец на острове, уже начатый и отчетливый для бестелесного, превратил призрачную возможность в гарантию успеха. А бессмысленная и нелепая жалость к Хосе, обреченному умереть, встретив багряных – она сделала остальное…

– Кортэ, ты идиот, ты слабак и тупица, – рычал нэрриха, стиснув зубы и пьяно шатаясь на скользкой тропе. – Ты мог получить мешок золота и уважение патора, ты мог стать святым при жизни и отомстить везучему сыну заката, превзойдя его. И что? Любуйся прелестями доброты, голый нищий дурак.

Кошель с золотом ухнул в глубину без звука, даже не булькнув. Кортэ проводил его надрывным вздохом – и побрел дальше. Осознание своей глупости было фальшивым, даже злость, если разобраться, происходила прежде всего от усталости. Потому что в тайниках – и не только там – много золота. Знал бы патор, сколько – сдох бы от зависти! А Хосе один, он пока что жив, и оказывается, это куда интереснее пересчета монет – наблюдение за бегающим по берегу восторженным мальчишкой, готовым считать тебя родным и ждать, и лезть в озеро, и рваться изо всех сил навстречу, вспенивая воду…

– Ты точно живой? – испуганно спросил Хосе, вблизи рассмотрев сына тумана… и все же подставляя плечо, не пугаясь перемен.

– Мне бы хоть сухарь съесть, – пожаловался Кортэ. – А лучше селедочку. Морскую, в таком рассольчике, чтобы покрепче. И вина яблочного – ну, сидра. Рапиру забери. Тяжеленная, вот дрянь…

Жалуясь и перечисляя блюда несбывшегося завтрака, Кортэ вполз на берег и растянулся ничком, отдыхая. Дождался, пока сердце отвыкнет спешить, вспомнит: оно досталось нэрриха, существу чрезвычайно выносливому… Отдышавшись и придя в себя, Кортэ еще немного полежал, уже молча, перевернувшись на спину и глядя в небо. Зрелище вызывало тревогу, растущую так же стремительно, как штормовая, немыслимая в долине, туча.

Тьма небесная заходила от гор – вроде сразу со всех сторон! – и накрывала, пожирала спокойный день. Безветрие ощущалось вязко-зловещим, как обманный покой натянутой тетивы, и фальшивым, как улыбка отравителя.

– Ноттэ давно ушел? Знаешь, куда?

– Там площадка в скалах, развалины и ручей, а еще…

– Пошли. Быстро, что замер? Плечо подставляй, неженка. Бегом! Молчи, тебе дорогу показывать надо, а вдобавок тащить меня.

Хосе прикусил губу и старательно исполнил все указания, не думая обижаться на грубоватую их форму. Нэрриха хромал и шипел, снова злясь на свое бессилие, на сводящую ноги судорогу, на крупность своего тела, тщедушность гвардейца и сложность тропы.

Туча летела и скручивалась, как оборванный бурей штормовой парус. Обгоняя ветер, она выпускала в разные стороны растрепанные клочья сизых клякс. Каждая жирела и делалась новой громадою тьмы. Когда Хосе добрел до щели в скалах и стал протискиваться по узкой тропе, небо почернело целиком, и первые огромные капли запятнали камни. Ветер завыл, сметая мусор и поднимая его во вьюны смерчей, и хлестко бросая в лицо. Вот уже на воде озера закачались канатами смерчи покрупнее, словно туча встала на якоря, дотащив всю тьму свою и злобу до избранного порта… И Кортэ вовсе не хотелось знать, какой груз сокрыт в тучевом брюхе.

Внезапные сумерки ложились на остров всё тяжелее, небо словно проминалось чашей тьмы, вытесняя из долины само воспоминание о солнце. Кортэ рвался вперед, ругался и сам себя едва слышал: в озеро сплошным потоком падал ливень, его стена надвигалась, мчалась, опережаемая шумом – и наконец, накрыла остров!

Кортэ и Хосе были вынуждены остановиться и переждать хотя бы первый удар водяного шквала. Сын тумана слепо вскинул к небу залитое дождем лицо. Его родной ветер не относился к числу ласковых и слабых, но стонущее и рычащее чудовище, посетившее долину теперь – оно было непостижимо даже для дара нэрриха. Оно металось, не имея постоянного направления, сплетало струи разных воздушных потоков и, питаясь силой всех, бушевало с растущей, какой-то безграничной яростью.

– Вперед! – прокричал Кортэ, не слыша себя, и толкнул Хосе, ощутимого в водопаде дождя лишь рукой и боком – через прямое касание.

Гвардеец послушно зашагал, спотыкаясь, но так же старательно принимая на свое костлявое плечо вес тяжелого тела нэрриха.

Кортэ рычал и рвался, проклиная бессилие. И – обман. Он уже знал, что обманут, что Ноттэ ему и вообще всем солгал страшно, непоправимо. А еще – сам сын заката тоже оказался кем-то обведен вокруг пальца… Потому что происходящее сейчас светопреставление никак не похоже на ожидания, пусть самые худшие. Жуть в душе растет, вскармливаемая ударами молний, страх душит в тисках непонимания: что же затеял Ноттэ? По своей ли воле он разбудил дикую силу ветров, столь могучую и неуправляемую? Как решился, и способен ли теперь хотя бы сберегать людей и спасаться от ярости стихии? Ведь шторм ревет так зло, так – голодно…

То, что копилось в душе, не было вопросом и не требовало ответа. Кортэ брел, рвался – и вовсе не желал узнавать нового и тайного. Он желал простого: завершения кошмара. Он желал увидеть Ноттэ, пусть потрепанного, лишь бы целого. Живого.

На краткий миг Кортэ показалось, что внутри черепа нечто лопнуло – и саму голову разнесло вдребезги. Слух отказал, глаза будто выдавило… затем пришло понимание: ветер стих.

То, что копилось в черноте нарыва бури, наконец вызрело – и с хрустом прорвалось в мир. Нестерпимо сияющий столб связал пуповиной небо и скалы, он был так ослепителен, что выжигал сознание одинаково при закрытых и открытых глазах! Столп сияния гудел в оглохших ушах, отдавался эхом в костях, болью тёк по коже – и не было конца огненной пытке. Нэрриха последним усилием оттолкнул Хосе к скальному боку и прикрыл собой, не сознавая уже ни смысла своих действий, ни их успешности. Водоворот слепой тьмы скручивался все туже, додушивал рассудок. И вот – настала тьма бессознания…

Когда Кортэ очнулся, вода текла по отвесной скале устало и неторопливо, редкими струйками добавлялась в бурливые потоки, поднявшиеся выше коленей. Облако над головой таяло еще стремительнее, чем до того явилось. Ветер затаил дыхание, лишь дождь еще сеялся – мелкий, как маковые зернышки, ласковый, готовый расцветить синь небес радугами: солнце-то уже улыбается, поверило в свои силы, отстояло исконные права дня – царить в мире в установленный срок…

– Что это было? – прошептал Хосе.

– Не ведаю.

Кортэ ответил – и только тогда поверил, что живет, что действительно способен ощущать тело, что кошмар не привиделся в бреду, не уволок в небытие и даже – рассеялся.

Сын тумана встал, цепляясь за неровности скалы.

– Грохнуло-то как, по сю пору в глазах круги… – запоздало ужаснулся Хосе и раздумчиво добавил, слепо моргая, не спеша подниматься на ноги: – Зеленые. И желтые. Вон как они играют. Ничего не видать.

– Скоро пройдет, – обнадежил нэрриха, чье зрение уже восстановилось. – Молния ударила совсем рядом, только я-то прежде думал, молнии тоньше нитки, а эта было – колонна, пойди обхвати. Вставай, Хосе. Надо.

Сын тумана бережно поддержал своего ослепшего проводника под локоть и потащил вперед, шатаясь и шипя, но не допуская промедления. Благо, узкая щель тропы не позволяла сомневаться в выборе направления. Мутный поток постепенно делался мельче и спокойнее, и когда тропа достигла высшей своей точки, иссяк. Кортэ остановился и хмуро глянул вниз, на клочья тумана, невесть откуда явившиеся, заслонившие вид. Густые: тропка скользнула вниз и быстро сгинула в белесом киселе. Сделалось окончательно глухо и жутко. Нэрриха спускался по крутому уклону на ощупь, вслушивался в слабое далекое журчание воды, в плеск капель.

Постепенно прибавился новый звук, сперва невнятный, но растущий. Плакала женщина, и голос был знакомый, а если вслушаться – так и наверняка тот самый.

– Очнись же, – постанывала плясунья, затихала и снова начинала повторять те же слова, иногда добавляя: – Мама, ну как же так… Что же это? Мама… Очнись же!

Кортэ не стал тратить время на размышления: то ли поднимается туман, то ли тропа под него подныривает. Лишь отметил с облегчением, что самая густая муть остается вверху. Уже можно различить ближние камни, выпирающие ребра скал, у их основания – небольшую часть площадки, залитой водой и превратившейся в озерко. А вот и плясунья: сидит на последних пологих ступенях тропы, за крупным обломком скалы. Энрике лежит рядом ничком, голая спина смотрится жутковато – словно её обожгло.

– Что произошло? – попробовал уточнить Кортэ, падая на колени рядом с людьми. – В какой-то момент мне стало страшно, вдруг вы тут все…

Нэрриха не договорил и обреченно махнул рукой, склонился над Энрике и кончиками пальцев тронул его ожог. Плясунья снова плакала, даже не пробуя внятно ответить. Кортэ и не повторил вопрос, ощутив незнакомое и, видимо, свойственное новому кругу опыта: возможность впитать, оттянуть на себя часть болезни. Энрике застонал, шевельнулся. Попытался сесть, хрипя и упрямо цепляясь пальцами за скалу. Пришлось помогать. Благо, Хосе уже мог видеть и тоже не стоял без дела: стащил рубаху и старательно прилаживал мокрую ткань на обожженную спину служителя.

– Он точно сказал, нас спасать – себе дороже, – неожиданно внятно и спокойно прошептал Энрике. – Всё пошло криво. Он предупредил: будет трудно, но если не вплетать в танец черных мыслей и не допускать греха, пройдем по краю и зацепим то, что нам нужно, не тревожа тьму, и не пробуждая худшее…

– Мама прокляла того нэрриха ещё в городе, она последнее время всех проклинала, – всхлипнула плясунья, вскинулась и жалобно глянула на Кортэ. – Она не со зла! Хотела, чтобы её боялись и не лезли ко мне. Это я виновата, я одна, понимаете? Кто заставлял меня злить того нэрриха, кто тянул за язык? Дон Ноттэ прав, бесы, кругом бесы, они подлые, они даже плату берут не с тех, кто грешен. Чтобы мне здесь было – уже как в масле кипящем.

– Все мы хороши, не наговаривай на себя, – мрачно усмехнулся Энрике, нащупывая ладонь плясуньи. – Лупе, ты одна и исполняла то, что было испрошено. Вот прочие… Я видел только тебя и думал о том, что недопустимо. Старуха злилась на меня и боялась нэрриха.

– А поподробнее? – насторожился Кортэ. – Где Ноттэ?

– Мама, – снова всхлипнула плясунья, безнадежно поникла, не делая попыток встать.

– Не знаю ничего более, не помню, – устало качнул головой Энрике. – Пляска суть бесовство уже потому, что забирает человека целиком, выворачивает его и кажет миру изнанку души, мрак её и ересь… Ноттэ нас всех вывернул и использовал для дела, но изнанка наша оказалась слишком черна, испоганила замысел. Последнее, что я смутно помню, это его приказ хватать Лупе и уводить вверх, за скалы.

– Лупе, – одними губами улыбнулся Кортэ, отмечая трогательное отношение и это сокращенное, ласковое имя.

Ладони после соприкосновения с обожженной кожей на спине служителя саднили и чесались, хотелось погрузить их в воду и старательно омыть, избывая чужую боль. А еще было очень страшно встать и выйти на площадку из-за обломка скалы. Не находилось ни одного удобного или хотя бы достоверного объяснения отсутствию Ноттэ, кроме самого худшего и неутешительного. Плясунья снова зашептала о маме, склонилась ниже и тихонько заплакала на плече у Энрике, понимающего её и готового беречь. Кортэ закрыл глаза. Он бы мог теперь задать сто вопросов… и не смел даже мысленно обозначить первый. Он не желал спрашивать ни о чем. Не нуждался в ответах, потому что вряд ли они устроят. И уж точно их – не отменить.

– Когда я заболела, мама спрашивала у крови, – шепнула девушка. – И сказала: нет надежды. И еще она что-то делала. Я знаю, умею чувствовать такое, но никогда сама не делаю, оно – зло. Говорила ей: оставь, не гневи Бога. А она – мне все равно, как платить, пусть сбудется. Вот и заплатила… – плясунья выпрямилась и виновато глянула на Кортэ. – Безликая тут гуляла, я знаю. Долги взимала. Прости, если можешь. А не можешь… так взыщи. Мама многовато попросила и одна не расплатилась. Вот так… Иди, я боюсь в ту сторону даже смотреть. Плохо там.

Кортэ жестом предложил гвардейцу остаться рядом с прочими, поднялся на ноги и нехотя, с тяжелым сердцем, обогнул камни, сделал последние шаги по тропе, по грубо вырубленным подобиям двух ступней – длинных, косо уходящих вниз, местами выкрошенных временем и стихией.

Площадку, избранную Ноттэ для танца, по-прежнему покрывала вода, хотя слой её стал тонким, не более полуладони. По поверхности невнятно, как озноб по коже, гуляло волнение. Кортэ уже опустил стопу к самой воде – и не решился шагнуть, вглядываясь в движение – встречное, противоречивое. Ни течение, ни молчащий ветер, не могли породить подобного. А еще на воду не ложились блики, матовая её тусклость выглядела обманом, недоброй загадкой. Нэрриха так и стоял, замерев на полушаге и ожидая внешнего знака, проясняющего происходящее. Лишь когда туман схлынул, когда солнце неуверенно нарисовалось бледным кружком в серости над головой, – тогда Кортэ шагнул на площадку. Волны прекратили метаться и побежали ровной чередой холмов и впадин – к берегу, к тропе.

– Нот! – тихо, одними губами, шепнул нэрриха, не отводя взгляда от скорчившегося, черного тела поодаль. – Да отзовись же!

Сын тумана сделал несколько крадущихся шагов, окончательно убедился: плясунья права в худших своих страхах, именно старая цыганка лежит ничком. А дальше, в колышущихся струях тумана – доброго друга Кортэ, вплетенного в его имя – обозначилась вторая фигура. Мужская: некто стоял у скалы, и это просто обязан был оказаться Ноттэ!

Кортэ упрямо, не веря себе, растянул губы в улыбку: мол, Ноттэ жив, всё замечательно… Он чуял подвох, но так надеялся обмануть его, вслух выговорив имя…

– Ноттэ, – сын тумана еще раз назвал имя учителя, не ощущая уверенности.

Мужчина оттолкнулся от скалы и медленно обернулся. Уже начало движения показало: это не Ноттэ. Иная фигура – массивнее, выше. И само движение не знакомо.

– Мне следовало догадаться, кто затеял глупость, – глухо и басовито отметил голос этого нэрриха, и был он смутно знакомый, тусклый. – Безнадежное дело, начатое на одном упрямстве, но, вопреки всем законам мира и заветам высших, успешное.

– Оллэ? – ещё тише шепнул сын тумана.

Тот, кто стоял у скалы в обрывках тесной чужой одежды, действительно был сыном западного ветра, старшим, покинувшим мир по чужой воле, да так, что назад нет дороги. Кортэ помнил пояснения Ноттэ относительно таинственной возможности похищения раха и сам догадался о прочем – о том, что в итоге для опустошенного нэрриха пресекается жизнь и утрачивается надежда вернуться в мир.

И все же Оллэ теперь снова жил. В своем привычном облике он стоял здесь, у скалы. Был весь бледный, болезненно осунувшийся, с темными провалами щек и глубоко запавшими тусклыми глазами, с неприятным синюшным оттенком кожи.

– Где он? Где Ноттэ? – еще сильнее насторожился сын тумана, вовсе не желая знать ответ, но уже не имея сил не спрашивать.

Оллэ огляделся, сел прямо в воду, устало прикрыв глаза, зачерпнул полные ладони и умылся. Подставил лицо первому лучу солнца, прорвавшему туман… и улыбнулся. Ему было хорошо, он явился сюда невесть откуда и – как осознал с растущим отвращением Кортэ – полагал произошедшее вполне удачным для себя.

– Где Ноттэ, чёрт тебя задери?

– Важнее понять: чего он хотел, обратившись к сердцу отца ветров? – отозвался сын шторма, и его бледно-голубые глаза блеснули широко – и сразу потемнели в сосредоточенном прищуре. – Ясно, что он вернул меня по старому долгу ученика, к тому же оплатив новый долг: свою победу над предателем Эо, добытую не без помощи… Но зачем вернул? Всё же сделанное существенно превышает размер благодарности.

– В городе чума, – почти нехотя сообщил Кортэ. – Это полностью вина Эо. Сделанное одним нэрриха должен исправить другой, так я понимаю. Ноттэ пообещал людям помощь.

– Но я-то не Ноттэ, я никому помощи не обещал, – задумчиво повел бровью сын шторма, покосился на Кортэ и усмехнулся. – Малыш, я не исчадье бесовства и не святой, проживешь с моё, сам поймешь: то и другое запросто меняется местами в памяти людей в зависимости от обстоятельств и выгоды… Потому не просят – не лезь и не делай, таков непреложный закон жизни. Его следствие: просят – создай условия и укажи путь, но не проходи его за других Не кипи, малыш. Ноттэ пообещал, значит, я навещу город и поговорю с людьми, даже объясню, как можно изгнать чуму. Это несложно сделать, куда труднее – уговорить… Но дела людей не важны. Полагаю, второй и главной просьбой Ноттэ был ты сам. Раз он тащил с собой младшего, значит, желал пристроить в ученики. Это я тоже обдумаю.

Кортэ ощутил, как мир без всякого танца выворачивается наизнанку. Для него, живого, пустота посмертия вдруг стала яркой и явной, выбила почву из-под ног, подвесила на ржавом крюке отчаяния! Происходящее теперь, без громов и молний – непостижимо и отвратительно. Ноттэ нет поблизости, а Оллэ противоестественно жив, на его плечах лохмотья рубахи сына заката. Именно одежда друга на чужом теле смотрится жутко, создает понимание окончательной безнадежности. Но ещё страшнее слова старшего из нэрриха, его поведение: безразличный взгляд, скользнувший без задержки по трупу старухи-цыганки. Спокойствие, неготовность помогать людям и приятие «оплаты за обучение» в форме, о которой и подумать – больно.

– Где Ноттэ? – повторил сын тумана, внятно и зло выговаривая каждый звук.

– Разве ты не знаешь самого простого правила? – удивился Оллэ, зачерпнул из углубления в камне остатки схлынувшей воды, напился, ещё раз умылся. – Нэрриха не может позвать в мир подобного себе, тем более нэрриха не вправе окликать и тянуть того, кто прошёл через насильственную смерть, закреплённую изъятием раха. Сверх сказанного… Вон лежит старуха цыганка, я чую в ней тьму, поскольку недавно находился у грани бытия. Тьма – не пустой звук, она способна создать искажение, именуемое проклятием. В нашем случае проклятие прямо вплетено в нити раха и стало роком для Ноттэ.

– Опять Эо, – поморщился Кортэ.

– Похоже, – легко согласился Оллэ. Похлопал ладонью по бедру, словно подбивая стопку мыслей. – Так, так… Картинка ясная и неприятная. Старуха прокляла Эо, его уничтожил Ноттэ. Далее: сын заката неизбежно впитал всё, что имелось в чужом раха. То есть он приобрел и часть меня с моими подсказками, и тьму души Эо, и даже отзвук проклятия старухи, нацеленного в Эо. Рвать раха – то еще занятие, опаснейшее. Но ему требовалась сила, вся сила… И еще – он спешил. Если бы толком подобрал людей и тщательно разделил пряди принятой силы, взывание к сердцу ветров далось бы сравнительно малой жертвой: Ноттэ пришлось бы сгинуть на положенный для его опыта срок при сохранении возможности вернуться в мир людской, пусть и нескоро. Но старуха – вот она, чернее уголька, выгорела дотла, расплачиваясь. И Ноттэ… Увы, он там, откуда вытащил меня. Что делать, сын заката был самым упрямым из моих учеников. Он не желал принимать жизнь такой, какова она есть на самом деле. Глупо идеализировал людей и безжалостно терзал свою душу. Я пытался объяснить, но слушал он лишь то, что полагал верным… Мы расстались без взаимопонимания. Я боялся за него уже тогда.

Оллэ снова поглядел прямо на сына тумана, Кортэ ответно всмотрелся – и кажется, наконец разобрал в блеклой голубизне взгляда Оллэ настоящее, неподдельное огорчение, и даже усердно спрятанную, но все же прорвавшуюся вовне, душевную боль. Стало чуть меньше поводов душить новоявленного Оллэ голыми руками.

– Прости, малыш, но я давно утратил детские заблуждения в отношении людей, – усмехнулся Оллэ. – Да, я советую и помогаю. Но не допускаю их слишком близко. Люди чем-то похожи на рыбу. Молодые – свежие и еще живые, а с возрастом протухают, продолжая смердеть и глупеть. Все эти вдохновенные проповедники и короли, готовые нести стране перемены, ученые-бессребреники и купцы-добродеи… Прости. Ты тоже молод и пока что…

– Не сгнил, как некоторые, – отчеканил Кортэ, развернулся и пошел прочь на негнущихся ногах. – Вы обязаны ему жизнью. Вы, это самое меньшее, должны исполнить его замысел. Время не терпит, в городе умирают люди. Хосе!

Гвардеец выглянул из-за скалы и спустился к площадке. Он сразу увидел старуху, и слезы потекли по его лицу двумя сплошными дорожками. Человеческие горькие слёзы…

Сын тумана смотрел – и ощущал, как в душе медленно, со скрипом, ослабевает некая нить, тем самым даруя право еще немного пожить, не становясь бочонком пороха, до которого доползла змея запального огня.

Хосе плачет, и потому ещё можно дышать, контролировать гнев и исполнять главное. Нить рассудка не сгорела, не порвалась, не уронила весь мир – в черное безумие исступленной ярости. Очень важно смотреть на Хосе, на человека, не берегущего свое сердце. Душа Хосе не огорожена стеной законов жизни и ядовитыми оборонительными рвами опыта, пусть и много раз проверенного.

– Похорони её на берегу, – стараясь говорить внятно, велел Кортэ. – Хорошо похорони, по обычаю. Прочти молитву, какую вспомнишь. Впрочем, глупости, что это я? Энрике поможет. Вы, главное, берегите девочку, ей и так тяжело. Ждите меня, я постараюсь вернуться, как только исполню дело.

Гвардеец молча кивнул, заморгал, прогоняя слезы, шагнул в сторону и замер, пропуская обоих нэрриха. Кортэ пошел вперед, стараясь шагать ровно. Стало слышно, как позади размеренно шлепает по лужам Оллэ. Если позволить себе злиться – так тогда уж иное влезет в голову. Старший нэрриха издевается и специально идет медленно, выказывает неуважение и к самому Ноттэ, даже к его памяти…

Кортэ прикусил губу, слизнул кровь. Сознание напрочь отказывалось поверить, что сына заката нет, и тем более – что его нет теперь и не будет позже, что он ушел – насовсем! Кортэ охотно потакал слепоте разума, прятал боль подальше и отгораживался от неминуемого пустыми надеждами. Вдруг да обойдется! Может, Оллэ не прав, он ведь не Бог и даже не старший – то есть не отец ветров. Он даже не человек! Оллэ – такая же прядь раха, такой же двуногий ограниченный ублюдок, как и ты сам… Кортэ скрипнул зубами и заставил себя разжать кулаки. Не время злиться, не время даже скорбеть.

Единственное, что сейчас важно – это исполнение дела, которое было главным для Ноттэ. Надо приложить ещё больше сил, найти их в себе и отдать – и тогда дело сбудется, и исполнение замысла сына заката докажет: Ноттэ не ушел насовсем. Его намерениями сберегаются жизни людей и даруется благо долине, его самого пока нет здесь, но, может статься, он осилит обратный путь. А вот если не исполнить заветного дела, если не пересилить себя, людей и Оллэ…

– Мы спешим, – не оборачиваясь, уточнил Кортэ. – Сын заката обещал, что до темноты чума покинет город и долину в целом.

– Обещал? – вроде бы усмехнулся Оллэ.

– За вами долг, за мной право стребовать его, – рявкнул Кортэ, не в силах избежать упреков и сохранить ровный тон. – Или еще кто-то из ваших учеников явился спасать вас? Они же умные, они знают закон жизни, они не прибежали помогать, ведь вы – не просили. Оттуда не просят.

– Ловко ты уел меня, – не расстроился Оллэ. Чуть помолчал и добавил иным, почти извиняющимся, тоном: – Не кипи. Мне больно, признаю. И я, конечно, попытаюсь исполнить то, что следует. Но пойми: люди не оценят. Они даже скорее всего не позволят спасти себя. Собственно, к тому и готовлю тебя…

Кортэ оглянулся, лишь теперь одним взглядом смог вобрать всю картину. Гладкую площадку, созданную невесть когда для танца, тело старухи, двух мужчин, поддерживающих друг друга и в стороне – Лупе, похожую на хрупкий цветок в этом аду… Девушка глянула прямо в сердце сына тумана и боль сделалась непосильна… глаза защипало. Кортэ виновато развел руками – извини, ты была права, всё плохо. Девушка закашлялась, всхлипнула – и неожиданно резко, сухо рассмеялась.

– Эй ты, здоровяк, бесстыдно укравший чужую жизнь по доброте дона Ноттэ! – выкрикнула она в настоящей манере площадных цыганок. – Иди, иди, нет тебе места в этой долине. А я и больше скажу: нигде нет, бездомный ты. Слышишь? Сам сжег дом и сам в себе несёшь пепел его, горький во веки веков.

– Ясно… Значит, скоро доберёмся до прямых проклятий? – усмехнулся Оллэ, останавливаясь и не оборачиваясь. – Я не виноват в том, что приключилось. Я следствие, но не причина.

Кортэ вдруг понял, что шел он долго, а от Лупе по тропе удалился на несколько шагов, усталость играет с телом злые шутки… А боль не щадит рассудок. Иначе с чего взгляд сосредоточенно обшаривает скалы в поисках годной рапиры? В душе вдруг шевельнулся страх: показалось, что сейчас очередной нэрриха вздумает заткнуть рот несносной плясунье, совершенно не понимающей, кому надо говорить правду, а от кого лучше отвернуться, сберегая покой и даже жизнь.

– Я не проклинаю, никогда, – тряхнула головой Лупе. – Но тем, кто норовит весь мир затмить собой, проклятия и не требуются. Ты уже проклят, собою же. У тебя не будет настоящих учеников, если не переменишься. У тебя уже нет друзей, славный дон. И умрешь ты, и глаза тебе не похороненному выклюют вороны, и…

– Лупе, – ласково попросил Энрике, сел рядом, гладя темные волосы. – Не надо, пусть его. Бог велел прощать.

– Пусть здоровяк сам себя простит, – упрямо вскинулась плясунья. – И себя, и прочих, кого лишил права оправдаться. Тоже мне… Из-за этого прыща мы рвали душу? Из-за него мама не пожалела себя?

– Лупе, не так: нас попросил Ноттэ, – тихо уточнил Энрике.

Девушка судорожно всхлипнула, кивнула и отвернулась. Кортэ отвернулся и снова побрел вверх по тропе, удивляясь тому, как быстро сохнут камни. Утренний шквал прошел и сгинул, словно его и не было. За спиной похрустывают камешки под ногами спутника. И, если на миг забыться, можно почти поверить: это на самом деле Ноттэ, только он слишком сильно переменился и пока что не вспомнил себя, ведь клубки разных раха сплелись и перепутались, пойди их разбери – чужие нити души, силы и опыта…

– Его совсем нельзя вернуть? – ещё раз спросил Кортэ.

– Узнаю упрямца, втравил вас в дело обманом. Никого не пожалел ради мифического общего блага, – невесело усмехнулся Оллэ. – Малыш, этот храм давно заброшен не только потому, что у людей переменилась вера. Слишком высока плата за обращение к сердцу отца ветров. Мало кто решался беспокоить его, даже в крайней нужде. На моей памяти это – первый случай зова в полную силу, если уж говорить по чести и без натяжек.

Кортэ промолчал, ненадолго замер в высшей точке тропы… и быстро ссыпался к озеру, не считая ссадины и не заботясь о сбережении рясы или кожи под ней. На дальнем берегу гарцевали верховые в форме гвардии. Едва заметив Кортэ, замахали ему руками, тотчас опомнились – и торжественно отсалютовали оружием. Стало чуть теплее на душе: Гожо добрался до города и исполнил то, что казалось невозможным…

Вечером болезнь покинула Тольэс.

Чума ушла, изгнанная людьми, всеми вместе. Именно так: люди объединились, к немалому удивлению Оллэ, который сообщил условия и заранее – по лицу было видно – вложил в уста людских вождей отказ от предложенной помощи. Еще бы! Как и в долине, где снисходил к людям огонь, следовало молиться хотя бы двум, а лучше трем разным именам бога, соединив помыслы в главном и на время отказавшись от распри. Но там, где ежегодно рождается огонь, людям помогают традиции, там праздник вершится так давно, что к общей молитве привыкли, сочтя её особенностью одного-единственного места, малой уступкой во имя чуда… Как повторить подобное здесь, договорившись в один день и заранее зная: каждому придется позже рискнуть головой, отвечая за ересь своего решения, за прямое потворство чужим грехам. Маджестик именно так и скажет, и не он один. Но – люди договорились, с виноватым недоумением рассматривая Оллэ, того, кого не звали и не желали видеть на месте, мысленно отданном Ноттэ.

Даже багряные явились и смотрели на действо, сильно потрепанные, но настроенные непостижимо мирно. Они взирали на своего недавнего врага Кортэ так странно и пристально – что и не понять, то ли вот-вот в спину выстрелят, то ли попробуют заговорить и даже примириться.

Закат был тих и хрустально-ясен, фиолетовое небо лучилось тайным светом, мирза Абу и его люди кружились без конца в монотонном танце приверженцев южного ордена. Вращались, обратив ладони к небу и прикрыв веки, чтобы во имя божие зачерпнуть благодать и отдать миру. Гранд Факундо подпевал хору служителей Башни свистящим шепотом неокрепшего голоса. Оллэ стоял в середине площади, обратив лицо к родному ветру – и вокруг его тела постепенно свивался легкий кокон кругового воздухотока, обозначенный едва различимым серебром тумана.

Потом голоса смолкли, движение иссякло, сын шторма улыбнулся своему ветру и обернулся к герцогу.

– Вот и всё, я избыл долг. Чумы нет более в долине, и долго недуги людские не решатся сюда заглянуть, – сказал он. Чуть поклонился и глянул на Кортэ. – Пошли, новый ученик. В этом городе больше нет дел для нэрриха.

Бледно-голубые глаза старейшего нэрриха были спокойны и грустны. Кортэ вздохнул, без злости рассмотрел рослого сына шторма, живую легенду для всех детей ветра… Сейчас, когда иссякла самая острая первая боль утраты, право стать учеником Оллэ окрыляло. Немногим он предлагал подобное. Сам – вопреки привычке ждать чужих просьб и не выказывать внимания. Еще бы, нэрриха с опытом, едва ли достижимым для иных в обозримое время…

Кортэ вздохнул, погладил заплетенную в мелкие нарядные косички гриву вороного Сефе. Всмотрелся в грустный конский глаз, выворачивающий мир в иную форму, где большое делается крошечным, а малое – огромным… Хотя весь мир – он таков, пойди пойми, как выглядит на самом деле. Сплошные вопросы в нем и никаких ответов. Или хуже, как сегодня: сплошные ответы, которые вовсе не хочется знать… И в которые не стоит верить!

Ноттэ был прав. Нет, не так: Ноттэ прав. Нет заведомо правильных решений и однозначных оценок. Может, весь замок герцога мал, а розовая закатная звезда – песчинка в небе – огромна?

Кортэ усмехнулся, чувствуя себя окончательным дураком и не испытывая огорчения по указанному поводу.

– Рыжего коня по кличке Чёрт от имени Ноттэ передаю мирзе Абу с условием, что лучший его жеребенок будет подарен герцогу, я так хочу. Иного имущества у нэрриха Ноттэ не было, значит, и раздаривать больше нечего. Я свободен и могу заняться своими делами… То есть я не свободен и намереваюсь исполнить еще одно обещание, ведь сам Ноттэ не может это сделать… пока. Я всей душой благодарен за приглашение, но не стану у вас учиться, о мудрый сын шторма. Простите, мне некогда, – пожал плечами Кортэ, разбирая поводья и усаживаясь в седло. Сверху оглядел площадь. – Красивый город. Обязательно вернусь, здесь ветру дышится легко.

Глава 15. Чего не могут нэрриха

Боль настигла Зоэ внезапно и оказалась сокрушительной, рушащей мир… А ведь начинался день так светло, так мирно… Вион разбудил до зари, обозвал соней и велел собираться. Он принес в охапке и бросил на кровать невесомые и несусветно дорогие платья, шелковые, превращающие танец – в полет и сплошную красоту. Зоэ завизжала от восторга, с ахами и охами выбрала лучший наряд – синее неба, с золотым узором и пояском, расшитым каменьями. Явились слуги, почтительно помогли одеться и подали украшения, и снова не было сил удержать восхищение, перебирая длинные золотые цепочки с монетками и крошечными бубенчиками, звучащими при каждом шаге на сто веселых голосков…

Карета уже стояла в парке, и сама королева, зевая и кутаясь в бархат плаща, поцеловала Зоэ в макушку и пожелала удачной дороги.

Подушки пахли травами и ароматическим маслом. Рессоры чуть поскрипывали. Конский топот звучал ровно, успокаивающе. Зоэ рассмотрела узор платья до последнего стежка, до самой малой бусины. Принялась считать деревья у дороги, забравшись с ногами на диван – задремала. Сон пришел узорный и яркий, как вышитая подушка под щекой. Сон баюкал и лелеял, покачивал бережно, легко…

Пока не обратился в единый миг – кошмаром. Да таким жутким: ни проснуться, ни переменить страшного, длящегося вопреки воле. Начиналось всё вполне даже неплохо: незнакомая молодая плясунья, красивая и совсем не злая, к тому же и не пустотопка – вершила танец. Смотрела на мужчину и горела золотой радостью сердца, потому что первый раз в жизни верила, что этому человеку нужна она сама, какая она есть, что в его взгляде живет отсвет домашнего доброго огня, а не дикое пламя жажды и самовлюбленности. Плясунья кружилась, вскидывала руки и раскрывала миру широкие объятия, а после прижимала ладони к груди, лелея свое незримое счастье, чтобы гореть и греться, восхищать любимого и улыбаться солнцу.

А потом что-то сломалось в танце, солнце вздрогнуло – и кануло во тьму… Грохот мира, разбиваемого неведомой бедой в мелкие осколки – навалился, сделался ужасен! Осколки ощетинились сплошной угрозой. Опасные и острые, они ранили душу Зоэ в кровь и разлетались во все стороны, неся гибель. Мертвенная синева вспыхнула и заполнила тьму, не делая её – светом…

Тишина натянулась похрустывающим пологом, готовым лопнуть от напряжения. Тишина была вроде склепа: темная, невозвратно страшная. Зоэ ужаснулась неправильности сна, вскинула руки и попыталась раскрыть на ладони хоть малый лепесток огня – но танец не пожелал народиться и вмиг угас. Безветрие вынуждало Зоэ висеть в пустоте, со скрипом покачиваясь на крюке ржавого ужаса… Девочка прикусила губу и попробовала вырастить новый огонек надежды, и снова не справилась. Поражение отдалось во всем теле болью…

Зоэ упрямо зашипела: сдаваться совершенно невозможно! Ну кто за неё заступится в мире, вывернутом наизнанку, оглохшем от своей пустоты? Никто… Раз так, и плакать не для кого. Просить – не у кого. Не пожалеют, не заметят даже. Надо самой выбираться. Как однажды, в темной бочке, ужасающей куда сильнее, чем сама смерть. Правда, тогда спас Ноттэ, родной человек, пусть и не совсем он человек, и вовсе не родной по крови… Но разве эти мелочи – важны?

Зоэ снова билась о проклятущие мокрые доски, задыхалась знакомым ужасом последнего дня, чувствовала ссадины на ладонях. Ноздри затыкала затхлость, и тлен першил в горле. Лишь в одном была разница: вернувшись в самый страшный день своей короткой жизни, нынешняя Зоэ твердо верила: этот день – не последний! Будут и солнце, и ветер, и надежда. В яви – будут. И здесь, во сне – тоже, если она выдержит, если переупрямит… Так что надо верить, надо снова и снова выращивать цветок огня на ладони.

Очнулась по-настоящему Зоэ лишь на закате. Открыла глаза и сразу поняла, что вечер и что – явь. Рядом сидел, тревожно нахохлившись, Вион. Держал за руку и уговаривал не плакать. Копыта коней отбивали мерный, спокойный ритм. Далекое море дышало терпким западным ветром. Рыжие блики небесного огня шевелились на изломах узорных стекол кареты.

– Ты кричала, а я ничем не мог помочь, – огорченно отметил нэрриха.

– Я справилась. Не сгинула, – бледно улыбнулась Зоэ. Погрустнела и добавила: – Только что-то ушло из мира, на душе так пусто… Совсем.

– Совсем? – возмутился Вион. – Ты это брось! Вот ещё, глупости… Редкая плясунья может похвастаться тем, что в её волосах запуталась прядь живого ветра. Что она едет к морю, встречать новорожденного сына старших ветров, что ей не отказано в праве назвать его родней людей и самой тоже породниться с ветрами.

– А что это изменит?

– Многое, – задумался Вион. – Нэрриха не участвуют в войнах против страны и короля, в чьих землях живет семья молодого сына ветра. Мы не отказываем в просьбах тем, кто позвал и принял в семью одного из младших. Мы остаёмся жить в городах этой страны и без боли в душе смотрим на танец, потому что он – не фальшивый. Это очень много. Поверь.

– А что скажет королева?

– О, Изабелла первая назовет тебя уже не куколкой, а взрослым состоявшимся чудом, – подмигнул Вион. – Война с Тагезой закончится, не начавшись, на условиях Изабеллы, если все получится. Пока ты и твоя семья в Эндэре, никто в самом нездоровом уме не осмелится косо глянуть на эти земли. Ну, разве сама Эндэра полезет в драку… Видишь ли, доброта ветров имеет одно ограничение. Если страна, именуемая колыбелью, нарушит мир, обязательства будут исчерпаны.

– То есть я – важная куколка, совсем королевская, – без радости уточнила Зоэ. – Вот так… А я поверила, что Изабелла почти что любит меня.

– По-королевски, – кивнул нэрриха. – Не думай о ней дурно. Иные бы упекли тебя в закрытый замок или даже глубокий подвал, сберегая свое влияние. Или отдали Башне, выторговав несметные сокровища и баснословные привилегии. Из тебя взялись бы лепить такую же плясунью, как та, с площади. Я видел, она была холодная как змея, она превратила танец в способ сытой жизни под защитой у патора и его людей.

– Ужасно, – поежилась Зоэ. Снова вспомнила свой кошмар и натянула одеяло до глаз. – Вион, я во сне видела чей-то танец, он кончился дурно. Что бы это значило?

– Как именно – дурно?

– Ветер с моря погасил огни… пустота лопнула болью, – нахмурилась Зоэ, пробуя словами передать ощущения, смазанные и невнятные, полустертые пробуждением.

– Я тоже ощутил ветер с моря, – кивнул Вион. – Он мне не чужой… и он стал наполненным. Мне захотелось скакать без оглядки на восток. Словно там есть новое и важнейшее в жизни.

– А что важно для нэрриха?

– Опыт, развитие, – нахмурился Вион. Пожал плечами и улыбнулся. – Спи. Я тебя не брошу. Ты тоже новое и важное, тебя уважает Ноттэ, а скоро явится молодой нэрриха и назовет тебя сестрой. Это большой день для Эндэры.

– Ха, вот ещё, – Зоэ сморщила нос, пряча щекочущую горло гордость.

Сон вполз под прикрытые веки, как ласковая кошка под бок, сон был теплый и ничуть не опасный. Через бархатную ночь летел мотылек-невидимка, и было ему одиноко, и пришлось бы совсем плохо, если бы не нашёлся для него цветок ладони. Мотылек с сухим шорохом упал на ладонь. Он казался бесцветным, его обтрёпанные крылья растеряли перламутр пыльцы и были много раз надорваны по краю. Зоэ пожалела беднягу и усадила в волосы, сочтя украшением хоть и неказистым, но живым и приятным. На душе стало легче, а сон расцвел. Неведомый прежде юго-восточный ветер летел, любовался волнами, подбрасывал белую соль пены и гладил спины чаек. Пел о радости, звал играть… Голова кружилась от волшебного ощущения праздника, готового следовать повсюду за своей плясуньей.

Три дня спустя у берега Зоэ встретили служители Башни и гвардия короля. Торжественность показалась избыточной и даже надуманной.

Новорожденный нэрриха, найденный на берегу, был ничуть не похож на Ноттэ, лучшего из детей ветра. Этот смотрелся, как худощавый мужчина средних лет – уж точно к тридцати, а то и старше, прикинула Зоэ. Был он странный, с глянцевым гладким черепом, с затаенным отчаянием в темных глазах, с затравленно опущенными плечами… А еще в нем ощущалось глухое нежелание общаться.

Зоэ сперва расстроилась, но постепенно смирилась, назвала чужака братом, как велели и Вион, и служители. В конце концов, любому существу нужен дом: местечко в душе и мире, огороженное от сквозняков обмана и недоверия… До сих пор Зоэ не приходилось быть для кого-то главным человеком, она сама искала тепла и защиты. Видимо, – подумала девочка, жалостливо опекая нового родича, – пришло время отдавать. Защищать и согревать, делиться и учить.

Постепенно чужак пообвык и начал разговаривать. Лишь три недели спустя карета, едва способная пробиться сквозь череду повсеместных, наспех устроенных по воле королевы, празднеств, торжественно въехала в столицу. Новорожденный нэрриха к этому времени уже пробовал улыбаться и забавно хмурился, вслушиваясь в людскую речь. Проявлял интерес, осторожно выговаривал несложные слова. Зоэ гордилась своей полезностью для целой – подумать только! – страны. И всё было совсем-совсем хорошо… Только во снах по-прежнему шуршал изодранными крыльями мотылек, не способный взлететь. Он так и остался в волосах, вроде живой, а вроде и нет…

Лишь осенью Зоэ узнала, что мог означать её сон.

Из сумерек, из невнятного шепота дождя, явился чужак. Он без стука отворил дверь и уселся в кресло – вымокший насквозь, хмурый, со впалыми щеками и нелепо всклокоченными рыжими волосами. Чужак долго молчал, грея руки над камином, растопленным первый раз за сезон. Наконец, он покосился на Зоэ, улыбнулся, принимая с благодарностью вино и чимский шоколад, добытые с верхней, гостевой, полки.

Пребывание во дворце приучило Зоэ не бояться незваных гостей и не ждать беду. Зачем? Рядом дедушка Челито, только охни – вскочит и стражу кликнет, у него бессонница. Да и младший из нэрриха в соседней комнате. Он, пусть и мало понимает в жизни, оружие освоил быстрее, чем беглую речь. С первого взгляда, ещё летом, выбрал себе старомодный широковатый клинок, одобрительно хмыкнул – и пошел звенеть сталью вдвоем с Вионом.

Зоэ подбросила дров в огонь и пошевелила угли, любуясь роем растревоженных искр. Гость допил вино, снова набулькал в кубок до краев и сыто, благодушно вздохнул. Откинулся на спинку кресла и завёл разговор, не представляясь.

– У тебя есть вопросы?

– Много, – почему-то сразу пожаловалась Зоэ и взялась перечислять самые таинственные. – Почему патор жил во дворце уединенно и потом р-раз… сгинул? Отчего королева что ни день, требует танцевать и думать о какой-то золотой рыбке? И зачем это король вдруг поехал на юг, если там враги? И ещё беда непонятная: меня не навещает Вико! И, чуть не забыла: а как тебя зовут? И да, вот беда: где Ноттэ, стоит его упомянуть, все отворачиваются и замолкают, и страшно… так страшно!

Зоэ смолкла, выболтав свой главный страх, жалобно глянула на гостя, мокрого и утомленного, явившегося уж наверняка тайком и вовсе не понять, достойного ли откровенности. Тот невесело улыбнулся, рассматривая свои поношенные башмаки и брошенный у двери мокрый, линялый плащ.

– Я Кортэ, сын тумана. Меня в столице не ждут. Подумай сама: хорош я буду, явившись к Изабелле, когда она в положении. Ведь и невольно, а напомню, что она велела убить меня, вполне за дело, хотя дело то быльем поросло, растрепалось по ветру. Но я-то вот – жив…

– Волнительно, – не одобрила Зоэ, исключив вопрос с танцами и рыбкой, а заодно порадовавшись за королеву.

– То-то же… Благодаря тебе у нас теперь мир, его надо беречь. Вот я и берегу. Живу, смешно самому, в обители у багряных. Ну, когда не занят иными делами и не странствую. Они то ли ненавидят меня и пытаются запереть и удержать, то ли считают личным грешником на воспитании. Мы летом славно друг дружку… вразумляли, – несколько веселее сообщил гость. Помолчал, допил вино и крякнул от удовольствия. – Драк у нас в обители вдоволь, одна беда: фанатики сами вина не пьют и мне не приносят, даже яблочного. Впрочем, года за два или я излечусь от ереси, или они – от святости… второе предпочтительно. Кажется, они уже поняли: если я возьмусь проповедовать, им же будет хуже.

– Зачем ты пробрался сюда?

– Видишь ли, я намерен учиться у Ноттэ, – совсем тихо и грустно сообщил гость. – А только нет его в мире. И надежды… и надежды нет, я не хочу тебе врать. Я уже много у кого спрашивал, все твердят одно и то же. Оллэ, сморчок бессмертный, хоть и брюзжал в полный голос о своем безразличии к миру и его населению, а все одно, галопом рванул из Сантэрии к маджестику, библиотеку перерыл до донышка, всё искал старые намеки и забытые рецепты. Абу – ты его не знаешь, и к тому же он нездешний – в голос воет от горя, он на юге всё перевернул. И тоже впустую…

Зоэ почувствовала, как пол уходит из-под ног и быстро нащупала кресло. Села, перебрала кисти шали и заодно старательно привела в порядок мысли, и убедила язык не отниматься прежде времени.

– Как это… нет в мире? – испуганно выговорила Зоэ. – Ты что такое сказал? Ты вообще – кто? Ты кто такой, чтобы это вот сказать? Ты… Не может быть. Да я бы знала… ну точно бы знала. И такого быть не может, он обещал явиться ко мне и велел ждать. Он же обещал! Ноттэ – надежный. Ноттэ не умеет обманывать. Только не он!

– Не бормочи удобные глупости, ты знаешь, что его нет, – не усомнился гость. Зло оскалился и наклонился вперед, глядя без приязни. – Если не так, медяк тебе цена со всеми твоими славными деяниями, уже бойко превращаемыми в легенды, Башня иначе-то не умеет. Тебе теперь два пути: или в святые, или в мученицы… Второе им выгоднее.

– Знаю. Только вот им, – Зоэ показала не самый приличный жест и подмигнула гостю, окончательно себя уверив: этот нэрриха странный, и говорит он слова, которые вызывают боль… а только пусть так, эти слова – правда! И сам рыжий сын ветра – не худший из нелюдей и людей. – Не ври мне, что Ноттэ нет. Говори толком, с чем явился.

Гость расхохотался, отстучал дробь ладонями по штанам. Мокрым насквозь: дождь-то за окном неуемный, осенний. Пошумев, гость притих, задумался. Потом негромко, скороговоркой, морщась и глотая подробности, как яд – с отвращением и вынужденностью – изложил историю танца на острове, грозового шквала и отданного долга.

– Эй, насчёт Ноттэ… ты ведь немножко прав, тот сон про мотылька… Значит, не сон. И мне никто не сказал? – испуганно прошептала Зоэ.

– Очнись, наивная, кто б стал говорить? Вион едва ветер с запада унюхал, прыгнул на коня и понёсся махом – к Оллэ в ученики! Это-то ты заметила, нет его во дворце, – скривился гость.

Зоэ дернула плечом и смолчала. Еще как заметила! Возразить нечего: обидно, а ещё на душе тускло от упоминания знакомого имени. Вион обещал не бросать, говорил – буду рядом. Как сейчас помнится: в последний раз Вион явился вон из той двери. Вбежал запыхавшийся, просиял восторженной улыбкой, схватил рапиру, невпопад кивнул на вопрос – и сгинул. Только к вечеру и удалось разузнать: ускакал из столицы, никому и словечка не объяснив.

Тогда Зоэ от огорчения стала неразговорчива, королева заметила – и холодно, сухо усмехнулась.

– Нэрриха, куколка, за то и зовутся нелюдьми, что ровней нас не числят, – без раздражения отметила Изабелла, гладя по голове. – Все они вроде башмаков, на одну колодку пошиты, как по мерке. А внешние отличия – только узорчики и бантики, обман для глаз. С кем ни поведись, мозоли неизбежны…

Зоэ удивилась сравнению нэрриха с обувью, но возражать не стала. От предательства Виона было именно такое ощущение – саднящего крупного мозоля. Вион сгинул, а боль осталась надолго. И новую дружбу примерять сделалось сложно: недоверие мешало, как мозоль.

Дверь качнулась без шума, в проеме возник юный нэрриха. С тихой улыбкой глянул на названую сестру, затем на гостя – уже без приязни, с каким-то подслеповатым прищуром недоумения. Так он смотрел почти всегда на новых людей: будто против солнца стоит и видит их не вполне отчетливо. Рыжий плечистый гость хмыкнул, схватил кубок, выхлебал вмиг и приглашающе махнул.

– О! Ты кстати. Я Кортэ. Ты уже выбрал имя? – гость оживился до розовости щек, заметив движение подбородка, мало похожее на кивок, слишком скупое. – Надеюсь, в святые не лезешь и вином не брезгуешь? Иди сюда, обмоем. Сидр здесь есть? Да ты толковый младенец! Тащи, и побольше, я пока что схожу за подарком. А вообще-то у меня тоже сидр есть. Я крепко к нему пристрастился.

Рыжий нэрриха прыжком покинул кресло, в два шага пересек комнату, затопал по коридору, пританцовывая и напевая. Зоэ недоуменно пожала плечами: разве так надо прятаться от королевы, если полагаешь себя нежеланным во дворце? Хотя… чему удивляться? Есть те, кого ищут, и есть иные – кого в упор не замечают, сберегая собственный покой. Взять хоть дона Эппе, королевского пса: для всех он невидимый невидимка, а как оскалится, так и вовсе улица пустеет, хотя взгляд на него никто не обращал, увидеть его оскала вроде и не мог! Кортэ, очевидно, похож по нраву, а вдобавок он нэрриха.

Ненадолго оставшись наедине с собой, Зоэ настороженно повела плечами, зябко поежилась, потянула любимую теплую шаль со спинки дивана.

Ноттэ сгинул… Счесть гостя лжецом нет причин. Почему же отчаяние упорно обходит стороной? Ноттэ родной, по настоящему, без него и дышать-то никак невозможно. Всякий вечер Зоэ глядит на румянец заката и думает о том, кому обязана жизнью и нынешним счастьем сытости, уверенности в завтрашнем дне. А ещё – ждет… то есть ждала.

Кортэ прогрохотал по коридору, влетел к залу, замотал головой, по-собачьи стряхивая дождинки с неопрятно торчащих волос. Бросил к ногам мешок, гордо хлопнул по боку объемистого свертка. Дождался, пока младший нэрриха явится и выставит на стол бутыли и кубки, подвинет себе кресло и сядет, с прежним подозрением косясь на наглого пришельца.

– Имя! – потребовал рыжий, хлопком по донышку выбивая первую пробку.

– Альба, – представила Зоэ своего названого брата.

– Сын зари? – одобрительно уточнил Кортэ, сразу выбрав подходящее толкование смысла имени.

Дождался кивка Зоэ, поднял бутыль в вытянутой руке и принялся без спешки, тонкой струйкой, переливать сидр в кубок, удерживаемый в низко опущенной второй руке. Одновременно сын тумана пояснил торжественно и сосредоточенно: теперь он в сидре разобрался и крепко знает, как следует подавать и сколько раз переливать, наполняя вкусом.

– Хорошее имя, – похвалил Кортэ, закончив колдовать над сидром и раздав кубки. – Первое на моей памяти имя нэрриха, хранящее свет и надежду, а не разочарование и боль. Ни шторма, ни тумана, ни гнуснейшего штиля, полного неопределенности и скрытой угрозы, ни иных гадостей и двусмысленностей. Будь у меня такая сеструха, я бы тоже жил младенцем, радовался каждому дню.

Кортэ кивнул, подтверждая свои слова, и выпил сидр в несколько длинных глотков. Указал на сверток и жестом пояснил – тебе. Альба принял подарок, на лице проступила осторожная заинтересованность. Пальцы юного нэрриха бегали бережно и быстро, слой за слоем снимали плотную ткань, сберегающую вещь от дождя. Кортэ щурился и, не ожидая результата, продолжал прерванный ненадолго разговор о нынешних делах и о том, почему исчезновение Ноттэ осталось тайной для Зоэ.

– Никто не сказал… Да ты сама посуди: гранду Факундо не до тебя, его норовят то отравить, то вовсе сжечь за ересь, то произвести в паторы. Страдальцу живется не проще, чем тебе, а ведь он на редкость толковый и даже порядочный человек для служителя Башни. К тому же Факундо очень занят: хочет создать из Сантэрии святое место и постоянное чудо, даже маджестик проникся и поддержал идею… горячо. Ага, сразу после того, как Оллэ пообещал лично прощупать его сердце еще при жизни. – Рыжий нэрриха оскалился, опустил руку в огонь, поморщился, слушая, как шипят сгорающие волоски на тыльной стороне ладони и упрямо трогая угли. Отдернул руку, подул на пальцы. – Не, святость ко мне не липнет… Люди на юге по углям бегают. Я видел, даже сам попробовал как-то, давно было дело… Ух и пытка!

Зоэ хихикнула, подперла кулаками щеки, завозилась, заползла глубже в кресло, устраиваясь удобно, чтобы и слушать гостя, и поглядывать на Альбу, все еще разворачивающего бесконечные ткани.

Дурные, страшнейшие новости по-прежнему не пугали. Если уж не врать себе, то куда страшнее было до прихода Кортэ: подспудно ощущать, что все кругом недоговаривают – и понимать свою неспособность выведать правду… Гость рассказал худшее, сбывшееся – и все же почему-то принес надежду.

– Что надо сделать для Ноттэ? – уточнила Зоэ.

– Это мой вопрос! – возмутился рыжий нэрриха. – Ноттэ еще летом сказал: вы, люди, для нас не абы кто, а высшие существа. Ты не охай, вы и гадчайшие тоже, а вообще – крайность сплошная, с серединкой у вас слабовато… Так вот, Зоэ. Никто не знает, что можно сделать, потому что нет надежды. Но есть мы. Все, кому дорог Ноттэ. Он ушёл, но мы – его долги. Его камень на шее и даже рабская цепь. Мы тянем его назад, к земле… И надо его тянуть во всю силу! Он же совестливый. А мы – неуемные… Я первейший завистник Ноттэ, он обещал учить меня, и я намерен учиться у него, строго обязательно у него, и ни у кого иного. Лупе – его плясунья и, как она утверждает, сын заката оказался толковой свахой, это тоже немалый долг. Энрике, дурень, то молится, то за ум берется и строит дом, но и ему без Ноттэ не жизнь. Вико к тебе не ходит даже в гости, на верфях засел и рычит ночами, больно ему… Факундо, человек божий и занятой, в редкие минуты отдыха искренне считает Ноттэ святым и грозится признать мучеником со всеми привилегиями… посмертными, естественно. Оллэ иногда крепко пьет сидр – я его пристрастил, грешен – и голыми руками крошит столешницу, утверждая в пьяном гневе, что Ноттэ выскочка, худший ученик. Еще есть Абу, и… и так далее… нас много, тех, кто не желает терять, даже потеряв.

– И что мне делать? – повторила вопрос Зоэ.

Альба наконец разворошил сверток и бережно добыл сам подарок. Нахмурился, трогая струны и вздрагивая при их отклике, поворачивая голову, чтобы точнее разобрать звук. Кортэ наблюдал прямо-таки хищно, жадно.

– Не знаю, что надо делать, – развел руками сын тумана, когда струны затихли. Вздохнул и снова упрямо сунул ладонь в огонь. – Слушай, как думаешь: если долго пробовать, волдыри перестанут вскакивать?

– Ты странный, – осторожно намекнула девочка.

– Стараюсь.

Кортэ улыбнулся и подмигнул младшему из нэрриха.

– Ноттэ мудрец. Он первый мне объяснил: нет готовых ответов, есть только поиск. Азартное дело, аккурат по мне. Но я, любитель простых путей, все лето пробовал подобрать как раз готовый ответ, вроде волшебного ключика. Во глупость-то… да ладно я, Оллэ не лучше. – Кортэ наклонился вперед и глянул на Зоэ почти заискивающе. – Ноттэ считал тебя важным человечком. Он все время рвался к тебе, а дела не отпускали. Он и теперь услышит тебя, если по правде вы, люди, – наши высшие. Не все, но лучшие из вас. За тобой право позвать в мир. Одна беда: жизнь у людей мала. Нет времени на раздумья. Так я решил, и потому я здесь.

Зоэ улыбнулась, решившись поверить в надежду, пока что не имеющую отчетливых очертаний. Рыжий азартно хлопнул себя по бедрам.

– Я отказался учиться у сушеного умника Оллэ. Знаешь, почему? Ха, я и сам не ведаю, не хлопай глазами. Зато я выбрал нового наставника. Тебя! Уговор: я учу Альбу орудовать клинком, а ты меня – танцевать.

– А ты не бросишь нас, как Вион? – осторожно уточнила Зоэ.

– Малыш, от меня отвязаться невозможно, если я затеял торг. А ведь я прям теперь задешево набиваюсь в ученики, – Кортэ нащупал вторую бутыль. – Покуда ты не вынешь мне из ниоткуда живого Ноттэ, я буду ближе тени и назойливее мухи. – По рукам?

Зоэ хихикнула и кивнула, признавая уговор подходящим.

Дождь стучался в окно, плакал о невозвратности лета, но его тоска не угнетала. Будет новый год, все вернется на круги своя… И солнце станцует на площади, призывая в столицу весенний добрый ветер, натягивая упругий полог радости, собранный из многих радуг. Капли переливчатой влаги засеют благодатную почву и взойдут цветами…

Струны зазвенели более уверенно, Альба улыбнулся шире и теплее, вслушиваясь в звук и с интересом глядя, как собственные пальцы наитием нащупывают мелодию. Извлекают невесть откуда, из небытия, незнакомый рассудку навык.

И Кортэ, и Зоэ знали этот старый напев, совсем старый, со словами, переложенными на разные наречия – пойди пойми, каков был исходник. Для Зоэ звуки складывались в бабушкину песенку, в детскую колыбельную:

Ветер, ветер, сбрось свои крылья

В омут синего дня

В танце ярком сплетём из были

Нить живого огня

И если шторм развеется пылью,

В штиле тебя хороня

Я подарю тебе новые крылья

Стану дышать для тебя…

Зоэ даже стала тихонько нашептывать слова, но почти сразу отвлеклась, ведь рыжий нэрриха спокойно сидеть не умел. Вот он вскочил, шагнул к стене и поволок по полу мешок, слишком уж определенно звякающий и булькающий. Сунул внутрь руку, расхохотался, добыл бутыль, пугая Зоэ своим излишне сосредоточенным вниманием к выпивке.

– Эй, младенец! Только посмей не поблагодарить за подарок. Эта виуэла много старше нашего седого патора. На ней играл славный нэрриха, старик жил у берега моря и учил меня, дурака, уму-разуму. Будь у меня слух, я бы не отдал того, что ценю превыше золота.

– Спасибо, – шепнул Альба. Прижмурился и ещё тише добавил: – Она сама знает музыку… так тепло рукам.

– Я выучу тебя танцу, даже если ты глухой и хромой пустотоп, Кортэ, – пообещала Зоэ самым серьезным тоном, приняв окончательное решение. – Я обещаю.

– Уговор дороже денег! – расхохотался рыжий.

И дождь за окнами зарыдал всерьез, заранее опасаясь всего, что способны натворить собравшиеся под одной крышей самонадеянные упрямцы.

Content

Ветры земные
Книга 1. Сын заката
Оксана Демченко

Пролог. Танец

Глава 1. В погоне за прошлым

Глава 2. Башня и колодец

Глава 3. Кукла для плясуньи

Глава 4. Башня и её тень

Глава 5. Ветер переменчив

Глава 6. Ночь неожиданных встреч

Глава 7. Сильные средства

Глава 8. Слух души, голос снов

Глава 9. Старые ответы, новые вопросы

Глава 10. Молитвенное усердие

Глава 11. Цыганское золото

Глава 12. Прогулка по городу

Глава 13. Самая темная ночь

Глава 14. Ответы без вопросов

Глава 15. Чего не могут нэрриха