Ветры земные

Книга 2. Сын тумана

Оксана Демченко

Корректор Борис Демченко

Фотограф LuckyImages, фотобанк shutterstock

Дизайнер обложки Оксана Демченко

© Оксана Демченко, 2017

© LuckyImages, фотобанк shutterstock, фотографии, 2017

© Оксана Демченко, дизайн обложки, 2017

ISBN 978-5-4485-2333-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Королевские игры

Площадь Филиппа казалась раскаленной сковородой, шкварчащей солнечными бликами. Дождик истекал последними скудными каплями, горячий воздух пропитался влагой и загустел, как добротный соус. Он пах вялыми цветами, пылью, несвежей рыбой, приправами, хлебной коркой, сточными помоями…

Зоэ стучала подкованными туфельками по камням и следила, не поднимая головы, как мостовая стремительно сохнет и тускнеет. Распущенные волосы плотно закрывали лицо, дышалось в плаще собственных кудрей тяжело. Хотелось сбросить за спину ворох темного шелка, встряхнуть, проветривая, сплести в косу… Но если идти и смотреть вниз, то наверняка никто не заметит, до чего же грустно плясунье. И пусть не видят: так правильно, нельзя портить людям день и выпрашивать жалость, как милостыню.

Королевская плясунья обязана выглядеть веселой, нет у неё ни единого повода к огорчению. Даже последний нищий в городе знает в лицо сеньориту Зоэ, «ту, что умеет расшевелить самый ленивый ветер». Ей улыбаются при встрече скупердяи-купцы, вежливо кивают иноверцы и иноземцы, желают здоровья строгие вооружённые стражники… Багряные служители, страшные кому угодно и наделенные властью суда веры, – и те намечают кивок или обозначают в складке у губ – улыбку.

Но плясунья проходит мимо, и вот уже взгляды утыкаются ей в спину, уподобляясь кинжалу ночного злодея… Вымогают нечто – а пойди пойми, что?

Знакомые шаги стремительно вымеряли площадь от самого фонтана, нагоняя Зоэ. Значит, Альба наконец-то укутал драгоценную виуэлу в три слоя тонкой кожи и, надо полагать, счел угрозу отсыревания корпуса исчерпанной.

Рука нэрриха легла на плечо, оберегая и утешая.

– Все хорошо, – привычно заверил младший из ныне живущих детей ветра.

– Знаю.

– Если бы радость цвела, взглядом взмывала б ты в небо, о Зоэ, чьи крылья – ресницы, – вздохнул Альба, крепче обнял за плечи, огляделся и куда более настороженно добавил, упрощая вычурный строй рифмы. – Когда ты плачешь, солнышко не всходит.

– Жарит, как чумное, – огрызнулась Зоэ

Она по-прежнему не поднимала голову и ощущала, что усталость сбывшегося танца навалилась всей тяжестью. Сделалось едва посильно дышать, воздух стал липким, как пот. Ноги подкашиваются, а слова утешения выводят из равновесия самим своим звучанием. Хотя Альба и не виноват… Но унять обиду не получается.

– Отстань, а? Иди, сидра выпей.

– Я не пью в потемках, – тихо и грустно отметил нэрриха. – Тебе плохо, это значит, день еще не улыбнулся. Я дождусь рассвета, Зоэ.

– Не донимай, – прошипела Зоэ, ощущая себя неправой и оттого обиженной вдвойне горше: на нэрриха и еще больше на себя, колючую и неудачливую.

– Черный бархат винограда

Сок прозрачных слез скрывает,

Цвет созревшего обмана

Тайну вкуса облачает… – спел неугомонный нэрриха, забросил виуэлу за спину и без спроса принялся сплетать волосы названой сестры в свободную косу.

Порыв ветра вмиг выстудил мокрую от пота кофту, освежил лицо. Дышать стало легче, Зоэ прислушалась к отзвуку рифмы, убрала короткие завитки прядей за ухо и шмыгнула носом.

Сердиться на Альбу трудно. Он, хоть и выглядит взрослым человеком, защитником и воином – а ведь на деле и не человек, и прожил в мире чуть менее двух лет… Весь этот срок истратил, выслушивая жалобы, придумывая слова утешения и даже вытирая кое-кому сопли. Хотя мог бы сам, на правах новорожденного, капризничать и требовать внимания. Тем более, сыну ветра вроде бы самой природой полагается быть – ветреным, непостоянным и даже склочным. Достаточно разок глянуть на Кортэ, чтобы осознать, каков на деле норов у ненастья…

– Этот твой стих получился неплохо, – Зоэ пересилила себя и выговорила слова старательно, совсем без дрожи в голосе.

Прикусив губу, она начала распрямляться, упрямо и последовательно отдирая взгляд от мостовой, как отдирают присохший финик – колупая с краешка и поддевая все дальше. Сперва Зоэ постаралась проследить стык камней и глянуть на стенку дома, затем уговорила взгляд вскарабкаться по стволику лозы до низкого подоконника, вползти по раме окна – выше и выше. Аж шея ноет! Настроение – оно не финик, если уж расплющилось в лепешку, его не смахнешь в совок и не выбросишь заспросто, заменив новым.

– Да, сегодня удалось мне похвалиться очень кстати… пусть сонет и недозрелый, – Альба остановился, развернул Зоэ лицом к себе, критически осмотрел, стер пот с её лба. Улыбнулся, осторожно погладил по волосам. – Танцующая с ветром, почему сегодня даже любимый юго-западный не в радость тебе? Скажи, не держи в себе, так легче. Ты ведь знаешь, я умею слушать. Иного важного пока не освоил, но слушаю неплохо.

– Я пустотопка, – лицо исказилось помимо воли, слезы, вроде бы высохшие вместе с дождем, вновь звенели в голосе и висели на ресницах. – Я была не такая, а вот – вся изошла на глупости, понимаешь? Ничего больше не умею и не могу, я тьфу, шелуха, мякина…

Зоэ сморгнула и помимо воли улыбнулась, кисло и криво – попросила о сочувствии. Хорошо жалеть себя и страдать, когда на тебя обращено внимание Альбы! Его темные глаза, как тот самый виноград из стиха, очередной раз впитают горечь твоих бед, и обязательно станет она хоть самую малость слаще – без причины, просто от разделенности беды. Зоэ смахнула слезинку, улыбнулась иначе, ровнее и шире. Так попросили пальцы Альбы, тронув уголок рта. Нэрриха хитро прищурился, довольный радостью, нарисованной его стараниями.

– Теперь я вижу: недалече утро. – Альба огляделся нарочито-деятельно. – Не выпить ли нам, в самом деле, сидра?

– Пьяницы вы оба, ты и Кортэ, – куда увереннее улыбнулась Зоэ. – Идем. Мне велено явиться во дворец к полудню, я уже нарушила кучу правил! Опять буду строго воспитана злющим секретарем её величества. Ну как его, зануду, терпит наша Бэль?

Зоэ сама нырнула под руку нэрриха и заторопилась, более не уделяя внимания мостовой. Отчищенное щетками дождевых струй небо было синим, глубоким. Крылья птиц вспыхивали мгновенной белизной, перемешивали и взбивали счастье одоления непогоды.

– Глупые чужие правила следует сваливать кучей и не разбирать никогда, пусть гниют в забвении, – серьезно согласился Альба, поглаживая кожух виуэлы. – Порядок лишает тебя радости. Это недопустимо… но поправимо!

Зоэ хихикнула и пошла быстрее, цокая каблучками и вслушиваясь в звук – легкий, без спотыкания сомнений и шарканья горечи. Альба едва слышно постукивал ладонью по виуэле и шагал в такт, словно танец вовсе не завершился, словно вся жизнь – сплошная пляска… а свидание с ветром, неудавшееся в предгрозовой хмурости утра, еще не поражение, но всего-то короткий штрих в большом и сложном узоре движения…

Платки у нэрриха не переводились, так что Зоэ привычно, на ощупь, выдернула из его кармана очередной и промакнула последнюю шальную слезинку. Плотнее прильнула к боку Альбы, еще разок шмыгнула носом, молча радуясь уюту убежища. А кто тронет? Да лишний раз и не глянут, вид у Альбы внушительный, эсток на перевязи боевой, и взгляд его далеко не каждому сулит виноградную сладость.

Альбу в городе знают. Великая, любому известная тайна: младший нэрриха приходится учеником покойному сыну тумана, златолюбивому и неугомонному Кортэ. Столь же всеобщий секрет – то, что дон Кортэ здравствует вопреки известию о своей трагической смерти, подверженному надежными свидетелями. Это не удивительно. Кортэ очень, очень опасен в гневе, потому тайна его воскрешения столь глубока, потому дон бессовестно пользуется ею, не прячась. Кортэ, сын тумана – так он сам себя именует – проводит время в столице шумно, а уж сидра пьет более, нежели вообще возможно и во хмелю сей яростный дон драться лезет чаще и упрямее, чем допустимо для самого завзятого повесы.

Зоэ, окончательно отбросив огорчение, решительно дернула названого брата за рукав.

– Аль, как же так: никто не сказал королеве, что Кортэ жив? Это за год-то с лишком?

– Правители щедры на казни тем, кто темные несет им вести… К тому же дон Кортэ и сам не молчит, – чуть помедлив, нэрриха сплел новую рифму, тряхнул головой и добавил иным тоном, игривым. – Болтунам он без разбора языки готов порезать. Всем подряд и неустанно.

– Город немых, – хихикнула Зоэ.

– Берегись его, о Зоэ, и тебя – не пожалеет, – тем же тоном упредил Альба.

– А ты-то спасешь меня?

– Я в первом круге опыта, он в четвертом, – вздохнул нэрриха, снова погладил виуэлу. Как обычно, серьезные слова он не стал наспех рифмовать. – Но это мало что значит. Ты родня мне, а он, если взъестся, не прав. Я тебя спасу. Обязательно.

Дальше, в гору, пошли боковой улочкой, взбираясь по узкому шнуру мостовой, сплошь составленному из веерных полукружий обожженного кирпича. Кладка была старой, местами щербатой, она норовила коварно поймать каблук в щель и нарушить ритм движения. Улочка, впрочем, попалась веселая, она щурилась на путников мелкими лужицами-глазами, серыми в тенях и синими, когда изгиб допускал в колодец стен солнце, щедрое, летнее – готовое расшвыривать без счета звонкую медь бликов.

Влага дождика, короткого, как дурное настроение Зоэ, стремительно сохла. Камни одевались в пыльный бархат, теплели, звучали иначе. Плясунья продолжала выстукивать ритм – почти ровный, но содержащий легкую, едва уловимую особинку: строй стиха, недавно напетого Альбой. Получалось не особенно задорно, даже несколько монотонно. Так удобнее думать, шаг за шагом подбираясь к грустной и трудной правде. Пришло время признать её, но все же не отчаиваться и не прекращать рассуждений.

Позапрошлым летом Зоэ – сирота без родни и средств, вдруг очутилась в столице, при дворе, в милости у самой королевы. Тогда был момент: голова пошла кругом… она показалась себе всемогущей, ну ничуть не менее! Она получила свободу и признание благочинности дара звать ветры, обыкновенно осуждаемого Башней. Она бестрепетно вышла на площадь как плясунья – первый раз в жизни – и перетанцевала взрослую пустотопку, опытную обманщицу, ухватившую свободный ветер за гриву. Справилась вопреки всему… и вот рядом – Альба, сын того ветра, пойманного в силки людской корысти и отпущенного из западни. Он пришел в мир людей по доброй воле, а не по принуждению, как иные нэрриха. И теперь он всегда рядом. Сейчас Аль внимательно осматривает крыши домов и окна, цепким взглядом проверяет каждого встречного и попутного человека. Охраняет сестру. Попробуй пойми, игра это – или всё для него всерьез? Люди аж шарахаются, прищур-то у нэрриха решительный, да и внешность не располагает к неуважению. Альба рослый и широкоплечий, на посторонних смотрит хмуровато и даже исподлобья, изучающе. Радость и теплоту он приберегает для немногих близких друзей…

– Аль, почему ты таскаешь виуэлу в чехле? – Зоэ сморщила нос, спрашивая просто так, чтобы спугнуть тишину.

– Это дар учителя, и она лучшая из всех, что попадали мне в руки, – обрадовался теме Альба, погладил кожух. – Звонкое серебро в её голосе, лунное. Кортэ отдал мне часть души своей, я счастлив… он решил: пусть ученик приласкает заветные струны, сам же ушел, к золоту слух обращая.

– Да уж, рыжий ценит рыжее, – согласилась Зоэ.

Плясунья поглядела на названого брата, запрокинув голову, споткнулась, хихикнула и зашагала дальше, подхваченная под локоть. Странно и вспомнить, что Альба сперва показался чужим, неразговорчивым. Он, как все нэрриха, явился в мир, выйдя на берег моря, и сам тогда едва ли верил, что станет заботиться о незнакомой девчонке, что всерьез примет родство, немыслимое между смертными и ветрами. Для его жизни нет счета лет и нет старости, болезни обойдут его стороной, даже законы страны и веры для нэрриха – вроде и не обязательны… Неукоснительно действует лишь древнее правило: пришедший по доброй воле сын ветра, если он признан своей плясуньей и признает её, дарует надежный мир стране, где поселился. Никто из взрослых нэрриха не поступит в найм к противникам короны Эндэры, если это угрожает спокойствию «колыбели» – так старинные правила именуют долину, приютившую юный ветер.

Старший из живущих ныне нэрриха – сам Оллэ! – признал столицу Эндэры колыбелью и возвестил нерушимость мира аж на всю жизнь Зоэ. Что оставалось делать плясунье? Склонить голову и принять свою роль, протянуть руку совершенно чужому существу и ввести безымянного нэрриха в дом, назвав братом. Учить незнакомца самому простому, с некоторой настороженностью наблюдая, как тот целыми днями сидит, забившись в темный угол, трогает струны подаренной Кортэ виуэлы – этой самой, укутанной сейчас в тройной кожух.

А потом… Когда именно все переменилось, едва ли знает даже Альба. Сплелась ниточка, связала две души, да так плотно, стежок за стежком, сшила в одно целое, что теперь всякий день Зоэ и Альба неразлучны, и по-иному они себя не мыслят. Брат и сестра. Сирота, лишенная дома – и сын ветра, в доме вроде бы не нуждающийся. Но разве отказываются от тепла, от заботы и дружбы?

За зиму Альба официально и окончательно выбрал имя, повзрослел умом и обрел первые навыки жизни в мире людей, а Зоэ рассмотрела сына восточного ветра глубоко, внимательно. Поняла: молчит он, потому что умеет слушать, чужих не впускает сразу в ближний круг, потому что пробует ощутить их настоящее, а не показное, отношение. Альба стал важным и близким, а во вторую зиму уже без запинки, от души, именовался братом. С ним и болтать хорошо, а уж шагать, не размыкая губ и все же ощущая общение и поддержку – вовсе замечательно. Он умеет слушать – и слова, и невысказанное, сокровенное… Знает, что спину Зоэ разогнула, шутить попробовала, а камень беды на её душе не сделался легче.

Что случилось? Почему ветры более не шепчут в ухо внятные слова, почему танец выцвел до жалкой игры, почему вера в себя сделалась тонка и ненадежна, как потраченная временем ткань?

– Аль, я сегодня совсем не слышала ветра, – Зоэ кое-как выдавила, облекла свою боль в слова, но легче не стало. – Может, я больше и не плясунья?

– Ты к себе ужасно строга, привыкла быть лучшей, забыла, что оступаются решительно все. Люди ломают каблуки и даже ноги не потому, что они пустотопы. Так я думаю. Дай себе время, представь, что ты сломала каблук – и просто не танцуй хоть месяц, хорошо?

– Душа у меня ссохлась, – совсем тихо шепнула Зоэ. – Аль, я подлая. Ноттэ меня спас, а я за две зимы напрочь выстудила сердце, забыла, какое у него лицо. Мне надо звать Ноттэ, чтобы его вернуть. Мне следует слушать его ветер! А я важного ничуть не помню. У меня все хорошо: есть ты, Челито, Кортэ, дом, достаток и прочее разное… лучше б я ногу сломала! Не болит душа так, как должно.

– Лучше уж ты не ломай ногу, – серьезно попросил Альба. Рассмеялся привычно, почти без звука, лишь выдыхая радость. – Зоэ, ну можно ли себя счесть пустотопкой, пока живет на свете мой славный учитель Кортэ? Когда он танцует, мостовая охает от недоумения. Косолапый пустотоп, он сам так называет себя.

– Он не пустотоп, – покачала головой Зоэ. – Но я плохо учу. Он странный, все у него чересчур и все штурмом-приступом. Оба вы не похожи на детей ветра. Ты серьезный, а он вовсе упертый. Таран на двух ногах… Как такого учить? Он повторяет в точности, будто марширует, а надо – искать своё, внутри. Это как стихи. Хочешь сочинить свои, не собирай их из обломков чужих строк, как стену из кирпича, выломанного из руин брошенного дома. Ты понимаешь, а возьмись вот Кортэ стихи писать, а?

– Да уж, – Альба рассмеялся.

Улочка, ловко уклоняясь от выпирающих углов домов, то ныряла в низкие затененные арки, то выплескивалась в прожаренные солнцем дворики, то снова гулко множила звук шагов, сдавленный ладонями стен. Эхо догоняло, торопило, смутной тревогой толкало в спину. Когда навстречу покатилось чужое дробно-поспешное эхо, Альба поправил виуэлу за спиной и вроде бы невзначай опустил ладонь на ножны эстока. Зоэ вздохнула. Она точно знала: выбежавший навстречу дворцовый посыльный споткнулся и замер, наткнувшись на острый, вопрошающий взгляд нэрриха. Слуга сразу же склонился подрубленным колосом, спасаясь от недовольства Альбы.

– Вас ждут, донья Зоэ.

– Она не донья, – резко уточнил нэрриха. – И пусть иным врут без роздыху, что ждут, так и передай секретарю. Еще раз отошлёт тебя портить нам настроение и скоблить совесть, я в ответ испорчу ему… что-нибудь.

Посыльный смолчал, не разгибаясь и стараясь выдавить спиной нишу в стене, чтобы надежно укрыться от гнева нэрриха. Зоэ дернула Альбу за рукав и потащила вперед, спасая ни в чем не повинного слугу от угроз – наверняка пустых, но звучащих внушительно.

У калитки дворцового парка тоже ждали. Снова люди склонились, не осмелились торопить и сопровождать, сполна оценив гнев нэрриха. По дорожкам до самого дворца шли быстро и молча: Зоэ опасливо думала о королеве, способной прямо теперь потребовать новый танец. Альба молчал и разделял тревогу, а затем сердито фыркнул, первым приметив в прогале листвы стену дворца.

– Королева в переплете, ткет удавку паутины, – взялся он за свое, рифмуя просто так, чтобы выплеснуть досаду.

Зоэ глянула вверх и успела заметить за окном кабинета промельк движения: Изабелла Атэррийская, наследница власти многих поколений воинственных королей западной ветви древнего рода Траста, действительно только что стояла у окна и смотрела в парк. Ждала?

– Я не слышу ветер, потому что пустотопка и переживаю, – вздохнула Зоэ. – И ты, значит, поутру не просто так порвал две струны. Ждешь дурного?

– Вроде и не с чего, – пробормотал Альба, кивнул слуге и пропустил Зоэ в дверь, на винтовую узкую лестницу черного хода. Усмехнулся. – Всякий ветер ощущает в штиле взвод тугой пружины… или смертную усмешку черной ключницы горбатой.

– Мрачновато, – пожаловалась Зоэ.

– Или шторма приближенье, для отважного – отраду, – Альба исправился, добавив новую рифму. Тряхнул головой, прогоняя шутки. – Зоэ, я всего лишь ветер, запутавшийся в твоих волосах, я следую твоему настроению. Видишь ли, порой у меня своего и нет… Нам одного на двоих довольно. Разве не так?

Винт лестницы закрутился на два полных оборота, уперся в площадку у двери. В низком проеме уже ждал очередной вежливо-настороженный слуга. Зоэ пригнулась, минуя порог, выпрямилась и зашагала по галерее в сторону малого кабинета королевы. И почти не удивилась опасливому шепоту слуги за спиной.

– Дон Альба, его величество пожелали видеть вас, они как раз теперь принимают маэстранте.

– Терпеть не могу хамоватых скотин с копытами, так и норовят влепить хвостом пощечину, – пробормотал Альба. – Зоэ, я скоро. Надеюсь, вся армия Эндэры не вынудит меня сесть в седло, ибо кусачая тварь есть воплощение тьмы и ереси.

Зоэ хихикнула, торопливо нащупала веер, с утра оттягивавший карман нэрриха и ничуть не нужный в городе. Лепестки из резной кости раскрылись с легким стуком, пряча лицо до самых глаз, ведь во дворце не приняты яркие проявления чувств, даже и искренние. Но повод для улыбки имеется: беднягу Альбу теперь ждет сам Бертран Барсанский. Его величество неплохо владеет лицом и вполне успешно прячет настоящие чувства без всякого веера, допустимого лишь для доний. Король уже натянул парадно-безупречную улыбку… и потирает руки в предвкушении занятного зрелища. Поблизости наверняка прогуливаются доньи и доны, совершенно случайно они не упустят дивный повод для сплетни, в подробностях живописуя сцену взаимной неприязни юного нэрриха и очередной лошади, выезженной специально для него лучшим столичным маэстранте.

Вот и кабинет её величества.

Короткий спотыкающийся шаг через порог стер с лица Зоэ и улыбку, и само мгновенное, несколько лихорадочное веселье. Изабелла Атэррийская, полноправная соправительница Эндэры охотно уступала мужу в любых мелочах и забавах, оставляя себе право плести «удавки паутины» больших интриг, упомянутые Альбой.

Даже судя по первому взгляду, сегодня день у королевы не задался: любимое кресло, выбираемое при хорошем настроении, пустует. Изабелла строго выпрямила спину в похожем на жуткое пыточное устройство сооружении, не дающем ни пол-ладони свободы в посадке. И вдобавок одежда… Чего ждать, если правительница предпочла в солнечный день, озаренный радугой, черное глухое платье? Мало того, на стол выложила молитвенник, под правую руку подтянула четки. Более пристальное наблюдение не оставило сомнений: её величество дурно выспалась, под глазами тени. Вдобавок – Зоэ метнула взгляд в сторону – на лице секретаря безнадежное отчаяние затравленности.

– Хотела бы я знать, кто назначает приемы в моей стране? – сухо и зло вопросила королева свой молитвенник. По крайней мере, смотрела она именно на этот предмет.

– Вы, ваше величество, – без промедления признала Зоэ, кланяясь и замирая у входа.

– Тогда почему я – жду? – королева изогнула бровь. Погладила кожу молитвенника. – Да простится мне грех гнева, ибо усмирен сей порок, ты ведь жива и даже не в подвалах… Хотя я не получила нужного ответа на свой вопрос. Ты только что в городе сказала, что более не можешь исполнять танец должным образом, что ветры не отвечают тебе. Это частично объясняет твой отказ быть полезной. – Королева оттолкнула молитвенник, на мгновенье лицо её сделалось брезгливо-недовольным. Четки защелкали, вымеряя ритм слов. – Зачем мне куколка, если она, то есть ты, сломалась? Зачем мне навязанный рождением Альбы мир с соседями, если он мешает унять амбиции северян или присоединить земли юга?

– Значит, мои слова подслушивали? – от изумления Зоэ забыла, что теперь следует молчать и не злить королеву. Плясунья покосилась на скорбно сморщившегося секретаря. – Ну ничего себе бегают эти, у вас на службе которые…

– Надежные люди, – вроде бы развеселилась Изабелла. – Значит, ветер в порту ты отказалась менять всего лишь потому, что стала… – королева добыла из-под молитвенника лист и сверилась с записями. – Стала пустотопкой. Звучит омерзительно. Почему же я должна кормить дармоедов: твою нелепую, неродную по крови семейку и тебя, солгавшую своей правительнице и покровительнице? Зачем, если ты сделалась для меня – бесполезной?

Зоэ промолчала и с надеждой покосилась в сторону окна. Радуга истаяла, но в небе сохранился сочный оттенок синевы, не пересушенной жарой. Изгнание из столицы было бы счастьем. Долгожданным! На миг голова закружилась от предвкушения: королева сейчас прогонит свою плясунью. Совсем прогонит! И станет возможно уйти. Зоэ вздохнула, мысленно уходя из города и оставляя за спиной дорогущие вещи, составляющие столичное имущество и по большей части подаренные самой Изабеллой, иногда и от души, пожалуй. Но обыкновенно даже и в этом случае расположение королевы проявлялось так странно… Сухо, словно всякое слово – строка приказа, и диктует его Изабелла принародно. То есть превращает диктовку в зрелище, предназначенное для двора, а то и всей столицы. Увы, в ответ на каждый подарок следовало строго по этикету высказывать напыщенно-нудную признательность. Получалось ложно, с кучей поклонов, с неизменным созерцанием узоров каменного пола. Зоэ всякий раз страдала, получая подарок, и безуспешно пыталась понять: честь или наказание это принятие и дарение…

Лишь пребывая в опале, можно выйти из жилья, никогда не бывшего родным домом – и не заботиться о надежности замка на дверях. Так хорошо: налегке и не оборачиваясь покинуть город, где даже дождь – не благодать, а лихорадочный пот, выступающий на камнях. Где утро пахнет гнилой рыбой и нечистотами, а люди не поднимают головы и не видят изгиба радуги, пока им не укажут на это чудо, буквально уговаривая отвлечься от забот хоть на миг.

Плясунья улыбнулась, забывшись и не раскрыв веера. Она грезила о своей немилости. Вот она ранним утром минует пустые улицы, еще не замусоренные суетой дня. Вдыхает залпом, допьяна ветер вне города, а он вмещает саму свободу… и Зоэ скидывает тесные башмаки и шлепает по пыли босиком, перешучиваясь с Альбой и слушая его стихи, немудреные, но милые.

– Так я могу удалиться в эту… опалу? Прямо теперь? – неосторожно понадеялась Зоэ вслух.

Королева выхватила с колен, из под стола, веер и успела-таки спрятать улыбку в черной кружевной тени.

– Куколка, с тобой не скучно, даже с бесполезной, – отдышавшись, признала Изабелла весьма неприятное для Зоэ. – Но мне чертовски… прости меня Мастер, мне просто дьявольски невыгоден и скучен мир. Именно теперь. Вы с Альбой – причина его нерушимости, и ты могла бы хоть поубиваться для приличия, а не светлеть лицом при слове «опала». Я тебе что, не даю жить в удовольствие? Чего тебе, маленькая дрянь, не хватает? Год я не замечаю мерзавца Кортэ, гуляющего страшнее покойного Филиппа Буйного. Новый наш патор тоже терпит выходки злодея, помыкающего столичной обителью багряных. Факундо свят: он прощает даже тебя, хотя ты бываешь на исповеди много реже, чем в самых похабных гостериях столицы. А я благочестива и я, бочку пороха вам с нэрриха под зад, неустанно молюсь за всех.

– Да уж… тяжело.

– Пошла вон, – устало поморщилась королева. – Видишь, я в бешенстве. Прежде ты умела танцем вышелушивать это из моей души. Но теперь я не желаю делаться мягче, да и ты разучилась умягчать. Убирайся и помни: если я снова буду вынуждена ждать, ты за это ответишь. Единственное существо, чья защита была воистину действенна в отношении тебя – нэрриха Ноттэ, вот только ах, он мертв давно и безвозвратно. О-о! Теперь ты помрачнела, тебе паршиво – а меня отпустило… Учись управлять лицом, куколка. Это дворец, тут быстро выбивают из игры впечатлительных дур.

– Я вовсе не хочу играть.

– Разве я спросила тебя, чего хочешь ты? – опасно ровным тоном уточнила королева. Щелкнула пальцами, глянула на вздрогнувшего секретаря. – Эй, ты! Проводи пустотопку до часовни Льемского столпа и проследи, чтобы исправно молилась о ниспослании смирения. – Изабелла снова нырнула в тень веера. – Смирение Зоэ… Кажется, я возжелала несбыточного чуда. Теперь – пошла прочь.

– Как будет угодно вашему величеству, – вывела Зоэ благочестиво-вдохновенным шепотом, старательно потупившись и покаянно сложив руки.

Изабелла фыркнула в веер и резко сложила вещицу, стуком обозначила: довольно шуток. Секретарь разогнулся, ревматично кряхтя и не имея сил сдержать вздохи-жалобы на боль в затекшей шее и сведенных судорогой ногах. Под угрожающе-пристальным взглядом королевы движения сделались увереннее, секретарь покинул кабинет, почти не хромая, прикрыл дверь и сразу сник. Остановился… глубоко вздохнул и побрел, не оглядываясь на Зоэ. Формально он сопровождал плясунью, на деле – отдыхал от колючего настроения её величества. Зоэ тащилась за нерадивым конвоиром, не пытаясь оспорить приговор. Да, в часовне теперь темно и душно, стоять на коленях и бормотать молитвы, не засыпая и не прерывая речитатива – тяжело. Но Альба наверняка скоро объявится и если не спасет от наказания, то скрасит его. Он умеет и самые нудные молитвы петь так, что звучат они вполне интересно. К тому же Альба верит в Мастера совсем по-настоящему, даже как-то детски восторженно, взахлеб.

Весной, когда Зоэ приболела, нэрриха просиживал в часовне по полдня. А после недоуменно выведывал у Кортэ: отчего искренние мольбы не получили быстрого отклика? Кажется, рыжий сын тумана, склонный верить очень своеобразно, ловко сочетая похабство и благочестие, дал подробный ответ, сопроводив его как примерами из святых книг, так и грязной руганью: Зоэ проснулась среди ночи от необычно громкой и даже яростной перепалки двух нэрриха. Несколько следующих дней Альба молчал и хмурился, с огорчением глядел в небо, внезапно опустевшее, лишившееся мнимого сияния безотказного «доброго боженьки». Наконец, Альба сдался, принял сочувствие сестры и заговорил. Спросил, зачем вообще на свете есть бог, когда он глух и слеп, в молитвах не нуждается и отвечать на них не готов… Зоэ долго думала и сказала: лично она молится, чтобы обрести нечто в своей душе. И не желает просить о бесконечных одолжениях ни людей, ни высшие силы. Разве она побирушка? Альба нахохлился, кивнул и смолк еще на несколько дней… К лету он нечто для себя решил и начал молитвы петь, а не произносить. Возможно, счел высшего разборчивым слушателем, снисходящим лишь к тому, что достойно внимания.

Без Альбы идти по дворцу почти противно. Впереди многие залы с придворными, готовыми глазеть на плясунью. На людях – королева права – надо оставаться уверенной, спокойной. Это дворец, слабых тут норовят извести…

Галерея уперлась в стену, резко вильнула влево, засияла полуденно-беспощадно, извела и уничтожила тени все до единой, слив остатки сумрака и прохлады на нижний этаж через колодец угловой лестницы. Спуск, поделенный на три ущербных пролета, был втиснут в кольцо малой башенки кое-как: и не винтом, и не парадным квадратом. Снизу вкрадчивым эхом шелестели охи-вздохи и шорохи столь определенные, что секретарь ненадолго проснулся и тряхнул головой, взбадривая мысли. Поискал взглядом обходной путь, слепо щурясь на открытую галерею, где жар солнца обрубал все тени, на проём близкой лестничной арки у поворота… Зоэ хмыкнула и ускорила движение, застучала каблуками по ступенькам. Внизу разобрали шаги, но, конечно же, не покинули облюбованного уголка.

– Как вам не… – секретарь попробовал оберегать благопристойность, торопливо спускаясь следом за непокорной плясуньей.

– Ты что, заразился от нэрриха чумной привычкой «какать» по всем углам? – гулко ужаснулся знакомый голос.

Зоэ хихикнула и еще быстрее пробежала последний пролет. Улыбнулась Эспаде, кивнула из вежливости и его нынешней спутнице, явно прилипшей к плечу дона где-то близ речного порта. Девица в ответ изобразила многообещающую ухмылку и адресовала её несчастному секретарю, без спешки прикрывая шалью полную грудь.

– Куда танцуешь? – Эспада подмигнул Зоэ, хищно поглаживая рапиру и взглядом стращая секретаря, даже в крайнем утомлении помнящего: этот человек служит только королю и скандально напоминает указанную истину всем, подвернувшимся под горячую руку. – Н-ну?

– В часовню, грехи замаливать, – глядя в пол, сообщила Зоэ тем смиренным тоном, что недавно впечатлил королеву.

Эспада заржал, не отпуская с колена порывающуюся встать девку и не позволяя ей одергивать юбку: ну, видно колено, что с того?

– Да ты еретичка, – предположил дон Эппе, снова заглянул под шаль девки и счёл зрелище приятным. – Могу доказать. Я сам-то свят, воистину. Утром добыл себе бумагу на искупление грехов, и лишь затем купил грех, – Эспада раздвинул края шали и пальцем провел по своей покупке от шеи до нижних ребер, видимых в расшнурованной кофте. – На закате отправлюсь к духовнику, и мы обсудим мой день, пусть пускает слюни от зависти. Это называется покаяние. Искреннее! А ты? Какое у тебя есть право каяться, да еще по жаре, до заката? Ты грешила?

– Рэй, ты хуже Кортэ, – укорила Зоэ, пытаясь пройти мимо разгулявшегося пса короля. Тот нагло причмокнул губами… и положил ногу на перила узкой лестницы, целиком перегородив последнюю ступеньку. – Рэй…

Башмак у Эспады был стертый, с грязной подошвой, облепленной чем-то, весьма подозрительно выглядящим и так же подозрительно пахнущим. Зоэ упрямо смотрела на ногу, словно взглядом могла её сдвинуть и освободить себе путь. Нога не поддавалась. Пауза затягивалась и делалась неуютной. Зоэ огорченно покачала головой, отметив свежую прореху на штанах Эспады – широкую, у колена. Зашита прореха была небрежно, совсем неподходящими нитками. Эспада хмыкнул, вроде бы тоже заинтересовался штанами, даже колупнул присохшую грязь, растер в пальцах, пробуя определить: не кровь ли это? Чья, вряд ли стоило спрашивать. Разве подобные мелочи отягощают память дона Эппе?

– Что – Рэй? – наконец, прервал молчание Эспада. – Ты не грешила, хуже: ты и не намеревалась, и не покупала заранее отпущение грехов.

Дон Эппе столкнул девку с колена и разогнулся, не опираясь рукой о перила и гибко разворачиваясь на одной ноге, пока вторая продолжала перегораживать дорогу. Теперь он смотрел на Зоэ в упор и стоял к ней лицом, совсем близко, и обличал грехи с пафосом, смутно похожим на тот, что свойственен проповедям пьяного Кортэ.

– Ты намерена покаяться в том, о чем даже не наслышана! Будешь лгать в каждом слове, значит, ты из нас двоих и есть еретичка. – Эспада качнулся ближе и шепнул в самое ухо, вынудив Зоэ вздрогнуть и отшатнуться. – Соблазнительная еретичка. Дурни-нэрриха не люди, если не сбежишь от них, так и не узнаешь, в чем следует каяться. Грех-то сладок, тебе хоть что-то объясняют такие слова?

– Пропусти. Это приказ королевы.

– Н-ну пропущу, если она сама попросит за вас, ага-а, – лениво растянул слова Эспада, не думая отодвигаться. – Потанцуй со мной. И тогда уж иди честно каяться, повод-то будет.

– Рэй, ты пьян.

– Трезвее обычного, – Эспада поднял руку и глянул на пальцы, как всегда – не дрожащие. Ладонь мягко шевельнулась и легла на плечо Зоэ. – Ты явилась сюда и помешала мне обзавестись избранным с утра поводом к покаянию. Тебе не стыдно?

Зоэ сердито дернула плечом, пробуя сбить руку Эспады. Затем шагнула вперед, на самую нижнюю ступеньку, ладонью упираясь в грудь дона Эппе, упрямо норовя оттеснить его.

Любимый пес короля – а иначе Эспаду мало кто звал – для Зоэ не был ни врагом, ни чужаком. Весьма часто он вечерами провожал Зоэ до облюбованного Кортэ жилища или наоборот, помогал сыну тумана попасть в хорошо охраняемый парк дворца, никого не искалечив по пути. Дон Эппе высоко ценил возможность брать уроки фехтования у нэрриха, а кроме того – сам так однажды сказал и явно не солгал – воевал он исключительно с мужчинами, желательно вооруженными и многочисленными, но уж никак не с детьми и беззащитными женщинами. Иначе, вероятно, к нему пристало бы прозвище, намекающее на менее честное оружие.

– Рэй, я просто шла короткой дорогой в часовню, – буркнула Зоэ, глядя в небритый подбородок и норовя высвободить руку, перехваченную Эспадой и помимо воли удерживаемую на его рубахе, как раз над ровно и медленно бьющимся сердцем. – Прекрати. Не скандаль там, где не следует. Сама Изабелла в гневе.

– Королева слишком умна для гнева. Ты – её любимая куколка, и она это помнит, даже в огорчении… Н-ну, вернемся к главному. Ты слышала нас еще из галереи, – не думая отпускать руку, прищурился Эспада, толкнул пальцем подбородок Зоэ, вынуждая её смотреть в глаза. – Ты опознала мой голос и решила: дорога тут короткая… и не скучная. Ты идешь каяться, самоуверенно не видя за собой вины? Так я забочусь о твоей душе и даю повод к покаянию, еретичка. Нэрриха не скажут, из-за их упертости и иные промолчат, а ты – что? Тихо зачахнешь, вот что. Ты выросла, почти пятнадцать, а все в девочку играешь. Площадь смотрит на пляску, и каждый мужик, даже подслеповатый старик – что? Бегом бежит каяться. Ты – мрак и ересь, ты вынуждаешь их сопеть и чесать брюхо. И не ведаешь, что вытворяешь! – Эспада дернулся, совершенно трезвым взглядом пришпилил секретаря к ступеньке. – Не дыши, тварюшка. Донесешь королеве? Н-ну… вряд ли, я достану тебя еще на лестнице и выпотрошу одним движением, без танцев, вот уж обещаю. Сидеть, чернильница!

Секретарь пискнул и обреченно упал на ступеньку, словно его уже проткнули. Девка закончила шнуровать кофту, поправила шаль и пристроилась рядом с «чернильницей», на одну ступеньку ниже. Эспада кивнул ей. Рыжая добыла из кармана кастаньеты, шмыгнула носом и принялась прощелкивать несложный ритм – без особого рвения, но вполне точно.

– Грех так устроен, – снова шепнул в ухо упрямый королевский пес, вынуждая Зоэ краснеть. – Коготок увяз, вся птичка – в суп… ты сама спустилась сюда, я польщен. Чертовски приятно сознавать, что именно я и именно сегодня буду выковыривать из ссохшейся шкуры куколки взрослую бабочку. Ты ведь никогда не танцевала с мужчиной? Зоэ, я прав и я пьян, вечером куплю еще девок и ворох прощений грехов, впрок. Так мы танцуем?

– Рэй, ты свински наглый пес.

– Я голодный пес, оттого и наглый. Хочешь, провожу и буду каяться за нас двоих? В часовне теперь тихо и уединенно…

– Вот еще! Пропусти.

– Танец мой, решено.

– Ты что, стерег тут?

– И давно, – шепнул королевский пес в ухо, почти касаясь губами кожи. – Решайся. Это не больно, и папочке Альбе можешь не признаваться, он все равно не поймет, нелюдь. К тому же я не лезу тебе под юбку. Руку не убирай. Нельзя танцевать, отделяясь. Танец – это очень тесная близость.

– Рэй!

– Что?

Зоэ еще раз попробовала высвободить руку и обреченно вздохнула. Вскинула голову и сама, более не пряча взгляд, посмотрела в темные глаза Эспады, мелкие и хищные. Наполненные такой ересью, что голова кругом и дрожь по спине от одних лишь домыслов… Дон Эппе отпустил запястье, отмеченное пятнами следов его жестких требовательных пальцев. Сам чуть оттолкнул Зоэ и принялся вытягивать низ рубахи из-под широкого пояса. Зоэ отметила мельком: свежий шов на подоле, опять дрался и штопал… Сам. И кожу, и ткань. Слуг у Эспады нет: то ли деньги спускает слишком быстро, то ли страх нагоняет и того скорее.

– Прекратите, – пискнул секретарь и затих, когда рыжая облокотилась спиной на его колено.

– Рэй, а ты хорошо знал Ноттэ? – отчего-то спросила Зоэ, наблюдая, как рубаха летит в угол. – Говорят, ты заказал себе эсток на юге. У Ноттэ ведь был именно эсток.

– Не эсток, а саблю, и не на юге, а здесь, и не заказал, а взял даром у Абу. Н-ну… приступим! Могла бы хоть охнуть, – упрекнул Эспада, укладывая на ступеньки оружие. – Или попробовала б сбежать вон туда, вверх по лестнице. Зоэ, ты уже танцевала с кем-то?

– Ты пес, а не змея. Кортэ – твой намордник, да и Альба тоже, – мстительно сообщила Зоэ, рассматривая смуглую кожу голого по пояс дона Эппе, прослеживая взглядом два крупных светлых шрама, на груди и на боку. – Ты что, надумал учить меня танцу? Всерьез?

– Я бы и прочему научил, – пообещал Эспада, глядя в упор и снова силой укладывая узкую ладонь себе на грудь. – Ближе. Ты для кого дышишь, мы ж танцуем, а мне даже не тепло. И тебе еще не в чем каяться. Ближе. Пока что ты хуже шлюхи: ни души, ни опыта. Еще раз отведешь глаза и дернешься назад, вспорю платье от горла до подола, вот здесь, чтобы стыд помог тебе наступать, пряча прореху, а не отодвигаться, давая всем её рассмотреть.

Зоэ глядела в темные глаза и едва решалась дышать старым перегаром, чесноком, дорогой восточной отдушкой на масле, кислым молодым вином, потом, подгнившей рыбьей чешуей, речной водой и еще невесть чем, что в смеси и есть – нынешний чуть пьяный Эспада. Сердце отчаянно колотилось в ребра, норовя выломать брешь и сбежать, ему было страшно от неведомого и внезапного. Зоэ, не слушая трусливое сердце, сделала один крошечный шаг вперед, уперлась подбородком в смуглую кожу возле ключиц королевского пса. Эспада не воевал с детьми, но он воистину был – пес, и это Зоэ помнила накрепко. Псы не рвут только тех, кто их не боится, однако же довольно на волос дрогнуть, на миг выказать смятение…

– Я расскажу тебе главное, – одобрительно усмехнулся Эспада, отступил на полшага и медленно, очень медленно начал вести вверх трепещущие, легкие руки, неизменно остающиеся в полуладони от боков Зоэ. Крепкие пальцы плели узор танца, не касаясь кожи, но тепло Зоэ ощущала. Тепло и дыхание, вместе они рождали мучительную и сладкую нутряную дрожь. Эспада снова зашептал: – Пес – не то слово. Увы для нас, мы все быки на площади. Увы для вас, почти все девки – тряпки. Красные тряпки… Мы бросаемся, не замечая подвоха – и рвем тряпки, и топчем, и нет нам радости, одна злоба да жажда. Пустота за тряпкой, а мы-то ждем иного.

Жар крупных ладоней, не касающихся даже ткани платья, вопреки всему ощущался кожей с каждым мигом полнее и плотнее, и оттого голова кружилась, глаза норовила закрыться, пряча неведомое во тьме… Зоэ закусила губу, стараясь не дышать, запретив себе слабость. Затем тряхнула головой, решительно и глубоко вздохнула, качнулась вперед и оживила пальцы рук, окончательно принимая вызов и впуская танец в крошечный тесный мир, половину которого занимал Эспада.

Явь нелепо вывернулась, замкнулась как-то иначе, отделила танец от всего постороннего, вышвырнула его из привычного бытия в иной, неведомый круг.

В ушах зазвенела невесть откуда рухнувшая тишина, разбитая на дольки ударами кастаньет. Маленький закут у лестницы перестал существовать, рассыпался обрывками ткани мира. Всюду томилась пустота, пронизанная глухим ночным безветрием. Таким чуждым и давящим, что Эспада уже не вызывал опасения, он теперь стал – единственной преградой мертвенной пустоте. Только в его дыхании еще и жил настоящий ветер…

– Южный, – одними губами шепнула Зоэ, уже без трепета делая новый шаг, чтобы плотнее прильнуть к живому, утвердиться в опасной пустоте. – Будь ты нэрриха, звался бы, пожалуй, Сефе. Зефирий…

Собственные руки взметнулись крыльями, готовыми смять пустоту и нарушить тягучий рисунок приготовления к танцу, где первые шаги лишь создают настрой. Зоэ закинула руки дальше за спину, прогибаясь и поворачиваясь, чтобы сперва лечь на сгиб локтя Эспады, а затем спиной прильнуть к теплу его груди – как к стене, ограждающей от чуждости.

Сознание вспорхнуло роем птах, ни одна мысль не давалась в руки, обтекая их и пребывая в постоянном, настороженном движении.

– Увы для быков, – шепнул в ухо Эспада, но голос его прозвучал глухо, будто издали: – иногда мы нарываемся на вас, держащих красную тряпку, вооруженных, играющих с нами. Вы доводите нас до исступления и рвете нам сердце. Затем уходите под крики восхищенной толпы, ведь вам вся жизнь – танец, а быки-то умирают.

– Почему так пусто? – ужаснулась Зоэ, но слова не пожелали выговариваться, тьма глотала звуки, тьма впитывала их, оставаясь лишенной движения.

Зоэ более не видела ни лестницу, ни секретаря, ни девку, которая так же старательно и бестолково брякала старыми, дающими надтреснутый звук «каштанками», дешево сработанными из какого-то не очень плотного дерева. Тьма обступала и казалась густа, она душила, норовила связать. Но – не могла. Зоэ негромко рассмеялась, осознав: чуткость к ветру по-прежнему при ней, и никакая тьма не лишит плясунью дара быть солнцем, то есть прямо теперь – единственным светочем тесного мирка, обреченного без неё прозябать в вязком безветрии.

Ладони у Эспады были горячие, двигался он безупречно и даже, пожалуй, вдохновенно. Но создать в пустоте хотя бы эхо, изгнать мрак и наполнить жизнью самую малую область вывернутого мира мог только настоящий сын ветра. Зоэ понимала это и выстукивала невидимый пол звонкими подковками подошв, словно звала… но отклика не получала. Вдруг пришла мысль: ветер и огонь слабы друг без друга, ветру не хватает тепла, огню – дыхания, поодиночке им не одолеть холодную пустоту. Сейчас всё вдвойне худо: недостает и ветра, и огня…

Отчаяние нарастало, руки метались, оттесняли мрак – и вязли в нем. Все было безнадежно, пока не шевельнулось на плече – а может, даже под кожей? – нечто невесомое, но важное. Тьма отшатнулась, звук впервые проник в пустоту. Нечто вздохнуло, уютнее устраиваясь в тесном мирке, заполняя его, глада волосы, перебирая пряди… И пространство стало пригодным для пребывания. Эспада обрёл сходство с настоящим сыном ветра, от его танца жар так и лился с юга, с родной его стороны…

Зоэ обратила лицо к теплу, ощущая в волосах струйки ветра, как пальцы… улыбнулась и замерла в полноте сбывшегося танца, в спокойной усталости завершенного дела.

– Все, я труп, – прошептал Эспада и рухнул на ступеньку.

Зоэ с удивлением осмотрелась, балансируя руками. Не нашла опоры и обняла дона Эппе за шею. Тот оттолкнул, и пришлось искать новую опору – перила лестницы, фигурку птицы на самом их краю. Вцепившись в шею птицы, Зоэ пережила миг выворачивания мира, на сей раз в обычность: сполна осозналась лестница, пыльный полумрак… Вон рыжая девка, она, не унимаясь, тюкает кастаньетами. А вот и секретарь королевы, он сидит и изнывает, не имея мужества улизнуть и донести Изабелле о происходящем. А еще, гниль такая, тайком щупает рыжую за бок.

– Рэй, а куда мы провалились? – нахмурилась Зоэ, припоминая холод, тьму и пустоту. Танец отнял многовато сил, теперь это сделалось очевидно. Пришлось нащупать стену, прижаться плечом, оседая на ступеньку. – Необычно получилось – вдвоем. Ты действительно научил меня новому.

Эспада сидел, устало повесив голову ниже плеч. Он нехотя выпрямился, потянулся, блеснул упрямой улыбкой. Стало видно: лицо его осунулось, волосы на лбу слиплись, мокрые насквозь. Кожа лоснится от пота, даже пояс штанов стал темным по краю. Зоэ всмотрелась внимательнее и убедилась: да, танец утомил дона Эппе, его скулы обозначились резче, губы утратили цвет, стали вовсе серые. Пальцы – первый раз Зоэ увидела такое у дона Эппе – дрожат…

– Ты опасна, – королевский пес задумчиво повел бровью. – Ни бой, ни девки в самых неразумных количествах не изматывали меня и вполовину так, как… наш танец. Я упирался, как мог, но толку было не больше, чем от сопротивления колоса – серпу. Еретичка, танцуй одна. Первый раз признаю поражение… и рад. Эй, рыжая, лови.

Эспада нащупал кошель, добыл несколько монет и кинул девке. Тяжело вздохнул, вытер лицо смятой рубахой. Немного постоял, удерживая в дрожащей руке оружие в ножнах, как палку. Снова улыбнулся Зоэ.

– До чего ты довела меня! И рад бы согрешить, а танец выпил силы, окончательно. Весь я погас и, хуже, протрезвел. Н-ну, пойду молиться. Славное дело, мордой в пол, на коленях… отдых. – Дон Эппе спотыкающейся походкой потащился по ступеням вверх, замер, пройдя первые пять, обернулся, нахмурился. – Что ты бубнила о южном ветре?

– Он родня тебе, – припомнила свои ощущения Зоэ. – Точно, да… Это что же получается: люди, хоть бы некоторые, немножко нэрриха?

– Тот, кто решится на танец с тобой, должен быть дурнем, и на всю голову, даже если он целиком нэрриха, – буркнул Эспада и отвернулся.

Зоэ поглядела на секретаря, рассеянно озирающегося и трущего в пальцах прядь волос рыжей. Постояв еще немного, пока было слышно, как Эспада шаркает по лестнице и ругается вполголоса, Зоэ дернула плечом и зашаркала в сторону часовни. На ходу она сказала в никуда, стене, что провожатые ей не требуются. Рыжая хихикнула, завозилась, прибирая звякающие монетки и что-то многообещающе шепча секретарю.

Брести по полутемному коридору нижнего этажа было прохладно, тень казалась приятна взгляду, редкие косые конусы света от высоких узких окошек обозначали дорогу и выглядели столпами духовной Башни: бесплотными, но такими очевидными и яркими… Вот только – увы – с каждым шагом наваливалась, сполна давая себя оценить, непосильная усталость. Ноги подкашивались, пот заливал глаза. Танец, оказавшийся слишком странным, запоздало мстил плясунье. Шаги делались все короче, и наконец Зоэ сдалась и сникла у стенки, на полу. Сперва села, а затем легла, прижимаясь лбом к холодному мрамору, ощущая себя той самой тряпкой, упомянутой Эспадой – затоптанной, ветхой.

– Прирежу всех, – без намека на стихи пообещал знакомый голос. Говорил Альба так встревоженно и искренне, что сердце защемило. – Так, обними за шею, крепче держись. Отнесу домой и запру, и никаких танцев. Я бываю строг, вот увидишь.

– Аль, – едва слышно выдохнула Зоэ, улыбнулась счастливой детской улыбкой и провалилась в сон.

Там было глухо и мрачно. Дворец во сне тоже имелся – но словно бы вымерший. Зоэ бродила по пустым галереям, вслушиваясь в мертвую, опасную тишину. Из-за окон в залы затекал серый свет, какой-то мертвый, жидкий. Сами окна были высоко, не заглянуть в них, не понять: то ли солнышко вылиняло, то ли ночь побледнела… Зоэ шла и шла, упрямо закусив губу и поочередно заглядывая во все двери. Вслух звать людей она не решалась. Оборачиваться и оглядываться тоже казалось немыслимо.

За спиной – Зоэ не видела, но отчего-то точно знала – крался зверь. Чудище, повзрослевшее и вылинявшее из шкуры тех мелких страхов, что таятся в тенях и пугают детей, а поднатужившись, и взрослым внушают опаску. Этот зверь заматерел и отяжелел, откормился сочными кошмарами, напился спекшейся крови ночных бед и стал велик: бесшумнее мрака, сплошь сотканный из ужаса, готовый проглотить всякий крик и еще вырасти, питаясь плотью растерзанной отваги. Зверь подкрадывался, спину щекотал ледяной пот, и хуже всего было то, что зверь даже не дышал… Зоэ шла быстрее и быстрее, срывалась в бег, ощущала себя мухой, все более вязнущей в липкой паутине неопределенности. Она двигала ногами, она всем телом налегала, рвалась вперед – и не ощущала свободы движения, словно стала куклой на нитках, покорной, обреченной исполнять чужую волю. Весь мир вокруг – он фальшивый, он чья-то игра. Или хуже: ловушка!

На полу в некоторых залах валялись безделушки – платки, веера, монетки, черные четки, похожие на связку высохших жуков… Некоторые вещи были почти цветными и еще имели тень, иные вросли в серость и стали едва различимы, пустота высосала из них суть, как мозг из вываренной кости.

Зоэ продиралась сквозь бесконечный дворец, стены которого сделались так тонки, что пустота выгибала их извне, уродовала, сминала. Поверхность дверей лопалась под пальцами старой паутиной, она была на ощупь – тончайший иней, она стекала с горячих рук каплями нервной дрожи… Зоэ спешила, из последних сил надеялась уйти, покинуть дворец, вырваться… Но уперлась за очередной дверью… в ограду балкона.

Стало окончательно плохо: впереди пропасть, под рукой обжигающе-ледяной мрамор, в спину давит упругая пустота. Серый свет сочится отовсюду, как болотная жижа. Серый свет заливает глаза, он страшен, как и окружающее беззвучие.

Желание сдаться, признать пустоту – непобедимой, растёт в душе, понуждает сесть, обхватить колени руками, сжаться, окончательно стать маленькой беззащитной девочкой, не способной бороться с тем, что захватило дворец и справилось с иными людьми, взрослыми и многочисленными. Как же спастись ей – последней? Проще скукожиться, делаясь незаметнее, и остыть на ледяном мраморе, утратив даже тень, чтобы в какой-то момент исчезнуть. Чутье подсказывает: именно так сгинули иные пленники жуткого места…

Зоэ прокусила губу до крови, упрямо вытянула руку и раскрыла ладонь так, как бабушка учила давным-давно, в полузабытом счастливом и простом детстве.

«Твоя рука – цветок, из тугого бутона сжатого кулака он распускается, почуяв рассвет, начало танца. А затем прячется вновь, чтобы еще и еще раз улыбнуться солнышку… бережно раскрывай лепестки пальцев, плавно, они – живые. И ладонь твоя не пуста, она чашечка с нектаром пьянящего танца, знай это, чувствуй вес танца и силу его роста, радугу радости-росы и аромат вдохновения, подобный пыльце. Соцветие ладони медоточиво и притягательно, только так! Иначе ни единая пчелка не почтит лепестки прикосновением»…

Удерживать руку делалось все сложнее, серость наваливалась со спины, сгибала. Позади тишина так разбухла, что Зоэ не сомневалась: там нет уже и самого дворца, зверь пожрал его. Слизнул каждый след, заглотил все мелочи – веера, монетки, шейные платки, жучки четок. Теперь зверь притаился за спиной. Огромный, он безмолвно навис и острым клинком взгляда трогает кожу, примеряясь взрезать – и пронзить душу насквозь. Не решается нанести последний удар пока лишь потому, что след недавнего танца еще не остыл, он излучает надежду.

Зоэ снова раскрыла цветок руки, хотя пальцы свело судорогой… Хотя серость затуманила зрение.

Глаза уже не смогли увидеть того, что коснулось ладони. Оно было слабым, невесомым, едва способным двигаться. Оно нуждалось в нектаре вдохновения. Зоэ заставила губы улыбнуться: самый последний цветок в пустом мире все же дождался гостя. Щекочущее ощущение оживило руку, неодиночество помогло спине выпрямиться. Зоэ слизнула корочку крови с прокушенной губы и, преодолевая сопротивление давящей пустоты, стала оборачиваться к страху. Ну и пусть за спиной пропасть. И даже если мрамор перил исчез – пусть! Кем бы, чем бы ни был зверь, Зоэ теперь желала увидеть свой страх, глаза в глаза. Она отказалась убегать!

Серый туман сник у ног кудлатой шкурой чудища. Сделалось возможно поверх лохматых волокон увидеть море, гладкое, как атлас королевского платья. Складочки волн одна за другой сминались и расправлялись под дуновением любимого ветра. Солнце сияло безупречным алмазом… Ладонь по-прежнему щекотали крошечные лапки, Зоэ захотела перевести взгляд, рассмотреть то, что согрело руку – и проснулась.

– Аль, – улыбнулась Зоэ и крепче сжала ладонь названого брата, сидящего на краю кровати. – Какой был сон гадкий, но я молодец. Правда. Я не испугалась. Почти, то есть сначала даже очень, а потом – ничуть.

Рядом раскатисто захохотал Кортэ, брякнул чем-то и придвинулся ближе: рыжий, крупный и такой довольный, что последние страхи растворились, сгинули. Сын тумана снова рассмеялся, щелкнул Зоэ по носу, перегнувшись через плечо Альбы… и пропал, ушел. Зоэ вцепилась в руку Альбы обеими ладонями, обняла её и устроила под щекой.

– Ты никого не боишься, это неправильно, – вроде бы отругал нэрриха. – Даже Рэй сказал, что ты непостижимо смелая. Он заходил, принес виноград и еще красную шаль. Сказал, ты поймешь.

– Он сам-то как?

– Вчера он мучительно бредил, сегодня вздохнул облегченно, – задумчиво сообщил Альба. Шевельнул бровью. – Свет мой, ведь ты не пустотопка. Утанцевала бедолагу в единый миг так, что он по сю пору от вина отказывается. Руки дрожат.

– Пройдет, – виновато понадеялась Зоэ.

Кортэ вымерил шагами комнату, бесцеремонно отпихнул Альбу и рухнул возле изголовья, в обычной своей грубоватой манере чертыхнулся, велел не притворяться больной и садиться. Сам бережно поддел под шею и поднял, сунул в руки чашку с крепким бараньим бульоном. Это кушанье сын тумана перенял у Эспады и находил, после доработки рецепта, наилучшим. Сегодня он наверняка сам готовил для поправки здоровья: кто бы еще накрошил столько зелени и намешал столько южных пряностей?

– Это не еда, а духи, – заподозрила Зоэ, принюхиваясь и чихая.

– Как же! Ты пей, а не нюхай, – в тон отозвался Кортэ. – Я залил в Рэя две миски, он сперва булькал и вякал, но потом вспомнил, что в мире есть женщины. Так и сказал. Мы славно обсудили, что можно и нужно делать пьяному нэрриха с моим воспитанием в порту, ночью…

– Прекрати портить ребенка, – тоном заправского папаши Альба отчитал учителя.

– Ага, испортишь её, как же, – снова заржал Кортэ. – Немалый мешок золотишка отдал бы, чтоб глянуть, какую забористую ересь они выплясывали с Рэем под лестницей, если секретарь Изабеллы до сих пор не найден. Загулял, последний раз его видели утром в порту, с тремя девками в обнимку, во как проникся мыслями о смысле жизни… Допила?

Зоэ кое-как проглотила последнюю порцию чудовищно жирного бульона, похожего на сплошное топленое сало. Кивнула, едва сдержав рвотный позыв. Отдышалась и жалобно глянула на Кортэ, веселого и безжалостного. Рыжий уже приготовил новую чашку, заметил интерес во взгляде больной и кивнул: да, это вкусности, присланные послом Алькема. С чего бы послу грузить сладкое в емкости, похожие на бочки, а не на чашечки, Зоэ даже и не пыталась сообразить. Она жевала, облизывалась и чувствовала себя счастливой. Ярким золотым днем набивать брюхо впрок, да при двух нэрриха, да в знакомой комнате – это так надежно, так обычно и основательно-мирно, что хотелось продлить удовольствие.

Чувствуя себя липкой и сладкой с головы до пят, облизывая пальцы, капая медом на одеяло, Зоэ жевала, давилась, хватала новые куски, кивала смешному в своей суетливости Альбе, предлагала тащить шербет и мороженое, того и другого побольше.

– Лопнешь, – робко упрекнул безотказный «папаша».

– Ло-опну, – блаженно прижмурилась Зоэ, вспоминая иной и не менее прекрасный день, когда она, спасенная Ноттэ утопленница, сидела в каюте «Гарды», лучшего люгера всей Эндэры. И первый раз за свою жизнь была сыта. – Мне еще Ноттэ так говорил, а я не лопнула! Я вместительная, – Зоэ похлопала себя по животу и рассмеялась, ощущая жар сытости и головокружение счастья. – Аль, как там дело с лошадкой?

– Три синяка, ссадина и вот, след от хлыста, – вздохнул нэрриха. – Это меня маэстранте, назвал уродом и проклятием для коней.

– Ты угощал лепешкой?

– Ах, да, еще укус, – криво усмехнулся Альба, отдернул манжет и показал руку.

– По носу бей, – привычно предложил Кортэ, покосившись на крупный синюшный след зубов. – Как ты допустил? Ты нэрриха, значит, ты быстрее. Пусть боится.

– Лошадь бить хлыстом хвостатым из-за собственной ошибки? – виновато вздохнул Альба и спрятал укус под тканью.

В комнату без шума скользнул дон Вико, словно отозвавшийся на мысль о люгере. В необычной для этого громогласного и непререкаемого моряка манере огляделся и плотно прикрыл дверь, кивнув спутнику, которого оставил в коридоре стеречь покой. От порога Вико прошел к кровати и бросил на столик у изголовья связку сушеной рыбы.

– Для безделья, – пояснил он Зоэ, пристраиваясь на стуле. – Самое то, жевать да облизываться. И вкусно, и опять же – вроде занятие, хотя бы и для зубов… Альба, не сочтите за труд, постойте у оконца, дует, штора вон как ходит.

Нэрриха молча исполнил нелепую просьбу, выглянул в окно, прикрыл створки и остался стоять у неподвижной шторы, посматривая в парк. Кортэ без всякий указаний прошел к камину, сел на коврик и принялся щуриться и посвистывать. Зоэ настороженно повела плечами: она знала и причину раздражения рыжего нэрриха, и смысл его свиста. За звуком Кортэ прятал большую работу, едва посильную при его опыте: следил, чтобы ни в чье ухо шальной ветерок не донес отголоски разговора.

– Что случилось? – шепнула Зоэ, не надеясь на честный ответ.

– Ничего страшного, – немедленно соврал Альба.

– Ты бы стих сплел, будь все ладно!

– Девку, что видела танец, я поискал, уж всяко я знаю людей в любом порту, пусть даже и речном, – негромко сообщил Вико, не поднимая взгляда и излишне усердно выбирая из миски мелкие кусочки сладкого. – Как Эспада и сказал: рыжая, кличут Тэто, ошивалась близ гостерии «Рыбий хвост». Одета была в черную юбку и светлую кофту, новую. На шее медальон с буковкой «Т», и второй – серебряный образок святого Аввы. Вроде, нет ошибки.

– Нашел? – уточнил Альба.

Вико кивнул, ссыпал с ладони сладкое… и принялся придирчиво выбирать более крупные куски, косясь на Зоэ и хмурясь. Молчание затянулось, Кортэ выругался и велел «вываливать кучей, как есть и со всей вонью», потому что присутствующие, хотят они того или нет, в этом самом увязли – аж по уши.

– Если бы её просто зарезали, я бы и не обратил внимания, ремесло гнилое, да и Эспада – тот еще спутник, ему полгорода тайком нагадить не прочь, – поморщился Вико и снова ссыпал сладкое с ладони, и отряхнул руку. – Вчера её уже никто не видел. Я дал родне денег и велел поднять шум, потребовать разбирательства. Искали, все было зря… Пока тело не подбросили, словно в насмешку, к самой гостерии. Кто и когда в точности, после заката или уже к утру ближе – не ведаю. Дальше и того чуднее дело закрутилось: девку спешно схоронили, и не абы кто, расстарались чернорясники. Объявили, что руки на себя наложила, что грех несмываемый и надо упокоить тело вдали от столицы.

– Скорбящие Души? – быстро предположил Кортэ.

– Если бы. Десница Света, и не спрашивай, откуда они в столице взялись немалым числом, почему вдруг полезли в дело прежде всех. Тело я видел мельком, но хоть так, все ж успел. Что скажу? Очень редко люди кончают с жизнью, перерезав себе горло от уха до уха.

Зоэ охнула, припомнив девку. Та щелкала старыми деревянными пластинками, была веселая, льнула к ноге секретаря… и деловито убрала золотой в кошель и была днем. От мысли, что рыжей больше нет, сделалось зябко, отпустившая было ночная пустота вновь навалилась, потянула – и нехотя отступила в тень.

Капитан Вико хмуровато улыбнулся.

– Видишь, как все непросто выходит… Пока ты бредила, Кортэ едва душу из Эспады не вытряс. Тот поднатужился и припомнил, что плясать с тобой вроде и не собирался. Выпил лишку, об заклад побился, а иногда азартный спор ему – что нашему Кортэ самородного золота мешок. Первейшая, значит, приманка.

– Как это – вытряс? Разве что чуток его подушил, – повествовательно сообщил Кортэ, – он сперва хрипел, а после забулькал о дельном. Припомнил, что вино ему подливала рыжая, и спорщика за стол она же кликнула. Я поверил. Рэй хоть и говнюк, но умней своего вида: пьет не до беспамятства, а трезвый не спорит по глупостям. Выходит, подпоили королевского пса, и весьма ловко. А после спохватились, вовремя нашли девку и помешали нам спросить о деле, с порезанным-то горлом не разговаривают.

Стало тихо, и надолго. Кортэ заглянул в камин, словно там мог сидеть злодей и подслушивать. Не найдя простого и глупого врага, сын тумана огорчился, нахохлился и снова засвистел, досадливо хмурясь. Из всех суеверий – Зоэ знала – рыжий нэрриха всерьез опасался именно пустого свиста, якобы приводящего к растрате денег. Но все же без перерыва свистел… То есть дело зашло далеко, и оно – не денежное, а жизненное.

– Бредил Рэй до того, как ты… придушил? – Зоэ испугалась за приятеля.

– До, – задумчиво кивнул Кортэ. – Я вломился к нему зверски злой, хотел убить, а пришлось звать лекаря. Вико наговорит тебе, вот пустозвон, хоть и капитан! Как он ославил меня, аж противно… Не душил я гнусного пса! Супом поил, это да…

– Пока Рэй не захлебнулся, – догадалась Зоэ.

– Мы помирились, он еще оказался мне жизнью обязан, мы потрепались вволю и не без пользы, обозначилась причина бед, – вздохнул Кортэ. – Я думал, найдем девку – и делу конец.

– Но зачем было спор-то затевать? Ну, я про Рэя и танец…

– Разве танец у тебя вышел по-обычному?

– Н-нет…

– Пустотопкой ты назвала себя вслух, – вздохнул до того молчавший Альба. – Это знали я, подслушавший нас слуга и его наниматели. Сперва мы полагали, что утрата дара могла вызвать спешную проверку, Изабелла склонна не доверять слухам.

– Королева мне враг? Ну вот еще!

– Мы обдумывали любые возможные причины случившегося, исходя из известных нам последствий и не имея других сведений… Она тоже была под подозрением, такие уж мы негодные подданные, – кивнул Вико. – Я прорвался к её величеству полчаса назад, в грубую пролез. Порассказал то, что здесь повторяю. Теперь секретаря разыскивают уже всерьез, в деле багряные братья нашего погрязшего в святости Кортэ, вся кодла доверенных людей королевы, сэрвэды патора и еще прорва разномастного народу. Только за жизнь секретаря я не дам и медной монеты… Но, если танец был не случайным, если не королева его подстроила, проверяя твои слова, тогда кто враг?

– Хозяин пустоты, – шепнула Зоэ, кутаясь в одеяло и жалобно глядя на Альбу. – Тот зверь из сна… Я думаю, у всякого зверя, идущего по следу, имеется хозяин.

– Одеяло не спасает душу от оледененья… – Альба сердито тряхнул головой. – Дались мне эти стихи! Дара нет, но есть упрямство… Зоэ, сядь поудобнее и толком расскажи, очень подробно, что за зверь, какая такая пустота и почему ты сказала после танца, что куда-то провалилась?

– А что видел Рэй? Он рассказал?

– Как же! Попробовал бы он не рассказать мне, – от возмущения Кортэ перестал свистеть. – Ничего необычного… для этого дурня. Он твердил, что мужчины быки, что сам он ощущал себя в танце именно быком, ломящимся всадить рога в красную тряпку. Утверждал, что из танца уйти не мог, остановиться тоже не мог, и ему, чудом выжившему, отныне жаль быков настолько, что впредь он намерен жрать лишь рыбу и баранину. Ну, от баранины я его малость отвадил… супчиком.

Рыжий нэрриха усмехнулся, потянулся всласть и до хруста, обретая обычное свое настроение. Потянул носом – и пошел звенеть бутылями и кувшинами в углу, выбирая годный для нынешнего случая сидр. Зоэ насторожилась: сколько она прилагала сил, чтобы Кортэ пил поменьше и не буянил ночами, но, увы, приходится признать, все впустую.

– Что видел секретарь и почему ушел с продажной девкой, мы едва ли узнаем. Её пояснения тем более не получим, – вздохнул Вико. – Кортэ, мне тагезский выдержанный, в глиняном кувшине с клеймом Альваро, как и прошлый раз. А ты, Зоэ, не отвлекайся и говори толком. Мелочей в этой истории пожалуй нет, начни с того самого мига, как рассталась с Альбой. И далее – по шажку. Давай.

Возражать капитану не было ни сил, ни повода. Зоэ кивнула, сутулясь и заранее страдая от необходимости повторно переживать танец и сон со всей их невнятной, безголосой угрозой. Слушали её рассказ молча, внимательно. Едва Зоэ смолкла, Альба первым, на правах младшего, высказался об услышанном.

– Королева в черном с молитвенником? Может и дурное настроение, но вдруг тут кроется иное? Поговорила с кем-то, воспользовалась некой помощью, а позже ей стало худо. Пустота, знакомая тебе, надавила – и набожная Изабелла вспомнила знакомый с детства путь спасения через молитву. Тебя отослала к Льемскому столпу, тоже необычное решение.

– Я займусь самым внятным следом. Как же, Десница света – премилая обитель! Они еще не знают, сколько может наломать такой паломник, как я, – Кортэ направился было к двери, но резко обернулся, передумав. – Вико, какого черта ты еще на берегу, кстати уж спрошу, пока не уехал… Вы ж еще весной должны были уплыть на запад.

– Подтверждаю слухи: их величества повздорили, и в итоге королевского скандала мы лишились двух кораблей. Бертран Барсанский, увы, счел поход любимой игрушкой Изабеллы, которую и пожелал испортить, – вздохнул капитан. Улыбнулся. – Тогда её величество изволили впасть в бешенство, назло мужу заложили коронационный подарок Бертрана ростовщикам, ненавистным и ему, и совету грандов. Собственно, я прибыл в столицу, пытаясь понять: скоро ли наш славный король попробует поджечь порт, мстительно усугубив проблему займа… Так он заодно дал бы себе удобный повод устроить погром в квартале золотых сундуков.

– Глупости сплошные, но Бертран, хоть и король, а порой бывает азартнее и дурнее меня, – возмутился Кортэ. – Как-то всё дерьмовато… Вико, ты останешься в столице дней на пять? Я туда и мигом обратно, проведаю обитель. Альба младенец, трудно ему одному беречь нашу Зоэ.

– Буду всеми силами тянуть время и ждать, – кивнул капитан.

Кортэ удовлетворенно хмыкнул, залпом допил сидр и покинул комнату. Зоэ проводила взглядом рыжего нэрриха, нехотя призналась себе: она крепко завидует! Вот-вот Кортэ взнуздает резвого коня и помчится живым веселым ветром на север, учинять непогоду в чужой обители. А ей придется сидеть, снова и снова припоминать подробности, отвечая на вопросы. Потолок серый, шторы плотно прикрыты, в комнате сгущается духота. Драгоценные алькемские ковры, дар посла, так воняют южными ароматными маслами, что виски ломит…

Лишь к вечеру Альба решительно выпроводил Вико и впустил в комнату дедушку Челито, суетливо бормочущего о том, как важен отдых и сколь полезен сытный ужин. После еды Зоэ еще немного посидела, щурясь и улыбаясь, слушая перебор струн виуэлы.

Альба нечасто пел чужие стихи и еще реже – свои, он предпочитал музыку без слов или перекладывал на удобный лад молитвы. Длинные пальцы брата за прошедший год словно бы еще более вытянулись и похудели, они двигались по грифу стремительно, точно. В открытое окно – наконец-то это возможно! – тек вечер, наполнял комнату запахами срезанной травы, цветущих близ домика роз и узловатого ствола можжевельника, добытого Кортэ еще утром. Рыжий нэрриха в суеверия, по его собственным словам, «ни черта не верил». Но приболевшей Зоэ немедленно доставил пахучую корягу, якобы изгоняющую всякое зло и опасную даже для привидений.

Альба играл простенькие мелодии, стилизованные из крестьянских песен приморского юга. Звук то накатывался, то отступал, то звенел, то едва шуршал – как волны спокойного моря. Зоэ прикрыла глаза и попыталась вспомнить, какое оно – море, любимое с первого взгляда и, увы, недоступное теперь для королевской плясуньи, обязанной жить во дворце.

Море – зеркало, отражающее ветер во всех его проявлениях. Море – шелк полога, скрывающего душу мира, непостижимую, как глубины. Море – средоточие движения и перемен, оно отрицает пустоту самим своим существованием наполненной чаши…

Утром Зоэ долго глядела в окно, на гладкое блюдо неба, поставленное боком, обтекать от жирной корочки рассвета. На душе было светло, губы норовили сложиться в улыбку – ночью снилось море, голоса ветров шуршали, окликали. Жаль лишь, что даже во сне море было далеко и голоса – тоже.

– Аль!

– Недалече он, ты не страдай, – отозвался старый Челито, скрипнул стулом и зашаркал к кровати. – Выпей вот, я навел с медом, сладенько. Нелюдь твой ушел кормить лошадку. Рыжий-то, тот что навроде абордажного крюка во все впивается, науськал его вечёр: не униматься, мол, покуда своего не заполучит.

– Вкусная вода… Зачем ты зовешь моего Альбу нелюдем, дедушка? – осторожно укорила Зоэ. – Аль хороший, он семья мне, как и ты.

– Много ли он в жизни-то разумеет? – привычно посетовал старый моряк, принимая кубок и устраиваясь в кресле. – Неразумный, невзрослый, весь прок от него – что струны дергает да рапирой стращает мирный люд. Разумения нету. Да хоть вот нынешнее дело: учудили непокой, всех поразогнали, слуг королевских запугали… А кто нам первый благодетель? Кто славному дому хозяйка? Я-то помню всяк день и лампады в храме зажигаю: её величество поминаю, здравия испрашиваю для них. Уж спасибо им, милостивая душа, с понятием. А нелюди – что? Пустые они. Суета их бестолковая… Зазря нагнали страху, ведь под рукой самой владетельницы Атеррийской и всея Эндэры нет бед для тебя, внучка. Так и знай: токмо польза.

– Секретаря нашли? – самый опасный вопрос Зоэ задала шепотом.

– Сам явился, повинился, прощение обрел, – кивнул Челито, и загорелое лицо прочертили темные складки улыбки. – Всякое бывает, порт – он иной раз и святому жабры встопорщит.

Зоэ хихикнула, представив сухого серенького секретаря в водорослях, с жабрами, да еще «встопорщенными». Воображение ловко нарисовало кабинет и умницу Бэль в строгом черном платье, и испуганного секретаря… воображение подсказало, как он без звука разевает рот, глядит мелкими глазенками на королеву, в холодном гневе более опасную, нежели любой шторм.

Продолжая хихикать и пожимать плечами, Зоэ дождалась, пока Челито выйдет, выскользнула из-под одеяла и принялась драть костяным гребнем кудри. За время жизни во дворце, повинуясь похожему на приказ совету королевы, плясунья ни разу не укорачивала волос, и теперь они плащом укутывали тело, спускались по бедрам. Зоэ неодобрительно продрала самые длинные пряди, подозревая: еще год – и дотянутся до колен… Второй совет королевы она дерзко нарушала каждый день, если не шла плясать на площадь. То есть волосы распущенными не оставляла, сплетала в свободную косу, прихватив в середине лентой.

– Дедушка! – крикнула Зоэ в полный голос, поправила платье и затянула на талии шаль вместо пояса. – Деда! А где Вико?

– У королевы, тонет в море гнева, – ехидно сообщил от окна голос дона Эппе. – Н-ну, и пока он там тонет, я тут, на суше, цел и сыт, стерегу тебя.

– Подглядываешь, – заподозрила Зоэ, подбежала к окну и раздвинула шторы, привязала их лентами, чтобы не застили вид на румяное утро и бледного, но по-прежнему неуемного Эспаду.

– Зоэ, два раза подряд злить Кортэ не стану даже я и даже на спор, – без раскаяния и смущения признал дон Эппе, шагая через низкий подоконник. – Всего лишь стерегу и подслушиваю. Старик прав: рыжий злодей воистину абордажный крюк, во что вцепится – от того уж не оторвать его.

– Что тебе? – Зоэ вспомнила, что на Эспаду вообще-то следует сердиться, и старательно остудила тон.

– Во, лепешка с сырой бараниной, – сообщил королевский пес, упал в кресло и добыл из кулька одно из любимых своих лакомств. – Хочешь? Чеснок сам выбирал и крошил. Мельче мошки, злее Кортэ…

– Да ну тебя, – всё еще стараясь не замечать гостя, буркнула Зоэ. Но пошла в угол и выбрала из запасов любимое Эспадой крепкое и сладкое сантэрийское, черное, как запекшаяся кровь.

– С зеленью, с алькемским злым перцем, с восточными пряностями, – уточнил Эспада, примерился и срубил горлышко бутыли так, что холодок стремительного движения клинка коснулся шеи Зоэ. – Почему ты не боишься всего, чего следует опасаться? Например, меня, моего клинка, врагов нэрриха. Или меня пьяного с клинком, к тому же обозленного на тех, кто покровительствует тебе…

Эспада отложил оружие, чуть наклонил голову и прищурился, раздирая надвое лепешку, начиненную мелко рубленным мясом. Зоэ попробовала тягучее вино – только лизнула, очередной раз удивляясь: как эта гадость может нравиться? Терпкое, горчит, а еще и сладким отдает, да к тому вдобавок жжет язык и першит в горле. Эспада отобрал бутыль, носком башмака повозил по полу, разгоняя осколки глиняного горлышка. Сунул Зоэ в руку кус лепешки, повторно приглашая разделить трапезу. Сырую баранину Зоэ находила сносной, к тому же знала: Рэй неизменно готовит кушанье сам, начиная работу с выбора годного барана. И гордится нелепым блюдом, и умудряется делать его действительно вкусно.

– Когда Ноттэ вытащил меня из закупоренной бочки, брошенной в море, что-то случилось, – задумалась Зоэ, устраиваясь на полу, рядом с креслом. – Я, наверное, пока тонула, перетерпела весь страх, на целую жизнь вперед. Ну и к тому же, Рэй, зачем тебя бояться? Ты часть семьи.

Эспада поперхнулся мясом и закашлялся, невнятно выругался, запил недоумение вином. Отдышался, насмешливо кивнул заглянувшему в дверь Челито и расхохотался, наблюдая возмущение на лице старого моряка. Тот не терпел грязи на полу и грязи на мебели, а Эспаду и полагал, и вслух звал именно так – грязью… Вот и теперь молча отвернулся, хлопнул дверью и торопливо зашаркал по коридору.

– Н-ну, спорим, он хоть сегодня возьмется за арбалет и наконец-то убьет меня? – понадеялся Эспада, снова вгрызаясь в лепешку.

– Да ну вас обоих, вы хуже детей, – Зоэ дожевала лепешку и облизнула пальцы. – Зачем сердишь дедушку? Ведь ты специально насорил.

– Он тебе не дед, ты вообще – сирота, – неожиданно сухо ответил Эспада. Бросил ополовиненную бутыль на столик так, что она заплясала, едва не опрокинувшись. Пошел к окну и не оборачиваясь, добавил: – Все мы псы, Зоэ. Я слишком молод, чтобы дружить с тобой. Он слишком стар, чтобы защищать. А твой Альба дурной щенок, лижущий руки любому ловкому ублюдку.

– Рэй! – возмутилась плясунья, но Эспада уже сгинул в парке.

Ругаться сделалось не с кем. Правда, в дверях сразу же появился Челито, хмуро осмотрел комнату, держа одну руку за дверью – вроде он взаправду пришел с арбалетом… Зоэ вздохнула, самым виноватым тоном пообещала убрать осколки, и дед унялся, молча захлопнул дверь, без прежней торопливости прошаркал прочь. Плясунья смущенно дернула плечом. Она-то знала, что дед не собирался стрелять. Стоял за дверью и ждал, когда несносный насмешник покинет комнату, а еще дед подслушивал: нет ли угрозы для Зоэ. Спорить прямо и до драки с Эспадой – опасался… А признавать свой страх полагал позорным.

– Годное ли дело: к порядочной девице лазать через окошко, – бубнил Челито за стеной, твердо зная, что будет услышан. – А ну как сплетня заведется? Она ж для чести похуже прямого поклепа.

Зоэ хмыкнула, пропустила упрек мимо ушей. Сплетен о доне Эппе немного, особенно в мужской среде. И совсем ни разу его – если верить сплетням – обманутые мужья не заставали там, где это особенно не принято. То есть вроде кого-то и замечали, бежали за арбалетом… а потом, надо думать, стояли под дверью, изнывая от бессильной ревности, накрепко связанной и затоптанной самым обыкновенным страхом. Как утверждают сплетни женские, год назад один барон все же вломился в собственную спальню – с оружием и подмогой. Дон Эппе якобы сидел в кресле и пил вино. Одетый. Он – опять же, если верить сплетне – хищно улыбнулся прибывшим, выпустил из ладони кубок, взвел бровь, рассматривая крошево осколков и багрянец винной лужи. Погладил рапиру – которую месяцем позже сломал и сменил на саблю – и самым любезным тоном спросил хозяйку дома, желает ли она овдоветь именно сегодня…

По коридору процокали каблучки, в дверях появилась донья Инес, с недавних пор – поверенная королевы. Достойная донья старательно примерила самую милую из своих улыбок.

– Её величество изволят прогуляться в парке. Идем.

Зоэ подхватила веер, кивнула – и, щурясь от собственной шалости, прыгнула, как была – босая – за окно, в цветник у дома, постоянно и безнадежно вытоптанный.

«Маленькая дрянь» – ну, эти слова донья Инес повторяла всякий раз при встрече, чуть меняя оттенки смысла. На сей раз прозвучали они с отчетливой завистью. Но Зоэ не прислушивалась, она бежала по траве, радуясь уже тому, что не придется видеть королеву в гнуснейшем кабинете, где самый яркий день пребывает в плену оконных переплетов, а разговор втиснут в рамки отвратительного, как стул с прямой спинкой, протокола.

Королева гуляла в любимом розарии. Рассматривала цветы она, как обычно, одна. В полусотне шагов позади пестрым стадом на выпасе топтался и мычал что-то свое, коровье, блистательный двор. Толстые старухи, верткие сплетницы средних лет, чопорные глухие клуши с выводками малолеток, яркие и шумные стайки девиц, похожих на весенних птиц и точно так же, как птицы, пребывающих в поиске пары для постройки гнезда… Обычно зрелище дополнял секретарь, похожий на пастуха, окруженный роем мух – то есть слуг, обремененный ворохом дел и обладающий драгоценным правом решать: кому он дозволяет приблизиться к королеве и обеспокоить или развлечь разговором её величество.

Первое, что отметила Зоэ, нарочито нагло распихивая локтями стадо, ненавидящее плясунью и щедро одариваемое ответной неприязнью: секретаря нет. Зато имеется капитан Вико де Льера – он серый от усталости, но с честью одолевает шторм королевского гнева.

– Так мы обо всём договорились, – приопуская тяжелые веки, утвердительно выговорила королева, делая ударение на «всём». – Постарайтесь еще и вы не расстраивать меня.

– Как будет угодно, – с облегчением выдохнул Вико, склонился, целуя милостиво предоставленное для лобызания королевское запястье.

– Танцевать надо? – уточнила Зоэ, провожая взглядом широкую капитанскую спину и радуясь тому, что для Вико шторм монаршего гнева позади.

– Увы мне, я вынуждена признать то, что мне до крайности невыгодно, – сварливо посетовала королева. Улыбнулась грустно и тепло, по привычке дернула ленту, снимая её с косы Зоэ, растрепала длинные волосы плясуньи, погладила их, а заодно и спину Зоэ. – Куколка, чудеса не приключаются по моему приказу. Я желала заполучить тебя, держать рядом и пользовать… как пользуют нюхательную соль при недомогании. Ап! Танец расцвел, я обрела радость. Ап! Мне было дурно, сыну было дурно – но все прошло.

– Я стараюсь, – вздохнула Зоэ.

– Увы… Я тебя истратила, – еще грустнее усмехнулась королева. – Ты вроде флакона, куколка. Была полна – стала пуста. Патор Факундо навещал меня, мы долго беседовали. Он советует отправить тебя подальше от столицы, хотя бы на время. Конечно, – негромко рассмеялась королева, прячась за веером, – его интерес понятен. Личная плясунья королевы – ересь страшная, да еще и действенная, а всякое богоугодное чудо должно пребывать в ведении Башни. Он желает, чтобы ты гостила в обители до зимы. Я сперва была против, но Факундо умеет подбирать доводы. Да и случай с этим псом… Скажи, куколка, он и впрямь едва выжил после вашего танца?

– Вроде того, только…

– Значит, решено, – королева не дала себя перебить. Голубые глаза стали спокойны, как сапфировый лед. – Мой сын еще младенец, но я не желаю, чтобы взгляд на твой танец хоть как-то повредил ему. Два дня на сборы – и вон из дворца. Как ты недавно и пожелала, в опалу.

– Вы же сами говорили, что меня не надо запирать, что я пропаду в этих их обителях, стены вконец убьют дар, – огорчилась Зоэ.

– Еще один танец с Эспадой, – едва слышно, отчетливо зло выговорила королева, выше поднимая веер, – и даже я не смогу заткнуть рты сплетникам. В твоем возрасте и без мужа, куколка, следует быть потише. Сказано тебе было молиться, шла бы да молилась. А не умеешь добром исполнять мою волю, так я тебя по-другому научу. Или заставлю.

Зоэ тяжело вздохнула, глотая обиду, незаслуженную и от того вдвойне горькую. Поклонилась королеве. Та еще раз провела рукой по темным волнистым волосам плясуньи.

– Скажи мне, куколка, тебе и впрямь кажется, что в столице более не слышны голоса ветров? Вся эта тишина и пустота, я в курсе ночного видения… Так и есть на самом деле, или беды ограничены детскими страхами и дурными снами?

– Пожалуй, оно не только во сне…

– Вот-вот… пожалуй. Поезжай отсюда подалее и подумай толком: дело в тебе или в месте? Это может оказаться важно. Тьма в моей столице недопустима. – Королева отвернулась и пошла прочь, более не оглядываясь.

Зоэ некоторое время смотрела вслед Изабелле. Потом через плечо, с нескрываемым отвращением, покосилась на двор, бредущий вразнобой, жующий и гнусный, подобный не стаду даже – а рою трупных мух. Решившись, Зоэ побежала за королевой, догнала её и нагло нырнула под руку.

– Ну и ругайтесь, дело ваше, – выпалила Зоэ. Быстро сунула в ладонь Изабеллы добытый из кармана крошечный узелок. – Вот. Это мне дал сам Оллэ. Ну, я его всего раз и видела, а вот – дал.

– И этот был в столице, и тоже тайком, – поморщилась королева. – Когда?

– Прошлым летом. Ну, не важно. Оставил узелок и разрешил, если совсем сделается худо, позвать западный ветер. А я вот думаю: у меня семья большая, надежная – и Аль, и Кортэ, и дедушка… У вас вокруг из толковых людей вообще никого! Чтобы без веера поговорить, даже для такого!

– Только ты, – совсем грустно согласилась королева, сжимая ладонь и пряча узелок. – Глупая ты куколка, не умеешь даже язык за зубами держать.

– Он сказал: если что, положить узелок на ладонь, развязать и сдуть, внятно выговорить его имя, думая о беде и о помощи, – шепнула Зоэ. – Он хоть и не родной, и до Ноттэ ему – ну, сами знаете… Не особо он людей любит. Но ведь если что, все ж явится. Он равнодушный на вид, но вообще надежный… Вот.

– Людей «особо» любить не за что, – назидательно сообщила королева. Обняла за плечи и шепнула в ухо: – И как тебе пёс моего мужа? Неужели всерьез нравится? На морду он, конечно, не особо хорош, зато… гм… жилист. Ведь вот кобель, до чего ловок: ни одна девица на него не показала, а уж сколько он перепортил их…

– Что? – Зоэ ощутила, как жар течет по щекам все выше, заполняя изнутри всю её, целиком.

– Куколка, порядочная девица должна сперва завести себе законного пса… То есть мужа, это полезно для её доброго имени. Обелив же честь, многие считают возможным плясать с чужими кобелями, – получая удовольствие от смущения Зоэ, королева продолжила увещевания, щурясь и пряча насмешку. – Так что иди и помни: или ты умнеешь, или обитель – твой пожизненный склеп. Иначе сам маджестик не избавит тебя от клейма и участи злокозненной еретички, а то и чернокнижницы.

Зоэ на мгновение прижалась лбом к плечу королевы, пряча улыбку и ощущая, как расцветает в душе теплая радость. Её не прогнали, её не обидели. Всего-то спасают от собственной же неосознанной глупости.

– Бэль, я буду скучать.

– Какая же ты глупая, – тихонько рассмеялась королева. – Вон с глаз, не то я опять потребую танец, и все пойдет вкривь. Да: встретишь Кортэ, скажи упрямцу без окольностей, что желаю видеть и готова заплатить золотом. Поняла?

– Да.

Зоэ вздохнула и пошла собираться в путь, думая о Кортэ, покинувшем город еще до рассвета. Вот уж кто свободен и счастлив! Ему и королева – не указ…

Глава 2. Грехи наши тяжкие

Первым, как обычно, во двор выбрался брат Паоло, в насмешку именуемый иногда «патор»: принятое им при вступлении в обитель имя совпадало с именем прежнего высочайшего служителя, да и повадка… Такому дай власть – горы свернет, не думая о том, зачем и кем оные горы установлены на свое законное место. Впрочем, поддразнивать сэрвэда сделалось неинтересно с тех недавних пор, как гранд Факундо стал новым патором, а прежний отправился далеко, жить в уединении и молитве.

Спящая обитель была тиха и наполнена покоем. Однако же Паоло долго глядел во двор из-за полуприкрытой створки двери, едва решаясь дышать. Утро пока что далеко, за горами. Там оно заготовило свежий чехол подушки и набивало её пухом облаков, бледно-розовых, мелких, проступающих одно за одним на темном ночном небе.

Сэрвэд сопел, то прикусывая губу от усердия, то вжимая голову в плечи, то изгибаясь тощим кривоплечим туловищем, чтобы, не высовывая и носа на двор, осмотреть весь каменный его квадрат. Временами Паоло затаивал дыхание, прислушивался, опасливо щурился, сутулился и почесывал затылок. Двор выглядел на редкость спокойно. Ни огонька – ни шороха.

Сэрвэд осмелел, юркнул вперед… босиком, стараясь не шлепать ногами, он прокрался к узкой щели оконца угловой кельи у стыка северной и западной стен. Постоял, моргая, заранее растёр еще не ушибленный затылок… накопил-таки мужество для исполнения задуманного, решился, сотворил знак стены, оберегая себя от бед – и заглянул в ехидно прищуренную щель полуподвала. И… ничего не произошло!

Пусто? Неужели в келье – пусто? Свыкнувшись с невероятной новостью, Паоло смело и шумно прокашлялся – и прошествовал в главный зал, на молитву. Кашель послужил сигналом: во двор, гомоня и недоверчиво улыбаясь, высыпали обладатели багряных ряс служителей и серых с бурой каймой – сэрвэдов. Людей становилось все больше, слух о пустующей келье гудел, будил самых ленивых надежнее набатного колокола. Настоятель последним соизволил важно выступить на балкон и осенил братьев знаком закладки камня.

– Похвально усердие в вере, все на ногах еще до рассвета, – сообщил он темному квадрату двора, шуршащему голосами. – Наш добрый брат Кортэ отбыл на закате, он внезапно вспыхнул молитвенным рвением и возжелал прикоснуться к святым камням, свершить уединенную молитву вдали от столичной суеты…

– Да сбудется, – хором прогудел двор.

– Обратно-то когда ждать костолома? – в тишине, наступившей на общем выдохе, одинокий шепот оказался слышен всем.

– Скоро, – обнадежил настоятель и солгал, мысленно испросив прощения у высших сил, наверняка поощряющих трудолюбие и смирение: – Если дорога не окажется тяжела, может, уже к ночи.

Слитный стон прокатился, заполнил обитель и поднялся ввысь, вспугнул пушинки розовых облаков. Брата Кортэ уважали. Искренне старались укрепить его в похвальном решении отринуть ересь. Когда гранды присылали повеления выискивать врагов веры в провинции или оказывать помощь королю в усмирении вольных баронов прибрежья и севера, брата Кортэ особенно ценили, им гордились: первый клинок ордена, хоть и не человек. Увы, в мирное время рыжего «костолома» старались обходить стороной, опасаясь его прямо-таки фанатичного желания не просто преуспеть в воинском деле, но и обучить как можно больше братьев. Орден багряных, тем более его столичная обитель, лентяев и слабаков в квадрат своих стен не допускал. Но даже самые стойкие роптали…

Кортэ расхохотался, безошибочно представив утреннюю суету багряных, ободряюще хлопнул любимого тагезского скакуна по шее и перевел на ровную рысь, сберегая от утомления. Было вполне занятно ехать по холодку, бодрому, пахнущему дымком и хлебной коркой оставшегося позади города, а еще пылью дороги, влагой недальнего ручья. Нэрриха рассматривал пики длиннющих утренних теней, делающих всякий куст великаном.

Каких-то два года назад, – подумать странно, как малосущественно время для оценки значимости дел! – он, Кортэ, жаждал вкусить хоть каплю пьянящего вина славы. Той самой славы, которую для него олицетворял Ноттэ, более взрослый и опытный нэрриха: сын заката выглядел юнцом без особенных примет, и всё же его узнавали и уважали повсюду, даже почитали вопреки заурядности вида. Помнили и имя его, и дела… Это казалось оскорблением и случайностью, а значит, требовало исправления. И Кортэ исправлял – расшвыривал деньги, обращал на себя внимание яркостью одежды и вычурностью манер. Тот Кортэ выкрикивал на всяком углу: «Я – Кортэ!», впустую сотрясая воздух… А сам всё сильнее завидовал безмятежным манерам Ноттэ, не изволящего даже обижаться на клевету. Хотя рыжий сын тумана в своей зависти был зол и – клеветал… Чего он только ни делал, чтобы стать равным а затем, вот предел мечтаний, глянуть на Ноттэ свысока… И вот – сбылось. Судьба, тот еще шулер, криво усмехнулась и сделала вид, что партия выиграна вчистую. Ноттэ нет в мире, зато имя Кортэ знакомо в столице любому нищему. Всякий чванливый родич короля норовит пригласить сына тумана в гости, старается разве что не силой напоить и обласкать, напоказ называет другом и робко похлопывает по плечу.

Кортэ поморщился и откинул капюшон ненужного более плаща, досадливо подумал: всё намного хуже! Сделалось почти невозможно поссориться и почесать кулаки! Хозяева гостерий узнают рыжую шевелюру издали и с вымученной улыбкой готовят лучшее место, постояльцы кланяются и делаются столь благочестивы и вежливы – придраться не к кому и не к чему! А затевать потасовку без повода противно. Воры попритихли, ночами вздрагивают от шума шагов и опрометью спасаются бегством, не разбирая, кто их нагоняет.

Последняя радость – обитель багряных, полтора года назад неосмотрительно распахнувшая ворота перед новым братом, когда он явился с мешком золота, постной рожей опытного пройдохи и заготовленными заранее покаянными речами. Мол, при паторе Паоло был злодеем, многим багряным руки поотрезал – так ведь и они не без греха, в нечестивое дело полезли. Да, прошлое забыто и новую жизнь он, Кортэ, желает начать в обители, каждодневным трудом и молитвой избывая грехи, наполняя душу светом и умерщвляя плоть… Настоятель позже признавал не раз, угощаясь сидром и одновременно убеждая поумерить пыл: худшим и наиболее опрометчивым из своих решений он полагал согласие принять брата, по сути купившего место в убогой в келье. А что оставалось? Не удержался настоятель от соблазна, и это простительно, ведь смиренный рыжий пройдоха приобрел запрошенное по цене, способной склонить к продаже особняка самого Одона де Сагу, одного из богатейших людей столицы.

Но сделанного не воротишь, тем более золото – оно имеет стойкое свойство исчезать, едва развязана веревка на мешке и рука первый раз запущена в шуршащую тесноту монет… Настоятель не воровал. Просто делал то, что требовалось давно и на что прежде не хватало сил и средств. Обитель получила роскошную, на зависть всей столице, медную крышу. Достроила главную башню, увенчала её гордым шпилем, подняв знак веры на высоту, приводящую в уныние весь соседний квартал ростовщиков: их храм еще недавно был высочайшей постройкой в окрестности. Наконец, хватило средств, чтобы обновить рясы братьям и заказать по мере надобности добротный доспех. На остатки золота подлатали сильно обветшавшую северную стену, выбрали и оплатили два десятка скакунов, одинаково рослых, редкой масти, напоминающей топленое молоко.

Кортэ усмехнулся в усы, настороженно осмотрел пустую дорогу. Столица осталась позади, два года для повсеместной славы – срок недостаточный, тут его, «рыжего чёрта» – пожалуй, никто и не опознает. Баронов багряные стращали гораздо севернее, разбойников ловили на руайарском тракте, тоже неблизко. Пожалуй, можно снять плащ и ехать налегке, скоро солнце припечет…

– Доброго вам дня, славный дон Кортэ, – сладким голосом приветствовал, явившись из-за кустов, мужичок самого неопределенно-вороватого вида. – Изволите откушать?

– Да пошел ты, – возмутился Кортэ, снова натянул капюшон пониже. Сокрушено вздохнул и перевёл коня в галоп, бормоча на каждом выдохе. – Отдал бы еще мешок монет… чтоб меня не узнавали… на всяком углу. На всяком! Славы возжелал… Говорил Нот, что дурак я… Что сам не ведаю, чего мне надобно.

Повод для раздражения имелся более чем серьезный: впереди, в двух конных переходах, – обитель ордена Зорких, именуемая Десница света. Явиться туда хотелось бы неузнанным. Ну самое малое без гомона сплетен, способных перегнать даже резвого скакуна и помочь злодеям – а Кортэ наделся застать таковых – сбежать самим и припрятать секреты.

Нэрриха сокрушенно вздохнул, мысленно оценил заново свою добротную одежду, взъерошил рыжие волосы, тронул заплетенную в косички гриву статного коня… И резко остановил Сефе, закрутил на месте, снова выслал в галоп, привставая в седле и озираясь.

Тощий пройдоха подавился подстреленным в королевским лесу кроликом, с ужасом наблюдая, как ломится сквозь кусты беда, вроде бы прошедшая стороной. Кортэ спешился, отхватил ножом полтушки и азартно вгрызся в жилистое, дурно прожаренное мясо.

– Хочешь прожить дней пять-семь в шкуре нэрриха, знаменитого на всю столицу, – Кортэ высказал идею утвердительно.

Договорив и дожевав, рыжий покопался ногтем меж зубов, сплюнул застрявшую жилку, тем же плевком заодно обозначив досаду. А затем, морщась и кряхтя, Кортэ вцепился в свои приметные волосы и начал их пилить ножом под корень. Мужик икнул от ужаса, попробовал отползти задом в кусты. Увы, заросли оказались упруги, а взгляд нэрриха – опасно колюч. Кортэ довел дело до конца, сгреб рыжие пряди в кучку и критически осмотрел. Ощупал голую, бледную кожу головы с жалкими остатками растительности, напоминающими степь в засуху.

– Раздевайся, – велел нэрриха бродяге, и без того перепуганному. Хмыкнул, похлопал несчастного по спине, излечивая от икоты. И продолжил вслух обращивать скелет идеи плотью подробностей. – Отдам тебе коня славного дона Кортэ, его одежду, волосы вот… и кошель. Черт с тобой, кошель оставь насовсем, вещички тоже. Коня, седло и прочее разное, по карманам завалявшееся и накопленное в заседельных сумках, доставь на закате пятого дня в столичную обитель ордена багряных, сдай брату Иларио и скажи на словах, что от меня. Еще передай: замечу, что Сефе не вычищен, самого его скребницей обдеру до костей. Понял? Ты не молчи, глухой дурак мне без надобности.

– П-по-нял… Пощадите!

– Не бзди, вон столица, вся твоя. Пять-то дней от сего утра – гуляй без роздыху, – Кортэ щедро махнул рукой в сторону города. – Поезжай и ни в чем себе не отказывай, только капюшон ниже тяни и рыжие волосы приклей понадежнее. Усы сооруди. Ори громко: «Я – Кортэ!». Чего молчишь?

– Й-йа-аа… К-ко…

– Не квохчи. Давай ещё раз, с гонором ори, подбоченься, – строго велел нэрриха, сбросил плащ и начал снимать камзол. Бродяга прошептал требуемое, и сын тумана снова остался недоволен. – Плохо. Не пищи, ещё раз.

Когда лысый и изрядно злой Кортэ закончил переодевание и отсчитал десять монет, выделенные пройдохе в дар, тот уже довольно уверенно кричал нужные слова. Дрожащие руки нищего вязали из рыжих волос короткие снопики, довольно ловко крепили их на веревочку, готовя основу для навесной кудлатой челки. Бродяга часто всхлипывал и повторял, кашляя и срываясь в визг: его непременно убьют. Заметят, что не тот – и пристукнут…

– Дурак ты, – без прежней злости утешил Кортэ, критически изучил подменного «сына тумана», уже обряженного в камзол, штаны, башмаки и плащ. – Так все просто, а ты и не понимаешь! Ввались в любую гостерию, брось слуге конский повод и пару песет, не глядя ни на кого, прямиком топай через двор в лучшую комнату. И пей, и жри до треска в пузе. Они на тебя не осмелятся глянуть. Как же, ты ведь Кортэ… Но помни: не вернешь коня, я сам найду тебя и сам грехи тебе отпущу. Все, пшел вон.

– Не погубите…

– Почему даже последний дурак на дороге умнее меня? – вопросил Кортэ пыльный куст, старательно пачкая золой свой розовый череп. – Во: не хочет славы. Я-то хотел… Иди, не дави мне на уши. Жалости к тебе нету, а злость мою лучше не буди. Как я решил, так и будет. Ты теперь Кортэ, и ты уж со мной не спорь.

– Как прикажете, – обреченно поклонился бродяга и опасливо глянул на огромного коня.

– Как-как… так и прикажу. Сефе, отвези дурака в «Курчавый хмель», – велел Кортэ, почти силой забросил бродягу в седло и ласково погладил коня по шее. – «Курчавый хмель», ты помнишь, ты умный мальчик, именно туда ты возил меня всякий раз без ошибки, когда я был мертвецки пьян. Ну, вперед, к ячменю и чистке.

Вороной с сомнением фыркнул, мотнул головой, вырывая у никчемного седока повод из рук и утверждая: уважающий себя конь абы кому не служит. Напоследок Сефе еще разок покосился на хозяина – и ровной мелкой рысью удалился в сторону столицы. «Кортэ» трясся в седле мешком, невнятно и жалобно подвывал. Он горбился, и такой издали слегка напоминал рыжего нэрриха в самом беспробудно-пьяном его состоянии.

Настоящий Кортэ хмыкнул, потер грязную лысину, вцепился в ус, нехотя решаясь извести и эту примету. Отвернулся от столицы и пошёл, подтачивая нож и постепенно избавляясь от ухоженных и даже ценимых усов… Закончив с делом, нэрриха закинул за спину обмотанные дерюгой эсток и нож. Щурясь, выбрал направление и понесся во весь дух, ругаясь и шипя на острых камнях и колких ветках, мелькая белыми пятками, изнеженными в городской обутой жизни.

Было бы неправильно называть окольный путь, ведущий к обители, настоящей дорогой. От столицы, как и советовал настоятель, следовало сперва ехать торговым трактом на Альваро. Натоптанный башмаками и накатанный тележными колесами широкий след этой дороги змеился по жирным пахотным долинам почти точно на север. Удалившись по тракту на двадцать лиг от столицы, было важно не пропустить дорожку поуже, которая вильнёт к востоку сразу за развилком с марайским трактом. Отсчитав ещё лиг десять, снова следовало найти боковую тропку и двигаться старым королевским лесом, мимо крупнейшего в срединных землях Эндэры озера, оставляя его чуть севернее. Святые камни и сама обитель Десницы, выстроенная над ними, прятались от суеты многолюдья в предгорьях – скалистых, изрядно задичавших.

Кортэ бежал, фыркал шумнее вороного Сефе, который всегда находил важным сообщить хозяину лошадиное мнение по поводу дороги, подков, зрелости ячменя или скуки ровной рыси. Сын тумана остался совсем один – и злился на себя, увы, не имея возможности выплеснуть раздражение. Привычка к парадности и удобству едва не сыграла с ним очередную злую шутку. Зачем взял из стойла Сефе? Почему оделся богато и приметно? С какой стати отяготил кошель избытком золота? Ответы насмешливо блестели на виду, яркие, как самородное золото в речном песке. Полтора года жизни в обители не изменили привычки выпячивать себя, гордиться собой, нести себя как сокровище…

Он собрался в путь, и сразу, помимо разума, стал снова тем Кортэ – из прошлого. Он словно влез в тесную старую шкуру заносчивого и златолюбивого искателя славы. Он опять подспудно возжелал греться в лучах признания… А ведь мнил себя быстро и полно переменившимся, тешился самообманом. Новое – всего лишь пена на воде, она едва прикрыла глубинную суть. Или все же – наоборот? Он изменился, но былое норовит поставить подножку, как и предупреждал настоятель, неглупый, но склонный к напыщенному стилю: «Тьма тянет человека не канатом, она тоньше паутины, но, приклеившись, уже не отстанет, пятная не одежды – душу…».

В тьму и свет Кортэ не особенно верил. Греха в распитии хмельного не замечал, да и веселую, полную скандалов жизнь в столице полагал удобной для себя и ничуть не противной заветам Башни. Нынешнее утро первый раз показало: не так всё просто, как представлялось. Да и Ноттэ, если припомнить, более всего презирал фальшивую простоту, эдакую гладь показного, позволяющую мысли скользить по поверхности ленивым бликом – и не проникать в глубину, не тревожить темные омуты неявного, противоречивого.

Кортэ усмехнулся, удобнее укрепил сверток с оружием и побежал дальше – довольный собой. Без дорогой одежды, коня и громкого имени он наконец ощутил свободу. Почти ту самую, присущую Ноттэ, столь желанную и вызывавшую зависть: умение оставаться собою при любых обстоятельствах, независимо от толщины своего кошеля и титула собеседника. Среди леса или во дворце он всё равно – Кортэ. Стоило осознать это, отделить от золотой шелухи – и обрести понимание, пьянящее слаще и крепче вина…

А зачем ему, Кортэ, нужна свобода?

Привитая Ноттэ привычка играть в вопросы стала частью натуры. Она вынуждала смотреть на мир и искать в нем новое, интересное, а в себе – отклик и отношение к найденному. Жить так занятнее, чем собирать золото, тратя все силы на поиск его и преумножение. Потому что теперь Кортэ знал: для золота можно подыскать работу, способную развлечь надолго. Обладание мешком кругляков с обрезанными краями – для выравнивания их веса – даёт лишь краткое удовольствие утоления жадности. Иное дело – сработанная за золото крыша обители. Когда она была готова, душу согрело ни с чем не сравнимое удовлетворение от принятого решения и зримости его плодов. Именно крыша стала первой работой золота, которая дала Кортэ долгосрочную радость, не угасшую и поныне. Крыша красива, ею гордятся все багряные. Она полезна: в зиму ни разу не протекали потолки, не подмокали книги, не ржавело оружие. Не болел и не кашлял даже чахлый сэрвэд Паоло, ценимый братией за свое портняжное умение. Да и сам Кортэ под крышей обители нашел куда больше, чем ожидал: ненависть, постепенно перекроенную в осторожное уважение. Холодную неприязнь, общими усилиями отогретую до трений и склок, неизбежных в общении. Даже глухое отторжение к чужаку, не человеку, постепенно удалось победить, и изнанкой его оказалась почти настоящая, а может, и совсем настоящая приязнь и даже дружба…

Без малого два года назад Кортэ желал вернуть сгинувшего Ноттэ главным образом из упрямства. Толком он тогда не понял собственного внезапного несогласия пойти в ученики к самому Оллэ, куда более опытному, чем даже сын заката. Не нашлось и внятного объяснения гадливому презрению к выбору Виона. Было стыдно за детей ветра из-за этого… слабака. Как он смел забыть вмиг все обязательства перед людьми? И всего-то во имя встречи со старейшим нэрриха, который, по слухам, подыскивал себе ученика.

Время прошло, и многое для Кортэ изменилось незаметно, исподволь. Возникло ощущение, что сам он – Кортэ – едва ли не целиком состоит именно из принятых по доброй воле обязательств, явных и неявных привязанностей, долгов. Что окружение – в том числе враги – создает его куда более, чем приметная внешность, привычки или прочитанные в книгах мертвые слова. Тьма же, страшившая набожного настоятеля – это именно отказ от себя, обрыв нитей, измена данному слову. А свет…

Кортэ споткнулся. Устало рассмеялся своей неловкости, сбился на шаг и принялся озираться. Что есть свет, он до сих пор и не думал, оказывается. Зачем? Ему и без того живется неплохо, пока солнце разумно делит яблоки времени на две половинки: румяный день и блеклую ночь.

Лес вокруг был клочковат и неряшлив, как шерсть овцы, неостриженной в срок. Большая дорога осталась далеко в стороне, со всеми изгибами по горбам холмов, с похожими на запруды воротами городов, с омутами поселков и гостерий, с притоками тропок. Пешком – теперь Кортэ не сомневался – до обители добираться куда быстрее и удобнее! Нэрриха, не обремененный имуществом, способен бежать резво. Он умеет безукоризненно выдерживать направление и уточнять его, советуясь с родным ветром. Сейчас ветер Кортэ, штормовой северо-западный – гуляет далеко в море, сталкивает лбами волны, стращает моряков и подгоняет к берегу стадо синих туч, дородных, брюхатых, готовых разродиться ливнями. Лиловость гроз воспримут виноградные гроздья, урожай вызреет куда обильнее. Знатоки укроются от непогоды и поморщатся, глядя за окно: водянистый виноград не так хорош, как суховатый, ведь именно он впитывает лишь солнце и сок земли. Но эти умники не голодают зимой в темных промерзших домах и не взирают с болью на ростки, так и не ставшие хлебом…

Кортэ одолел очередной завал из стволов и веток, перевел дух и без остановки побрел дальше, позволяя себе отдых от бега и слушая шепот листвы. Невесть с чего припомнились слова Зоэ о пустоте, прозвучавшие тогда, в столице, непонятно.

Разве может ветер быть пуст, безголос? Он весь – дыхание мира, в нем звучит хотя бы слабое, но эхо жизни, важно лишь уметь слушать. Теперь нэрриха слушал – и хмурился. Далекий родной северо-западный буянил на море шумно и весело, пена текла и взбухала, пляска волн полнилась хмельным азартом. У невидимых из-за древесных крон восточных гор играл на каменной свирели ущелий ветер-южанин, смуглый суховей, он забрался весьма далеко от родных пустынь. Знакомый, для внутреннего взора он казался неотличимым от своего сына, гибкого и чуть надменного, много лет назад встреченного в порту Алькема. Тот нэрриха прожил куда дольше Кортэ и накопил опыт, возводящий его в четвертый, а то и в пятый круг. При встрече взгляд южанина скользнул по лицу родича без неприязни, но и без теплоты. Просто отметил, коснулся едва заметным дыханием родного ветра, выверяя круг опыта, запоминая впрок дыхание… Южанин улыбнулся уголками губ, кивнул сопровождающему его носильщику, зашагал далее по своим делам, покосился в сторону моря – и добыл из складок одежды свирель. Заиграл, не ускоряя и не замедляя шага, точно зная: рыжий мальчишка второго круга смотрит в спину и завидует всей душой. Потому что еще слишком глуп и не научился иначе выражать восхищение.

Кортэ, с тех пор повзрослевший на два круга опыта и на сотню лет, стер со лба пот, остановился и еще немного послушал свирель, вспоминая давнюю встречу и улыбаясь. Более его путь не пересекался с тропами смуглого нэрриха, но ветер с юга навсегда сохранил эхо звучания, очаровавшего однажды… И сейчас прелесть свирели не угасла. Увы, звук и сам ветер – далеко.

Лес, словно губка, впитал, связал звуки и дыхания. Наполнился ими и отяжелел, провалился в мягкую складку равнины у предгорий, спрятался от больших ветров. Лес казался глухим. В нем даже листья шуршали пресно – то есть именно пусто, указанное определение подходило к звуку как нельзя лучше. Кортэ повторно стер пот со лба и шеи, недоуменно потянул рубаху от горла. Он прежде не уставал, совершив пустяковую пробежку. Он никогда не ощущал тревоги, вслушиваясь в сварливый скрип сухих веток, трущихся друг о дружку.

Безветрие казалось удушающим, неестественным. Нечто – Кортэ осторожно назвал это внутренним голосом – удерживало от самого, вроде бы, очевидного для нэрриха решения: встать лицом к родному ветру и позвать его, и вместе, хотя бы коротким порывом, прочесать зеленую шерсть зарослей, чтобы выловить кусачую блоху тревоги. Не зря в сказках людей, испробовав все способы поиска, в крайнем отчаянии кланяются ветру: он зряч в ночи, ему посильно ощупать самое узкое ущелье, самый укромный тайник…

Сейчас Кортэ не смел обратиться к родному ветру. Он кожей ощущал неправильность простого решения и удивлялся своей чуткости, но не оспаривал её: стоит окликнуть ветер, как эхо сообщит о проявленном любопытстве тем, кто умеет слушать. Если вязкая тишина – ловушка, то обращение к старшему, исходящее от сына тумана, куда больше расскажет ловкому слухачу, чем обычному соглядатаю – приметный конь и звон золота в кошеле. А если здесь расставлена ловушка на нэрриха, что само по себе редкость, значит, Зоэ воистину толковая плясунья. Разглядела заранее беду, угрожающую не ей одной.

Кортэ споткнулся, выругался и устало завалился вперед. Падая, он упёрся руками в ствол, отдавший последние соки ржавым древесным грибам. Трухлявое дерево охнуло и подломилось… Сын тумана сел, подпирая спиной пенёк, на ощупь выдрал травинку, пожевал и сплюнул. Послеполуденное солнце даже сквозь листву отчаянно припекало нежную кожу макушки. Птицы осторожно посвистывали, отмечая присутствие шумного чужака. Лес вздыхал – словно принюхивался, норовя взять след… Кортэ мысленно отругал себя за склонность к суевериям. Снова огляделся, деловито и без прежней настороженности. В полдень тьмы не опасаются даже слабаки.

– Тебе, о Мастер, первого камня трудник, основания положитель… – негромко начал Кортэ, прикрыв глаза и ощущая на веках тепло солнечного света.

Молился он в последние годы каждый день. Иногда по привычке, а порой по внутреннему убеждению, требующему уделять время не одним лишь загулам и ссорам. Старинный текст отдания почести Мастеру нравился Кортэ более иных молитв: никаких мелочных просьб и фальшивых обязательств, только уважение младшего к опыту и дару старшего, только благодарность за право жить и значит, быть учеником. Иногда Кортэ полагал, что Мастером он имеет право звать свой родной ветер, порой обращался к Ноттэ, а временами и не задумывался, для кого нанизывает шелестящее ожерелье слов.

Молитва не разрушила безголосости леса, но и не породила эха, выдающего присутствие нэрриха. Зато сознание обрело покой, очистилось от сомнений и непривычной, тусклой нерешительности. Кортэ втянул ноздрями запах леса и усмехнулся. Кто тут охотник, а кто дичь – еще надо разобраться. Он именно теперь займется этим. Тишина особенно плотно кутает лощинку справа. Значит, туда и надо направиться, ведь даже малышка Зоэ в своем сне не побежала от страха и нашла силы взглянуть ему в лицо.

Освободив из свертка оружие, Кортэ застегнул перевязь и проверил клинок. Погладил рукоять, снова усмехнулся, скользнул вперед уверенно и тихо. Если лес затеял молчанку, почему бы не поддержать игру?

Азарт настоящего дела изгнал усталость куда надежнее, чем отдых. Кортэ сполна ощутил себя нэрриха – ловким, сильным, внимательным. Он двигался, удивляясь: Зоэ не раз ругала, отмечая умение ловить ритм боя, досадно иссякающее при первых же звуках музыки. Воистину, прямая насмешка богов эта совершенная в своей полноте бесталанность к танцу и пению… Взбежать по склону, прильнуть к траве, перенося вес с ноги на ногу, осмотреться, сместиться правее и позволить себе встать в рост. Шаг, еще шаг – прыжок через поваленный ствол, приземление на пальцы, снова ныряющее движение к самой траве, опора на руку – и рывок вперед… Все так похоже на танец. Но лес – единственный партнер на сегодня – лишь неодобрительно молчит и смотрит, ощущение направленного внимания щекочет кожу на спине и вынуждает двигаться все осторожнее, ожидая подвоха. Подозрительность раздражает: нет подвоха, есть лишь пустота – да лысый нэрриха, запутавшийся в своих страхах и подозрениях.

По дну лощины бежала тропка, хоронилась в курчавых сборках зарослей, юркая, узкая – но вполне проходимая для конного. Кортэ надолго замер, вслушиваясь и всматриваясь: никого. Однако же дернина вытоптана, а низкие поперечные ветки кое-где ловко срезаны. Если допустить, что тропка не петляет и не протоптана только в одной лощине загадочными местными разбойниками, повадившимися гулять туда-сюда безлюдной чащей, – то направление вполне отчетливо указывает в одну сторону на обитель Десницы, а в другую… Кортэ задумчиво почесал зудящий исцарапанный череп. Потянулся ощупать ус – и едва слышно выругался. Вот так тишина…

В двух десятках лиг отсюда, в горах Пикарда, протыкает небесную синь высочайший на всю Эндэру шпиль, увенчанный знаком веры. Там оседлал скалу один из старейших в стране храмов – выстроенный над священными камнями первый оплот ордена Зорких, чаще именуемых самим Кортэ чернорясниками. Неприступный замок возвели, не жалея сил, вгрызаясь в скалы и таская из низин неподъемные валуны. Он – крепость, и строили его братья, как боевой орден, а не пещерное поселение отшельников. Именно воины вытесали основание эндэрийской Башни истиной веры в те времена, когда горы принадлежали ныне сгинувшему эмирату Иль-науз. Возвели обитель на крутом склоне у горного пика, намереваясь отстаивать не признаваемую южанами веру до последнего воина.

В столице говорят: старинная обитель давно не нужна ордену, нет рядом ни виноградников, ни полей, ни поселков. Значит, нет золота, верующих и славы… Замок пребывает в запустении, его не покинули лишь два или три выживших из ума старика. Кортэ с сомнением хмыкнул: если верить состоянию тропы, безумные старики то и дело носятся туда-сюда галопом, на ходу срубая широкими клинками ближние к тропе ветки. Лошади отшельников весьма резвы, поскольку накормлены отборным зерном… Нэрриха внимательнее изучил пахучее, вполне свежее конское «яблоко». Вытер руку о край рубахи и задумался крепче прежнего: то ли продолжить путь в обитель Десницы, то ли навестить буйных старцев в горах. Второе казалось занятным, но сын тумана не привык менять принятых однажды решений, и потому из лощинки двинулся все же на северо-восток, почти точно следуя направлению, избранному при расставании с вороным Сефе.

До самого заката нэрриха тихо и по возможности быстро шел, не удаляясь от тайной тропы и не выходя на неё, пренебрегая удобством движения – ради скрытности.

Солнце кануло в ночь резко, одним махом, тишина насупилась тенями и помрачнела. Близ тропы по-прежнему не опознавался ни один дозорный. Вечер томился под гнетом древесных теней задушенный, лишенный росы и тумана. Дважды Кортэ примечал звериные следы, вздыхал, на миг допуская мечтания об охоте и добыче – но сразу отворачивался и брел дальше. Он сутулился и высматривал годную палку для опоры, нехотя признавая все более явную победу усталости над выносливостью. Подобный исход противостояния очевидно требовал передышки – ужина и сна. Когда сумерки третий раз подсунули колючую ветку в самый глаз, намекая на излишнее упрямство, Кортэ безразлично к месту рухнул у ближнего дерева, сбросил со спины мешок и изучил скудный походный запас. Поужинал сын тумана в считанные мгновения – прожевал лепешку, проглотил сыр, запил разбавленным вином – и лег, устроив затылок на мягкой травяной кочке.

Черные деревья заслоняли ночное небо, как шторы. Но Кортэ все смотрел и смотрел вверх, пока не приметил первую лампаду звезды, зажженную самым усердным из святых. Башня утверждает: днем люди возносят моления, а ночью им дано право видеть, как творят службу высшие, отмаливая грехи мира и очищая скверну, затопившую тьмою все пространство. Когда труды святых оказывают спасительное действие, свершается главное чудо – рассвет… Кортэ зевнул, кивнул Трехсвечию затворника Пабло так, словно одобрял своевременное начало небесной молитвы. В помощь святым Кортэ неразборчиво прошептал то же, однажды избранное на все случаи жизни, «отдание почести». Усталость и голод помешали ощутить хоть малый покой после молитвы. Тьма леса все густела, першила в горле затхлой трухой. Ощущение чужого взгляда с уплотнением сумерек поутихло, но натянутость сторожевой нити в пустоте – осталась, и изрядно портила отдых. Кортэ ворочался, сердился на себя – суеверного нэрриха, празднующего труса посреди безлюдья, при полном отсутствии врагов и угроз. Но, стоило прикрыть глаза, как напряжение сковывало шею: темнота всякий раз оборачивалась для разыгравшегося воображения той самой первозданной тьмой, уготованной грешникам в посмертии и невесть почему проступившей из небытия, пронизавшей нынешнюю ночь, норовя изловить жертву и прибрать до срока.

Измаявшись окончательно, Кортэ сел, уронил влажное от пота лицо в ладони и нехотя признал очевидное: отдыха не получилось. Рука сама нащупала тощий мешок, подтянула ближе перевязь с оружием – и безвольно замерла. Поморщившись, Кортэ все же согласился с доводами рассудка относительно нелогичности движения по лесу в кромешной темноте, присущей поре народившегося месяца, тонкого, как волос… Нэрриха снова откинулся на спину, глядя на тусклые, словно бы тлеющие в сухой духоте искорки звезд и не находя в зрелище утешения. Лежать без сна становилось мучительно, желание позвать родной ветер делалось навязчивым, как мечта о глотке воды в пекле пустыни. Кортэ упрямо покачал головой, отказывая себе в заветном. Прикрыл воспаленные веки – и стал слушать лес, облизывая сухие губы и взвешивая на ладони флягу с жалкими остатками влаги. Безголосая беда казалась теперь близкой, значит, она обязана себя проявить. А явная, пусть и опасная, – кому она страшна? Только не сыну тумана.

Когда в ушах уже зазвенело от упрямого внимания к тишине, когда хотелось сдаться и признать себя глухим, а тьму – неодолимо ловкой, нечто шевельнулось и на миг показало себя. Кортэ почудился шелест голосов далеко впереди, вроде бы на тропе или возле неё. Нэрриха проверил оружие и двинулся на звук, то и дело щупая траву и стараясь ненароком не скрипнуть веткой и не выдать свое присутствие как-то еще. Тропа часто изгибалась и ползла змеёй, сторонясь возвышений. Кортэ шел и шел, мысленно ругая ночь, усердных грешников и ленивых небесных святых, не способных вымолить рассвет раньше природного срока. Затея с поиском причины страха вот так – на ощупь – казалась все более нелепой. Кортэ брел дальше исключительно от неизбывного своего упрямства. Практичность же требовала сократить путь, все дальше уводила от тропы, спрямляла её изгибы, загоняя сына тумана выше и выше на темные бока лощин. Взобравшись на самую гривку, Кортэ вздрогнул и замер, настороженно озираясь.

Вязкая тишина текла внизу, ветер с моря гнал её и уминал в складки долинок. На холме дышалось легко, свежесть холодила спину под влажной от пота рубахой. Но, увы, звуки не радовали слух, утомленный молчанием леса. Невнятный шепот плыл над темной тишиной, как пена: то проявлялся, то угасал. Голосов различалось два, причем один из них был до озноба холоден и странен. Зато именно он звучал отчетливее, воспринимался не ушами даже, а чутьем нэрриха…

– … не отказываются, – вполне внятно вещал голос. – Иные идут к вершинам долго и устают в пути…

Кортэ, снова ощущая себя охотником, азартно усмехнулся и нырнул в душную, мертвую черноту лесных зарослей, поймав точное направление. Голос сделался тише, а затем вовсе угас, знакомая усталость глухого леса попробовала было всем весом налечь на спину, но нэрриха встряхнулся и упрямо заторопился, обдумывая: в чем именно он ощутил странность голоса? Тот, вроде бы, говорил на вдохе, горловым булькающим басом. Лишь однажды, странствуя далеко на востоке, в диких степях, Кортэ доводилось слышать сходное звучание. Шаманы равнинных племен пели, вдыхая дым дурманных трав – и звали своих богов, не менее диких, чем вся их степь, рыжая и пыльная, недобрая к чужакам.

– … ошибка, известно от надежных людей: именно сюда, – на новом холме голос зазвучал еще внятнее. – Главное решится сразу…

Кортэ заколебался, одновременно и желая дослушать фразу, и опасаясь, что голос тогда смолкнет окончательно, и найти его источник сделается невозможно. Выбрав не подслушивание, а все же поиск, нэрриха нырнул в очередную лощину, двигаясь едва ли не на четвереньках, ощупывая траву, ветки, камни и убеждая себя: шуметь нельзя. Спешить излишне – нельзя. Он только что наткнулся на нечто важное, и любая глупость запросто развеет даже след тайны, добытой у ночи случайно и готовой ускользнуть, раствориться во тьме. Вот и гривка, и опять тишина схлынула, как отлив.

– Коннерди весьма надежны, – сообщил все тот же голос. – Месть всегда была лучшей наживкой. Месть в сочетании с властью – неотразима.

Кортэ зашипел от злости, споткнулся о сказанное, как о преграду, и с размаху сел, не миновав вершину холма, не решившись нырнуть в тишину, так упустив существенное и даже быть может – главное. Коннерди – знакомый род, северяне, дальняя родня королевы. Еще недавно враги, а теперь – присягнувшие на верность вассалы, которые обменяли свою чуть ущемленную гордость на изъятые у вольных баронов лучшие пахотные земли и иные столь же выгодные и значительные дары Изабеллы Атэррийской.

– Патору придется принять неизбежное или отойти в тень, – закончил голос и смолк…

Кортэ смачно сплюнул, впечатал кулак в шершавую кору и нырнул в болото тишины, более не нарушаемой ни единым вздохом. Хуже того: пустота распадалась, впитывалась в ночь, как влага в сухую жадную почву. Духота гасла, ветерок проникал в лощины, ночные птицы сплетничали о своем, мелочном. Чутье нэрриха все полнее понимало ночь, и позволяло не спотыкаться в темноте, непосильной зрению. Ветер теперь спустился под кроны деревьев и трогал всякую веточку, самый тонкий листок, малый камень на тропе. Именно через ветер Кортэ уверенно опознавал впереди, не так и далеко, людей. Их трое и увы – у каждого конь. Выводят из укрытия, мнут траву… Уже все в седлах. Если повезет, двинутся навстречу, давая возможность преградить дорогу и взглянуть в лицо.

Более не таясь и не заботясь о возможных соглядатаях, Кортэ мчался по тропе, неутомимый и быстрый, как и подобает нэрриха. Мчался – и все же отставал от сытых резвых коней: два удалялись в сторону обители Десницы, третий скакал на запад. Весьма скоро Кортэ вывалился из зарослей на тесную полянку, зажатую древесными стволами, как дно бочки. Огляделся.

Тщательно залитый очаг испускал влажный, задушенный дымок. Собранный из веток сарай днем светился бы насквозь, и даже в ночи не казался надежной постройкой. Тропа, ведущая к обители Десницы, взбиралась на каменный склон: отсюда зримо начинались предгорья, скалы обнажались, показывая покрытые лишайником и мхом язвы старых осыпей и гладкие бока каменных склонов.

На запад, в низину, проворно убегал ручей, по самому его берегу теснилась тропка: в ладонь шириной, конному по такой двигаться – сплошная морока. Не унимая голоса, Кортэ выругался, пнул и снес собранную из жердей дверь сарая. Вошел, принюхиваясь и морщась. Пахло травами, конским потом, дымом. Ничего необычного… Нэрриха нащупал в углу горку сухих веток, бросил несколько в каменный очаг. Подул, оживляя жар. Отхватил край рубахи, сунул к последнему слабому зернышку алости на влажных углях. Быстро настрогал щепы и накормил едва проклюнувшийся огонек. При синевато-рыжем дрожащем свете осмотрел сарай. Следы подков – обычные, на сухой земле подробнее и не разобрать. Вещи не забыты, явных признаков, позволяющих сказать хоть что-то о людях, недавно сидевших у очага – нет… Разве что ветерок трогает несколько волосков из конских хвостов, все – темные.

– Кортэ, ты дурак, ты упустил болтунов и не подслушал разговор, – сообщил самому себе нэрриха и добавил, криво ухмыляясь, в качестве небольшого утешения: – Но эти умные олухи понятия не имеют, какой же ты упертый дурак!

Залив очаг остатками разбавленного вина из фляги и для надежности еще раз – родниковой водой, Кортэ тяжело вздохнул, признавая ночь отвратительной, провальной. Он покинул сарай, сердито растирая впалый бурчащий живот. Осмотрелся, подмигнул светлеющему востоку и побежал все по той же, ведущей к обители, тропе – не таясь, не вслушиваясь в шорохи, не запрещая себе ругаться в голос.

Когда синяя вода дня залила угли рассвета и расплескалась во все небо, просторное и лишенное самой малой соринки облачка, Кортэ выбрался на опушку. Тут он позволил себе отдых на обочине дороги – неширокой, но все же проезжей для телег. Тропка так ловко выныривала из очередного лесистого оврага, что вливалась в луговину неприметно для взгляда. Лохматые кусты и льнущие к камням можжевельники всякий раз смыкались, пропустив конного или пешего – и берегли секрет загадочных путников.

Отдохнув и внимательно изучив окрестности, Кортэ окончательно убедил себя: по лесной прогалине изгибается та самая дорога к обители, подробно описанная настоятелем Серафино. До места осталось всего ничего, лиг пять-семь. От столицы даже верхом на неутомимом Сефе удалось бы в самом лучшем случае добраться сюда к полудню: дороги изрядно извилисты. Впереди, в полутора лигах – деревенька. Наверняка чужаков там немного, на богомолье в обитель паломники обычно бредут к празднику Закладки камня, а до этого святого для почитателей Башни дня – еще полный месяц.

Предоставив врагам право на передышку, Кортэ бодрым шагом направился на поиски пищи, вина и сведений. Все перечисленное он полагал возможным добыть в любой гостерии, ведь людное место неизбежно кишит блохами, клопами и – слухами. Последние множатся быстрее кусачих тварей, даже самых отвратительных и плодовитых.

Перед гостерией сыто дремал у коновязи роскошный, статью не уступающий Сефе, вороной тагезский скакун. На краткий миг Кортэ задумался: волоски в сарае были темными… Но – нет, тот конь, чтобы оказаться здесь, проделал бы галопом долгий путь, а вороной выглядит отдохнувшим в стойле. Он ожидает ленивого хозяина, заспавшегося чуть не до полудня. Утратив интерес к лошади, Кортэ прошел во двор через тесную калитку и сунулся прямиком на кухню. Тощий работник нехотя поворотил к двери свой унылый, постный до отвращения, лик праведника, изможденного святостью. Немного подумал, тяжело облокотился о стол, прекращая выхаживать тесто. Кортэ вежливо поклонился и начал разговор. Работник кротко моргал белесыми, запорошенными мукой ресницами, молча слушая небогатого гостя.

Нэрриха вежливо и многословно поздоровался, рассказал о дороге и спросил о видах на урожай, старательно подлаживаясь под неторопливый деревенский строй общения. Поклонился еще раз, перешел к делу: назвался паломником, посетовал на скудость средств и голод, попросил снабдить хоть какой пищей, позвенел для убедительности медяками.

– Все вы за божьим именем прячете грехи, – укорил тестомес, внимательно и неодобрительно осмотрел массивного паломника, снова поморгал и кивнул в сторону дальнего угла кухни. – Там вон денежку оставь и бери с подноса все, что сочтешь вкусным. Постоялец нашу пищу объявил негодной. Им столичное подавай, гордые они. Все, ишь ты, гордые пошли, а ведь это – грех…

– Как верно подмечено! И я гордым был, – сокрушенно признал Кортэ, ссыпав медь на стол и жадно вцепившись в бледную, непропеченную лепешку. Утолив первый голод и отхлебнув уксусно-кислого вина, сын тумана добавил более степенно. – Вот, одумался. Одежду отдал нищему, коня оставил, желаю приобщиться к смирению. Для такого дела надо уйти от людных мест куда подалее.

– Вот уж да, вот уж верно, – вроде бы смягчился работник, снова принимаясь за дело. – Только у нас-то как сменился в зиму настоятель, так и иссякла святость. Не ходи ты в обитель, там оружие звенит и брань сыплется, молитвенного же слова, кроткого и мирного, даже в постный день не разобрать среди хулы. Шастают, все конные, все спешат, рожи таковы – разбойников в пору пугать, многие и ряс не носят, хуже: замковому камню в своде врат не кланяются…

Обретя слушателя и начав жаловаться, ретивый праведник взялся со вкусом и детально перечислять беды обители. Кортэ вздыхал, возмущенно охал, качал головой, ужасался – а сам, не брезгуя и надкушенным, исправно подъедал с подноса все, что оставил привередливый гость.

Из слов тестомеса сделалось очевидно: в обители действительно накопились перемены, и столь значительные, что счесть их пустыми сплетнями невозможно. Было в длинном перечислении чужих грехов немало обычных жалоб, присущих, как полагал Кортэ, всем святошам. Сам нэрриха не забывал поддакивать тощему и охотно вторил о повсеместном упадке нравов и полнейшем неуважении младших к старикам – эту жалобу он помнил с первых дней пребывания в мире! За два века она не устарела и не приелась людям… Вдвоем тестомес и фальшивый паломник в мелкую мучную пыль перетерли зерно бестолковых слухов. Нашлись среди пустяков, как и бывает при внимательном переборе, и интересные сведения, их нэрриха выслушал с удвоенным вниманием: тестомес, радуясь неперечливому собеседнику, подробно пожаловался на плохой сон, невнятные голоса в ночи, упомянул и огни, время от времени горящие в темноте там, где нет ни селений, ни дорог.

Когда жалобы и домыслы начали повторяться по третьему разу без дополнений и перемен, тестомес прервал работу и принес сам, без просьбы и оплаты, парного молока для праведного паломника. Кортэ утолил жажду и решил: сливки сплетен он снял, прочее – несущественно. Выводы можно начать выстраивать и проверять. Пока ясно лишь, что никакие загадочные и приметные чужаки сегодня от самого рассвета открыто, по главной дороге, в обитель не наведывались. «Пустота» в окрестностях обители явление не разовое, подобное уже замечалось жителями и началось после смены настоятеля. И, увы, лошадей с темными гривами и хвостами у служителей много, почти все – именно такие…

– Благодарствую, – поклонился Кортэ, возвращая кувшин из-под молока. Потер затылок и задал еще один вопрос, на всякий случай. – А что за гость у вас, уж простите за назойливость? Это мыслимое ли дело: столь изрядно приготовленную пищу – да не отведать!

– Нэрриха, – скривился тощий, быстро сотворил знак стены и кивнул, заметив, как дрогнуло лицо «паломника». – Нелюдь, вот те знак! Божье ли дело: еретик явился в обитель, был принят, месяц жил в святых стенах… Благодарение Мастеру, хоть уезжает до праздника, покуда особо слух не разошелся.

– Настоящий нэрриха? – поразился Кортэ, и с сомнением покосился на тощего. – Уж не Кортэ ли?

– Мастер миловал, – вздрогнул тестомес. – Рыжий черт беснуется в столице. Наш-то нелюдь посмирнее, иной раз даже и здоровается. Пьет мало. Погромов не чинит. – Работник огляделся, шагнул ближе и шепнул в самое ухо гостю: – Только лучше бы пил. Нечистое с ним дело, ох, нечистое. Может, грех за ним великий…

Тестомес замолчал, осознав, как много сболтнул лишнего. Отвернулся, сгреб монеты и жестом указал на дверь – иди, кончен разговор. Кортэ посопел, вроде бы огорчившись. Для порядка спросил, нет ли ему, паломнику, какой несложной работы. Выслушал ожидаемый отказ. Еще чуток потоптался, двинулся к двери и уже выходя, уточнил:

– Этот… нелюдь, он уезжает? Уж до чего конь красив, глянуть радостно, а на ходу он и того, ну, значит, складнее и краше…

– Утром из обители явились сэрвэды, передали свиток. Видно, погнали еретика из святых мест, одумались, – кивнул тестомес, не дожидаясь завершения смутно выстроенного вопроса. – Он и приказал, значит, коня… А едой побрезговал. Ругался… твердил, рыжий столичный черт к эдакой гадости не притронется. И ему, значит, тоже не хороша.

– К святым камням-то пускают в полдень?

– Самое время налаживаться в путь, – успокоился тестомес, приметив смену опасной темы, и махнул в сторону обители. – Уже врата открыли, вон – звон пошел, на проповедь собирают, значит.

– Пойду, – решительно молвил Кортэ, сотворил знак замкового камня и прощально поклонился. – За пищу благодарствую, да будут крепки стены вашего дома.

– Воистину, – привычно отозвался тестомес.

Вороной скакун все еще переминался у коновязи, скучал, гонял мух небрежно расчесанным хвостом. Пыльная шкура не давала настоящего блеска, копыта были заляпаны плюхами полужидкого навоза. Кортэ прищурился, с раздражением оглянулся. Если бы конюх так плохо ходил за Сефе, быть бы тому конюху нещадно битым. Однако – не время распускать руки, отстаивая чужую лошадь. Куда важнее держаться тихо и думать. Кто из нэрриха мог жить в обители у чернорясников? Уж конечно не Оллэ. Из пяти иных сыновей ветра, часто наведывающихся в Эндэру, трое не связались бы с отдаленной обителью ни за какие деньги: найм для них серьезное решение, а чернорясники – сомнительный напарник. Нэрриха всегда говорят напрямую с патором или его представителем, доверенным грандом. Неплохо знакомый по давнему общему найму сын зимы – пятый круг, северный ветер, навязчивый страх перед покушениями – тот слишком брезглив, он не остановился бы в убогом рассаднике блох и клопов.

Остается неупомянутым совсем простое, даже слишком очевидное имя, первым пришедшее на ум и принадлежащее неразборчивому в привязанностях недорослю второго круга, к тому же обладателю вороного коня. Только Виону полагается как раз теперь целовать следы и смиренно нести походный мешок несравненного учителя – Оллэ. Внимать мудрости сына шторма, подражать ему в каждом жесте, тем более Вион посмел выбрать себе прозвище «сын шторма», прямо копируя Оллэ, что не только не принято, но даже и неприлично, зато выдает с потрохами степень завистливого благоговения… Все это не вяжется с догадками! Зачем Виону сидеть в глуши и поминать через слово «рыжего черта Кортэ» – то есть выказывать ревность, часто предшествующую у недоумков попыткам набиться в попутчики и даже ученики?

– Мало мне головной боли с внезапной славой, – отчаялся Кортэ, опасливо косясь на вороного и все быстрее шагая прочь от гостерии, к обители, а точнее – к лощине, способной скрыть путника. – Учить предателя, обманувшего малышку Зоэ? Как же! Да я отродясь никого не учил, Мастер миловал. Сам ищу, кому бы сесть на шею и свалить в довесок свои вопросы. Мне требуется трезвый, мудрый собутыльник… тьфу ты, собеседник!

За спиной, на приличном удалении, защелкали копыта. Не оборачиваясь, Кортэ слушал и разбирал: вороной двигается неторопливым шагом, его хозяин бредет рядом, бухает подкованными башмаками по звонкой дороге, почти каменной в нынешнюю сухую погоду. Ветер нехотя слушается владельца скакуна, которому отчетливо не хватает опыта даже для беглого осмотра окрестностей.

Тропка ползла к обители путем извилистым, как помыслы грешника, Кортэ брел и не спешил, вслушиваясь. Подковы и башмаки щелкали все тише: молодой нэрриха удалялся от обители. И, если он намеревался двигаться подобным способом, до столицы ему добираться – много дней… Странно.

– Или сошел с ума я, или чернорясники, – буркнул Кортэ, все более недоумевая. – Ловить нэрриха с помощью иного сына ветра – дело обычное… Но я старше и опытнее, значит, засада заведомо слабая, это раз. Рыжий Кортэ сейчас, если не слепые за ним следят, пьет в «Курчавом хмеле», или я вовсе зря срезал усы – это два. Наконец, встретив наемного олуха, я-то не изменю планов, но заставлю его подчиниться, и вдвоем мы еще вернее перебаламутим гнездо здешних злодеев… Так в чем хитрость?

Кортэ почесал зудящую кожу возле губ. Упрямо мотнул головой и пошел к обители, уже понимая, что в выбранном пути нет ни смысла, ни пользы. Сын тумана запоздало задался вопросом: что вообще он намеревался делать, добравшись сюда? Первый и явный ответ прост: он желал весело гулять и драться, раз в столице все знают в лицо и более не выстраиваются в очередь за тумаками. Получается, названная дону Вико причина поездки в сознании ловко подменилась более сложной задачей, занятной для драчуна Кортэ лично…

Или он намеревался совместить развлечение с делом, шумно вторгнуться в чужую обитель, крепко придушить настоятеля, разукрасить синевой всех оттенков рожи служителей и сэрвэдов… Так просто и нелепо! Но разве тайны – настоящие, весомые – посильно выбить из тени на свет кулаком, пусть и крепким? Хотя, покидая столицу, можно ли было предположить существование заговора и тем более его размер? Он ехал чудить, будучи уверенным, что сама причина – мелкая и вздорная.

Подслушав ночной разговор, почуяв кожей удушающее безветрие, Кортэ теперь не сомневался: он нащупал в мирной и вроде бы благополучной Эндэре заговор, причем опасный. Басовитым голосом были упомянуты патор и семья Коннерди. Настораживал и способ общения, намекающий на то, что служители Башни допустили далеко не божье дело. Вдобавок нанят, если верить осторожному предположению, нэрриха… Загадочная пустота, как заверил тестомес, не первый раз висит в лесу и прячет нечто важное от внимания ветров. Получается, орден Зорких погряз в заговоре весьма глубоко: по тайным тропам скачут гонцы, вооруженные люди беспокоят деревню, да и настоятель в обители сменился слишком уж кстати.

– Гляну сам, а тогда уж решу, – уперся Кортэ, продолжая двигаться к обители.

Шел он по тропке, не меняя направления и не останавливаясь просто потому, что внезапно ощутил пустоту, куда худшую, чем ночная, и пробовал сохранить хотя бы остатки былой уверенности в замыслах и расчетах, в себе самом. Увы… Оказывается он, нэрриха четвертого круга, проживший почти два века в мире людей, не понимает, как без синяков и крика вмешаться в серьезные дела этих самых людей? И тем более – как сделать хоть что-то, не причиняя вреда близким. Впервые за много лет у него есть эти самые близкие. Те, кто дорог сердцу. Те, кто делает сильного, ловкого, почти бессмертного и неописуемо богатого Кортэ – уязвимым.

До столицы, где осталась Зоэ, скакать или бежать два дня. А может, он вообще зря покинул Атэрру так спешно? Вдруг надо именно теперь всё бросить и мчаться на выручку малышке?

До долины Сантэрии добираться и того дольше, дней двенадцать, и это – загоняя коней и без скупости покупая новых. За невысоким перевалом совсем один и без поддержки – Энрике, презираемый орденом Зорких за то, что чернорясники вслух объявили «ересью и предательством интересов святой веры». Энрике, единственный служитель и смотритель новой и пока что не всеми признанной святыни – острова Отца ветров. Средоточия чуда, равного схождению священного огня, – так утверждает патор Факундо, рискуя и жизнью, и саном, и добрым именем. А еще в долине живет Хосе, совсем юнец, просто друг – но разве этого мало, чтобы за него болела душа?

– Оллэ, старый мудрюк, как же ты ловко отсиживаешься в кустах со своей гнилой мудростью, – зашипел Кортэ, распаляясь и кипя злостью. – Тут гнусь зажирает людей заживо, а тебе и дела нет! А кого мне еще спросить: что за пустота гноит лес, как можно обмануть и оглушить ветер? Ты знаешь, ты все знаешь… но молчишь равнодушнее святых, намалеванных на потолке и пялящихся одинаково умильно и на грешников, и на праведников.

Продолжая внутренне бурлить, Кортэ замедлил шаги, даже остановился. Вздохнул и старательно уставился в пыль, вынуждая шею гнуться, выказывая смирение хотя бы своим видом.

Перед воротами было пусто. Немногочисленные паломники и нищие уже внимали полуденной проповеди. Три служителя в потрепанных черных рясах подпирали стену и лениво переговаривались, поглядывая то на двор, то за ворота, на дорогу. Бредущего мимо Кортэ не удостоили и самым малым вниманием, тем подтвердив успех его маскировки. Нэрриха, старательно кряхтя и прихрамывая, протащился через двор. Отметил, что оседланных лошадей у коновязи нет, вооруженных людей не видно, а весь дозор на стенах составляют два старика, они как раз теперь разбрасывают хлебные крошки с таким блаженным и важным видом, с каким в столице бросают в толпу монеты, празднуя именины наследника.

Внешний храм, открытый для паломников, понравился Кортэ с первого взгляда. Невысокое строение, сразу видно: старинное. Прилепилось к обомшелой скале, дверь узкая и низкая, как щель. Первый же шаг через высокий порог погружает в полумрак, прохладу и отрешенность от суеты мира. Масляные лампады чуть вздрагивают подле стены, у первого камня кладки. На скромном возвышении в одну стертую щербатую ступень стоит, опираясь на посох, пожилой и на редкость мирно выглядящий служитель. Проповедь он читает не по-столичному, без надрыва и показного усердия. Нет у старца ни усыпанного каменьями символа первого камня, ни дорогущей книги в золотом окладе. Служитель неторопливо разговаривает вслух – то ли сам с собою, то ли с собравшимися. И не выглядит огорченным малочисленностью паломников, и не требует через слово жертвовать на храм…

– Каждый вытесывает основу для кладки личной жизненной башни делами и помыслами, – чуть прикашливая, рассуждал служитель. – Одни берут мягкий камень – песчаник – в работу, себя жалеючи, себе потакая. Иные вовсе норовят сидеть без дела да после в один миг насыпать фундамент из песка, бездумно доверяя последнему дню и случаю главное дело жизни, смысл её… А кого тщимся обмануть? Только себя одних… По делам нашим и воздаяние грядет. Кто песок грёб, тот и останется вязнуть в песке. Кто песчаник тесал, создаст слабые ступени, до срока они рассыплются. Лишь усердные воздвигнут всход, столь высокий и прочный, чтобы дать доступ к порогу вышнего…

Старик вздохнул, слегка прикашливая, отвернулся, зажег от одной из лампад тонкую восковую свечу и установил её в углубление на первом камне. Поклонился, зашептал едва слышно «отдание почести», высоко ценимое Кортэ. Завершив молитву, старец обернулся, благословил всех и удалился.

Нэрриха дождался, пока паломники прошаркают к выходу, пока угаснет шум шагов и голосов, а затем уляжется и душевный непокой. Только тогда нэрриха приблизился к древней стене, тронул первый камень. Постоял, озираясь и чувствуя себя самым нелепым из пройдох: золото жжет ладонь, свое золото – а достать его почти невозможно! Откуда у бродяги достаток? Между тем, старому храму хочется отдарить сполна за согретую душу… По совести рассуждая, не только за тепло! Гнет тяжестью стыд и перед проповедником. Кого собирался избивать шумный дон Кортэ, покидая столицу? Этого вот немощного старика, горячо верующего и готового искать в чужой душе и малую искру – даже если на проповедь явится всего один паломник?

Последний раз воровато оглянувшись на щель входа, Кортэ ссыпал горсть золота под первый камень, погладил глянцевый прохладный блок, до стеклянной ровности заполированный прикосновениями. Успокоено вздохнув, Кортэ улыбнулся, поклонился и пошел к выходу.

Солнце после сумерек храма ударило яростно, ослепило раскаленным добела жаром дня. Пришлось на ощупь отыскать место и сесть, привалившись спиной к кладке стены. Двор обители оставался по-прежнему тих, только птицы гомонили, хвалили служителей за щедрость хлебного подношения.

– Некоторые полагают волков грешными уже потому, что те желают отведать баранины, – негромко молвил рядом голос проповедника. – Между тем, урожденная природа не грех. Грех – неуемная жажда, вынуждающая при сытом брюхе резать все стадо, до последнего ягненка.

Кортэ смущенно пожал плечами, поднялся и поклонился, как следует. Полтора года жизни в обители научили соблюдать правило приветствия. К тому же уходить, не повидав старца еще раз, не хотелось, и Кортэ втайне обрадовался неслучайной встрече.

– Что, сразу видно, что я – волк? – буркнул нэрриха, поцеловав простой серебряный перстень и получив благословение.

– Так и я не овца, – повел бровью старик. Он, кряхтя, устроился рядом, на скамеечке, принесенной расторопным юным сэрвэдом. – Возраст берет свое, клыки выпали, шерсть повылезла, а повадки-то сразу вижу, на себя примеряю… Орден Зорких не таков, как мнится многим. Это по молодости братья жаждут сгребать души в костер веры – вилами. И я греб, грешен. Глядел на пламя, а того не ведал, что создаю лишь страх, а страх – он еще не вера… Или уже не вера. Теперь вот из сырых углей по зернышку добываю огонь. Хлопотно это, трудно, а все одно, пользы поболее, чем от иных затей. Ты с чем пришел, оборотень? Не рычи, что вижу, то вижу, не в своей ты шкуре, а только явился сюда сам… и значит, твой кривой путь выведет тебя к пользе и душевному благу.

– Как же, выведет… С чем я пришел? – усмехнулся Кортэ, глядя мимо собеседника, в сторону ворот. – Сам уже не понимаю, с чем и зачем. Не то я вижу, чего ждал.

– Первый настоятель древнего храма в горах избрал для нас имя Зорких потому, что полагал природу зрения исключительно сложной. Есть то, что доступно глазу. Но есть и иное, тайнописью внесенное в книгу души. Ты пришел в обитель ради явного, но чудо состоялось, и ты начал примечать сокрытое… так я разумею, – тихо молвил старик. Иным тоном уточнил: – Золота довольно ли оставил себе на дорогу?

– Конечно… Ловок ты подглядывать.

– Это ты неловок таиться, – рассмеялся старик. Покосился на ворота и тише добавил: – К обеду возвернутся здешние молодые волки. Спрашивай, что хотел и иди своей дорогой, мирный паломник. Новый-то настоятель, он пока что вилы предпочитает, горяч еще. Или выжил из ума… уже. Не разберу, мне свои грехи застят взор.

– Что у вас…

– Погоди, – отмахнулся старик. Покачал головой и глянул на Кортэ прямо, так, что стал виден выцветший, почти белесый тон его собственных глаз. – Не умеешь ты спрашивать. Ну какое тебе дело, гость случайный, что у нас творится? Помогать станешь? Нет. То-то и оно… Давай я сам отвечу тебе то, что следует по моему разумению. Коротко отвечу, запоминай. Беречь надобно смутное и сложное дело нашего патора, за то молюсь ежедневно. Еще прибавлю – это тебе, для души: хорошо ты слушал в храме, хоть и явился не в срок. Так скажу… ходят люди, вздыхают, шепотом поминают тьму, зажигают лампады, смягчают тени – но все одно, страх в них велик. А что есть тьма? Только слово. Все настоящее в нас, внутри. У всякого и тьма своя, и свет. Ни отнять нельзя, ни влить извне, покуда нет готового вместилища. Сосуд же для тьмы и света человек приготовляет сам. Лишь плясуньи, так мне думается, по бабьей глупости одни сосуды бьют в осколки, а иные наполняют, иногда не брезгуя и мутными источниками, черпая без души и дозволения.

– Ничего не понял, – признался Кортэ. – Кроме того, что дорога моя выложила петлю и теперь ведет в столицу.

– Может, и так, – старик с некоторым сомнением пожевал губами.

Встал, кряхтя и растирая спину, сокрушенно покачал головой, перехватил посох и побрел к воротам. Кортэ проводил проповедника взглядом. Обернулся к сэрвэду, явившемуся унести скамейку.

– Это кто был?

– Черный Убальдо, – отозвался юноша, глядя вслед проповеднику. Опасливо сотворил знак стены и добавил, не в силах сдержаться: – Восьмой раз за месяц является. Спаси нас святой Хуан от гнева пламенного.

– Ты о нем, как о призраке, – заинтересовался Кортэ.

– Сеньор, зря шутите, – шепнул юноша с отчетливой дрожью в голосе. – Отшельник наш строг, и кое-кому с ним лучше и не встречаться.

Кортэ неопределенно хмыкнул, встал и тоже пошел к воротам. Отметил: птицы улетели, их вспугнули вставшие на стене дозором молодые служители. В отличие от стариков, безмятежно кормивших птиц, эти деловито и буднично звякали оружием, перекликались. У ворот заняли места уже не трое – шестеро, и глядели они на нерасторопного нищего бродягу с отчетливым раздражением: иссякло время проповеди, убирайся…

За воротами день улыбался с присущей лету жаркой веселостью. Шелестела трава, лоснилась под лаской ветра. Вытоптанная конными широкая тропа сбегала по холму двумя плавными изгибами. Темная фигура старика обнаружилась неожиданно далеко, отшельник спускался с холма уверенно и споро. Но недостаточно быстро, чтобы разминуться с конными, шумно и кучно скачущими от леса.

Кортэ нахмурился, сердито покачал головой и дернулся было ускорить шаг… Вспомнив о разговоре во дворе, тяжело и нехотя выдохнул сквозь зубы. Старец все верно расставил по местам: за спиной – чужая обитель, нет у рыжего нэрриха права лезть эдаким столичным чертом в здешние тонкие и сложные дела.

Следуя совету проповедника, сын тумана переборол порыв гнева, подобный шквалу чужого ветра. Сопя и вздыхая, побрел узкой тропкой к лощине, как и подобает паломнику, не лезущему под копыта конным служителям. Всадники у любого деревенщины вызвали бы оторопь, они мчались с гиканьем, при полном вооружении.

Взгляд то и дело возвращался к темному, едва приметному штриху вдали – фигуре старика. Взгляд остро и раздраженно изучал всадников, летящим махом, не придерживая коней и не уводя их в сторону ни на волос.

Сделав еще пять шагов, Кортэ сплюнул, смачно выругался, поминая чертей, сосуды, тьму и многочисленных тупых баранов. Добавив несколько слов относительно своих маскировки и выдержки, сын тумана резко свернул на главную дорогу, пошел быстрее… снова выругался и побежал! В душе копилась тянущая неопределенность дурного, готовая лопнуть болью.

Передовой всадник разминулся со стариком в каких-то двух локтях, и лишь потому, что отшельник уклонился ловко, ничуть не старчески. Второй конь пронесся еще ближе и опаснее. Кортэ ругнулся и рванул напрямик, через кусты и заросли! Он мчался, не замечая ям и колючек и понимая лишь одно: ему страшно смотреть на происходящее, но увы, он не успеет ничего изменить. Молодые волки выслуживаются перед своим новым вожаком, они в запале скачки пьяны и бездумны, готовы растоптать старика, неугодного в изменившейся обители.

Пыль мешала видеть толком, как двигается третий конь. Со стены, из-за спины, вскричали протяжно и страшно, тоже осознали: день обманул своей улыбкой, нет в его безоблачной теплоте добра – только горячечный азарт травли. Четвертый конь споткнулся на скаку и покатился через голову, завизжал, забился – и затих.

Пыли стало больше: теперь все верховые старались унять разгоряченных скакунов, закрутить по малой дуге, как можно скорее остановить. В сутолоке общей панической неразберихи Кортэ уже не видел старика и бежал молча, не тратя сил на ругань, выкладываясь так, как давно уже не приходилось.

Пыль висела тяжелым, как сама беда, облаком, прятала худшее. С ходу проскочив под брюхом ближнего коня – бешено хрипящего, с пустым седлом, – Кортэ нырнул вбок и вниз, уходя от удара копыт, перекатился, рывком преодолел последние канны, уже понимая с жуткой и окончательной отчетливостью: опоздал…

Споткнувшийся первым конь предсмертно скреб копытами корку натоптанной земли, хрипел, а его всадник лежал ничком без движения: не успел бросить стремя и покинуть седло, в падении оказался подмят тушей лошади. Дородный служитель замер в немыслимой, извернутой позе, и вряд ли его убило падение – это Кортэ тоже понял сразу, отметив порванное горло и изуродованный затылок. Посох отшельника, повернутый острым навершьем вперед, торчал из груди второго спешенного служителя: опрокинутый навзничь, он мертво, удивленно всматривался в небо… На груди покойника серебрился знак замкового камня в драгоценной гербовой оправе – носить такой дозволялось лишь настоятелю.

Сам старик был тут же, но его Кортэ по-прежнему не мог увидеть: служители сгрудились возле тела и испуганно, как-то ошарашено молчали. То есть – трезвели после удалой скачки…

Нэрриха зарычал, досадуя на помехи, смахнул в сторону одного чернорясника, швырнул прочь второго, распихал прочих. Теперь он наконец смог опуститься на колени рядом с проповедником. Старец еще жил, хотя ему было мучительно каждое вздрагивающее усилие смятых, разбитых ребер. След подковы отпечатался на рясе жутко и точно, во всех подробностях. Над стариком, нелепо и бессмысленно стряхивая пыль с его босых ног, причитал крепкий и смуглый чернорясник. Было странно видеть, как по-детски испуганно дрожат его губы.

– Никто не думал даже… Как же это? Конь понес, он не хотел, не может быть… Вы бы в сторонку, кони-то лютые… Да как же так? Да что же это, Мастер, спаси нас всех, милости прошу…

Кортэ оскалился с тяжелой и злой горечью. Тот, кто мнил себя вожаком в здешней своре, зря счел старика беззубым, даже жалким. Зря пробовал выказать полноту недавно добытой и еще свежей, сладкой на вкус власти, зря норовил растоптать уважение к делу и имени Убальдо. И совсем уж напрасно не побоялся стращать конем старца, обманчиво дряхлого, согбенного. Ведь наверняка – не в первый раз они сошлись на склоне, весьма широком для трех карет – и безнадежно узком для двух недругов. Не в первый раз новый вожак нагло показывал зубы, но теперь уж точно – в последний.

Было почти смешно смотреть, как суетятся служители, не глядя в сторону двух жирных «баранов», зарезанных Черным Убальдо на его последней охоте… Кортэ выдохнул, ощущая всем своим ветром боль старика – как она толчками вливается в разорванную его грудину. Увы, сын тумана не учился у Оллэ и не успел воспринять наставления Ноттэ, он не освоил того, что дано пятому кругу опыта – право и силу выделять раха, целить людей… Пока что Кортэ освоил лишь отнятие жизни. И оттого сполна ощущал тянущее, мучительное отчаяние.

Белесые глаза старика на миг стали осмысленными, нащупали Кортэ. Губы дрогнули, выдыхая важное, но невнятное. Служители склонились и замерли, пытаясь уловить каждый звук. Но разобрал сказанное лишь нэрриха – тот, кто умеет внимать ветрам.

– Некоторые надо разбивать, пока они пусты, – упрямо выговорил отшельник. И добавил: – Уходи…

Кортэ разогнул спину, огляделся, осознавая себя воистину невидимкой средь белого дня. Кругом теснились, охали и причитали вооруженные люди, они наверняка знали приметы рыжего нэрриха и имели указание искать его, высматривать, а то и ловить. Но указания утратили смысл со смертью тех, кто распоряжался в обители. Тех, чьи тела теперь топтали, не потрудившись оттащить в сторону.

На убитых не желали взглянуть, их, может быть, мысленно и не считали достойными взгляда. Это ведь удобно – сгрузить свой грех на чужие мертвые плечи. Все мчались одной сворой и заходились азартным криком, все не пожелали объехать старика. Но себя простить куда проще и важнее, чем кого-то еще.

– Надо разбивать, – буркнул Кортэ, сосредоточенно сжал губы, поднялся с колен и побрел прочь, не оборачиваясь. – Сосуды, тьма, патор, плясуньи… Неужто нельзя было выложить дело толком? И дождаться, пока я соображу, что мне сказано. Попробовали б говнюки на меня наехать… Ладно, в столицу. И поскорее, так велено и так будет. Прежде прочего патор, значит. Или как он сказал? Дело патора. Черт, как же тут разобраться? Наехали они, как же. Этот мудрый придурок дождался меня в засаде, высмотрел и сказал то, что полагал важным. А после сразу сделал то, что давно задумал. Как просто! Я не понял и допустил. Волки, овцы… И один на целую округу пустоголовый баран Кортэ. Хоть волосы срежь под корень, хоть выскобли до синевы бороду, выходит неоспоримо: я рыжий, я во всем виноват.

Солнце нещадно пекло голову, и хотелось верить: на душе черно и жгуче-тягостно из-за этого всепоглощающего жара. Дорога слоится и плывет перед глазами. Куда идти? Зачем сбивать ноги и рвать душу, если снова можно так же вот – опоздать и ничего не изменить в жизни и смерти людей. Тех, кому высшие не дают права возвращаться в мир. Может, такова их, богов, злая шутка? А может, великая милость. Нэрриха, в отличие от людей, не вправе уйти, даже страстно желая покоя и забвения. Даже утратив веру в себя, мир и людей. Даже отчаявшись и похоронив всех, кто был дорог. Дети ветра обречены возвращаться из-за порога смерти, дарующей людям свободу от грехов и прозрений, долгов и обид. Нэрриха в чем-то почти боги, но в ином – рабы, вынужденные снова и снова впрягаться в лямку бытия, помня утраченное и не находя в памяти ни радости, ни отдыха для души, ни облегчения для совести.

– Оллэ, значит, просто слабак, – хмыкнул Кортэ, распрямляясь и поводя плечами. Сплюнув в пыль, он высморкался, старательно растер ладонями лицо. – Оллэ жалеет себя. Я тоже попробовал. Дерьмо. Вся эта жалость – вонючее жидкое дерьмо. Меня ждут, а я тут спотыкаюсь и мокрым носом музыку играю.

Сделав столь определенный вывод, Кортэ зашагал быстрее, а затем и побежал, негромко, но изобретательно ругая себя и дорогу. Не дал он спуску и старому волку Убальдо, который нажил седину, но не научился прощать, хотя Башня велит молиться за врагов изобретательно и многословно, тем ограничив их прижизненное наказание.

До самого заката Кортэ упражнялся в нехитром остроумии, старательно избегая мыслей о праве на дурное настроение и уныние. Дорога выглядела пустой, что по идее весьма огорчительно для голодного путника. Но Кортэ не огорчался и надеялся на перемены к лучшему. Когда из лощинки приглашающе подмигнул рыжий глаз костра, нэрриха заинтересованно хмыкнул и заспешил на огонек, полагая себя желанным гостем. И даже не посторонним…

Вороной конь пасся, стреноженный и накрытый попоной. Заботливый хозяин скакуна сидел у огня и жарил, судя по размеру порций, убийственно сытный ужин. Значит, ждал гостя.

– Вион, какого рожна ты свалил от великого нашего мудрюка и замшельца Оллэ? – не здороваясь, Кортэ приступил к выяснению отношений. Рухнул в траву, блаженно вытянул ноги, содрал с временного вертела полусырой, обжигающе горячий кусок и пробурчал, пережевывая жилистую старую баранину: – К кому ты нанялся ловить меня?

– Мне страшно, – выговорил младший нэрриха, глядя в огонь и не поворачивая головы. – Я надеялся, что ты придешь до ночи и… и надеялся, что ты не придешь вовсе. Мне стыдно. Они сказали – великое знание. Мне одному. И ничего им не надо взамен.

– Ха! Плюшки дарят даром дуракам, – рассмеялся Кортэ, облизывая сожженные подушечки пальцев. Упрямо вырвал с рапиры второй кусок мяса. – На тебя похоже, тебе надо великое, ценное и непременно без дележки. Это пройдет. Перебесишься. По себе знаю.

– Мне страшно, – повторил Вион и смолк.

Сгорбился, натянул плащ на голову и стал выглядеть совсем жалким, невзрослым, готовым в любой миг расплакаться или упасть ничком и закрыть голову руками. Кортэ пожал плечами, возмущенно хмыкнул и продолжил трапезу. Потакать чужим страхам он не желал, лечить от них – не собирался. Тем более Виона, чье имя до сих пор не следовало лишний раз повторять при Зоэ: малышка сразу скучнела и отворачивалась. Этого нэрриха она недавно числила частью своей семьи, и, пожалуй, до сих пор ничего не изменилось – предательство не прощают именно тем, кто не безразличен. Додумавшись до такой идеи, Кортэ сыто вздохнул, откинулся на охапку заготовленных Вионом веток, накрытых конским потником.

В небе, бархатном и чуть лоснящемся последними бликами заката, теплились лампады первых звезд. Неутомимые святые вышли на молитву, Кортэ горько усмехнулся: сегодня к тому есть особенный повод. Старик Убальдо уже высоко взобрался по ступеням своих прижизненных деяний. Хочется верить, что столь решительный человек без помех достигнет порога вышнего. И, помня заветы старого волка, следует не жалеть себя и не растрачивать на пустяки, а сразу взяться за трудную работу по твердому камню. Кортэ судорожно, морщась и постанывая, зевнул. Повернул голову и еще раз изучил смятого страхом, осунувшегося спутника.

– Я тебя прощаю, – величественно сообщил сын тумана. – Понял, огрызок? От имени всех рыжих прощаю, заодно от имени Зоэ и нашей нелепой семьи, невесть как составленной из младенцев, баранов и ублюдков. Ты всё еще часть семьи Зоэ. Это неизменно, хотя подобной доброты ты точно не стоишь. Но, раз я уперся и простил, изволь портить ночь дельными жалобами. Валяй, я весь внимание. Ты предал Оллэ?

– Зоэ имеет право презирать меня, – легко признал Вион. Наконец-то он повернул голову и глянул на Кортэ, даже попробовал улыбнуться, но губы задрожали и исказились гримасой страха. – Никому подобное не запрещено. Я охотился на Ноттэ и был прощен, я пробовал присягнуть королям Тагезы, но Изабелла не назвала это изменой. Я бросил Зоэ, хотя обещал ей защиту.

– Но ты снова прощен, – кивнул Кортэ.

– Я умолял Оллэ взять меня в обучение, на коленях стоял… – нехотя, с отчетливой болью, выдавил Вион и едва слышно продолжил: – Он прошел мимо. Я таскался за ним полгода и всем лгал, называясь учеником. Громко лгал, а он не слышал и не слушал. Мне стало казаться, что я пустое место и даже менее того. Надежды рухнули, ничего не осталось… Совсем ничего.

– Вытри сопли и говори внятно, – велел Кортэ. Хотел добавить несколько колючих замечаний, но передумал. – Ты не безнадежен, пожалуй. Ты решился сказать вслух то, о чем проще промолчать. Уже неплохо… Знаешь, я тоже предал Ноттэ и такого наворотил вместо признания вины… Ползал на коленях, напрашиваясь в ученики, а сам надеялся добыть из тайника под кроватью арбалет. Ха! Я уже привык к его трофейному эстоку, поверил сам в свое вранье о победе над сыном заката, якобы добытой в честном бою.

Вион кивнул, снова стал рассеянно глядеть в огонь и кутаться в плащ, хоронясь в тени капюшона, натянутого до самых глаз, словно душноватая сухая ночь – холодна и неприветлива. Губы кривились, гримаса делалась болезненной и даже жутковатой.

– Они пришли и сказали: все изменится, великое знание сделает тебя сильным, – шепнул младший нэрриха. Глаза блеснули сухо и тускло. – Ты станешь лучшим, сможешь прирезать Кортэ и дать совет Оллэ. Короли поклонятся тебе, а маджестик объявит святым.

– Дети людей в такие смешные сказки не верят уже к пяти годам, набравшись ума, – настороженно отметил Кортэ. – Что «они» попросили взамен?

– Ничего… Совсем ничего, – замотал головой Вион, кусая губу и из последних сил сдерживая отчаяние. – Сказали, есть древний ритуал, еще из времен ложных богов. Башня подобного не одобряет, но ради великого знания… Если я признаю над собой руку ордена Зорких…

– Ага, всё даром, но найм пожизненный, – хмыкнул Кортэ. – Малыш, тебе бы лет десять потолкаться в квартале ростовщиков, пристроиться хоть переписчиком долговых соглашений и поучиться жизни. На словах всё даром, а после по бумагам выходит, что удавиться не на чем, веревка – и та в закладе, не говоря уж о шее. А как иначе? Дураки вроде стада, хочешь – сразу режь, а хочешь – паси, позволяй им накопить жирок, и после свежуй…

– Договор составляли именно в том квартале, – едва слышно признал Вион. – Не знаю, что в нем… Вспоминаю, когда оно скручивает меня и… ломает. После того, как я дал согласие, меня доставили на остров Наяд. Точно знаю, что пробовали повторить пляску, такую, какая стерла из мира Ноттэ. Но самого острова не помню, много чего еще не помню. – Вион обреченно поглядел на спутника. – Лучше уходи. Вон, звезды гаснут. Когда последняя догорит, сразу станет полдень, а я опять не вспомню, за что теперь в ответе. И чья кровь на руках… Скорее уходи, коня забери, поскачешь галопом – я, пожалуй, и не догоню. Спеши: всего-то осталось пять звезд..

Младший нэрриха прищурился, обратил лицо к небу, густо засыпанному жемчугом созвездий, – и Кортэ ощутил, как по спине пробегает холодок настороженности. Лампады святых не отражались в пустых глазах Виона, подобных двум дырам, пробуравленным в кромешный, нездешний мрак.

– Четыре, – всхлипнул Вион, уже не сдерживаясь. По щеке скатилась слезинка.

– Не считай на убыли, это к неудаче, примета надежная, – Кортэ растер затылок и подбросил в огонь несколько веток, выделяя себе время на размышление. Управившись, он заговорил снова. – Никуда я не поеду. Более нет сомнений: ты и есть ловушка для меня, рыжего барана, не умеющего менять решений. Пусть так. Не хлюпай носом! Смерть не особенно вредна нэрриха. Людей поблизости нет, так что, если твое «великое знание» может прикончить меня, не беда. Вернусь – обстоятельно разберусь и с Зоркими, и с ростовщиками, и со всеми прочими уродами. Но тебя по своей безмерной доброте, граничащей сегодня со святостью, я заранее простил. Кстати, ты не попробовал перерезать себе горло? Найм бы иссяк вместе с этой жизнью.

– Три… Я хотел, – кивнул Вион, продолжая глядеть в небо. – Только они и это учли в договоре. Не могу навредить себе. Я не хозяин даже собственному телу. Две. Страшно…

– Пока звезды не закончились, ты уж сними штаны, чтобы не обмочить, – разозлился Кортэ.

– Пока не поздно, зарежь меня, – едва слышно предложил Вион. – Ты можешь, ведь так?

– Не могу, – расхохотался Кортэ, бросая в огонь ворох хвороста, чтобы пламя сразу взвилось большое и яркое, чтобы младший нэрриха хоть так обрел поддержку света в обступающей его тьме отчаяния. – Не убиваю тех, кого простил. Вдобавок твердо знаю, ростовщики – они пройдохи с опытом. Ускользнешь от найма, он нагонит тебя и стребует долг еще похлеще, двойной мерой, тройной. Нет уж. Мне интересно глянуть на ловушку в действии. Сколько там звезд?

– Одна, – обреченно шепнул Вион.

– Ты в бога-то веруешь? Хоть в какого, не важно.

– Ну…

– Ясно. Самое время отрешиться от ереси и безверия, – подмигнул Кортэ.

Сел прямо и начал с серьезным видом выговаривать текст отдания почести Мастеру, неизбежный и неизменный на все случаи жизни. Вион шмыгал носом, стыдясь страха и не имея сил превозмочь себя. Кортэ наоборот, испытывал горячий азарт, который и сдерживал мерным течением слов молитвы. Он не видел черноты и не замечал убыли звезд, зато всей кожей ловил поток тишины: душное безветрие ливнем рушилось из тучи-невидимки. Пустая, глухая ночь потопом заливала низины, поднималась все выше, заставляя замереть и не вздрагивать даже мелкие листочки в древесных кронах. По ширящейся неподвижности леса удавалось зримо проследить проявление чуждого в мире. Кортэ следил, щурился и усмехался. Вчера ночью подобное наблюдалось впервые, выглядело жутковато и, чего уж таиться от себя, действительно угнетало, даже пугало. Сегодня все иначе. Источник неведомого рядом, причин опасаться стало больше. Но страха нет. Может быть, его сгубил Черный Убальдо, человек, не способный вернуться в мир и все же вполне безразличный к смерти.

– Значит, пустые сосуды и полные, разбитые и целые… – буркнул Кортэ, завершив молитву и глядя на Виона – замершего и вроде бы забывшего дышать, одеревенелого. – И дурные бабы, коим до Зоэ – как мне до Ноттэ. Наплясали без ума и души, нам на беду… Поглядим.

Тело Виона расслабилось, мешком сползло наземь и снова зашевелилось. Пальцы подергивались, кашель вынуждал спину вздрагивать, мял в мучительных корчах. Постепенно судорога сошла на нет, тело замерло, а затем уверенно сменило позу на сидячую. Нащупало рукоять рапиры, обнажило оружие и постучало кончиком лезвия по башмаку Кортэ. Пустые глаза обращенного к огню лица по-прежнему выглядели прорехами в извечный мрак. Выражение расслабленного безразличия уродовало красивое молодое лицо, превращая в маску. Губы двигались неестественно, неловко, словно жевали слова и давились ими, заглатываемыми на вдохе.

– Великое знание дает силу. Дает опыт. Я обрел дар и теперь уничтожу тебя без всякого усилия. Ты мне не противник. Смирись.

Горловой отвратительный бас оказался тем самым, подслушанным вчера, ожидаемым – и все же жутким. От рокочущего звучания спину сек град озноба. Кортэ повел плечами, прогоняя мерзкое ощущение. Заставил себя разжать руку на рукояти клинка, а затем, шипя и рыча, непослушными пальцами расстегнул пояс и отбросил оружие в сторону. То, что управляло телом Виона, проследило за бряцающим падением эстока и ножа. Оно не ожидало подобного и уставилось прорехами мрака на Кортэ, разыскивая в нем ответ. Затем внимание переместилось на золотую монетку в ладони сына тумана, добытую из кошеля ради занятия руки – и борьбы со страхом. Монетка то взлетала, по снова ложилась в кулак. Голова Виона дергалась и кивала, послушно следила за движением.

– Я сильный, – рыкнул бас.

– Ну да, а как же, – сипловато согласился Кортэ. Рассмеялся, обретая если не покой, то привычную наглость. – А я не самый дурной из дурных. Хочешь прикончить, сильный? Давай, вперед. Только ради этого не стоило ловить меня сложно и долго. Найм опытных убийц или изготовление яда куда проще, чем год возни с малышом Вионом.

Ответом стало долгое молчание, затем спину Виона согнула судорога, кашель длился и длился, пока не вынудил тело обессиленно скорчиться… Скоро оно снова гибко и точно приняло сидячую позу. Губы деревянно улыбнулись.

– Умно. Но глупо. Ты пробуешь дергаться, хотя ты – весь мой, тебе уже не уйти.

– Да я и не пробую, я жду, – Кортэ напоказ зевнул и сыто почесал живот. – Предложения жду. Выгодного.

– Золото? – На сей раз, видимо, исчерпав силы тела и пользу устрашения, хозяин Виона говорил не басом на вдохе, а вполне обычным голосом.

– Тебе одолжить? – сочувственно хмыкнул Кортэ, приходя в наилучшее настроение готовности к большому торгу. – Время идет, я хочу спать, а ты скучнее брата Теодора, ведущего нуднейшую праздничную службу вместо нашего славного настоятеля. Вот он-то свят, он умеет быть кратким и в постные дни.

– Твоя цена? – с сомнением отозвался голос и для солидности забасил на вдохе: – Только единожды я, высшая сущность, снисхожу до выслушивания жалких мелочей.

– Высшая, – с фальшиво-почтительным благоговением поразился Кортэ, ощущая себя почти хозяином положения, пусть и временно. Задумался, вслух бормоча обрывки молитв и осеняя себя знаком замкового камня. Заодно Кортэ присматривался, как на молитвы реагирует тот, кто смотрит глазами Виона. Пауза затянулась, Кортэ почуял это и звучно молвил «воистину!». Затем иным, деловым тоном, продолжил: – Как славно ты успокоил меня, Бас. Я буду звать тебя так, неловко без имени… Так вот, Бас. Что я подумал, то останется между нами. Ты высший, ты прочел в мыслях. Вслух изложу лишь мелочное и суетное: денег мне хватает. Я богат, жадность моя сыта. Но я зол! Как я зол… Ревность кипит, пусть она и грех, но уж что есть, того не утаить от высшего. Ты пообещал великое знание Виону, жалкому слабаку. А мне, знаменитому и могучему нэрриха Кортэ, грозе столицы, даёшь всего лишь золото?

– Знание без оплаты обещают тем, кто никогда его не получит. Таких используют вслепую, – заверил Бас. – Но ты умен и опытен. Я готов предложить договор на крови. Всё без обмана, найм в обмен на то, чего не получил Вион. О, дар будет щедрым. Мой опыт сделает тебя мудрее Оллэ. Ты станешь непобедим в бою, мудр и воистину бессмертен.

– Так, ясно, – Кортэ хлопнул себя по бедру и настороженно сощурился. – Не утаю, я опасаюсь ереси, поскольку в вере тверд, как и велит нам Мастер. Но знание – лишь орудие, в должных руках оно принесет пользу, а мои-то руки чисты. Значит, нет причин бояться тьмы. Продолжим… Ты прав, я слаб и привык к суетному, но надежному. Уж прости, каков есть… Позволь высказать предложение. Первое. Три дня ты не тревожишь тело мальчишки. Тебе не заметно, но я-то вижу: он истощен и скоро погибнет от утомления. Тело требует отдыха, о высший, хотя с твоим всемогуществом подобное непривычно. Малыш не спит ночами и бодрствует днем. Он отощал, издергался. Ослабь поводок, я присмотрю за ним. Не сбежит.

– Разумно, – предположил Бас.

– Как ты мудр, воистину. Второе, – не теряя деловитости тона, Кортэ продолжил торг. – Мне требуется договор. Письменный. Чтобы всё подробно, до самых мелких мелочей, я не такой дурак в торговле, за цыганское золото не продаюсь. Завтра я намерен отдыхать и лечить Виона, хотя он и противен мне. Затем… да, два дня кладу на быстрый поход до столицы. Там меня должен ждать человек с договором. У тебя как, в столице есть… поддержка?

– Я высший, – напомнил Бас и, очнувшись, попытался вернуть утраченные позиции главного в разговоре. – Для меня нет невозможного. Нет расстояний и тайн. Я содержу в себе великое знание и использую его по мере потребности.

– Как мудро, как удобно и достойно, о высший… Третье мое замечание тоже будет к пользе, – Кортэ, почесал кожу у губ и хоть так, неловко, заменил привычку гладить изведенные под корень усы. Он настороженно рассматривал бледное лицо Виона, действительно едва живого. – Хоть я и не продаюсь за золото, сделка должна иметь обеспечение в надежном металле. Сто тысяч монет, а лучше слитки в тот же вес. Поскольку ты высший, вряд ли возникнут сложности с превращением свинца и ртути… или что там у вас, тьмою рожденных, в ходу?

Пока Кортэ говорил, тело Виона очередной раз сникло, ничком сползло в траву. Пришлось быстро качнуться вперед и подхватить несчастного под локти, чтобы тот щекой не угодил на горячие угли. Ткань одежды Виона на плечах и спине была насквозь мокрой от пота, дыхание —кашляющим, мучительно затрудненным.

Кортэ вспорол ткань и освободил Виона от рубахи, протер его спину краем плаща и завернул тело потеплее, укутал. Бас не проявлял себя. И, по мнению Кортэ, должен был вернуться нескоро. Кто бы ни прикрывался личиной «высшего», он, судя по разговору, был существом из плоти, далеко не всемогущим. Кортэ усмехнулся, чувствуя, как остатки суеверного страха уходят, как крепнет злость.

Спину и руки Виона свела судорога, предшествующая явлению Баса. Снова тело грациозно расправило плечи и гордо вскинуло голову. В тенях под ресницами накопился нездешний мрак.

– Утром четвертого дня от сего разговора будь в столице, в гостерии «Сизый голубь». Договор доставят туда, владелец тебя знает, сам подойдет. Ты получишь гарантии. Золото будет подготовлено. В слитках, без клейма, взвешенное надежными людьми и разложенное по сундукам.

– Поверенный, три свидетеля, – алчно засопел Кортэ, вцепившись в плечо Виона и торопливо уточняя условия сделки. – И еще: никаких клятв тьме и еретических ритуалов. Прямым нанимателем должен выступать человек, чья репутация безупречна. Я – Кортэ, и я уважаю себя, со швалью не знаюсь.

– Помни, с кем говоришь, – угрожающе зарычал Бас.

– Огради меня Мастер, – искренне ужаснулся Кортэ, сотворил знак стены и тяжело вздохнул, щупая оберег на шее.

– От меня нет спасения и в оплоте маджестика, я – высший, это истина, – захрипел Бас.

– Да вижу, вижу, что тебя… Вас и молитва не страшит, и оберег мой не унимает, – испуганно зашептал Кортэ. Покосился на тусклые угли. – Но я не желаю быть равным с мальчишкой. Не намерен дольше четырех дней оставаться с ним рядом, он жалок, с моим наймом польза от него иссякнет. А, пожалуй, зачем его лечить, кормить и тащить в столицу? Перережу горло, пусть Вион отправляется в пустоту и ждет нового воплощения. Мне есть за что мстить.

– Только я решаю, кто из слуг может покинуть мир, – взревел Бас.

Пустота сделалась глубока и мучительно-близка, звезды потускнели, воздух уплотнился, едва годный для дыхания. Кортэ без раздумий уткнулся лицом в траву, уже тронутую утренней росой, и завизжал. Он старательно, меняя тон и всхлипывая, выл и молился, пока чуждая тишина не иссякла, впитавшись в сумерки.

Едва привычный мир восстановился, и слух нэрриха смог воспринять голос родного ветра, Кортэ выпрямился, огляделся. Испытывая смутное похмелье, он нетвердыми руками разворошил вещи Виона, подхватил топорик и бегом бросился за дровами. Работа помогла согреться, выгнала из тела вместе с потом мерзостное послевкусие опасной ночи…

Скоро жаркий костер рдел и потрескивал. Распоротая рубаха Виона и прочие его вещи, наспех выстиранные в ближнем ручье, сохли на палках. Тело младшего нэрриха было старательно растерто влажной тряпкой, а затем сухой, до красноты и жара кожи. Вион оказался завернут в плащ и конский потник, уложен у огня. Но даже так он не обрел покоя, то и дело постанывал во сне, похожем на навязчивый, утомительный бред тяжелобольного.

Кортэ присматривал за костром, жевал веточку и щурился, в подробностях восстанавливая в памяти разговор с Басом. Не вызывало сомнений присутствие загадки самого отвратительного и хищного толка. То, что вцепилось в Виона, было реально – и угрожающе непостижимо. Помимо жуткой нездешней сущности – Баса – в заговоре, очевидно, имелись люди. Они нашли, как пока что решил Кортэ, способ вызвать тварь, подчинившую Виона. У последнего сама основа жизни нэрриха – его раха, прядь ветра, – была угнетена и несвободна в результате согласия на некий договор. Но едва ли люди, вызвавшие чудовище, понимали до донышка глубину и природу своей и чужой власти. Кто скажет: они ли хозяева? Кортэ снова и снова обдумывал разговор и начинал всерьез сомневаться в самостоятельности человека, сокрытого за рокочущим басом.

Когда угли стали пеплом, а мысли утонули в сумерках усталости, Кортэ последний раз проверил, надежно ли укутан Вион. И сам улегся отдыхать, подмигнув бледнеющему востоку. Нынешней ночью, полученными сведениями и своим поведением Кортэ был вполне доволен. Сон пришел сразу и оказался неплох: старый Убальдо шагал по широкой каменной лестнице все выше, ругался сквернейшими словами и пинал расставленные по сторонам пустые сосуды. Глина, камень, стекло, звонкая медь, певучее серебро с каменьями и чеканкой – все сыпалось вниз, испуганно бренчало и гудело, а затем пропадало в пуховых облаках у подножия лестницы… Служитель ордена Зорких поднимался и поднимался, камни его лестницы были крепки. Плечи старца постепенно расправлялись, а голос приобретал зычность, настораживающую даже небеса.

Когда Кортэ проснулся, негромкое звяканье не пропало, в отличие от смачной – заслушаться можно – ругани Черного Убальдо, сгинувшей вместе с остатками сонливости.

Вион сидел у костра и помешивал кашу, спасая завтрак от пригорания. Вид у молодого нэрриха был голодный, жалкий, но не безнадежный, поскольку он интересовался пищей, принюхивался и облизывался. На Кортэ, почти лысого, ощетиненного смешной рыжеватой небритостью, Вион поглядывал иногда и искоса, не решаясь беспокоить.

– Вроде бы сегодня обошлось, – осторожно предположил Вион.

– Как же! Обгадился ты крепко, когда хапнул наживку. Теперь ничего не обойдется просто так, не надейся, – прямо сообщил Кортэ. Резко сел. – Ну на кой ты мне сдался? Дел по горло, а ты в это вот самое горло вцепился пиявкой.

– Прости…

– Второй раз? Как ты себе представляешь это? Засранец ты, а я вроде мамки, вынужден пеленки менять и сказки сказывать, – огорченно признал Кортэ и принял свою порцию каши. Быстро уничтожил пищу, кивнул. – Нормально, но меда ты пожалел.

– Сколько было… Скажи, а что я делал ночью? Уже год я понятия не имею, что творю, когда угаснут все звезды.

– Сегодня ты трепался, врал и обещал мне золотые горы, – хмыкнул Кортэ. – Знаешь, ты не безнадежен, я это говорил?

– Да.

– Как я думаю, будь ты дерьмо полное, эта дрянь уже схарчила бы тебя. Но вы с ней не одно и то же. Она взяла посильное и не смогла выжрать остальное. Как говорил Убальдо? Нет в твоей душе достаточно большого и вовсе пустого сосуда, годного вместить непроглядную тьму в её нынешнем виде, неразбавленном. Значит, убивать тебя пока не за что. Надо спасать. Если ты сам того желаешь.

– Желаю, – подтвердил Вион. – А кто такой Убальдо?

– Наш с тобой личный святой, – хмыкнул Кортэ. – Если б не он, лежать бы одному из нас у этого костра с перерезанным горлом. Потому что тьма сильна, но и мой страх поначалу был не слабее… Пока я не понял, что дрянь не читает мои мысли и даже не знает того, что ты рассказал мне вечером. Значит, она не всемогуща и вдобавок отделена от тебя. Ты не ведаешь, что она творит ночами, но и ей не легче: она понятия не имеет, что ты делаешь днем.

– Хоть так, – осторожно улыбнулся Вион.

– Именно, или я вовсе уж влип, и ловушка не по моим силам, – раздумчиво предположил Кортэ, изучая глаза Виона – темные, но вполне обычные, отражающие блики рассвета. – Ночами тебя скручивает крепко. Знаешь, сперва я струхнул, решил: тьма явилась за мной и тянет в сети, взвесив мои грехи. Эта тварюка басила и стращала, да еще и родной ветер не вздохнул ни разу, словно помер. Но потом… Я затеял торг. Гниденыш поддался, как дешевый лавочник. И вот в чем я после разговора уверен, по порядку… Он – тот, кто заодно с Басом – не гранд, не служитель и не дон, а всего-то шваль из торговых. Он распоряжается немалыми деньгами и имеет в деле интерес. Он страшится происходящего не меньше, чем я. И, пожалуй, желает заключить найм с обманом тех, кому должен служить. Потому что сам, повторю, перепуган до судорог. О золоте он говорил, как ростовщик. Обо мне наслышан, даже опасается – вежливо так, настороженно и с надеждой… Если сдержит слово, если его самого не прижмут, впереди у тебя, малыш, три-четыре ночи спокойного сна. Пока все.

– Ты столько узнал за ночь, – поразился Вион, взирая на Кортэ с детским восторгом.

– Где черти носят Оллэ? – вопросил Кортэ розово-синие небеса, почти надеясь в ответ разобрать ругань Убальдо, мысленно причисленного к самым толковым святым.

– Он шел на север, когда я отстал, – неуверенно сообщил Вион, собирая вещи и свистом подзывая коня.

– Не свисти, и так денег нет, – поморщился Кортэ, щупая кошель. – Черт! Сто тысяч в слитках… Прилично. Как бы мне сообразить: у кого в столице лежит в подвалах эдакое сокровище, да не одно, не последнее?

– Вы поедете верхом, учитель? – вжимая голову в плечи, уточнил Вион.

– Кортэ, – усмехнулся рыжий, хлопнул коня по шее и зашагал к дороге, не сделав попытки занять седло. – Ну, надумаешь льстить, зови меня, как я звал Ноттэ, полным именем родного ветра, то есть – Кор… Так меня никто не зовет. Знаешь, я, черт меня дери, тщеславен, этого греха уж вовек не избыть, сам вижу. Учить тебя я не намерен. Гнать – тоже. Сегодня идем без спешки, но и без привалов, я буду думать. Это для меня трудно, голова трещит… Но иначе нельзя. Так, начнем. Что мы знаем о семье Коннерди? Ну, их денежки я учесть способен, ста тысяч в живой монете там и близко нет, но к ним благоволит кое-кто жирнозадый, и если пройтись по окружению…

Глава 3. Семейные ценности

Сборы в дорогу оказались занятием на редкость утомительным и неприятным, ничуть не похожим на мечту покинуть город налегке, тихим утром.

В первый день приготовлений к отъезду дом сделался тесен, сундуки и короба захватили все пространство, а беготня слуг, причитания Челито и собственная неспособность отличить полезное от ненужного привели плясунью в настоящее отчаяние. Прежде Зоэ никогда не удавалось накопить много вещей и это – теперь она убедилась – было замечательно и правильно. Стоит добавить, что среди общего переполоха в последнем незатронутом вихрем сборов кресле безмятежно восседал Альба и играл на виуэле.

Невозмутимость названого брата казалась поистине нечеловеческой. Челито иногда срывался и, отказавшись от привычки не замечать присутствие нэрриха, распекал нелюдя на все лады, требуя принять участие в делах. Альба каждый раз откладывал виуэлу в сторону, молчал, внимательно слушая все доводы, попреки и угрозы старого моряка, кивал – и снова принимался за прежнее, едва Челито выдыхался и уходил.

– Аль, ну ты что! Он ведь всерьез обижается, – ранним утром третьего дня Зоэ укорила Альбу, все же решив встать на сторону деда.

Еще бы! Сборы достигли размаха губительнейшего из штормов: волны сундуков и коробов потекли к каретам, голоса прислуги рокотали, как шум прибоя, пена ругани все гуще приправляла жутковатое действо. Люди бегали туда и сюда, кряхтели с грузом и просто так, размахивали руками и давали советы, роняли тяжелое с грохотом, размашисто таранили углами сундуков стонущие дверные косяки. Дед кричал во весь голос, чувствуя себя толковым боцманом при плохой команде, собранной из портовой швали.

– К тому же сам видишь, безумие у нас полнейшее, – добавила Зоэ, не дождавшись ответа. – Ты уж хоть делай вид, что собираешься… Аль! Ты слушаешь?

– И стараюсь не сойти с ума, – улыбнулся нэрриха, снова трогая струны.

Ну как тут не сойти с ума? Прибыли новые указания от королевы, доставили несколько заказанных еще до переполоха и совершенно не нужных платьев, посол Алькема явился и лично подарил плясунье, покидающей столицу, достойного скакуна. Теперь облачно-перламутровый конь азартно обдирал последние цветки с многострадальной клумбы перед окнами комнаты Зоэ, а слуги обходили дальней тропкой подарок о четырех копытах, поскольку некоторые уже убедились в его отвратительном норове. Сам посол так впечатлился зрелищем сборов, что сел прямо на ковер у кресла Альбы… и предложил нэрриха спеть на два голоса.

– Да вы издеваетесь, – отчаялась Зоэ.

– О, прекраснейшая из сердитых девушек, – улыбнулся посол, – не стоит так серьезно принимать происходящее. Состоятельные люди умеют торопиться столь медленно, что лишенным бремени имущества их повадки не понять никогда. Увы, теперь ты богата, ты любимица самой королевы. Терпи…

– Но Абу! – возмутилась Зоэ, пробравшись поближе к гостю через нагромождения вещей. – Вы могли бы с Альбой тоже как-то заняться… Помочь.

– Суета недостойна мужчины, – с веселой и показной надменностью шевельнул рукой посол. – Иди, тебе не понять.

– Уйду и стану молчать. – Пригрозила Зоэ, глядя на нэрриха.

– Зоэ, я более года сватаю мою прекрасную сестру за племянника Бертрана Барсанского, – посетовал Абу, спасая приятеля от назревшей ссоры. – Два года прошло от первого осторожного разговора о браке… и мы почти близки к тому, чтобы начать обсуждение всерьез. Моя сестра, возможно, еще не поседеет и не лишится зубов, когда мы задумаемся о подписании договора. Герцог за это время успеет трижды жениться и овдоветь, поскольку я неплохой лекарь, но ради семьи готов вспомнить и рецепты ядов.

– Ты ужасный врун, – хихикнула Зоэ, подходя ближе и с огорчением глядя на полноватого улыбчивого южанина, друга Ноттэ и Альбы, и, может быть, вообще самого лучшего после Челито человека в столице.

– Сядь, и тогда мы напоследок споем на три голоса, – Абу похлопал по ковру рядом с собой. – Я буду тосковать без вас. Столица стала скучна уже весной, когда орден Зорких взялся рьяно искоренять ересь. Теперь нам, иноверцам, ночами приходится после заката сидеть при закрытых наглухо дверях и заложенных окнах. Лишившись вашего общества, я превращусь в путника, сохнущего в пустыне без глотка живительного общения… Увы.

– Но ты не возвращаешься домой, – отметила Зоэ.

– Я сын эмира Алькема, пусть и не старший, – тихо и грустно сказал Абу. – Пока я здесь, мир на юге имеет хотя бы малое и шаткое основание. Одни полагают меня заложником, иные – послом, кое-кто дома – предателем, но все же мы не переходим грани, незримой, но весьма опасной. Те, кого в Эндэре именуют псами войны, теперь весьма голодны…

– Ой, ну конечно! – всплеснула руками Зоэ и заторопилась, вспомнив важное. – Мы ведь не уедем прямо теперь?

– Не ранее обеденного времени, – предсказал Абу, осмотрев комнату. – Иногда я думаю: влюбленные юноши воруют девушек исключительно для сокращения срока на сборы в дорогу…

– Тогда я быстро, я успею, – пообещала Зоэ и торопливо пробралась к окну.

– «Твой стан в тумане шелка» или сперва «Взгляд газели»? – предложил на выбор Альба, подстраивая виуэлу и не обращая внимания на названую сестру.

Ответа посла Зоэ уже не слышала. Она привычно выпрыгнула в сад через низкий подоконник. Хлопнула по шее дареного коня, поощряя разорение цветника, подобрала юбку – и помчалась босиком, ныряя в знакомые бреши зеленых изгородей.

Дон Эппе нашелся именно там, где и следовало ожидать. Еще вчера слуги шептались, а Зоэ разобрала: Эспада изволил гулять преизрядно, вернулся поздно вечером с распоротой рукой, был весь грязный, заляпанный кровью – а вдруг и не своей? Пойди спроси, когда королевский пес мертвецки пьян и вдобавок опасно, неразборчиво зол: взял да и занял покои для отдыха стражи. Сперва дона Эппе пробовали усовестить и выдворить в его собственные комнаты, но выслушав мнение Эспады, не содержащее ни единого принятого в приличном обществе слова, кроме «идите» – повздыхали и ушли, сберегая здоровье, а может, и жизнь…

Близ захваченного Эспадой зала и теперь уныло вздыхали два стражника, прислушивались, переминались – но войти не пробовали. Увидев Зоэ, посветлели лицами, поклонились.

– Вас-то они изволят слушать, – осторожно начал один.

– Сказали бы вы им, негоже чужое-то жилье в конуру превращать, значит, – раздраженно добавил второй.

– Уж так не говорите, – испугался первый.

– Рэй! – попробовала Зоэ перекричать обоих. – Ты как, в уме?

– Н-ну, даже почти трезв, – хрипловато буркнул знакомый голос из полумрака за окном. – Скажи недоумкам, пусть убираются. Я намерен стрелять по всему, что движется, проверяя, не дрожат ли руки. Тут два лука и вроде, арбалет еще где-то.

Стражники хором охнули и дружно сгинули, сочтя место опасным, а дона Эппе – далеким от протрезвления. Зоэ села на подоконник, недоумевая, отчего именно тут он устроен высоким, неудобным? Пришлось прихватить юбку и одним движением перебросить ноги в зал. После улицы внутри оказалось темно. Плясунья немного посидела, привыкая к полумраку, и осторожно пошла вглубь по холодному мрамору, почти на ощупь, натыкаясь на скамьи и моргая, щурясь – но все же слишком медленно привыкая к густой тени, смешанной с едким дымом погасшего очага. Пахло – и это было странно – не перегаром, а прогоревшим камином и чуть-чуть – старым потом. Уткнувшись в длинный стол, Зоэ огляделась увереннее и кивнула Эспаде.

– А я сегодня уезжаю. Вот, решила попрощаться. Абу, и тот уже скучает. Вдруг и ты тоже? Ума не приложу, как ты один останешься чудить? Без меня, Альбы, Кортэ… – Зоэ замолчала, хмурясь и с недоумением отмечая бледный, совсем безрадостный вид Эспады. – Рэй, что-то случилось? Тебе плохо?

– Мне уже год плохо, – скривился королевский пес. – Да, как раз дней десять тому назад исполнился год… Сядь. Хоть тебе могу рассказать. Ты права, кому ж еще? Я обязан королю жизнью. Десять лет назад он, тогда еще совсем мальчишка, прискакал со своими людьми и спас всех, кого еще не успели прирезать в доме семьи Эппе… То есть меня и трех слуг. Мой род не из самых старых и знатных, за отцом была дурная слава, поговаривали, что он обучает клинку и ножу наемных убийц, а не только благородных донов. Не знаю… Не хочу знать.

– Рэй, – Зоэ прошла мимо стола до самого его торца, погладила Эспаду по руке, отодрала засохший, жесткий от крови рваный рукав и охнула, быстро огляделась, выискивая воду и прочее нужное. – Ты бы хоть рану перевязал.

– Царапина, – презрительно поморщился дон Эппе. – Я королевский пес, я служу не за деньги… Он не позволил разорить дом и не допустил обвинений явных и тайных, суда черных и присутствия чернильных городских крыс, готовых раздеть покойника в гробу, требуя с опального мертвого дона по наспех выдуманным долгам… Такое не забывается.

Зоэ нашла подходящие емкости, тряпки. Принесла, поставила на стол, разложила. И занялась раной, вовсе не похожей на царапину. Эспада смотрел в пустоту, молчал и, кажется, не замечал ничего вокруг. Зоэ закончила перевязку, с сомнением осмотрела свою работу. Намочила новую тряпку, сунула Эспаде в ладонь.

– Умойся. Водички вот выпей, холодная.

– Смешная ты, заботишься, – безрадостно отметил Эспада, послушно протер лицо и бросил тряпку на пол. – Обо мне никто не заботится… Некому. Иди, я рано протрезвел, ничего более я не стану рассказывать. Пора тебе.

– Ты приезжай, ну, навещать… – попросила Зоэ. От жалости защемило сердце, и она осторожно погладила Эспаду по волосам. – Пропадешь без нас. Если я не запрещу тебе напиваться, ты вообще трезвый дня не проходишь. Приезжай.

– В женскую обитель? – в голосе Эспады обозначилась насмешливая заинтересованность. – Н-ну, туда скорее впустят вежливого черта, чем меня, даже и трезвого. Грехи чертей малопонятны и сокрыты в тени тонких намеков, мои же грубы и видны всякому. Зоэ, иди. Не трави душу.

– Тебе надо поесть, я сейчас найду хоть кого или сбегаю на кухню, – Зоэ забеспокоилась всерьез, отмечая густоту теней под глазами, провалы щек и тусклость глаз. – Рэй, ну хочешь, я вина принесу… крепкого.

– Пробовал, не помогает, – усмехнулся Эспада. Покосился на Зоэ чуть более осмысленно. – Ладно… Не вышло по-умному, признаю. Тогда уж будет, как будет. Пожалуй, тебе и впрямь пора, идем, провожу. Говоришь, еретик засел у вас?

– Который? Абу?

– Мирза Абу, – кивнул Эспада, поморщился, рассматривая перетянутую тканью руку. – Пусть глянет мою царапину.

– Царапину? Да там кость видна! – возмутилась Зоэ, подбирая с пола перевязь с тяжелой саблей и парой ножей. – Вот хорошо ты решил, идем. Абу полечит тебя. Ой, да ты только сидя трезвый…

Эспада захохотал, тяжело опираясь на стол и норовя подняться на непослушных ногах. Постепенно он переупрямил и хмельную голову, и ленивое тело, и побрел к окну, распихивая башмаком бутыли и черепки, спотыкаясь, бормоча разнообразные проклятия довольно тихо и невнятно. Зоэ тащила оружие и сопела от возмущения. Эспада упал в окно, зарылся лицом в траву и переполз в парк, поминая лишенные святости части тела блаженного Мануэля, загаженный первый камень и самого патора, «блюющего мозгами». Зоэ сокрушенно вздыхала и неслышно, одними губами, шептала извинения для блаженного и даже патора, смаргивая слезинки. Ей было жаль Рэя, одинокого настолько, что и поругаться-то всласть не перед кем…

– Прекрати, твои оправдания не залатают моих грехов, – трезво и серьезно велел Эспада, щупая жалобно похрустывающий древесный стволик.

Он с трудом встал в рост, встряхнулся и побрел вперед – то есть в целом направление угадывалось, хотя тропинка вытаптывалась прихотливая, узорная. Постепенно свежий воздух и движение делали свое дело, изгибы спрямлялись, а скорость шага увеличивалась.

– Клянусь седалищем мученика Хосе, – весьма вежливо удивился дон Эппе, выныривая из низкого лаза в зеленой стене, обрамляющей полянку. – Эта лошадь достойна канонизации более, чем многие люди.

– Абу подарил, – сообщила Зоэ, глотая теплый комок гордости, щекочущий горло. – Это теперь мой конь.

– Ясно, – отозвался Эспада. – Принеси-ка вина, мяса и еще чего найдешь, но пожирнее и побольше. Вряд ли я ужинал, зато припоминаю все яснее: обед меня подло покинул еще до заката, и было это где-то возле дворцовой стены. Надо восполнить убыль.

– Сейчас, – пообещала Зоэ, с сомнением рассматривая дом, гулкий и осиротевший.

В распахнутости темных окон чудился страх перед неизвестностью грядущего, а слуги с вещами сновали – вроде крыс, покидающих корабль в его последний час. И только из спальни по-прежнему спокойно и уверенно лилась музыка. Как будто там и есть главное место: капитан ведь не оставит корабля в самый трудный миг.

Кухня, как и опасалась Зоэ, выглядела исключительно пустой. В подвалах тоже не нашлось ни единой палеты, ни единого бочонка с вином. Как обычно, отъезд дал многим возможность поживиться. Переменить гнусного порядка нельзя, а если так, стоит ли тратить силы на раздражение? Зоэ топнула ногой, тихо и старательно повторила подслушанные только что у Эспады слова – про части тела блаженного и седалище мученика. Хихикнула, пообещав себе позже замолить небольшой грех сквернословия, так славно излечивший от гнева, куда более тяжкого на весах деяний и помыслов… Успокоившись, Зоэ быстро прикинула, где ближайшая кухня или кладовая, способные выделить ей, голодной королевской плясунье, корзину с дорожными припасами. И побежала со всех ног.

– Вы не одеты в дорогу?

Хлесткий, как пощечина, выкрик вынудил Зоэ остановиться. Она обернулась, кисло улыбаясь и не тратя себя на кивки или приветствия. Аделия де Виль, среди слуг прозываемая доньей Уксус, торчала посреди дорожки, как пика. Такая же тощая, такая же несгибаемая и воинственная.

– Её величество прислали вам платье, подобающее для достойной девицы, которая следует в карете с известно чьим гербом, – слова маршировали ровно, чеканя кованные подошвы слогов-шагов. – Её величество прислали вам башмаки, веер и гребни для прически. Её величество помнили, что ваша простота, граничащая с дикостью, способна опозорить двор, запятнать честь и привести к скандалу.

– Ехать-то неблизко, – затосковала Зоэ, косясь в сторону кухни. – Я хотела корзину с едой попросить, а уж после…

– Зато идти – всего двадцать шагов. Вперед! – приказала донья. – Я лично прослежу, чтобы вы оделись подобающе. Эй, слуги, проводите эту наглую девку! И да, отправьте корзину с едой в парковый домик, передайте её тем, с кем порядочная девушка в одной комнате и находиться не должна, о чем прямо было сказано её величеством.

Зоэ почувствовала себя последней живой еретичкой в крепости, захваченной воинственными служителями ордена Зорких. Её окружили люди в черном и молча, сосредоточенно повели на казнь. Спорить было невозможно: с доньи Уксус станется приказать выкрутить руки.

Аделию де Виль боятся до икоты все женщины двора – равно и старухи, и девицы, и даже неразумные младенцы, еще тянущие ручонки к материнской груди. Недоброжелатели шепчутся: наемная армия короны приобрела бы немало, поступи баронесса де Виль на службу и займись она порядком в казармах… Увы, донья изводит двор. И дважды увы: королева благоволит чудовищу в черном, именуя Аделию «моя милая садовница» и дозволяя создавать из двора подобие организованного, тщательно прополотого цветника. Будучи главным сорняком в упорядоченном розарии, Зоэ поежилась и вздохнула: опала не так весела, как казалось. Еще вчера можно было хмыкнуть и убежать от доньи Уксус. А сегодня… Стоит ли огорчать Изабеллу и устраивать мерзкую ссору в последний день? Слуги шепчутся: её величество снова ждет ребенка, а потому раздражительна и даже гневлива. Ей весьма часто бывает плохо, ну зачем давать повод к мрачному настроению, оставлять о себе дурную память?

– Бедная королева, – Зоэ поплелась под охраной туда, куда велено. – Я-то скоро уеду, а ей каково?

Одевание прошло быстро, новый наряд оказался ожидаемо отвратителен: тесный корсет, глухое черное платье, темный кружевной платок, покрывающий гладко убранные волосы. Веер – и тот черный, маленький, неприятно пахнущий травами, якобы изгоняющими тьму.

– Лучше бы блох гоняли, – прошипела Зоэ, с тоской понимая: Эспада сидит голодный и ему, пожалуй, все хуже. И попрощаться уже не получится.

– Не умничайте, – проскрипела донья Уксус. Усмехнулась. – Накормят пса, столь недопустимо ценного для вас. Какое падение нравов! Незамужняя девица босиком бегает к взрослому распутному мужчине и машет юбками так, что колени видно. Некоторые говорят: и не только колени.

– Некоторым надо бы язык свой пожалеть, пока цел, – хмыкнула Зоэ, не сомневаясь в Эспаде, Альбе и прочих своих родных.

Донья Уксус на миг позволила губам изобразить подобие улыбки. Затем закашлялась, и сперва Зоэ подумала: прячет смех, не каменная ведь она… Но Аделия побагровела, уронила веер, откинулась в кресле и задышала тяжело, с хрипом. Подбежали слуги, засуетились. Зоэ покачала головой: вот до чего доводят людей извечная кислость вида и неприязнь к нормальной жизни, без маршей и окриков. Себя эта Аделия засушила, и прочим не легче. Даже заходясь кашлем, баронесса не забыла сделать жест, требующий проводить опальную «куколку» и не оттягивать отъезда ни на миг. Слуги уложили любимое платье плясуньи в ларец и повели Зоэ короткой боковой тропкой.

Герба на карете Зоэ не приметила – дверца была уже открыта. Челито суетился, пересчитывал вещи и охал. Еще он ругался, журил всех вокруг, по-прежнему ощущая себя важным, гордо держал голову и хлопотал шумно, напоказ. Зоэ юркнула в тень кареты, принюхалась к пыли штор, чувствуя себя тусклой и зажатой, а потому несколько потерянной и на редкость покорной. Старый моряк неодобрительно погрозил пальцем кучерам, снабдил последними указаниями лакеев и тоже устроился на гобеленовых подушках. Дверца хлопнула, кнут свистнул – и поездка прочь из столицы, приготовляемая почти три дня, все же началась, не давая и намека на ожидаемую свободу.

– Дедушка, а где Альба?

– Поздно спохватился, нелюдь, теперь вона – пожар у его, носится, криком кричит: вещи не собраны, – мстительно усмехнулся старый моряк. – Слугу прислал, велел сказать, что сам догонит чуть погодя. Все они на один лад, бестолочи. Грязь да ересь снова в наше окно полезла, как тут без выпивки, без болтовни и проволочек? Коня смотрят, подвигами хвастаются, оружие друг у дружки выпрашивают в обмен – ну, навроде на память. Капитан наш был туточки, так они и славного дона де Льера к себе вызвали. Хоть так, дон Вико строг и в отплытии толк знает, он всех их наладит к делу. А дело-то наше – важное.

Зоэ уныло кивнула. Спорить с дедушкой не хотелось. Мрачные мысли одолевали, пыль со штор заполняла карету… Нет сомнений, опала будет нескончаемо тянуться в глуши. Там жизнь померкнет, серая тишь повседневности затянет окна паутиной, тоска и пресность покроют лучшие воспоминания плесенью горечи. Черные одежды, долгие молитвы, шепчущие голоса, природа – и та по нитке выстроена, замерла навытяжку частыми рядами виноградных лоз больших обителей и малыми, строгими квадратами огородов при скромных жилищах.

– Тоска, – вслух посетовала Зоэ.

– Девице на выданье тоска полезна, – со значением усмехнулся дед. – Вознаградится она, так и королева сказывали.

– Что? – Зоэ вздрогнула, насторожилась, внимательнее глянула на слишком уж опрятного и даже нарядного Челито. – Дедушка, ты говори толком. Где Альба? Что происходит?

– Смотрины у нас, – старый моряк высказал главную тайну громким шепотом, сияя от гордости. – Королева, добрая душа, в милости великой тебя не оставила и оступившуюся, уж не абы кому сосватала.

– Стойте!

Зоэ застучала в дверцу, потом в переднюю стенку, сполна понимая бесполезность попыток воспротивиться происходящему. Но и молчать, соглашаться – никак нельзя!

– А ну, стойте! Дед, что ты говоришь… Альба бы никогда не позволил. И тебе грех, ты ведь знаешь, я того не желаю!

– Девицы обыкновенно пользы жизненной сперва не понимают, страх застит им глаза, – отметил Челито, рассуждая громко и перекрывая крики и ругань Зоэ. – Покуда нелюдь вытрясает дурь свою, покуда он разыскивает струны да записи песенок, мы все и уладим. Сама Изабелла Атеррийская приняла мудрое решение, исполненное щедрости и доброты к тебе, внучка. Не за купца или лавочника отдает, а за человека знатного, достатком не обиженного. Что твой нелюдь в жизни понимает? Каков его доход? А дети пойдут – чем их кормить, в какие такие песенки-стишки обряжать? То-то и оно… детям надобен теплый дом. Еще имя, положение. Все у тебя будет наилучшее, по первому сорту. Все сладится, вот уж рад я, внучку-то пристрою правильно. Расстараюсь, точно как велено. По-людски, по уму.

Зоэ еще раз дернула дверцу – не поддается. Угрюмо усмехнулась, тронула широкие переплеты окон: не рамы – решетки… Кричать бесполезно, плакать нет смысла, да и не умеет она этого. Бояться не получается. Остается думать.

– Дед, а прав был Рэй, – зло и спокойно выговорила Зоэ, больше не жалея старого моряка. – Не родной ты мне. Сирота я, предал ты нашу семью. Мой родной отец отдал меня за серебро злому нэрриха Борхэ. Тогда батюшка тоже о пользе говорил, а сам на денежку глядел. Борхэ после врал, обещал мне защиту, но отдал морю – по злобе… Твоя-то польза в чем?

– Зря ты так, деточка, – до дрожи губ огорчился Челито.

– Дед, тебе сама королева все сказала? Прямо она, наша Бэль? Не верю, она обещала, что так со мной не поступит. Тут все подстроено, понимаешь? Очнись, меня украли! Ты сейчас предаешь и меня, и королеву. Ты помогаешь её врагам.

– Письмо от её величества имеется, – уперся Челито, делаясь строже и копя обиду. – С печатем.

Зоэ застонала и уткнулась лбом в оконную раму. Бесполезно. Дед всегда, с первого дня знакомства, был человеком замечательным, но в упрямстве мог потягаться с Кортэ, это знали оба и потому ладили худо – но все же ладили, подспудно уважая чужую несговорчивость.

Кони шли резво, грохот подков и колес бурливой волной шума катился по узкому руслу улочек, опережая карету и разгоняя с дороги любопытных. Вот проехали университет, свернули вниз, к площади Филиппа, еще раз повернули – не хотят показываться на главных улицах? В глухом, без единого оконца в стенах домов, переулке поехали совсем тихо, затем встали. Дверца с той стороны, где сидел Челито, приоткрылась, дед выпрыгнул, Зоэ метнулась – но опоздала, прижалась к решетке окна. Увидела, как Челито передает конверт «с печатем» рослому мужчине в темном плаще. Как тот кивает и хвалит за исполнение королевской воли.

– Они ведь убьют тебя, деда, – шепнула Зоэ, сполна осознав, во что ввязался старик, так и не разобравшийся за два года, сколь двуличен двор.

Челито пропал за каретой, стало страшно, словно она, Зоэ, снова тонет. И даже хуже: бояться за других куда тяжелее и больнее, чем за себя, теперь это понятно. Сердце ныло, затхлый пыльный воздух в карете казался глухим, не отзывался и не позволял окликнуть Альбу и его родной ветер. Хотя – Зоэ горько усмехнулась – чего там, воздух обычный. Это она – пустотопка, уже год, как не слышит ветров и не говорит с ними.

Дверца снова приоткрылась, мужчина в плаще быстро забрался в карету.

– Дон жених? – прищурилась Зоэ, отодвигаясь подальше.

– Его дон дядя, – улыбнулся прибывший, принимая насмешливый тон и рассматривая Зоэ, как недавно Эспада рассматривал породистого коня. – Неплохо, совсем неплохо. Не уродина, да к томе же плясунья. Её величество…

– И не дура, – буркнула Зоэ. – Не надо глупостей, я все равно не поверю. Не жаль вам племянника? Я ведь ему или сразу перегрызу горло, или потом, как только получится.

– Постараемся избежать столь досадного исхода брачной ночи, – пообещал дон, так и не назвавший имени. Стукнул в стенку кареты, дав знак к движению. Поправил темное кружево манжет, и отвернулся к окну. – Видишь ли, не стоит начинать дело ссорой. Мы можем договориться. Нам нужны ты и твой брат. Если убедишь его не перечить и ехать с нами, дав слово исполнять ряд правил, выгодных тебе. Прочее тоже уладится наилучшим образом. Если нет… Ты хоть понимаешь, что такое по-настоящему стать добычей, к тому еще бесполезной?

– А вы понимаете, что такое стать врагом всех нэрриха, к тому еще обремененным родней и средствами, которые можно потерять? – усмехнулась Зоэ.

– Давай начнём договариваться к нашей общей пользе, худшие исходы мы уже оговорили, – спокойно предложил мужчина, скинул капюшон и сел удобнее, наконец-то отворачиваясь от окна.

– Мы едем на север, – отметила Зоэ.

– Когда сменим карету, прикажу закрыть окна, – пообещал самому себе похититель. – Зоэ, разве тебя не интересует титул графини без всяких обязательств по поводу брака, свобода от столицы и капризов королевы, признание за Альбой прав, равных с правами людей, то есть снятие с него клейма еретика и бездушного нелюдя? Подумай. Клинки Кортэ и Альбы – гарантия твоих прав, они остры и весомы. Но я найду ответные гарантии, мои слова не лживы. Начнем с этого вот письма, читай. Рука и печать самого маджестика.

– Дед Челито еще жив?

– Боже мой, какие детские глупости! Мы не звери, он жив и счастлив. Отправился в порт Касль, там его ждет родная семья, одумавшаяся жена и двое взрослых детишек. Как, он не сказал? А ведь знал о награде… Вот так бывает, люди умалчивают о важном, даже те, кому мы верим.

Зоэ прикусила губу, с сомнением приняла письмо, осмотрела печать. На деда, независимо от сказанного, не хотелось ни обижаться, ни злиться. Сколько мог он возиться с чужой девчонкой, сколько мог терпеть положение самого слабого и никчемного из её защитников? Правда, его никто не укорял… Но дед давно копил огорчение. И по семье он тосковал, вот уж точно.

Зоэ еще раз глянула на нового спутника и решительно сломала печать. Развернула письмо. Чернила дорогущие, буквы выведены так прихотливо и точно, как умеют их чертить лишь лучшие переписчики, известные до единого наперечет. Все они – гранды Башни и заняты в работе над текстами переводов древнейших книг. Синим и зеленым заполняет узоры заглавных букв гранд Кинто, личный поверенный маджестика. Его почерк Зоэ видела и запомнила, бумаги имелись в кабинете Изабеллы.

Письмо оказалось полным текстом священного указания – такие порой составляет маджестик, внося важные уточнения в тонкие вопросы толкования веры. В руках Зоэ было указание относительно нэрриха, коих предлагалось считать «душою наделенными и равными рожденным от матери и вскормленными соками веры истинной»… Сидящий напротив мужчина забрал бумагу и смял. Усмехнулся, глядя прямо в глаза Зоэ, медленно и спокойно порвал пополам, и еще раз, и дальше – в мелкие клочки.

– Есть еще одна, точно такая. Подпишешь, что следует – её огласят на всех площадях, и не только в этой стране, – уверенно пообещал он. – Поскольку ты умеешь читать, изучи сразу и вот такой текст. Начни обдумывать. Ты ведь не дура.

Зоэ ощутила, как по спине бежит холодок большого страха. Совсем не требуется море, чтобы утопить плясунью, угодившую в шторм дворцовых интриг… Тот, кто сидит напротив – игрок с опытом. Он сейчас играет с плясуньей, как с законной добычей – по своему усмотрению. По позе, тону, выражению лица видно: он тут победитель, уверенный в своей способности всегда оказаться правым и главным. При должном опыте можно вывернуть наизнанку любую истину, а если есть силы, сторонники, время – обратить в нужную сторону всякое решение. Эта игра, – с ужасом осознала Зоэ, – слишком велика в своих ставках. Из столицы воруют личную плясунью Изабеллы, и главное в ситуации именно то, что воруют – у самой королевы, вот кто страдает в игре, вот кто под угрозой!

По крыше что-то хлестко ударило, снова грохнуло, захрустело. Зоэ недоуменно поглядела вверх. Проследила блик, сбегающий бусиной света по клинку, и прикрыла глаза, до крови закусывая губу и стараясь не вскрикнуть. Человек напротив сидел все так же и смотрел все так же, но уже стеклянными мертвыми глазами. Длинный клинок прорубил потолок кареты, прошел голову насквозь и нанизал эту голову, как тыкву – на кол. Зоэ зажала рот обеими руками и отвернулась. Подбородок мертвого с хрустом вздернулся, не желая отпускать из плоти клинок, выдираемый вверх… Зоэ метнулась подальше от трупа, к самому окну. Она слышала теперь много звуков снаружи и все – жуткие, понятные. Едва ли кучер или лакеи выглядели сейчас иначе, чем этот дон, так и оставшийся безымянным для непослушной, всполошенной памяти. Кони зафыркали, всхрапнули и послушно перешли на шаг, а затем остановились. Дверца качнулась.

– Быстро, пошли.

– Рэй… Рэй, а нельзя было, ну, не так… – шепотом пожаловалась Зоэ, всхлипывая и помимо воли цепляясь за шею Эспады. Тот как раз подхватил плясунью на руку и оскалился от боли во вчерашней ране, да еще и с примесью свежей… вон, ткань рукава обильно промокла.

Королевский пес мельком глянул на покойника, сникшего на дне кареты. Было заметно, как Эспада сразу помрачнел.

– Можно и даже нужно, черт побери, – зло бросил дон Эппе, и сразу потащил Зоэ прочь, бормоча еле слышно.

Сперва не получалось разобрать слов, в ушах гудело, но постепенно Зоэ отдышалась.

– Не виноват же я, что протрезвел раньше, чем следовало. На кой ты только явилась? Зачем разбудила… Я спал, и, пока это было так, дрыхли и мои сомнения, и старые счеты, и новые долги. – Эспада рывком сбросил Зоэ с плеча. – Сама переставляй ноги, я устал. Н-ну, теперь бы надраться скотски, вот что было бы кстати.

– Рэй, а где…

– Куда послали, там и «где», – огрызнулся Эспада. – Быстрее. Черт… Кто ж знал, что он сам сядет в карету… Кто мог подумать, что я так окончательно и надежно не промахнусь? Бегом, н-ну!

– Кто он? – задыхаясь и ощущая, что сердце вот-вот выпрыгнет, охнула Зоэ.

– Труп он, – скривился Эспада еще злее.

Поволок дальше молча и грубо, вцепившись в плечо так, что о синяках Зоэ старалась даже не думать. Просто бежала, снова прикусив губу и чувствуя соленый вкус во рту. И все еще видя вместо мостовой и стен – белое мертвое лицо с распахнутыми, тусклыми глазами. Жизнь – это ветер дыхания, а карета позади была мертва, над ней копилась окончательная бездыханность. Проклиная себя и свой дар, Зоэ ощущала неведомое слишком отчетливо, не по-людски даже, и крепче закусывала губу. Зачем ей именно теперь – знать и чуять?

Эспада швырнул Зоэ к стене и загрохотал кулаком по дубовым воротинам. Выругался, добавил башмаком, гулко впечатал в ворота медное тяжелое кольцо украшения – ручку калитки. Еще раз выругался, прислонился лбом к створке и стал молча ждать, разобрав торопливые, испуганные шаги.

– Брат Кортэ? – уточнил голос по ту сторону ворот.

– Может, он тебе брат, – прошипел Эспада. – Но если эта девушка сей миг не перешагнет порог, или я тебя, чертов родственник, зарежу теперь, или рыжий чуть позже. Н-ну!

– Свят-свят, – ужаснулись за дверью.

В переулке стал копиться шум, Эспада оглянулся и скривился, удобнее перехватил саблю в левую руку, не пострадавшую в сегодняшнем бою. Калитка открылась, длинное испуганное лицо сэрвэда показалось в узкой щели, которую дон Эппе сразу расширил, пнув дверь со всей силы. Сразу же Рэй вцепился в плечо Зоэ и рывком бросил её к двери и вниз, коленями на мостовую. От удара на глазах выступили слезы, прокушенная губа заныла сильнее.

– А ну повторяй, – скороговоркой велел Эспада. – Я, девица Зоэ, на коленях молю братию и самого настоятеля обители Трехзвездия об убежище и заступничестве.

– … и заступничестве, – старательно повторила Зоэ.

– Да-да, понимаю, – мелко закивал унылый сэрвэд и шагнул в сторону. – Мы окажем это… заступничество. Брат Кортэ так бы сказал.

Зоэ почувствовала, как рука Эспады буквально вбрасывает её в ворота.

– Запирай, придурок, – прорычал дон Эппе.

Толстая новенькая створка без скрипа качнулась, солидно стукнул тяжелый засов. Зоэ охнула, вскинулась на колени, не ощущая боли в плече. Смаргивая слезы и не видя за ними ничего, Зоэ ощупала ворота, отрезавшие её от улицы… оставив Эспаду там, снаружи.

– Рэй, а как же ты?

– Багряные не дают убежища убийцам, – отозвался знакомый голос, снова привычный, спокойный. – Зоэ, не охай. Все хорошо. Н-ну, не вешай нос. Поверь, если бы я проспал, как и собирался, обернулось бы хуже… для меня. Жди Вико или Кортэ, и где только черти носят их обоих? Если не явятся до ночи, делай, что хочешь, хоть с настоятелем пляши, но из столицы сгинь до рассвета. Куда – не знаю… Оллэ бы найти, раз этих нет. Поняла? Точно поняла?

– Да.

– Все же ты – нечто, – рассмеялся Эспада. – Даже голос не дрожит. Знаешь, я всерьез думаю, что тебя стоило украсть не ради танца. Нам было бы нескучно.

Зоэ едва решалась дышать, с ужасом понимая, что там, за воротами, творится что-то совсем плохое, что уже к ночи у неё накопится немало поводов назвать дедушку Челито предателем очень и очень всерьез. Что Эспаде уходить некуда, да он и не пробует, а имя убитого, скорее всего, таково, что в лицо его полагается узнавать всякому, потому мужчина и не представился.

Каменные ущелья улиц гудели и грохотали, множа эхо чужой недоброй спешки. Все ближе и ближе… Потом стало тихо, слишком тихо, даже дыхание перехватило.

– Именем короля, – вполне ожидаемо отчеканил звонкий голос и чуть осекся. – Дон Раймундо Эппе? Вы? Но все же… Вашу рапиру… прошу.

– Саблю, придурок. Н-ну да, именем короля, разве я оспорю такое, – весело отозвался Рэй. – Идем. Держи вот… еще и ножи. Подставляй плечо. Чертовски жаль, что меня не задержали верховые, я бы охотно обменял оружие на место в седле.

Шаги удалились, на улице снова стало тихо. Даже слишком тихо – город все заметил и насторожился, зашуршал сплетнями, зашелестел слухами и домыслами. Зоэ кое-как, перебирая руками по воротам, поднялась в рост. Слезы высохли, осталось лишь мучительное, рвущее душу отчаяние.

Она обернулась, совсем как во сне – ожидая увидеть чудовище… а обнаружила за спиной чистый, без единой крохи сора на камнях, квадрат двора. В десяти шагах стояли несколько плечистых служителей в коротких, чуть выше колена, подобиях багряных ряс, носимых в паре с широковатыми штанами и дозволенных в ордене лишь тем, кого настоятель благословляет и предназначает для боя. У двух ближних мужчин не было кистей рук – у смуглого правой, у светловолосого левой. Стало совсем неуютно. Припомнилось: Кортэ два года назад в долине Сантэрии крепко не поладил со служителями, исполнявшими поддельный приказ прежнего патора. Позже рыжий нэрриха покаялся, был прощен и даже полностью оправдан, а затем даже принят в обитель… Но отрубленных рук это не прирастило на прежнее место.

– Идем, келья брата Кортэ пустует, – усмехнулся в соломенные усы служитель, лишенный левой руки. – Не думай дурного, все мы ждем нашего рыжего брата… как можно позже. Сие не мешает нам уважать его.

В ворота снова постучали, зычно велели именем короля открыть и выдать девицу Зоэ. Однорукий подмигнул Зоэ, рассмеялся и громко спросил, давно ли король получил от маджестика сан патора и власть над теми, кто жизнь свою посвятил Башне? С улицы тише и вежливее попросили не гневить бога. Во дворе расхохотались уже все собравшиеся, нестройным хором пообещали открыть ворота широко и всех еретиков привести к смирению и приятию веры истиной, а также и немедленному покаянию. За воротами потоптались, еще раз упомянули приказ короля – и более не давали о себе знать.

Однорукий ловко подгреб Зоэ под ладонь и повел через двор, показывая культей по сторонам и поясняя, что где находится, знакомя с братьями. Ткнул в балкон и велел поклониться настоятелю. На балконе было пусто, но Зоэ послушно поклонилась.

– Вот и правильно, – отметил однорукий. – Нет его с утра. Но если это станет известно, мы окажемся обязаны выдать тебя… Так что кланяйся балкону всякий раз, проходя мимо.

– Чудно у вас, – осторожно улыбнулась Зоэ.

– Нам нравится. Ты Зоэ, да? Которая приходится королеве любимой плясуньей.

– Да.

– Понятно… ну, значит так: посиди пока здесь, отдышись. Если что понадобится, найди меня, брата-исповедника Теодора, хотя лучше зови просто Тэо, так привычнее, без вычурности.

– Спасибо…

– Я поговорю с Паоло, – задумался однорукий. – Неудобно тебе в этом платье, душит оно. Пусть подберет рясу подлиннее и штаны… Поскольку безделье у нас строго запрещено для носителей ряс, изволь, как полегчает, явиться на кухню и вооружиться ножом для войны с дохлыми курами.

Однорукий прощально кивнул и удалился, без стука прикрыв тонкую дощатую дверь. Зоэ рухнула на низкий настил, заменяющий кровать и умягченный лишь тощим матрацем из старой, спрессованной соломы. Ноги-руки дрожали, а что творилось в голове, лучше и не задумываться. Хотелось бросив все, бежать к королеве и ругаться. А еще умолять и уговаривать.

Как могла Бэль – мудрая, коварная, склочная, злопамятная, и все же лучшая на всем свете королева Изабелла – допустить подобное? Как, если до сих пор выходило: она слышит всякий чих во дворце и за его стенами… И кто был тот смутно знакомый мужчина средних лет и невнятного облика? Перстень с синим камнем, приметный – и более в памяти ничего, лишь пустые мертвые глаза. Пыльные какие-то, и не черные, и не серые. Жив ли, цел ли Рэй? Где же Альба? Вот совсем не понятно: он-то должен явиться и все прояснить. Но рядом никого из родных. Нет даже Кортэ. От пустоты, внезапно возникшей вокруг, старый сон словно сделался явью, внятной и жутковатой. И еще душу жгло предательство Челито, выгоняющее злые мелкие слезы. Дедушка ведь делал, как лучше… Но почему за его ошибки теперь платит Рэй? И как помочь хоть ему, королевскому псу, не умеющему огрызнуться всего-то на одного человека, возомнившего себя – хозяином.

В дверь поскреблись, чуть обождали и просунули в узкую щель сложенные ровной стопкой одежды – тусклые, подобающие сэрвэду. Зоэ шмыгнула носом, старательно выговорила «спасибо», подумала, что сейчас Рэй не гордился бы ею, голос-то дрожит. Зато можно сбросить ненавистное черное платье, расстаться с пахучим веером, украшенным душеспасительными изречениями. Распустить волосы и снова, привычно, сплести в свободную косу, перехватив лентой.

Штаны пришлись впору, рубаха оказалась велика в плечах, но по талии её удалось затянуть и ловко попрятать излишки ткани в аккуратные складки.

– Курам – бой, – мрачно усмехнулась Зоэ, прекрасно понимающая, что более она никому не страшна.

До кухни удалось добраться, ни с кем не столкнувшись по пути: воины занимались вне главного двора, было слышно, как они гомонят, как в отдалении звенит сталь и стучат палки. Зоэ исправно поклонилась пустому балкону. Отметила: ворота по-прежнему закрыты, но возле них сидит на скамье сэрвэд. Похоже, кое-кто из братьев в городе, их возвращения ждут.

Главный повар обители имел две руки, хотя мелькали они так часто и ловко, что временами сходили за пять, а то и шесть: рубили, резали, разделывали, снабжали окружающих подзатыльниками и терли в пальцах специи. Зоэ подхватила кур, корзину и села в сторонке – щипать и потрошить. Дело было подзабытое, из детства, но привычное. Напоминало о жизни, оставшейся где-то вне времени, дальше, чем сны. Тогда рядом была бабушка, тогда мир казался прост, а дар плясуньи не обещал ни богатства, ни славы, ни угрозы для родных, ни предательства с их стороны. Малышка Зоэ выходила на пустой луг, её ножки крепко стояли на земле и ощущали теплую траву. Над головой цвело солнышко, мир глядел наивными синими глазами неба… Мир был частью Зоэ, а Зоэ – частью мира, потому и пляска плелась без усилий, текла в жилах, как кровь, жила и билась в такт с сердцем.

Рядом сел кто-то большой, и Зоэ вздрогнула, очнулась от воспоминаний. Тэо хмуро повел плечами, отобрал ощипанных кур, осмотрел и вроде бы остался доволен работой.

– Плохо дело, – честно сказал он. – Я послушал, что говорят в городе… Видишь ли, я ведь по рождению, еще до прихода в обитель, был не так-то и ничтожен. Сын благородной крови, к тому же от первого брака… Пока мама жила, я оставался первенцем и законным наследником, хотя и знал, что есть в другом доме ублюдок, прижитый папашей на стороне. Зато позже меня силой определили к служению, чтобы та женщина вошла в мой дом хозяйкой, а её сын получил все права, титул… Теперь мне предложили то и другое всего-то за одно пустяковое дельце. Надо выпихнуть тебя за ворота.

– Ты согласился? – почти безразлично спросила Зоэ.

– Нет… но пока и не отказался. Почему не злишься?

– У всех своя правда, я как раз сегодня поняла.

– В твоем возрасте рановато целить в святые, – вроде бы упрекнул Тэо. Помолчал и продолжил. – Я пробовал поговорить с кем следует. Не сложилось… Дона Витторио де Льера выдворили из столицы хоть и не под стражей, но и иначе увиденного не назвать, настолько плотным было сопровождение. Через слугу он смог передать мне, что все очень серьезно, что отплытие завтра по утру, и это самое позднее время. Пожалуй, мы поступим так. Режь волосы, сэрвэд Зефирий. Бери мула и иди-ка ты за зеленью на рынок. Еретик Абу тоже сулит мне золотые горы за пустяшную услугу. Гневом Кортэ вдобавок стращает, вот наглец! Мы потолковали, он одумался угрожать, прислал человека сюда, к воротам. Обещал в письме именем своего бога и честью рода доставить тебя в порт, к капитану де Льера. Если веришь нам обоим – не мешкай.

– Но Альба, Рэй и…

– Зоэ, тебе известно урожденное, имя нашего настоятеля? – тихо, в самое ухо, шепнул Тэо.

– Нет…

– До принятия сана звался он Хосе Иренео де Панга, его матушка происходит из рода Санадос, то есть является по крови двоюродной сестрой графа Пабло де Фарья, казненного после заговора в Альваро, – скороговоркой сообщил служитель. Убедился, что понимание не разгладило морщин на лбу Зоэ и не нагнало новых, вздохнул и уточнил прямо: – Убитый сегодня герцог де Магридео доводился ей племянником, пусть и троюродным.

– Герцог? – ужаснулась Зоэ, осознав, кого видела в карете.

– Посол островного королевства Галатор. Что не особенно и странно для потомка фамилии такой знатности и древности. Он плотно связан с де Торра и вдобавок дальний родич Изабеллы по линии матери, вот такой клубок связей намотался, прямо смертоносный, – грустно уточнил Тэо. – Идем. Провожу до самого рынка. Надеюсь, южане не обманут.

– Но ведь Кортэ оттяпал тебе руку, – выпалила Зоэ, зажмурившись от своей прямоты и даже наглости. – Ведь он тебе не друг.

– Руку… это да, – спокойно согласился Тэо, рассматривая культю. – Зато я заново взглянул на жизнь, без страха и без боли, тянущих в прошлое. Я простил отца… Я даже прекратил во сне убивать хилого ублюдка, моего полубрата. – Тэо рассмеялся. – Полный год я ночами со вкусом, азартно протыкал клинком брюхо злодея Кортэ. Я видел на его гнусной роже страх, а потом он умирал у моих ног. Я побеждал, собирался ехать домой… И просыпался в холодном поту, едва за спиной сходились ворота обители, а я оставался голый в диком лесу, посреди стаи волков. Здесь мой дом. Там мои враги. Я готов простить их, но не готов разделить с ними кров и хлеб. Можешь верить… можешь не верить. Подтвердить слова мне нечем. Косу резать не жалко?

– Нет, и вообще, у меня быстро отрастают волосы, – вздохнула Зоэ. – Что будет с Рэем… то есть с доном Эппе?

– Не знаю. Тебе следует исполнить то, что ты пообещала ему. Разве нет?

– Пожалуй…

– Одно условие. Попроси дона Витторио де Льера отложить отплытие так старательно, как только он сможет. Вдруг да пригодится. Ну, держи волосы удобнее. Все же рука-то у меня одна…

Зоэ кивнула, чувствуя себя слабой, жалкой и предающей семью. Как решиться покидать столицу, оставляя за спиной сплошной мрак неизвестности? Как можно уходить, бежать – и бросать близких в лапах беды? И что она может еще, кроме как исполнить данное Эспаде слово?

Тео сам отрезал волосы, коротко и без жалости. Взвесил косу на ладони и усмехнулся, пообещал, что обитель пустит ценное пожертвование на тетивы для учебных луков, ни один волосок не пропадет. Велел натянуть капюшон ниже, привязал на пояс тощий кошель с медяками. Осмотрел, приказал сцепить пальцы в замок и ниже дернул рукава.

– Молись шепотом, если делу не поможет, то хоть помешает посторонним заговорить с тобой, – посоветовал он. Снова положил руку на плечо. – Идем, брат Зефирий. «Верую» знаешь? Вот и бубни без передыха.

У выхода во двор Тэо дожидался сэрвэд с корзиной, накрытой темной тканью. Служитель повозился, добыл оттуда на ощупь подобие ладони и дождался, пока помощник пристегнет его на культю. Побрел через двор к конюшне, принял повод смирного мула, прошел через добротный и опрятный хозяйственный двор. Кивнул воину у низкой двери в стене. Первым вышел в город и дождался Зоэ. Усадил её в седло, взял повод покороче, потянул мула за собой – и побрел по мостовой, вроде бы вполне беззаботно. Мухи жужжали в длинное черное ухо мула, тот беззлобно дергал головой, будто бы отнекивался – сомневался в разумности и правильности похода в город. Или насмешничал над дрожащей в седле, неловко вцепившейся в повод Зоэ. Куда её тянут? Кто этот Тэо и кому он друг, а кому враг? Да и Абу, тот еще хитрюга, в чьей лодке он оказался при внезапном штормовом волнении, овладевшем всем дворцом? Зоэ смотрела на заляпанные и склизкие камни этой улочки, слишком малой и дальней от главных, чтобы её достойно обихаживали, исполняя указ короля «о поддержании чистоты в городских стенах»… Пахло старой гнилью и скотным двором. И на душе было ровно так – гнило и мерзостно.

За первым же поворотом Тэо остановился, кивнул тощему вертлявому парню, ждавшему в подворотне и вскочившему при виде путников. Тот был одет, как обычно одеваются слуги небогатых домов.

– Хозяин так и велели передать, что, мол, они снова числят вас сыном-наследником и благословляют, и домой ждут, – льстиво согнулся в поклоне ожидающий. Протянул вперед сумку, не разгибаясь. – И вот, добавочек, значит.

Зоэ охнула, удивляясь тому, сколько же раз за бесконечный день её успели предать и сколько еще впереди разного, но одинаково гадкого. Тэо деловито и дружелюбно кивнул встречающему, потянулся принять кожаную сумку, наверняка набитую деньгами, прозвенела-то сумка, поднятая с мостовой, вполне определенно. Фальшивая рука Тео висела мертвой плетью – и вдруг метнулась, с хрустом впечаталась в грудь слуги и отбросила его к стене. Сумка осталась в здоровой руке багряного. На лежащего без движения брат Тео не глянул, тем более не стал проверять жив ли, цел ли. Зато брат Тэо резко метнулся, пнул в подбородок скорченного и вроде бы спящего в тени нищего, с хрустом раздавил башмаком его руку, нагнулся и подобрал с мостовой нож, осмотрел. В настороженной тишине чуть постоял, прислушиваясь и не двигаясь. Кивнул, буркнул едва слышно, что сталь хороша… Снова осмотрелся, спокойнее и внимательнее.

– Он меня благословляет, с пройдохой шлет добавочек, – презрительно процедил Тэо, наконец оборачиваясь к плясунье и убирая нож. – Тоже, новость… Пусть ждет, покуда я хотя бы соглашусь вспомнить и выговорить его имя. Идем. Испугалась?

– Почти разочаровалась в тебе, – виновато признала Зоэ.

– Бывает. Одному-то из вас я все же солгал, грешен… А только чей он человек, разбирать недосуг. От батюшки шлет приветы или от иного грешника, еще похлеще. Дурак его наниматель, мелкая сошка. Наследникам золото не дают, оно для наемников… да и ладно, помолюсь и за того пройдоху, и за сих болезных, им будет в пользу. Тут направо. Держи сумку, мало ли, что и как, в ней деньги. На дорогу наверняка хватит. У стены побудь, не шуми и пятками мула не толкай. Жди.

Зоэ кивнула и стала ждать, усердно нашептывая молитву и уже не понимая, за кого в точности она просит Мастера. Мир в один день вдруг сделался жесток, а люди приобрели привычку терять здоровье и даже умирать у неё на глазах, страшно и быстро. Или врать так ловко, что и не уличить их, и не заподозрить…

– Зоэ!

Из-за угла беззвучной тенью явился Абу. Обнял на плечи, словно проверил – не призрак ли она сама? Коротко, без радости улыбнулся. Поклонился явившемуся следом Тэо.

– Обитель принимает золото даже у еретиков, – нехотя процедил служитель, глядя на кошель в руке южанина. – Обитель – да, я – нет. Передайте со слугой, на имя настоятеля. Кто проводит девочку?

– Мой кровный должник и его всадники, для юга это надежнее, чем иные связи и зависимости, – тихо молвил Абу. – Зоэ, тебе пора. Надеюсь, все обойдется.

– Берегите себя… оба, – запнулась Зоэ. – Спасибо.

Мула подхватил под уздцы светловолосый юноша, ничуть не похожий на южанина. Он поклонился Абу почтительно и низко, шепнул несколько слов на певучем наречии – и двинулся по улице прочь. В трех переулках от места встречи с послом ждали конные и крытая повозка. Зоэ вежливо предложили занять место под пологом и переодеться. Извинились: опять в мужское, нет выбора. Уточнили, умеет ли ездить верхом. Подали смирную кобылу, окружили плотным кольцом и двинулись к малым, неторговым, северо-восточным воротам. Оттуда – огибая город по широкой дуге – галопом поскакали на юг.

Закат еще истекал кровью, пятная темную воду порта, когда Зоэ спрыгнула с подменного коня – кобыла не вынесла скачки и её пришлось бросить в придорожной гостерии, пустив в ход золото из сумки Тэо и купив скакуна на замену. В порт Зоэ и её провожатых допустили неохотно, но люди Абу оказались упорны и ловки, кому-то назвали нужные имена, для иных пошуршали золотом, без жалости опустошая сумку и добавляя из своих кошелей. Простились, жестом предложили идти и виновато вздохнули: для вооруженных воинов и любых посторонних мужчин порт закрыт. А вот безобидного ребенка стража попустит, получив разнообразные подтверждения: «мальчик» местный, из рыбацкой деревушки…

Капитан Вико выхаживал по набережной, вздыхал и поглядывал на море. Кажется, он тоже видел на воде кровь, а не блики перезрелого солнца.

– Цела, – веско отметил Вико, словно бы подтверждая некий договор. – Кто помог добраться, не стану спрашивать… Теперь у всякого куста вдруг отросли уши подлиннее ослиных. Лодка ждет, Бэто вон, зеленый весь, страдает. Каюта для тебя уже готова, иди.

– Кое-кто просил…

– О чем просил кое-кто, я и сам догадываюсь, – поморщился капитан. – Уже все сделано, что можно… и что нельзя. Я купил время до восхода, заложив никчемное свое имение, доброе имя и дареный Кортэ клинок с изумрудами на гарде. Пока этого довольно… Но с первыми лучами в нас попросту примутся палить самыми тяжелыми каменными ядрами, какие тут имеются. А после, исплевав эти глупые заряды, выведут на большую воду галеры. Теперь ты знаешь все. Иди в лодку, не мозоль мне глаза своим унылым видом.

Зоэ послушно кивнула, спустилась к воде, уселась в лодку и стала глядеть на темный клин берега, удаляющийся с каждым гребком.

– Бэто, ты вырос за два года и стал широк, – натянуто улыбнулась Зоэ помощнику капитана люгера «Гарда», знакомому по делам двухлетней давности.

– Широк, – смущенно повел тот плечами. – Теперь я капитан, вот ведь дела… Капитан «Гарды», прямо как мечталось. Гляди: это наши корабли. Кто ж думал, что мы столь мрачно будем уходить в большое, долгожданное плаванье? Никто не провожает… Смотри, хоть тебе расскажу. Такой красивый у нас флот. Люгер – он совсем мелкий, правее «Анда», наш флагман, еще наши вон те две шхуны с припасами, они похожи, «Зеферина» и «Изабель».

– Где вы меня высадите? – безразлично уточнила Зоэ. Поморщилась и шепнула: – Хотя какая разница…

Спешка осталась позади, всё вроде бы удалось, но опасения и сомнения давили, предчувствия донимали – и лишали остатков сил. В ночи тонул порт, во мрак погружался, иссякал, самый длинный день жизни, отнявший слишком многое и оставивший в тенях несчетное число вопросов. Семья, такая крепкая, пусть и не родная по крови, вдруг рассыпалась. Кругом вода, ставший зыбким мир чуть колышется, по телу ознобом ползет туман, душит, горло перехватывает, хоть и нет слез… Бэто снял куртку и накрыл плечи, укутал, поделился теплом.

– Спи. Приказ капитана, – шепнул он в ухо. – Чуть замечу что новое на берегу – разбужу. Даже если плохое и сам дон Вико велит не будить.

– Тогда ладно, – через силу улыбнулась Зоэ.

Ей казалось: заснуть невозможно! Но волны качали и баюкали, глаза сами смыкались, боль – и та притупилась, теребила душу привычно, без злости. Сон не принес видений. Разве ветер… Лениво зевал северо-западный, отдыхал после шторма. Был он мрачен, во вздохах слышалось раздражение: Кортэ спешил в столицу и, кажется, уже улавливал по шепоту родного ветра, как там все нескладно переменилось. Южный гулял вне пределов доступного слуху, восточный – приятель Альбы – тоже не спускался к морю, он спешил и был очень занят. Северо-восточный где-то в неведомой, заокраинной дали, гонял сухие шары травы по незнакомой, не способной даже присниться, пустыне. Кажется, что-то у него ладилось… или не ладилось? Пойди пойми издали. Зоэ во сне осторожно улыбалась ветрам, раскрывала ладони – здоровалась, снова обретя слух и зрение, угасшие в духоте дворца, закабаленного сплетнями, опутанного ложью.

– Там бой, на берегу, – шепнул в ухо голос Бэто.

Зоэ вздрогнула, вскинулась, испуганно прижимая к груди руки и даже не пытаясь понять, сколько прошло времени. По ночной воде ползли звуки, фальшиво отдавались эхом, множились и путались. Звенела сталь, хрипели кони, стонали люди. Кто-то выкрикивал команды, щелкали арбалетные болты, гудели тетивы. В темноте, за сырой многослойной тряпкой тумана, прятался берег. Вот ахнул пороховой заряд. И еще один. По воде зашлепали весла. Вико негромко отругал ленивых гребцов.

– Где это? – выдохнула Зоэ. – Кто?

– От холма накатывается большой шум, – быстро ответил Бэто. – Мы отплываем. Приказ дона Вико, если не сейчас – нам не уйти от галер, ветер слаб.

– А как же…

– Именно так, как прикажет Вико, – строго отрезал Бэто. – Всегда было так и иного – не допущу. Три корабля уже покинули порт, мы последние. Вико в лодке, он сказал – ждать, пока еще можно. Я жду. Люди на маневровых веслах, паруса в готовности. – Бэто прищурился, пытаясь взглядом проткнуть занавесь тумана. – Галеры там, вон как тянет с них гнилью, не ошибешься… Да и шум слышен. Готовятся к отплытию. Зоэ, особо ни на что не надейся. На исходе наше время.

У берега возник гомон – и стих. Гребцы заработали в полную силу. Стало слышно, как журчит вода под килем лодки, как резко и одновременно выдыхают люди, как поскрипывают весла.

– Ставь паруса, – голос Вико прокрался пенным шелестом по воде.

Зоэ вздрогнула, обреченно глянула на Бэто – тот не расслышал. Голос был особенный, смешанный с ветром. Как и прежде у Вико – с северным.

– Он велел ставить паруса, – нехотя, чувствуя себя подлой, прошептала Зоэ.

Бэто молча кивнул, хлопнул в ладоши и жестом указал людям, что именно делать. Люгер начал одеваться во влажную белизну, которая словно отталкивала ночь. На ткани едва приметно розовел бледный рассвет – еще далекий, невидимый с палубы. Заскрипели снасти, на вспомогательных веслах люди уселись удобнее. Двое с крюками по знаку Бэто встали на корме – ждать лодку и бросить канат, когда подойдет ближе. Зоэ лизнула прикушенную вчера губу, шмыгнула носом и тоже стала ждать. Она уже мысленно нарисовала картину: вот подходит лодка, в ней сидят Вико, Рэй и, конечно, Альба… А может, даже и Кортэ. Как без него?

Ветер с востока, родной для Альбы, первый раз тронул ладони парусов, словно знакомясь. Налег, сдвинул люгер с места. Он был не совсем попутный для выхода из порта, но даже такой он давал ход паруснику и помогал удалиться от опасного берега. Моряки, попарно сидящие на скамьях при длинных маневровых веслах, пока оставались неподвижны. Бэто косился в полумрак по левому борту, вслушивался и иногда шепотом предполагал, что теперь делается на боевых галерах. Вот все в готовности, теперь выбирают якоря, надсмотрщики встали в проходах, весла уже на воде…

Лодку первым, конечно же, увидел моряк с канатом. Примерился, качнулся вперед и бросил крюк.

– Поймали, – так же выдохнул голос Вико, смешанный с ветром.

– Поймали, – непослушными губами повторила Зоэ.

Бэто щелкнул пальцами, вспомогательные весла по бортам «Гарды» тронули воду, рисуя первые штрихи гребков. Паруса хлопнули, полностью раскрытые. Люгер словно проснулся, вспомнив, что не зря зовется лучшей гончей флота Эндэры. Под килем осторожно зажурчала вода. Еще два человека пробежали на корму и дружно, слаженно стали тянуть канат, приближая лодку. Занавесь тумана наконец сдалась, отступила. Зоэ охнула и второй раз прикусила больную губу. Вико в полный рост стоял на корме, настороженно высматривая то невидимые галеры, то укутанный ночью берег. На дне, меж рядами гребцов, лежал Рэй, его запрокинутое лицо было хорошо видно – мертвенно-серое. Над королевским псом склонился еще кто-то, крупный и незнакомый на вид. А вот Альбы и Кортэ в лодке точно не было.

– Как же это? Нельзя без них… Я остаюсь, – выдохнула Зоэ.

– Еще раз раскроет рот для глупости – в трюм её, – приказал Вико, первым выбираясь на палубу. Поморщился. – Все равно более некуда. Этот едва жив, пока что каюту – ему. Боюсь, долго не протянет… хорошенькое начало плаванья, умирающий на борту, да в довесок плаксивая девчонка!

Словно отзываясь на гнев капитана, загудела басом большая труба на палубе галеры, ей стали вторить гундосо завывания рожков, и в тумане Зоэ показалось: звук рождается совсем рядом. Берег отозвался, ахнул пороховыми взрывами, обозначился вспышками – словно попробовал приманить рассвет. Вико презрительно хмыкнул. Где-то в испятнанном светом и тенями тумане сочно плюхали каменные ядра, далеко, неприцельно и неопасно. Он – знал. Зоэ не понимала малости угрозы, но смотрела за корму без страха. Ждала.

– Нэрриха умеют бегать по воде, – пояснила она капитану Вико и себе самой эту сосредоточенность последней отчаянной надежды, хотя умом понимала глупость сказанного и беспочвенность своих отговорок… – Аль справится. Он упрямый.

– Не ранее, как в четвертом круге опыта, и то – от силы шагов пять-десять, – не стал обнадеживать Вико. – Зоэ, такова жизнь… твой Аль обязательно справится. Чтобы мы ушли, кто-то должен придержать галеры. Сейчас, если не врет мое чутье, он там, по левому борту, на «Черной стреле». Мы уговаривались, что следует повредить руль еще двум большим, никак не менее того.

– Как ты можешь говорить это и…

– Если бы я сам был способен справиться, я бы не стоял тут и не чувствовал себя гнидой на гребёнке, – рявкнул капитан. Отдышался и тише добавил: – Сейчас прикажу – и потопаешь в трюм, там имеется каморка для буйных. Тоже, додумалась: визжать и указывать капитану. Или уж правда сгинь в трюм, или прикуси язык и сиди тут, но уж не шеруди в моей душе огняной головешкой! И так все горит. У меня на совести – сотни душ, четыре корабля. Люди умирают один раз. Первый и последний, мы – не нэрриха.

– Но так нельзя! – Зоэ уже не пробовала сдержать слезы.

– Так? Нельзя… – Вико устало облокотился на борт, выдохнул и сник. – Они вон, в порту которые, тоже думали – нельзя. Мзду брали, кивали, а сами-то тайком прикидывали: не прикажет им никто палить по кораблям, собранным в путь прямою волей Изабеллы Атэррийской. Мыслимое ли дело, мы под одним флагом с ними, вонючими галерниками! Но королевский семейный скандал – штука особенная. Города сгорают дотла, головы летят с плеч без счета и памяти о титулах, заслугах, долгах. А ты – корабли, нельзя…

– Альба! – всхлипнула Зоэ, отчаявшись разобрать хоть что в тумане. – Аль… Уходи.

Нос большой галеры проткнул серость, арбалетчики, засевшие там, за усиленным бортом, нашли цель. Первые болты защелкали по воде у самого бока «Гарды». Клюнули обшивку, выдрали щепу из палубы. Почти сразу нечто застонало в недрах галеры, натужно охнуло, хрустнуло – и нос стал уходить в сторону, описывая дугу, пропадая в вязком тумане.

Зоэ упала на колени, обхватила ладонями гудящую голову, впилась ногтями в кожу и зажмурилась сильно-сильно, отрешаясь от привычного и вслушиваясь в ветер так старательно, как никогда прежде. Ветер – сама жизнь! Не просто жизнь, не пустые слова, вычитанные в книгах или брошенные походя лукавым стариком патором. Ветер сейчас – дыхание Альбы. Он, сын рассветного бриза, оказался совсем один на чужом корабле. Его движение стремительно. Надувается мокрым пузырем рубаха, горячие капли круглым бисером летят с лезвия, волосы то липнут ко лбу, то взлетают колючим ершом при резком повороте головы… Воздух вокруг Альбы густ, плотен. Нашпигован сталью и древесной щепой, человечьим криком и звоном оружия. Можно разобрать, как Альба дышит, тяжело и даже чуть хрипло – он устал, врагов много и он едва успевает. Споткнулся – Зоэ охнула и зажала рукой горящее, подломившееся колено.

– Уходи же… Пожалуйста.

Альба вроде расслышал, рассмеялся – теперь это было отчетливо понятно, воздух задрожал, и дыхание сменило ритм. Снова пузырем надулась рубаха. Прыжок – далеко, в воду? Да, брызги, сплошное кружево воды и пены, трудно разобрать что-то в точности…

– Он все же умеет бегать по воде, – удивилась Зоэ, сгибаясь в кольцо судороги, скрутившей больную ноги, рвущей спину.

Снова Альба метнулся вверх… пена, колючие, дырявящие воздух следы полета стрел. Туман смят и скомкан – сеть летит, хищно растопырив камни и крючья на углах. Прорезана клинком. Снова сыплется щепа, брызжет в стороны – и весь воздух в бухте колеблется: большая галера вроде как поскользнулась, сбилась с курса и пошла боком, подминая волну и выглаживая пену, как утюг – кружево…

– Он догонит нас, – Зоэ последний раз попробовала утешить себя, уже не надеясь на лучшее. – Аль!

Рубаха снова хлопала парусом, вздувалась за спиной – она, раскроенная надвое чьим-то ударом, стала крыльями, оперенными по краю бахромой ниток и капель крови. Альба прыгнул на борт, когда галера потеряла управление. И снова воздух ощетинился – стрелы, камни, щепки… Режущие, как нож масло, удары рапир полосуют туман, разделяют на клочки, осаждают на сталь, смешивая с солью пота и крови. Альба бежит по палубе, крылья рубахи бьются за спиной, вода рядом – вон она, ворочается, налегает на гладь воздуха мелкой волной, перетекает из одной стихии в другую – туманом.

Ветер волен, и люди ему не хозяева… Ветер быстр, он ускользает и его – не поймать и не удержать.

Горло булькнуло хрипло и жалко, захлебываясь мокрой горячей болью. Воздух стал ежом, стальным и страшным, он рос, вспарывал все вокруг себя и был смертоносен. Зоэ сникла на палубе без движения, без дыхания…

Бэто испуганно охнул, склонился, перевернул, подсунул руку под голову плясуньи, взглядом нашел Вико, бледного, слепо глядящего на тонкую черту берега далеко за кормой.

– Не знаю, что мне дал Ноттэ тогда, два года назад, шагнул уже в смерть, да вдруг застрял на пороге его упрямым хотением… – задумчиво буркнул капитан, подошел и сел рядом с телом Зоэ. – Но сегодня я видел и понимал все, что творилось там, в порту. Она действительно сестра Альбы, как мне и втолковывал Оллэ… Плотная связь, одно дыхание на двоих. Наша Зоэ щедрая, она многовато отдала малышу нэрриха. Не знаю, сколько он мог сам и сколько получил в помощь, есть ли для него теперь смысл в исконном их, детей ветра, счете кругов опыта… Только вряд ли хоть кто в трезвом уме, прочтя отчет из порта, вздумает впредь воевать с разгневанным нэрриха, отсылая против него галеры.

– Нас не нагонят, – шепнул Бэто.

– Ни флот, ни Альба… Флот разгромлен и смят, малыш ушел в свою первую смерть. А мне пора вернуть займ, данный на время сыном заката, вот уж спасибо ему. Чую: иначе наша плясунья не увидит рассвет, – вздохнул Вико, склоняясь ниже и гладя Зоэ по щеке. – Зоэ! Девочка, отпусти его. Он уйдет и вернется, он добрый мальчик и однажды навестит тебя. А еще он – нэрриха, тогда как ты – человек, тебе нельзя туда…

Вико нагнулся еще ниже, задумчиво глянул на свою руку, прямо в середину пустой ладони, отчего-то сложенной горстью. Бережно вылил над бледным, по-мертвому заострившимся лицом плясуньи то, что ощущал в горсти, но не мог увидеть взглядом. Усмехнулся: на плечи словно груз уложили, два года близкая старость не беспокоила – а вдруг явилась, напомнила о себе.

Девушка закашлялась, всхлипнула и открыла глаза.

– Нас убили, – жалобно и тихо сказала она. – Там темно, совсем нехорошо… Ноттэ ужасно ругался, я слышала. Он меня за шиворот – и сюда, и подзатыльник еще… Вико, что это было? Что я такое говорю? Мы в порту? Где галера?

– Не знаю, что ты городишь и что было, а чего и вовсе быть не могло, – устало прикрыл глаза капитан. – Что-то обозначилось и дало себя заметить. Оно вмешалось, и оно нездешнее, точно. Но мы люди, нам не полагается знать ответ на любой вопрос, и твой – как раз безответный. Порт давно позади. Отдыхай. Обещаю тебе: Альба вернется. Он нэрриха, его удел – возвращаться.

– Ветер выровнялся, – шепнула Зоэ бледными губами. – Родной ему. Спина болит, горло ноет. У меня большая дыра в спине?

– Даже маленькой нет, – заверил Вико.

– Высадите меня опять на скалы Серой чайки, – попросила Зоэ. – Остров знакомый, буду ждать брата.

– Ждать ветер глупо, он сам найдет тебя, если пожелает. Нам теперь – на запад, – вздохнул Вико, кряхтя и выпрямляясь. – На запад, Альба как раз в парусах шумит… Слышишь?

Глава 4. Золотая столица

Воссоединение дона Кортэ с его гордым именем состоялось в знойное послеполуденное время дня, следующего за переполохом, потрясшим столицу от шпилей дворца и до самых убогих подворотен. События, огражденные от любопытствующих пологом одной лишь короткой ночи, были еще близки и свежи. Люди шептались и искали новости, как голодающие – зерно в исчахшей пашне. И пусть городская стража со зверским видом гнала всех, невзирая на знатность – лишь бы очистить улицы и не допустить даже намека на смуту. И пусть багряные и черные рясы мелькали в толпе чаще, чем в любой иной день. Пусть братья держали на виду оружие и ничуть не скрывали своей готовности применить его по первому подозрению в ереси, будь та ересь сколь угодно ничтожна и похожа на простое любопытство… Но даже так тишина не желала устанавливаться, город кипел. Люди шумели, слухи плодились, непокой ворочался и бурлил.

Настороженность и опаска лишь добавляли сплетням ценности и веса. Домыслы множились, делались все вычурнее и подробнее. Одни шепотом рассказывали: королеву отравили, за черным делом стоят южане, не зря их посол, известный злодей и чернокнижник, взят под стражу во дворце, а то и пребывает в пыточных подвалах. Иные отмахивались и со знанием дела поясняли: беда приключилась, когда пьяный пес короля дон Эппе поджег весь порт и зарезал градоправителя! Ведь дело-то понятное, он совсем сошел с ума, возомнил себя Филиппом Буйным. За это его хотели казнить, но пьяного по дороге к помосту отбили еретики, чтобы он второй раз загулял и спалил уже весь город, целиком. Совсем тихо добавляли: может, что и похуже готовится, не зря же черные заметны на всяком углу, а багряные мрачны и столь свирепы видом – не передать! Того и гляди плечистые братья заспорят о вере, вот уж тогда и без усилий дона Эппе от столицы и самого первого камня не останется, разве – пыль…

Кортэ быстро шагал по знакомым улицам, слушал сплетни краем уха, хмурился и тяжело дышал. Даже для опытного нэрриха бег при конском стремени – занятие не вполне обычное. Но иначе было никак нельзя. В ночь еще имелась надежда на то, что худшее не случится, но перед рассветом она угасла, мигнув напоследок и уколов болью – как задушенный в пальцах фитилек свечи. Ветер переменился, погнал пыль с рассветного края и завыл, зарычал – а кого бы оставила равнодушным собственная смерть? Насильственная, да еще и подлая – удар-то пришелся в спину…

– Как же так? Как посмели? Моего ученика, говнюки, прирезали, – иногда бормотал Кортэ, зыркая на редких прохожих, едва успевающих шарахаться и прилипать к стенам, вмиг распознав в лицо неминучую городскую напасть под коростой пыли и нищенским одеянием. – Моего ученика!

– Если бы я умел звать Оллэ, – виновато вздохнул Вион, наклоняясь из седла. Присмотрелся к лицу Кортэ и добавил: – Ты бы поехал верхом, устал ведь.

– Вот когда прирежут меня – отдохну, – рявкнул Кортэ. – Огляделся по сторонам, заметил, как пустеет улица, как окна закрываются наглухо. – Крысы! Все вы крысы! Моего ученика… Кишки жрать заставлю.

– Не все ведь виноваты, – испугался Вион.

– Пока не все мертвы, даже и виноватые, – оскалился Кортэ, замолчал и пошел быстрее. Миновал бедные окраины и свернул к «Курчавому хмелю», продолжая кипеть, но сдерживая себя по мере сил. Уже во дворе гостерии он бросил спешившемуся Виону: – Как же ты изрядно прав! Черт, я даже согласен считать тебя учеником, потому что ты прав, совсем по большом счету, по главному. Я распустился, я пру вперед дураком. Это плохо, меня надо осаживать. Ты займись. Водой поливай, что ли… Нет воды – помои сойдут. Я зол, как раскаленная сковорода. Зол и горяч. А должен быть зол – но холоден. Не то мозги все вытекут, и тогда пропало наше дело… Эй, хозяин! Где Кортэ?

Осторожно скрипнула дверь, к щели прильнула щека, блеснул глаз.

– Так вот они вы, – шепотом предположил хозяин гостерии.

– А еще?

– Ах, тот… Пьет в отдельной комнате. Мы его сперва хотели сдать страже, но выспросили все толком и оказываем помощь, значится. Именуем вами и поим тем, что подобает. Всем поясняем, что они и есть вы…

– Толково. И верят? – чуть спокойнее удивился Кортэ странному исполнению своего замысла относительно фальшивого сына тумана.

– Так с вами спорить накладно. Верят.

– Приготовь счет за того Кортэ, веди моего коня, всё мне. Подделку рыжую впредь именуй его именем… или никак не именуй, мне без разницы. Что творится в городе?

– Миру конец, – шепотом предположил хозяин гостерии, бочком выдвигаясь из тени во двор, мимо полуприкрытой двери. – Все едины в одном: или Тагеза на нас пойдет, или наш король обрушится на Алькем. Ну, острова тож не без оружия. Это верные слова, прочее же – слухи. Говорят, Эспада убил кого-то важного. Самого же королевского пса то ли прикончил, то ли вовсе жутко растерзал ваш ученик. А его-то на юг погнали, вот… А король в гневе, а королеве неможется. А…

– Бэ, – поморщился Кортэ, отсчитывая монеты и принимая повод коня. – Сплошные слухи. Ну, цена сведений обычно определяет их качество. Дармовое – дерьмовое… В расчете?

– Уж вы нас никогда не обижаете, – поклонился хозяин гостерии, светлея лицом при звуке серебра, сыплющегося в плошку.

– Собери сюда людей, ты знаешь, кого я обычно спрашиваю по важным денежным делам. Оповести немедленно, всех! Это отдай им, пусть поочередно прочтут, скажи – мне требуются любые мелочи, любые тонкости и даже пустяки… всё, что смогут выведать, – ровным тоном велел Кортэ, передавая свернутую и запечатанную воском бумагу с заметками. – Уточни: срок до заката. Подвал с моим личным сидром очисти весь.

– Но это… это как же?

– Да хоть языком, – Кортэ прыгнул в седло и резко нагнулся оттуда для пояснения. – Чтобы ни бочки – ни кувшина, голые стены. И чтобы сидр мой не пострадал, подбери иной годный подвал, не то самого тебя дочиста ошкурю.

Хозяин старательно поклонился и побежал исполнять указания, более не смея удивляться и переспрашивать. Кортэ сплюнул, посопел, выгоняя злость до последней капли. Хлопнул вороного Сефе по шее, здороваясь. Поерзал в седле – и поехал со двора, гордо подбоченясь и сидя чуть боком, с выносом правого плеча вперед. Вион пустил коня следом, старательно копируя позу сына тумана и непрестанно улыбаясь: его назвали учеником! Не оглядываясь, Кортэ знал, что пацан-нэрриха теперь прикидывает, как бы обкорнать или сбрить волосы, на своей голове он желал воспроизвести неровный колючий ежик – точно как у учителя…

– Куда мы теперь?

– Во дворец, – хмыкнул Кортэ, пуская вороного по середине улицы резвой рысью. – Не желаю подбирать сплетни по углам. Главное помойное корыто – там.

– Резок ты сегодня, – то ли восхитился, то ли укорил Вион.

– Ты уши-то прочисть, когда это я был мягок, – удивился Кортэ, наезжая на стражу, щурясь и наблюдая, как от вороного Сефе шарахаются во все стороны. – Ш-шваль… Мне заступать дорогу. Мне!

– Ты же холоден…

– Проедусь – остыну, – усмехнулся Кортэ, но коня придержал.

Стража у ворот дворца даже и не глянула на нэрриха, опасливо убрав оружие и заранее отступив в стороны. Слуги у парадной лестницы едва смогли преодолеть страх и остаться на подобающих местах при виде «холодного» и спокойного сына тумана. Тот перекинул ногу через конскую холку и спрыгнул из седла, поправил ножны и со стуком проверил, легко ли ходит клинок. Сплюнул остатки презрения в пыль, прищурился и, глядя в парк, буркнул:

– Веди к королеве.

Ближний к рыжему сыну тумана слуга обреченно проследил, как спешивается второй нэрриха, как щелкает клинком в ножнах и старательно плюет в пыль. От увиденного слуга позеленел, по возможности быстро отвернулся от жутковато-комичного зрелища – и повел, не решаясь возражать. Было слышно, как побежал прочь посыльный, как зашуршали голоса перепуганной дворцовой стражи.

В первом зале молоденькая донья неловко рухнула в обморок – испугалась вполне по-настоящему, а растерявшийся дон её не успел подхватить. Так и стоял столбом, обреченно глядя на приближающегося нэрриха.

– Вот дерьмо, – почти светским тоном сообщил свое мнение Кортэ, задержался и пристально рассмотрел нерасторопного придворного. – Я еще позволяю себе пустую кружку так вот грохнуть – об пол… Девка не кружка, чтоб её вдребезги. Проявится у жертвы ущерб – пожалуй, женишься, ты ж порядочная сволочь, ага?

– Ага, – икнул дон.

Девица от услышанного пришла в сознание и покосилась на ужасного нэрриха с заметной благосклонностью, наспех показала локоть, намекая, что ущерб имеется – ссадина и синяк. Кортэ расхохотался, заметно улучшив настроение – и проследовал далее, выхлопывая ладонью по бедру нечто весьма военное: мелодии ему не давались, в отличие от упорядоченных маршевых ритмов. Вион взялся было украшать звучание и подсвистывать, но сразу вспомнил, что свист есть дурная примета и учителем не одобряется никогда.

– Держись меня, и лет через сорок тебя не обманет самый ушлый лавочник, – похвалил Кортэ. Глянул вперед, разобрав торопливые шаги. – Хакобо, ядовитая чернильница, вот уж верно сказал Эспада… А, ладно, я холоден и потому я мирно приветствую тебя. Королева все еще верит твоим вракам?

Лицо доверенного человека её величества чуть дернулось – и по мере сил сохранило скорбную невозмутимость. Дон Хакобо поклонился, жестом отпустил лакея и сам повел нэрриха.

– Её величества вас ожидали, но не сегодня. День сложный, обстоятельства неоднозначны, – посетовал дон.

– Наоборот, более чем однозначны и даже просты, – прорычал Кортэ, споткнулся и несколько раз вдохнул и выдохнул, успокаиваясь заново. И снова пошел вперед. – Запомни как следует: увижу или почую еще хоть одного придурка с арбалетом – разнесу дворец в пыль, до первого камня. Место-то знакомое, в первом круге туточки я прирезал эмира. А он, бедолага, даже и не был врагом мне. Ни мне, ни тем, кого я числил в друзьях.

– Ваши друзья на редкость… вспыльчивы, – осторожно упрекнул дон Хакобо. – Сперва изволят угрожать, затем не слушают намеков, после мешают исполнить даже то, что в итоге их бы устроило. Убедительно прошу и даже умоляю именем святого Хосе, вы ведь взрослый, состоятельный и набожный человек… гм. Прошу прощения, нэрриха. Выслушайте нас. Задайте вопросы. Обо всем можно уговориться, для того и дана нам богом внятная речь.

– Как же, внятная… Вам что ни дай, все изгадите. Кто в гордыне своей возмечтал выстроить башню не помыслами, а камнями обычными? Кто неба алкал без покаяния и духовной чистоты, за что и был низвергнут? – напевно вопросил Кортэ, с язвительной точностью повторяя тон и особенности речи проповедующего патора Факундо. – Истинно так: лишены речи единой и слуха внемлющего, ибо грешны. И вовек обречены искать общий язык, и вовек не обретут искомое, прозябая в разобщенности и грехе.

– Фундамент веры, пятый камень, – отметил Хакобо, покосившись на Кортэ. – Пребывание в обители изменило вас, дон Кортэ.

– Во-во, важное напомнил, ловко польстил, – кивнул Кортэ и продолжил деловито: – Патор здесь?

– Его преосвященство ждет вас в кабинете её величества.

– Во завернул! Его – вас – её… и без мордобоя аж ломит виски. Ну да ладно, он толковый мужик, – вроде бы одобрительно хмыкнул Кортэ. – Кто б еще решился меня такого – урезонивать, стража вон шарахается. И верно поступает.

Хакобо не ответил, наверняка пытаясь понять, кто именно в оценке нэрриха прав и заслужил одобрения: патор или трусливые стражи. Далее шли молча и быстро.

Патор действительно ждал в кабинете Изабеллы, за её столом, в неудобном кресле с прямой жесткой спинкой. Кортэ шумно вздохнул, поморщился, скручивая себя в узел и понуждая к вежливости, вполне заслуженной тем, кто отважился первым принять гнев разъяренного нэрриха.

Поклонившись и приложившись к перстню, Кортэ сел в предложенное кресло и сам хозяйски указал на свободное место Виону, который сперва замер оруженосцем за правым плечом учителя.

– Ваше преосвященство, я изрядно отхлебнул из чаши гнева и полон горечью, – тихо и ровно сообщил Кортэ. – Я готов многое отринуть и переменить, памятуя заветы Мастера, но прежде желал бы понять хотя бы ради уважения к вам, как все это могло произойти… И что, черт подери, за дерь… Простите. – Кортэ помолчал, прикрыв глаза и стараясь снова отдышаться. – Так, я холоден, как туча с градом. Я спокоен. По порядку… Я отбыл к священным камням, и ведь ничтожных три дня назад в столице было тихо-гладко. И вот удар… Пока я не вскипел и не загромыхал, я желаю видеть королеву.

– Её величеству неможется, – покачал головой патор. – Все именно так, увы. Я не склонен лгать, и тебе это известно.

– Я желаю немедленно видеть Изабеллу Атеррийскую, я вполне спокойно приму то, что она не причесана и по самый свой династический нос укрыта одеялом, – начиная звереть, зашипел Кортэ. – Отговариваться недугом позволено нищим и бродягам. Короли или в уме, или не при делах.

Стало очень тихо, словно гроза и впрямь копилась, а град упреков шуршал в её недрах, готовый обрушиться и смять все разумные доводы, похоронить последние ростки доверия. Тягучая злость висела душно и плотно, но пока что незримо. Патор безмятежно перебирал четки и думал, дон Хакобо костенел от бешенства и поглядывал на дверь и в окно, пытаясь понять: есть ли возможность выдворить злодеев силой? Вион хлопал длинными ресницами, во все глаза глядел на Кортэ и старался запомнить каждое сказанное слово и всякое движение. Сын тумана теперь казался действительно спокойным, сосредоточенным и потому вдвойне опасным, – то есть нечто для себя решившим окончательно. И это решение не исключало самого худшего исхода…

– Кто всею душою ищет путь ко входу, достоин быть принятым, – наконец решил патор.

Он кивнул Хакобо, и доверенный королевы нехотя, медленно прошел к книжным полкам, утопил корешок потрепанного томика. Толкнул дверь и посторонился, пропуская патора. Вторым последовал в тайный ход Вион, третьим – Кортэ. Сын тумана оглянулся, уже на пороге – и едва приметно качнул головой, отрицая право дона Хакобо замыкать шествие. Сам потянул кольцо на тыльной стороне шкафа, восстанавливая тайну коридора.

В спальне её величества было свежо и мрачно. Задернутые шторы удерживали большую часть света, зато распахнутые окна не позволяли копиться духоте и свободно пропускали ветерок из парка.

Королева полулежала, облокотившись на гору подушек, и медленно, редко дышала. Лицо было бледнее штукатурки, золотистые волосы проявляли еще отчетливее нездоровый тон кожи. На табурете рядом с кроватью сидел – и это было уж вовсе невозможно – мирза Абу, как обычно невозмутимый и даже вроде бы прячущий в лукавом прищуре намек на улыбку. В сторону гостей он бросил один короткий взгляд, неодобрительно покачал головой и склонился над столиком, звеня темными склянками, шепча счет капель и рецепт их смешивания.

– Шесть, семь… Кортэ, возьми и выпей, я хочу еще немного пожить, для этого тебе следует успокоиться всерьез, а не для вида. И еще три… Вот так, взболтать, что бесполезно, но вызывает внимание и придает моему делу умный, значительный вид. Еще отсюда капельку, просто для смягчения вкуса, хотя принято не выдавать столь смешных секретов. Но я великий лекарь и я не нуждаюсь в дешевых трюках, мой талант неоспорим.

– Патор покрывает еретика, сидящего наедине с королевой и хвастающегося без меры, – хмыкнул Кортэ, залпом выпил предложенное и упал в кресло. – Да, дожили… Я зол, но я не воюю с больными женщинами. Дайте подумать. Вион, тишину нашептывать уже умеешь?

– Не очень ловко, – смутился младший нэрриха.

– Тогда выйди и встань у двери, во внешних покоях. И старайся изо всех сил, помня об открытом окне, – посоветовал Кортэ. Он дождался, когда дверь без стука прижмется к косяку, а королева, как послушный ребенок, проглотит капли и жалобно поморщится от их горечи. – Я впрямь унялся, не бурлю. Рассуждая трезво, вам троим я могу верить. Королева не позволила бы мне торговаться и быть на «ты», стой она за Басом. Патор не стал бы угрожать себе же, а я внятно слышал угрозу тогда, в ночном в лесу. Абу… Ну, тебе никогда не заполучить чернорясников в союзники.

– Доводы подобраны разумно, пусть смысл их пока и невнятен, – согласился патор, занимая свободное кресло. – Не только в столице гнездится беда?

– Не только. Но все же пока нэрриха не убивают там, где был я.

Снова тишина загустела, и Кортэ стал великодушно ждать, пока королева отдышится, предложенное ей питье подействует, возвращая щекам слабый румянец, а сознанию – относительную ясность.

– Кто… убит? – шепнула Изабелла.

– Мой ученик, – сокрушенно развел руками Кортэ. – Так вы еще не знаете? Я почувствовал смерть недавно, Альба влился в ветер перед рассветом. Я был чертовски зол, но теперь я готов слушать. Многое следует понять. Ссора никому теперь не к пользе. Даже мне, вынужден признать.

Абу составил новую смесь и напоил королеву. Покосился на Кортэ, поставил крошечную чашечку и сел ровно.

– Я готов рассказать то, что видел и слышал. Для начала это будет полезно, я не служу никому из вас ни как подданный, ни как последователь веры. Я смотрел со стороны.

– Как же, твоя сторона мне понятна, – усмехнулся Кортэ. – Но – говори.

Абу поклонился, прикрыл глаза и стал негромко и ровно нанизывать слова на нить последовательности времени. Абу вернулся к началу событий, в день отъезда плясуньи из дворца. Тогда он сидел в покоях Зоэ, где и увидел страдающего тяжелейшим похмельем дона Эппе. Абу по своей воле взялся составить напиток для облегчения тягостного состояния. Эспада выпил залпом, вкуса не заметил и разговорился, он непрестанно нес околесицу, и вся она была – ложь… Вранье звучало в устах королевского пса странно, и было очевидно, что он пребывает в растерянности и тянет время. Так же очевидно было и то, что Эспада знает нечто важное и сам не рад своей осведомленности. Затем пришел слуга, доставил корзину с продуктами, на словах пояснил: съестное распорядилась передать Зоэ. В корзине было превосходное, редчайшее вино, и хмельной Эспада вдруг взялся с достойным быка упрямством навязывать южанину заздравный кубок, в насмешку. Знал: вера не позволяет Абу пробовать угощение, тем более днем, а закон гостеприимства советует не препираться с радушным другом хозяйки, тем более угощал дон Эппе от имени Зоэ. Спорить Абу не пожелал, понимая, сколь нетверд рассудок Эспады. Принял кубок и сделал вид, что пьет, даже омочил губы.

– Все же ваша медицина, да простится мне грубость, дикарски примитивна, – вздохнул Абу. – В ядах вы достигли несколько большего, чем в остальном, но учтите, оценивая мои слова, простое соображение: Оллэ травили ядом, созданным в моей земле. Сам же я считаюсь лучшим из лекарей Алькема, это говорю без бравады и похвальбы.

– Как сказано! И да, такое вонючее дерьмо, как отравительство, достойно гордости в людском обществе, – буркнул Кортэ.

– Пусть вонючее… хотя запаха не было, да и вкус едва улавливался. Но я только что внятно пояснил, отчего и по малым намекам я сразу распознал то, что составитель полагал лишенным явных признаков. В вине был упрятан сон, не смерть – но именно сон. Долгий. Надежный. Даже для нэрриха. Я рассказал о своих наблюдениях, мы все не испили вина и остались бодрствовать, а дон Эппе пришел в ярость и все же начал говорить правду, хотя полагал это предательством. Хочу отметить: недавно я уже пробовал пересказать его слова…

– Не верю, – упрямо, пусть и тихо, шепнула королева.

Абу виновато склонился, выждал и продолжил рассказ, по всему понятно, начинаемый не в первый раз и крайне неприятный для Изабеллы. Судя по выражению её лица – даже мучительный.

– Он был слишком пьян, чтобы связно и логично лгать, увы. Он и правду излагал невнятно, рвал нелепыми кусками, повторяя, выкрикивая чужие слова. Некто весьма влиятельный, повторю – весьма, предоставил королю доказательства самых неприглядных отношений между его супругой и нэрриха Вионом. Как я понял, имелись исключительно откровенные письма, и почерк не вызывал сомнений. Кроме того, в письмах к иному нэрриха, Оллэ, означенный Вион обсуждал свое возросшее влияние в Эндэре, в мерзком свете он упоминал ничтожность власти соправителя, его величества Бертрана Барсанского. Сверх того указывал, что связь с сыном ветра приятна и удобна для людей высокого положения, поскольку наверняка бездетна… а опыт нэрриха велик не только в обращении с оружием. Дон Эппе был вне себя, мы едва смогли унять его, когда способность таить хозяйские секреты у этого пса иссякла. Он не смолчал о том, что слухи и обиды копятся давно, что вызрели намерения. Не без повода: Вион заявлял в письмах о готовности оказать поддержку браку моей сестры и племянника его величества Бертрана, себя же называл новым герцогом Барсанским. Это стало последней каплей, его величество усмотрел прямую угрозу целостности страны и своим исконным землям. Ведь, как известно, юг всегда предпочитал нападать именно на окраины владений Барсы. Некоторое время его величество колебался и не желал принимать крайних мер. Как утверждал Эспада, сам он отчаянно сопротивлялся происходящему… по мере возможного для королевского пса. Но не смог доказать ложности обвинений. По причине своего упрямства, увы, он попал под прямое подозрение, уличенный в приязни к плясунье, отчего лишился доверия и милости покровителя. Дон Эппе располагал определенными средствами и связями, репутацией и клинком. Так или иначе сочетая свои возможности, он смог выяснить, что его величество получил тайное послание от маджестика, принял поддержку островов и позволил себе подать некие надежды посреднику из Галатора в отношении возможности своего брака с герцогиней Анной Торнкем. Вы можете снова пригрозить мне казнью, ваше величество, но я исключительно точно и без малейших домыслов повторяю то, что слышал. Вы можете снова приказать казнить дона Эппе, но сказанное им не будет обезврежено топором палача.

Изабелла плотнее сжала губы и промолчала. Патор едва слышно шепнул несколько слов, испрашивая у Мастера мудрости и терпения всем присутствующим. Покачал головой и нехотя выговорил, глядя на Изабеллу:

– Когда мне третий раз за месяц сообщили, что королева не узнает придворных и ум её в смятении, я решился и говорил с вашим секретарем. Он был убедителен, сперва все отрицал, затем плакал и каялся, излагая куда худшие подробности относительно подлинной глубины, как он выразился, горячки, сопутствующей вынашиванию ребенка. В день нашей беседы о судьбе Зоэ вы мало походили на себя, дурно выглядели и едва сдерживали то гнев, то слезы. Вечером со мной пожелал беседовать его величество. Он боялся за ваш рассудок, за ребенка, которого вы носите под сердцем… Срок еще не велик и впереди много… угроз. Король просил убедить вас поехать на отдых. Хотя бы недолгий, но непременно в обитель, подальше от столицы с её дворцовым непокоем.

Снова струна тишины натянулась туго и опасно. Абу вздохнул, позвенел склянками, занимая руки и отвлекая всех на себя. Продолжил рассказ, утверждая, что после откровений дона Эппе не действовать стало невозможно. Эспада не мог ни убедить короля, ни обезопасить королеву, зато прекрасно ездил верхом и знал город лучше, чем кто угодно иной. Он забрал коня, так кстати подаренного южанином Зоэ, и помчался искать плясунью, ведь присланное вино намекало отчетливо: она в беде. Альба намеревался проводить мирзу Абу до королевских покоев, но обоих отвлекла суета вокруг баронессы де Виль, умирающей от внезапного приступа удушья. Как оказалось, причиной была отрава в отдушке её веера. Разобравшись с бедой, Абу и нэрриха все же добились права быть принятыми королевой. Но, увы, потеряли немало драгоценного времени…

Изабелла выглядела болезненной, слушала неохотно и невнимательно. Иногда впадала в сонное безразличие. Абу заподозрил действие «Поцелуя ночи», редкого состава, изготавливаемого из растущей на юге, далеко за проливом, травы. Порошок был удобен тем, что легко подмешивался в масло для лампад, не давал запаха и не имел цвета. Действовал он медленно и мог бы считаться безупречным средством устранения врагов, однако применялся редко не по причине отложенности результата, а скорее из-за своей малой надежности: одним он подтачивал рассудок, иные же постепенно привыкали – и оставались в уме, пусть при этом выглядели болезненно, раздраженно. Была у порошка еще одна неприятная особенность. И она проявилась сполна, когда королева дослушала до худшего и отказалась верить, придя в крайнее раздражение.

– Начались корчи, ребенок был под угрозой, – вздохнул Абу. – Именно в этот момент весьма несвоевременно появился король, и состояние больной ухудшилось. Его величество, буду откровенен, сперва не верил в худшее и использовал случай, чтобы убедить важных людей в невменяемости королевы, приводил их или вызывал. Но затем осознал всю опасность положения. Альба вел себя весьма разумно, не пытался угрожать и только излагал доводы, просил совсем немногого: дать нам хотя бы один день для выяснения правды. Его величество согласился, пусть и пребывая в отвратительном настроении. С тем удалился и заперся в покоях.

– Он пригласил служителя из ордена Зорких, хотя прежде выбирал иных духовников, – отметил патор. – Далее все окончательно запуталось, увы нам. Эспада некстати оказался убийцей одного из влиятельных заговорщиков, королева только пришла в сознание и едва ли отдавала себе отчет в осмысленности поспешного приказа о казни дона Эппе.

– Он лгал мне, – шепнула Изабелла и криво, устало усмехнулась. – Ладно, я очень хотела верить, что лгал именно он. К тому же герцог де Магридео был мне не чужим по крови, мы приятно и интересно общались… Я не стала слушать доводы Альбы.

– Король тоже отказал юному нэрриха, ссылаясь на прежнюю договоренность с ним же не вмешиваться в дела полный день, – кивнул патор. – Полагаю, его величество счел своего пса виновным в предательстве. Альбе осталось либо отказаться от спасения приговоренного, либо пойти на крайние меры. Я пытался что-то предпринять, но, увы, без успеха: мы прожили день, лишенный милосердия.

– Альба отбил дона Эппе прямо на улице, когда того везли на казнь, – закончил рассказ Абу. – Он был не один, с какими-то загадочными и воинственными помощниками. Это укрепило подозрения короля в отношении нэрриха-заговорщиков и ввергло королеву в новый припадок. Меня, за неимением иных доступных правосудию злодеев, попытались казнить, но патор пригрозил отрешением от веры тем, кто зарвался. Благодаря неожиданному для меня, иноверца, заступничеству его высокопреосвященства, я все еще жив. Высшие силы добры к роду Траста, ребенок не потерян, хотя я едва могу в это верить. Во имя сохранения надежды на лучшее я прошу вас всех немедленно покинуть комнату и не создавать даже малых поводов к огорчению её величества.

– Я уже огорчена так, что дальше некуда, – проворчала королева чуть более уверенным голосом. – Напои меня свежей отравой, и пусть они остаются. Если меня отошлют в обитель, жизнь и смерть ребенка перестанут быть вопросом лечения. Болезнь-то у нас политическая. Дон Кортэ, вы сильно переменились, стали много интереснее. Я недооценила вас два года назад, признаю. Следовало обратить внимание на то, что сын заката не убил вас. Мнение Ноттэ я всегда уважала.

– Пейте и молчите, вы королева, но я врач, и сегодня мое право выше, – возмутился Абу, быстро взбалтывая новый состав.

– Альба уехал на юг и там ему досталось непосильное дело… Хотя возможно, это был сознательный выбор, он желал выиграть время любой ценой. Я верю в мальчика, – отметил Кортэ. – Так, с частью загадок разобрались… Я повременю донимать вас новой тайной. Пока что ограничусь просьбой… гм, скажем так: скромной. Ваше величество, я настаиваю на признании всякого золота, не имеющего клейма, законной собственностью короны. – Нэрриха усмехнулся, глянул на патора. – Хотя нет, в равных долях короны и Башни. Подписать подобный указ, надеюсь, можно немедленно? Я уже составил его черновик и пожалуй, я удивлен, что подобного закона до сих пор нет в Эндэре. Это важно и это касается чернейшего заговора.

Изабелла молча кивнула, нэрриха оживился, добыл из кожаного футляра при поясе несколько свернутых листков и протянул патору. Тот прочел и остался доволен. Сам добыл письменные принадлежности, укрепил листки на жестком основании и подал королеве вместе с пером. Принял снова, выложил на стол – сохнуть, настороженно покосился на дверь, прислушиваясь к растущему шуму.

Кортэ прошагал через спальню, выглянул в зал, хмыкнул, встретившись взглядом с бешеным, совершенно безумным пламенем, полыхающим в глазах короля. Тот ворвался в покои и уже указал рукой на Виона, уже открыл рот для приказа…

– Казнить нэрриха во избежание сложностей с прочими детьми ветра должен один из нас, детей ветра, – спокойно, но быстро, произнес Кортэ. – Например я. Но даром я никому и никогда не оказываю услуг.

– Учитель… – охнул Вион, побелел, но нехотя убрал руку с рукояти рапиры. Повинуясь взгляду Кортэ, он понуро сник в кресле. – Как же так?

– Сколько? – хищно прищурился король.

– Шепчи тишину, малыш, не отвлекайся, – посоветовал Кортэ ошарашенному Виону. Вежливо поклонился. – Ваше величество, умоляю, пройдите в покои, сделки я не заключаю так, словно они балаган. Деньги – это серьезно. А уж серьезные деньги…

– Вон, – бросил король сопровождающим и прошел в спальню, сел у окна, старательно отворачиваясь от комнаты и особенно от королевы.

Кортэ ободряюще подмигнул бледному, готовому расплакаться, ощущающему всеобщий обман Виону – и захлопнул дверь. Снова подмигнул, уже королеве: наблюдение чужих интриг оказывало на её величество не менее целительное действие, чем лекарские усилия Абу. Отметив улучшение состояния Изабеллы, Кортэ сел на прежнее место, звучно хлопнул себя по бедрам и расхохотался.

– Черт… простите, патор. Но я тронут, пробрало аж до печенок. Если б его величество не был страстно влюблен, стал бы он выеживаться. Отрадно видеть, что в стране всё ладно, а устои семьи незыблемы, даже и во дворце.

– Мы обсуждаем цену, – уперся король, старательно глядя в окно и по всему видно – чувствуя себя мальчишкой, страдая от нелепого положения и не имея сил обернуться.

– Как же, ну да… Цена простая. Я желаю, чтобы вы, никому не сказав ни единого слова, то есть исключительно тайно, прямо теперь последовали за мной. Допустим… да: переодевшись в наряд мирзы Абу, так никто не разберет лица. Вы станете свидетелем всех нитей гнусного заговора, средоточием коего и является нэрриха Вион. Я, как верный служитель ордена краснозадых… Ох, простите, Постигающих свет.

– Мне уже трижды давали знать, сколь ты изрядно сквернословишь в обители и поясняли, что сия зараза быстро пристает к братии, – мерным тоном выговорил патор. – Известно доподлинно: язык твой особенно червив и гнилостен во злобе, азарте и пьянстве, то есть грехи велики и множественны… брат Кортэ.

– А я покаюсь, – пообещал нэрриха.

– Цена странная, и полагаю, неполная, – отметил король, все же поворачиваясь лицом в комнату. – Что ещё?

– Как вы мудры, сразу раскусили подвох, – хмыкнул Кортэ. – Ещё я желаю хотя бы до нового лета запретить любое ростовщичество в столице и окрестностях всем без изъятия… кроме брата Кортэ и его поверенных. Польза нам от такого дела взаимная: если, скажем, короне потребуется золото, обещаю ссудить втрое выгоднее, чем вы занимаете теперь.

– Казна короны полна, – насторожился Бертран.

– Давайте я перечислю всего лишь даты, не касаясь тонкого вопроса о суммах. Три недели назад у мерзавца с улицы Благолепия, да ещё ночью, – спокойно указал Кортэ, отгибая большой палец. Подмигнул королю. – Пять недель назад, аккурат в постный день у…

– До весны, а вернее, до завершения зачинного поста, – покривился и выдавил Бертран, обрывая поток обличений. – Но завтра же утром я оглашу указ, и казнь Виона состоится немедленно.

Король резко дернулся, глядя на жену и надеясь прочесть нечто важное на её лице. Изабелла лениво хмыкнула и подмигнула Кортэ, отмечая успех его торга. Тот расцвел, принялся поправлять дырявую рубаху, отряхивать пыль и полировать рукавом пряжку пояса.

– Кортэ, прежде вы не являлись во дворец столь неподобающе одетым, – шепнула королева.

– Умнею, – скромно потупился нэрриха, сразу же покосился на патора. – Я вступил в орден и стремлюсь стать образцом смирения, кротости и благости.

– Самое страшное – что именно образцом, – отметил Факундо.

– Утром, – повернулся Кортэ к королю, который снова гневался из-за недостатка внимания к своей персоне, – именно утром, я слышал. Если вы изволите составить и огласить указ.

– Если? – Бертран заподозрил подвох.

– Не могу ведь я рубить головы без высочайшего соизволения, – усовестил короля праведный брат Кортэ, свершил знак замкового камня, чинно сложил руки на коленях и снова обернулся к патору. – Ваше высокопреосвященство, первой же ночью после отъезда из столицы я слышал некий разговор. Увы, не успел перехватить тех, кто вел его, злодеи скрылись. Эти люди утверждали, что патор либо примет их сторону, либо окажется под угрозой. Вот полный текст той беседы, прошу прощения за его обрывочность, записал, как расслышал… Умоляю вас, берегите себя и пока что полагайтесь на багряных братьев, обученных при моем скромном участии. Вот хоть исповедник Тэо. Очень прямой человек, ничуть не склонный к обману.

– Ваш однорукий святоша, – поморщился король, – был опознан рядом с нэрриха Альбой, когда последний выкрал шелудивого пса Эспаду из-под топора палача. Дурная рекомендация.

– Дурное дело – резать горло псам, а не волкам. – Кортэ стал серьезен и глянул на короля отчетливо зло. – Разве во всей гнилой столице есть теперь хоть один человек, преданный вам не из страха, выгоды или привычки? Псы, мой король, есть редчайшая порода зверья по дворцовым меркам. Тут в коридорах тесно от баранов, жеребцов, ядовитых змей и драных павлинов. Любого под топор – во славу Мастера… Но вы согрешили, вы предали своего единственного верного пса. Хорошо, что он не издох еще до казни. Как я полагаю, сердце брошенных хозяевами псов может лопнуть от боли.

– Утром я проповедовал на ту же тему, но без успеха, – отметил патор, наблюдая за лицом короля. – Церковь учит нас стилю иносказательному, изрядно витиеватому… Но душу грешника пожалеть куда труднее, чем готовое лопнуть сердце пса.

– Как же, воистину, – не удержался Кортэ. Нахмурился, прогоняя показную грубость, вызванную раздражением. – Мастер, прости меня, гневливого, ибо сам не ведаю, что несу… Ваши величества, можете мне не верить, но сами-то вы вполне опытны, чтобы осознать: тот, кто затеял вашу семейную ссору, имеет при дворе влиятельных помощников. Не вам людишки служат, не вам… Близкие, всякий день стоящие у плеча. Как секретарь её величества.

– Его прирезал Эспада, – шепотом вставил мирза Абу.

– Ловок, – похвалил Кортэ, задумался. – Донья Уксус вне подозрений, она определенно не играла в смерть от удушья. Герцог там же, где секретарь, духовника не трогаем и в мыслях…

– Не ваше дело заботиться о душе, и тем более о душе… духовника, – мягко согласился патор, даже слишком мягко. – Дела веры предоставьте мне.

– А что можно сказать о Хакобо? – Кортэ вопросил стену, не желая замечать, как вскинулась королева. – Его величеству не мог передать бумаги и сведения ненадежный человек.

– Это был другой человек, – нехотя опроверг король. – Но я учту сказанное, поскольку он первым настоял на моем невмешательстве в казнь Эспады. И я буду внимательно изучать обстоятельства. Нехотя, но признаю: события вышли из под контроля.

– Что ж, дела мои решены на первое время, позвольте отбыть, – Кортэ поднялся, поклонился обоим соправителям и патору. – Жду нужного мне мирзу Абу за дверью.

Нэрриха покинул спальню, присоединился к Виону, бледному, потерянному – но упрямо нашептывающему тишину. Патор вышел следом. Несколько позже явился король, брезгливо поправляя рукава южного платья, полученного ношенным, да еще и с плеча еретика.

– Благословляю сего мужа, да будут чисты его помыслы… и одеяния, – с долей иронии воззвал патор. Обернулся к Кортэ. – Не могу осознать твой замысел, неправедный брат… Но дарую благословение и тебе. Да станет начатое дело прочным камнем, годным заделать брешь в подточенном фундаменте нашего бытия. И пусть новый день озарит милосердие, не явленное вчера, хотя пристало оно сильным мира куда более, нежели греховная месть.

Кортэ поклонился, дождался, пока патор вернется в королевскую спальню и закроет дверь. Снова поклонился – уже королю. Жестом предложил следовать рядом по правую руку. Левой вцепился в плечо Виона и повел ученика, прикрывая собою от немедленной расправы Бертрана.

– Не понимаю сам, тьфу ты… Отчего соизволил согласиться на эту опасную глупость, – тонкая ткань, на южный манер закрывающая лицо переодетого короля, то и дело липла к губам, вынуждая шептать, злиться и отплевываться.

– Вам всегда нравилось следить за моими гулянками, – предположил Кортэ. – Мне, не скрою, не давали покоя ваши, я завистлив к чужому успеху.

– В чем?

– Как же, вас не узнавали даже усерднее, нежели меня, – расхохотался Кортэ.

Шагнул в зал – и едва не споткнулся, наблюдая престранное зрелище: сразу несколько юных доний выгуливали ухажеров возле окон. Все, как по команде, едва показался Кортэ, застонали и сникли в картинно-изысканные обмороки. Хмыкнув и оценив скорость распространения сплетен, сын тумана сочувственно покачал головой. Подбоченился и громко сказал сразу всем донам, пока что не знакомым с новым дворцовым обычаем помолвок:

– Вы кого понавыбирали себе? Они даже не овцы, они – змеи! Бросайте этих негодяек немедленно и ищите баб поприличнее.

Девицы застонали куда натуральнее, одна всхлипнула, вторая обозвала сына тумана подонком, и весьма громко. Вион хихикнул. Король заинтересованно сплюнул ткань и натянул её край повыше к глазам. Кортэ миновал зал, встряхнул Виона за плечо.

– Малыш, беги-ка ты пешком в мою родную обитель, покуда мы с еретиком тащимся конные и чинные через город. Найди брата Иларио, хранителя священных свитков. Ну, по простому – библиотекаря. Обычно сей тихий книголюб до самой дневной трапезы крепит веру, с молитвою протыкая метательными ножами гнусные еретические знаки. Скажи брату, надо обновить список моих личных запасов сидра. Добавь, что дело важнейшее.

Вион кивнул и удалился по боковому коридору, куда его толкнула рука Кортэ. Дальше король и нэрриха шли, не затевая разговоров, до самой парадной лестницы.

Слуги успели подать коней без задержки. Король оживился, охотно занял седло и поехал к воротам первым, по привычке – не ожидая сопровождающих. Кортэ нагнал и пристроился не позади, а рядом.

– Не стоит убеждать меня, будто мерзавец невиновен, – резко вскинулся Бертран, заподозрив в поведении спутника попытку начать разговор. – Я своими глазами видел ничтожного в парке дворца. Он залез в кабинет Бэль после полуночи, с цветами в зубах, вот поскудь… Его ждали: на окне горела свеча. Затем свет пропал, значит, его провели тайным ходом. Можно ли сомневаться, что во дворце вызрела измена?

– Именно, вызрела, – согласился Кортэ. – Вион – в самой середке паутины заговора.

– То есть я прав, – Бертран заметно поскучнел, утратив надежду на оправдание королевы. – Зачем же потребовался сей нелепейший маскарад?

– Вы пробовали сидр наибольшей выдержки из высокогорных садов долины Вольмаро?

– Это в Тагезе, – уточнил король.

– На границе, и Тагеза согласна с вашим толкованием принадлежности земель… в отличие от жителей долины. Там Понские горы уже высоки. Долина невелика, мало кто знает даже название, – безмятежно улыбнулся Кортэ. – Я купил там всё. За попытку сбыть хоть каплю эликсира радости на сторону, мимо моих погребов, я приказал рубить головы, руки, языки – все выступающее, ну, что кому более всего жаль. Сидр Вольмаро мутный, как заиленная река, рухнувшая в предгорья. Он при подаче должен быть холоден, словно едва покинул ледник. Его надлежит переливать из кружки в кружку трижды, раскрывая вкус.

– Ты издеваешься?

– Сочувствую. Вы не пробовали. Но уже к утру поймете: ради сидра из Вольмаро стоит начать войну с Тагезой… хотя я предпочитаю покупать. Война – это угроза для моих садов и людей. То и другое я ставлю выше золота.

– Нэрриха не могут владеть землями, – усмехнулся король. – Ты лжешь.

– Как примитивно! Разве надо самому дурнем сидеть в долине, чтобы быть, а не слыть хозяином? Все в мире не таково, каким норовит казаться. Вот история с Вионом, удачный пример: вы видели его, но счет за обиду выставили королеве. Хотя её писем, я уверен, вам не передавали и по чужим окнам она, задрав юбки, не лазала. – Кортэ поднял руку, прерывая возражения еще до их появления. – Есть и иные примеры. Куда опаснее. Я знаю доподлинно, что мой ученик Альба погиб. Пожелай я судить, исходя из очевидного, я бы начал с того, что столицу Альба покинул изгоем, и вы желали ему смерти. Я знаю итог того дня и жажду предъявить счет. Логично предъявить его вам. Я даже обязан так поступить, клянусь краеугольным камнем! Альба младший из нас, он был под защитой древнего закона и вы, люди, знали это. Вы предали малыша и должны нести кару, я – его учитель и готов прирезать вас, я вообще-то горяч в гневе и за себя не отвечаю. Будет ли такое мое поведение – разумным?

– Погиб? – поразился король, придержал коня и всмотрелся в лицо спутника. – Невозможно… Что же теперь будет?

– Как это – что? Если мы не разберемся с заговором, не найдем настоящего его хозяина, тогда ещё до холодов королю Эндэры предъявят счета по крайней мере пять разгневанных нэрриха, вот что будет. Я не учитываю Оллэ, он умен и уже потому сперва выслушает, а затем схватится за эсток… или составит яд. – Кортэ зевнул, пряча кривоватую, невеселую усмешку. – Почему-то мне думается, что вместе с холодами в пределы страны явятся не только дождевые тучи и дети ветров, но и толпы годных на мясо наемников, а за ними и личная гвардия вашего венценосного «брата», правящего на островах. Что скажет юг, зависит от Абу. Он умен и постарается исключить худшее, даже помня, как Изабелла норовила сгоряча казнить его. Что еще очевидно? Тагеза предоставит порты для северного флота, не зря молодого барашка де Сага отправили на заклание к вдовствующей корове, племяннице правителя Турании. У этой бабищи имеется столь же уродливая и похотливая сестра, ваш род включает неженатого племянника – и это тоже прямая ваша вина, Абу делал, что мог… Как вам мои домыслы?

– Ужасно, – едва слышно признал король. – Ты говоришь о распаде страны и крушении династии. И говоришь так, что я не могу прямо теперь найти возражений.

– Дурное настроение чуть горчит… и тонко оттеняет совершенство вкуса сидра, – безмятежно сообщил Кортэ.

Он бросил повод, решительно растер щеки. Снова устало поморщился. Последняя фраза была чужой, так мог бы сказать Ноттэ, лукавый и мудрый сын заката. И сам Кортэ почти невольно повторил явившиеся на ум слова, они выпорхнули – и темными птицами боли взлетели, закрыли солнце… Ноттэ нет в мире. Зоэ не рядом, Альба стал дыханием ветра и витает невесть где. Альба, не проживший в мире и двух лет, недопустимо юный для первой смерти, ведь он еще не накопил в сосуде души достаточно соков, чтобы стать личностью. Такие чаще всего и не возвращаются из-за порога, растворяются в небытии. Малыш знал, чем ему грозит гибель, понимал с полной отчетливостью – в отличие от людей, уверенных в его бессмертии и наверняка позволивших остаться на берегу легко, даже с внутренним убеждением: так надо…

И, словно перечисленных бед мало, сердце прокалывает большая боль: как защитить близких? Они – дорогие, родные люди, как верно твердила плясунья – семья, пусть и казались смешны её детские слова…

Неудача с поиском заговорщиков обойдется дорого. Осень задушит слезами дождей не просто так, она явится черной плакальщицей – да и похоронит лучшее, что было и пока что еще есть в мире. Первый раз за свою жизнь сын тумана не желал начала войны. Не находил веселья в грядущем, уже почти неминуемом, пении стали. Единственной музыке, доступной ему в исполнении… Такие танцы с клинком щедро оплачиваются в золоте, и для боя Кортэ – тот еще танцор, только успевай отбиваться от «ухажеров», приглашающих в найм. Пляска смерти делает опытного нэрриха – королем над королями! Во сколько оценит свою жизнь Бертран Барсанский, когда под стенами столицы встанут чужие войска? Что предложит король за право для наследника – дышать и взрослеть? Недавно объединенная силами двух неглупых людей, ставших соправителями, Эндэра слишком молода для испытаний на прочность. Кровь прольется и изменит страну. Кровь или уничтожит её, или сплотит правителей и их подданных вокруг самых фанатичных и мрачных идей Башни. Тогда будет сброшен с игрового поля патор Факундо – слишком он склонен к миру! И кто-то более яростный возьмется каленым железом прижигать язвы – и удалит с корнем инакомыслие, преследуя ересь так жестоко, что иссякнет она вовсе. А с ней уйдет многое иное. Нэрриха покинут бывшую родину. Алькем захлебнется в крови и сгинет. Падет поставленный в честь нездешних богов храм в квартале ростовщиков, а сами они, по большей части еретики с точки зрения Башни, окажутся лишенными прав изгоями. Сознавая это, сейчас иноверцы не жалеют золота, взращивая заговор или потакая ему. Надеясь сменить короля и взрезать страну, как тушу забитого зверя: «Выпустим кишки Эндэре, но сохраним себя», – думают они. Любой ценой… Люди редко задумываются о цене, когда на весах – жизнь, вера, достояние.

– Всякий раз, тьфу ты, ну что за платок? Всякий раз, когда я скрываю важное от Бэль, дело приходит к дурному и неожиданному повороту, – нехотя признал король. – Герцог де Магридео убит, одно это равносильно объявлению невыгоднейшей для нас войны. А что еще скажет Армара, у герцога и там родня… Избежать войны мы могли, будь во дворце нэрриха Альба, читай в обители молитвы нэрриха Кортэ, живи плясунья Зоэ под присмотром королевы. Но увы, теперь я должник сына тумана. К тому же я вознамерился казнить его второго ученика, усугубляя долг.

– Видите, сколь полезны для прояснения рассудка прогулки в моем обществе? – улыбнулся Кортэ, снова слыша в своем голосе нотки звучания, обычного для сына заката или, что еще точнее – хитреца Абу, высоко ценившего Ноттэ и знавшего его много лет. – Вот и «Курчавый хмель». Так… Меня ждут. Прошу вас, не сочтите оскорбительным, примите повод и отведите коней вон туда. Вас не должны узнать. – Кортэ возвысил голос. – Абу, чертов еретик, лови!

Король неловко подхватил повод и уставился на свою руку, пытаясь припомнить, когда он последний раз лично седлал или расседлывал коня. Вороной Сефе возмущенно заржал, подпрыгнул и клацнул подковами по камням двора. Он полагал себя величайшим, достойным восхищения, равно как и хозяин-нэрриха. Бертран сплюнул лезущий в рот платок, соскользнул из седла, хмурясь и понимая: он изнежился в столице. Вдруг сделалось больно глубоко внутри: сейчас любимый пес умудрился бы все взять на себя и обратить в шутку. Пусть правитель трижды тайно покинул дворец, но Эспада неизбежно потащиться бы следом. А иные слуги сегодня… они строго исполнили волю короля. Сказал «вон!» – поклонились, покинули зал и забыли о повелителе, охотно занялись своими делами или предались безделью. И того хуже, побежали доносить тайным нанимателям и получать золото, проклятое и благословенное, отнимающее друзей и дарующее союзников…

Сефе сам притащил провожатого на конюшню, сам зубами оттянул щеколду и носом толкнул дверь личного стойла. Деловито сунулся в кормушку, проверяя запас ячменя. Король опомнился, тяжело вздохнул и принялся расседлывать чужого коня, с долей зависти отмечая: Тагеза выращивает лучших… Еретик Абу, чтоб ему икалось, недавно явился на прием и сладко пел в ухо о южных скакунах и новой породе, годной для правителей Эндэры. Был утомительно-однообразен в главном: только впустите мою сестру в дом вашего племянника, а табун и людей, умеющих взращивать долгогривое совершенство о четырех копытах, я подарю…

– Ужо так-то косоруко мало кто обихаживает коня, разве еретики, – укорил конюх, оттирая от стойла. – Идите вона – зовут вас. До дона Кортэ им тайная надобность.

Король охотно отдал поводья обоих скакунов и пошел в темный закут, к прикрытой двери, ведущей на задний двор. В тени беспокойно озирался рослый мужчина, он прятал лицо не менее усердно, чем сам Бертран: то и дело тянул капюшон ниже и прикрывал перчаткой подбородок. Одет был неброско, большего и не сказать.

– Эй, еретик, – шепнул незнакомец, – жить тебе и твоим людям в городе осталось дня три, так и знай. Вот бумаги, просмотри и обдумай. Молчи! Вот вещица, скажешь рыжему, её я и передал, он умеет вызнать тайное, у него тут всюду глаза и уши. Я оказываю тебе услугу, мои хозяева готовы сделать больше: безопасно проводить до границы. Но ты в обмен дай знать: чем лечил королеву? Все о её здравии, мой наниматель предан Изабелле и желает служить ей. Особенно теперь, когда выскочки из Барсы вовсе потеряли стыд и ум, не только вас желают резать, но и своих единоверцев. Понял всё?

Бертран кивнул, ниже наклонил голову и принял вещицу, завернутую в несколько слоев ткани. Посыльный тщательно прикрыл лицо, поправляя шляпу, выглянул в проход, опасливо покосился на конюха и далее – на светлый проблеск главного двора в открытых воротах конюшни.

– Ночью к тебе в дом постучатся. Приготовь запрошенное, запиши о лечении всё, подробно.

Король, самый главный «выскочка» всей Барсы, кое-как сохранил спокойствие, хотя бы внешнее. Еще раз кивнул и отвернулся, заставив себя не проверять, куда удалился незнакомец, скользнувший в щель черного хода. Пусть убирается. Довольно уже шумных глупостей и вспышек гнева. Вещица в ткани оказалась свернутым в трубку письмом на имя Кортэ, вскрывать его и читать король себе запретил. Прошел мимо стойл к главным воротам и замер в тени, наблюдая за нэрриха. Тот привычно ругался, простой и даже глуповатый на вид, эдакий здоровяк с толстым кошелем и убогими запросами: хапнуть, нажраться, подраться… Сейчас дон изволил слегка почесать кулаки и выпроваживал из гостерии подвыпивших гуляк, норовя напоследок одарить каждого подзатыльником. Хозяин заведения мухой вился рядом и жужжал благодарности, похожие на причитания.

– Уж вы мудры, уж вы к нам всегда с пониманием, уж все, от вас исходящее, есть свет, и мы благодарны…

– Ты хоть иногда умом поправляйся, – посочувствовал Кортэ, последний раз пнув пониже спины самого нерасторопного пьяньчугу. – Я как в отхожем месте сяду, от меня такое исходит… За золото продавать с лопаты не пробовал?

– Грех с вами один, – всхлипнул хозяин, так и не решив, смеяться или пугаться.

– Грех, но не один. Ужин готовь, я жду гостей. Сидр подай наилучший.

– Тот самый?

– Именно. Малый бочонок выкати. Мы с мирзой Абу изволим гулять. Да: для него неси баранину. Шутка ли, он спас королеву от тяжкого недуга. Во как. Еретик, а с понятием.

– Свят-свят, – всплеснул руками хозяин «Курчавого хмеля», вмиг убежал распоряжаться – и распространять свежие сплетни.

Король выглянул во двор, ругая себя за юношескую горячность: ему уже нравилось таиться в неузнанности, предвкушать пробу загадочного сидра. Дела государства снова хотелось отдать в изящные и крепкие руки жены. Умной, опытной в политике, обладающей связями и обаянием… Верной. Увы, последнее пока под сомнением, только Эспада рычал: подозрения ложны, доказательства измены – подделка, обман и ловушка. Божился, чертей поминал, сгоряча хватался за дареную еретиком саблю. Но толком вызнать ничего так и не смог. За что, в сущности, и поплатился – за неумение быть убедительным… Или за чужую слишком уж горячую ревность?

Кортэ заметил короля и вежливым жестом пригласил в дом. Сам проводил длинным коридором мимо многих комнат, по лестнице, снова галереей – до дальних, тихих и дорогих залов. Подвинул кресло, усадил.

– Придется вам мириться с тем, что я всех иных гостей тоже рассажу. Вы король, но гости-то мои. И сидр мой. И денежки плачу я. Ваш сегодня – только заговор.

– Дозволяю сегодня сидеть в моем присутствии всем вашим гостям, – безразлично отмахнулся король. – Тьфу, ну и гадость эти еретические платки.

– Снимите, уже можно. Слугу для особенных случаев я нанимал сам. Он нем, глуховат и изрядно стар. Зрение его таково, что лишь день от ночи отличает, блюда мы принимаем у него сами, ставим на стол тоже сами, так удобнее, чем подбирать с пола. Зато сплетен никаких.

– Зачем мы здесь?

– Явится Вион, я прикажу ему нашептывать тишину. Тогда узнаете. Ждите.

– Он всё же заговорщик или нет?

– Как у вас просто! С молчаливого согласия короля едва не отравили его любимую жену. Он заговорщик или нет? – прищурился Кортэ. Покосился на дверь, первым разобрав шум. – Ага, вот и гости.

Бочонок с сидром – на ведро, не более – внес Вион, установил в середину стола. Настороженно пристроился в дальнем от короля кресле, как указал учитель. Сам Кортэ уже звучно хлопал по спинам двух полненьких невысоких синьоров – король поморщился и сразу распознал в повадке и одежде людишек убогое их, низовое происхождение. Отвращения к призванным за общий стол добавляли вышитые золотой нитью знаки ростовщической гильдии на камзолах, скрашивало впечатление лишь то, что гости веровали в Мастера и, судя по чертам лица, происходили из коренных эндэрцев восточного, барсанского, толка.

Оба замерли возле Виона, поклонясь до пола и робея сесть. Бертран расстарался, изобразил благосклонную улыбку и указал на кресла, уже перенеся свое внимание на нового гостя. Тощего невообразимо: багряная ряса висела на нем, как на пугале, позволяя учесть все ребра и ужаснуться впадине живота… Спутники тощего выглядели особенно массивно и внушительно рядом с ним. Все трое были облачены в короткие рясы воинов и опоясаны эстоками, напоминающими весом и длиной старомодные мечи-полуторники. Они королю кивнули деловито, без избытка восторженности. Заняли места рядом, слева и справа.

В дверь протиснулся, шаркая и кряхтя, старик с подносом, Вион вскочил и забрал еду. Кортэ под локоть провел слугу до двери, вытолкнул и сразу же вернулся, хозяйски держа за плечо еще одного человека, юркого и на редкость невзрачного. Усадил его – и сам рухнул в последнее свободное кресло. Нагнулся вперед, наполнил черпак сидром, подхватил кубок и принялся молча, сосредоточенно переливать напиток из высоко поднятого черпака в кубок, опущенный так низко, как только позволяла длина рук. Сын тумана повторил ритуал еще два раза и подбородком указал – отдать кубок королю. Взял следующий и занялся тем же делом, пока гости резали и раскладывали мясо.

– Вольмаро? – на выдохе, благоговейно, шепнул юркий незнакомец.

– Сорт яблок теперь именуется Осеннее золото, хотя по мне вкус у них горчит и зеленью вяжет рот. Но название выбрал я, значит, оно – золото. Бочки для выдержки старые, еще не те, что ты подбирал и присылал, – отозвался Кортэ. – Что с моими новыми просьбами?

Юркий, как прозвал его мысленно король, в несколько длинных глотков выхлебал напиток, посидел с прикрытыми глазами, смакуя. Огорченно сморгнул, глядя в пустой кубок.

– Первый номер мимо, с трешки по семерку мало сведений, но едва ли. Два и восемь – да, очень возможно. Далее всё – пусто. На десятого я не тратил силы, он вчера убит. Сам проглядел еще три дома, были мыслишки да слушки, но – не сошлось. Порт на реке проверяют, тут быстро никак, ты просил с толком и без случайностей, брат Иларио тоже… настаивал, еще с утра, так что люди оповещены и стараются.

– По теме почтовых птиц что?

– Дай время до рассвета. Не все можно подтолкнуть, не везде подмазать. Налей еще хоть глоток и тогда пойду, с окрепшими силами.

Кортэ нехотя, с отчетливым сожалением, плеснул черпаком в кубок, не исполняя полный ритуал переливания. Юркий выпил, поклонился столу, Кортэ, королю – и сгинул. Бертран недоуменно повел бровью и попытался сидром восполнить покой, растревоженный невнятностью сведений. Напиток был мутным, холодным, терпко-вяжущим, до оскомины. Уж точно без малейшего оттенка пряной сладости, как и обещал Кортэ. Сперва сидр не произвел обещанного впечатления – несравненного и даже божественного. Показался кисловат, едва ли не шершав в горле. Но затем откуда-то изнутри и снизу всколыхнулся и потек по жилам ровный, вкрадчиво-ласковый огонь домашнего тепла. Не яркий, а на редкость спокойный и приятный. Страхи, сомнения, душевная боль – все растворилось, сгинуло. Осталась ясность сознания, оттененная щекочущим в носу, едва уловимым запахом цветущего сада и прелого яблоневого листа. Старый слуга явился с очередным подносом, и опять Вион вежливо подхватил ношу и устроил на столе…

Разбираясь в себе и напитке, наблюдая за младшим нэрриха и отмечая отсутствие прежней злости, приглушенной раздумьями и сидром, король едва не упустил из внимания отчет двух ростовщиков. Говорили они степенно и даже нудновато, умудряясь то и дело уступать друг другу право дополнить сказанное, но при этом ни разу не начинали речей одновременно, будто знали мысли друг друга и ловко выстраивали их в единую очередность изложения.

– Из первого-то ряда теперь мало кто в столице, к нам они не захаживали, привычки нету пока, – бормотал более плотный мужичек, просматривая заметки на листке, упрятанном в ладонь. – Была занятная история с векселями северных торговых городов, разом дюжину крупных предъявили к оплате, все в минувшие пять деньков. Ну, не наше золотишко утекло, эти-то по вере и родству себе избирают поверенных, как само слово подсказывает, значится.

– Денежки векселя оттянули немалые, нехватка случилася, – добавил старший. – Изрядная, ежели они в наши подвалы заглянуть решились. Закавыка особенная: камни отказались принять, даже и по лучшему пересчету, серебро требовалося, тертое и обязательно эндэрское. С профилем старого короля, и только восточного, правителя Барсы.

– Мы потребное изыскали и для порядка метки на монеты выставили. Ну, вы знаете, обычные наши. Одну песету из дюжины метили, того обычно довольно.

– Золота никто не запрашивал, но вот закавыка, – снова перехватил рассказ старший, – и не выдавали золота в долг. Так, по мелочи, вроде – доньям на кружево. Не денежки, сор.

– Благолепие пять сделок отложило до праздника замкового камня, – отметил плотный. – Чудно мне показалось, ну сдался им, еретикам, наш праздник? Удача вовсе три лавки на засов замкнула, делами да хворями отговорилася.

– Закавыка с Солнцем, – оживился старший. – Зоркие к ним захаживали. Тут-то ужо весь наш квартал загудел, мыслимо ли: святые люди – да к еретикам в дом, значится. И шума не было ни на чуть. Получается, гостили по денежному делу.

– Прочее все записано и готово, обычные наши отчеты тоже, – солидно завершил разговор плотный ростовщик, выложил на стол сшивку листков в кожаных корочках с золотой отделкой. – По всем вашим поверенным и партнерам. Мы, значит, по уговору свели воедино и передаем.

Король старательно проследил, чтобы лицо не вытягивалось, обозначая глубину недоумения. Сколько же золота, земель, гостерий, лавок и прочего имущества на самом деле принадлежит рыжему нэрриха, не владеющему гласно – ничем? Все, даже самые сведущие люди уверяют: у дона Кортэ есть клады в горах. Несколько… Глупости! У дона Кортэ полстолицы в кармане. Солнце, Удача, Благолепие – понятные сокращения названий улиц, занятых лавками иноверцев. Брат Кортэ, видимо, с ними не имеет дел… Но приглядывает. Не просто так выторговал показавшуюся утром смешной «мелочь» – право одному вести ростовщичество в городе, потеснив врагов и соседей по богопротивному, но весьма доходному делу.

– Я бы теперь не подписал того указа, – шепнул король, припоминая легкость, с какой купил жизнь, а вернее смерть, ненавистного Виона. – Это ведь еще одна война…

– Что вы, сплошной мир, – пообещал Кортэ, убирая в карман книжечку. – Мои люди чужакам не выделяют золотишко на заговоры. Но помня сказанное утром… Это сеньор Ченто Кандэ, – нэрриха хлопнул по плечу старшего из ростовщиков. – Дом пять по улице Гербовой. Простой адресок. И до весны ссуды вашему поверенному без роста, совершенно пустые для меня. Но договор есть договор. Ченто, выделяй из моих личных средств по распискам известного лица.

– Мы с радостью, – засуетился ростовщик, вскочил и поклонился, багровея от восторга и часто дыша. – Нам самая обидная закавыка: они к этим ходят. Мимо нас, значится, и – к этим. На гнилое их, иноверское и фальшивое Благолепие! И сами туда, и весь двор, значится… Неужто мы без ума и не уступим малость?

Тощий служитель отпил сидр мелкими глоточками, поморщился, шепнул несколько слов, испрашивая у Мастера милости к себе, грешному и слабому. Покосился на Кортэ, снова утопил взор в мутной жиже.

– Поспособствовали бы на бумагу для списков книг, вот уж воистину богоугодное дело для тех, кто с понятием, – едва слышно выговорил он. – На севере оттиски наловчились делать, а мы в дикости прозябаем, спин не разгибаем да перьями по старинке скрипим.

– Как проникновенно! Уж ты-то помолчи, согбенный, – отмахнулся Кортэ. – Все куплено. И мужик, что придумал оттиски, и его семья-родня до последнего дворового пса. Еще особняк, титул и прочее разное впрок, чтоб жил и радовался нам на благо. Ты бы не нудил, а добыл, что обещал. Кузнеца с понятием, кожевенника, мастера по переплетам. Кандэ, иди спокойно. Не слушай злодея, он сам-то грешен, но чужие камни в фундаменте убеждений и деяний норовит учитывать рьяно. Иди, и не вздумай отжалеть ему хоть песету сверх оговоренного. Он жаднее меня жук, ты ж знаешь.

Ростовщики поклонились, степенно попрощались и вышли. Кортэ жестом велел ученику шептать тишину усерднее, горестно вздохнул: мала емкость с сидром… Сел ближе к королю, проглядывая записи в кожаной сшивке.

– Откушаем и за дело. Золотишко-то нужное нам вроде бы обозначилось, уже неплохо, но это дельце на завтра. Сегодня главное – заговор. Вот брат Иларио, прошу знакомиться, он пишет столь быстро, что способен дословно занести на бумагу мою ругань, да с ответами настоятеля и сетованиями братии. Вот еще три служителя из ордена Постигающих свет, уважаемые люди, светочи веры. Для свидетельства – с запасом. Оно нам вроде и не надо, свидетельство, но я решил: а вдруг вы и себе не поверите, и мне? Пусть Иларио пишет. Сверим, кто что слышал, что запомнил. Мне даже и занятно: а все ли одно и то же услышат?

– Не понимаю, – пожаловался король.

– Разберётесь. Вы пока что переварите то, что утром я с братией, если сбудется по придуманному, вломлюсь в особняк Одона де Сага, учиню переполох, но это будет попусту, для отвода глаз. Патор всех нас, знамо дело, за самоуправство в тот же день по голой жопе, до костей… гм… пожурит. Ну да ладно. Пока мы станем шуметь и допекать извечного вашего и королевы родственного недруга, иные багряные полезут вот сюда и сюда. – Кортэ подчеркнул ногтем два имени в своих листках и мельком показал королю. – Там подвалы – аж тесны от золота… Неклейменого. Но, если я каким-то чудом неправ в догадках, если там – пусто, то дурак я окончательный, и место мне на помойке, с нищими в обнимку. Сам за глупость свою отсыплю вам да патору ожидаемые деньги. По полсотни каждому выйдет.

– Что?

– Пятьдесят тысяч каждому, – усмехнулся Кортэ, глядя прямо в глаза королю. – Но я прав, и вы получите больше, кроме золота и всё серебро с метками, полагаю, лежит там. Якобы ваше серебро, якобы изводимое вами на подкуп людей Изабеллы. На разбой в землях её вассалов, на пожертвования черным и подстрекание их к розни с орденом багряных, а далее – на поддержку нового патора, который вам милее Факундо. У Виона был полон кошель серебра. Без меток, но я думаю, природа в нем та же. И рука серебром распоряжалась – одна. Жаль, в золоте я понимаю больше, чем в дворцовых делах. На Изабеллу надеюсь, она разберет, что к чему. – Кортэ вырвал из сшивки несколько листков. – Ей вот, для размышлений. Должники и их свежие долги.

Король принял бумаги, просмотрел длинные столбики сокращенных имен и урезанных до одной-двух букв титулов, соседствующих с цифрами и датами. Усмехнулся, отмечая размах дела.

– Башня не так давно нанимала тебя убить Ноттэ, обещала всего-то три тысячи золотом, как я слышал. Зачем тебе, при таком состоянии – жалкие крохи и рабство найма?

– Два года назад? Мне пообещали эсток Ноттэ, я загорелся, я бы и даром полез в драку… нет, даром не полез бы, торговаться я умею. Патор Паоло тоже был жадный жук. – Кортэ расхохотался, подхватил бочонок и слил остатки сидра себе в кубок. – Он со мной рассчитался векселем, выписанным у одного из моих поверенных! Смешно… Как Ноттэ не стало, я от смеха аж рычал, так был зол. Ну и завёл порядок: приглядывать за долгами и должниками. Грешен, надоело мне это занятие, нудности не терплю. Вот и забросил слежку. Иларио пристрастил меня к книгам, я его – к сидру. Мы спорили о душе и вере. А надо было золотишко-то из виду не упускать. Вон: даже по этому отчету заметно, за год орден Зорких набрал в долг столько, что всеми землями обителей не рассчитается.

– Не пришлось бы отдавать ни монеты, – нахмурился король. – Они предлагали принять закон, две трети имущества еретиков им, треть – казне короны. И всех, кому Башня не мила – вон из домов и лишить имущества. Я усилил войска и торговался не хуже тебя, уже почти сошлись: две трети – в казну, еретиков на мои галеры.

– Да простится мне вмешательство в беседу, – молвил тощий служитель, искоса глянув на короля. – Но бумаги о разделе золота и искоренении ереси были составлены мною. Ибо ересь следует выжигать каленым железом. Я пробовал ознакомить с замыслом настоятеля, затем пытался подать напрямую вам, но проще оказалось добиться нужного окольным путем, через Зорких. А галеры… Вера допускает за еретиками право умереть медленно, с пользой для короны.

– Врагу нэрриха флот бесполезен, тем более галерный. Три сотни жоп производят дерьмо, а драться некому, вот что такое галера, – сухо отметил Кортэ. Обернулся к ученику. – Малыш, вечер чернит небо. Как там звезды – гаснут? Притих ты.

– Гаснут, – виновато признал Вион. – Прошлую ночь оно не донимало меня, я понадеялся…

– Как наивно! Мы шумно явили себя в столице, «оно» уже обделалось и теперь желает мне мокрых штанов и поросячьего визга, – хмыкнул Кортэ. – Давай сразу попрошу у тебя прощения, малыш. Утром тебе будет плохо. Так плохо, что ты сочтешь королевскую казнь – благом. Но я предупреждал: всякий договор надо читать до подписания. Пока не усвоишь правило, болеть твоей голове. И моей, пожалуй, тоже. Идем.

Вион вздохнул, но не высказал вслух ни единого возражения. Сын тумана провел всех из зала вниз, нагрузив багряных служителей коврами и теплой одеждой. Сам прихватил корзину с остатками пищи, первым, показывая дорогу, пересек двор и спустился в кладовые, на нижний, холодный и глубокий их уровень. Лязгнул засовом, открыл добротную дубовую дверь и пояснил: тут его владения, надежнейший каменный мешок для сидра, а под ним еще одна клеть, обыкновенно в ней тайно сберегается самое ценное – бочки из Вольмаро. Сейчас, как может убедиться каждый, подвалы пусты.

Пока багряные по знаку Кортэ расстилали ковры и раскладывали подушки, а брат Иларио готовил бумагу и письменные приборы, сын тумана сбегал за лампадами и факелами. Вынудил каждого присутствующего обойти и простучать стены, убедиться: нет лазов, дверей и щелей, тайных воздуховодов и иных хитростей. Нижний подвал глухо замкнут, сообщается лишь с верхним через спускаемую шаткую лестницу. Или отделяется от всего мира, если лестницу вытащить, а толстенную дубовую заглушку люка – опустить и запереть. Завершив приготовления, Кортэ закрыл внешнюю дверь кладовых. Рассадил людей и без подробностей, коротко и точно описал голос, прозванный Басом. Указал на люк.

– Этот Бас в чем-то по первому впечатлению сродни нам, нэрриха, только мы дети ветрам, а он – вроде как само безветрие. Думаю, он найдет Виона и здесь. Мы, оба нэрриха, спустимся вниз, и без оружия, это важно. Вы надежно запрете нас. Вот что помните: до рассвета, что бы и кто бы ни кричал, вы не откроете люка. Сами будете тут сидеть и слушать, брат Иларио дословно запишет сказанное мною и Басом. После рассвета доставайте нас, тащите на воздух. Сперва меня. Мы будем вроде как дохлые, но это неопасно. Если всё же первым очнется Вион, спросите его, сколько звезд на небе. Вион, скажи нынешнее их число!

– Четыре, – настороженно выдохнул ученик, глядя в каменный свод низкого потолка. – Я запомнил и так скажу.

– Именно. Ты – запомнил, он – нет… Надеюсь, я всё делаю верно.

Кортэ снял оружие, пояс, стащил башмаки. Сам заправил две лампады и стал спускаться вниз. Дождался Виона, проследил, как убирают лестницу, велел накрыть люк ковром, на который он сам нашептал тишину: так, скорее всего, удастся скрыть от Баса присутствие посторонних.

– Если я не прав, я дурнейший из дураков, – скривился Кортэ. – Как упадет тишина, вы уж не разговаривайте. Не к чему сообщать о себе Басу.

Король глядел вниз, на бледное пятно лица сына тумана, и ощущал постыдный страх. Он веровал в Мастера, полагая и врагов его, искусителей рода людского, вовсе не выдумкой. Он до последнего боролся бы с заговором людей, но, осознав в происходящем нечеловеческое, готов был опустить руки. С нечистым следует воевать не армии, но патору! Дело короны – мирская власть. Пусть иные сражаются с неведомым. Бертран ежился от озноба – и презирал себя за малодушие… Ощущал все острее пустоту за правым плечом. Верный пес теперь ухмылялся бы, жрал полусырую баранину, точил саблю, задирал багряных, хвалился успехом у портовых девиц. Делал все, что угодно – но спасал хозяина даже от невысказанных вслух страхов. Вот уж кому безразличны природа врага, смерть и самое жуткое загробье.

На плечо легла худая и очень жесткая, прямо таки стальная, рука. Бертран вздрогнул, обернулся. Глаза брата Иларио были черны и безмятежны.

– Всякий камень можно счесть частью Башни, а значит, опорою веры истинной, – ровным тоном вымолвил этот ходячий скелет. – Брат Кортэ снабдил вас четырьмя камнями, ибо мы именно таковы, я привел отнюдь не случайных людей. Нас вполне достаточно для фундамента. Опирайтесь.

– Иларио, сволочь ловкая, не вздумай поутру стащить более трех бутылей сидра, пока я буду плох, – строго упредил Кортэ. – Закрывай.

– Три бочонка из Вольмаро жертвуется для ордена, вы слышали, братья? – тем же ровным тоном выговорил тощий.

– Как же, и это – надежные свидетели, столпы веры! – сокрушенно выдохнул Кортэ.

Люк со стуком утвердился в рамке основания, засов щелкнул. Ковер лег на свое место. Бертран кивнул, с благодарностью принимая теплый плащ. Отметил: служители расположилась вокруг него, расставили лампады так, чтобы дать больше света. В багряных рясах они сами казались темным обожженным кирпичом, составляющим вполне надежный фундамент веры – защиту от ночных страхов.

Король сидел неподвижно, слушая свое дыхание. Иногда на фитильках лампад вспыхивали более яркие искры, их сопровождал треск. С каждым разом – все слабее. Наступил момент, когда ухо перестало разбирать даже малый звук. Пульс, и тот бился вяло, задушено. Брат Иларио тронул короля за руку, чуть улыбнулся, уложил на ковёр основание, удерживающее лист бумаги. Осмотрел перо, погладил кончиками пальцев, опустил в чернильницу. Согнал лишнюю каплю и нарушил целину бумаги. Он вел перо не ровно, сберегая ритм, обычный для произнесения слов. Бертран следил за пером и читал простейшую, известную всякому ребенку молитву «отдания почести». Читал и знал: ещё четыре пары глаз именно теперь следят за пером, четыре сознания слитно вторят каждому слову. И потому тишина не кажется безнадежной…

– Ты нарушил наш уговор, ты предал меня, ничтожный.

Звучание голоса оказалось куда менее человеческим, чем ожидал Бертран. Оно не вливалось в уши, но впитывалось кожей, оно вынуждало сам воздух мелко вздрагивать. Гудящее низкое звучание подчиняло, обессиливало, вырывало душу – и топтало остатки гордости, заставляя крикнуть, сжаться, по-детски нырнуть под плащ с головой.

Рука Иларио не дрогнула, довела строку и поставила аккуратную точку. Отделила ровной линией молитву от ереси. Начертала знак краеугольного камня. Внесла имя говорящего, сразу сделав его почти человеком – раз оно есть, имя – «Бас». Далее следовали слова, все в точности, с указанием на тон и ударениями. Бас продолжал бушевать, Иларио записывал. Король ощущал, что всё ещё не смеет вздохнуть и боится разжать зубы – и закричать.

По-настоящему Бертран очнулся, заметив и проверив: писарь уже трижды указывал над словами не вполне правильные ударения. Смазанные, двойные. Но ведь Бас именно так и вещал! Наличие иноземного выговора у непостижимой сущности озадачило короля. Заставило губы презрительно скривиться. Теперь он был внутренне согласен: Кортэ прав, говорит человек, использующий тело Виона невесть каким чернокнижным способом. Еще раз мысленно повторив эту идею, Бертран улыбнулся. Его Изабелла не ждала ночного гостя и не лгала своему королю! Тело Виона, как и твердил Кортэ, порой вытворяло то, чего не желал и не помнил рассудок. Тело могло написать письма под диктовку рыгающего, давящегося словами Баса. Тело – не более того. Младший нэрриха был средоточием заговора… и одновременно его жертвой. Как и сам Бертран, как Изабелла… и даже Эспада. В худшем виноват именно Бас. Найдя столь удобного врага, спихнув на него всю и всякую ответственность, король ощутил себя – королем. Он выпрямил спину, скинул плащ и глянул куда спокойнее на руку Иларио, по-прежнему заполняющую лист мелкими буквами, без помарок и ровно.

Бас прекратил пугать сына тумана, Кортэ закончил комедию с охами и испуганными всхлипами, заверениями и мольбами. Изложил, запинаясь и сопя, все события дня, ловко перекроив правду и по большому, и в мелочах. Оказывается, Абу взял в долг золото и просил свести его с доном де Сага. Королева якобы предложила нэрриха найм, желая поскорее овдоветь. Дала сто пятьдесят тысяч в камнях и векселях – Бертран чуть не подавился, расслышав цену…

– Если ваш найм противоречит воле моей королевы, – жалобно плакал верный подданный Кортэ, – если я предам Эндэру и себя, высшему ли буду служить? Тьмы я боюсь, тьмы и ереси.

Бас запнулся. Надолго смолк, и Иларио стал выставлять штрихи, отмечая протяженность длящейся паузы. Король с новым интересом взглянул на человека, держащего перо и за все время ни разу не проявившего признаков страха. Даже самых малых. Служитель ощутил взгляд, чуть заметно улыбнулся и начертал знак первого камня, словно очищая лист от ереси…

– Сколько тебе надо времени на исполнение королевского найма? – проревел Бас.

– Как это – сколько? День, дело-то обычное, – сразу откликнулся Кортэ. – Но как бы мне оно жизни не стоило! Эспада вон – тю-тю… И ведь учти: наш король – не дерьмовый иноземный герцог.

– За тобою орден багряных, – напомнил голос.

– Они не укрывают убийц, – сразу отозвался Кортэ.

– Зоркие примут тебя, – с некоторым колебанием и не сразу предположил Бас.

– Гарантии? – Кортэ привычно взялся за торг.

– Ты червь, ничтожество, – Бас ощутил утрату главенства в разговоре и запаниковал.

Брат Иларио едва заметно, но отчетливо неодобрительно качнул головой: сын тумана перестарался. Торговая жилка подвела его, и теперь игра на страхе показалась противнику выгоднее расхода золота. Бас ревел и бушевал так, что казалось – волосы сами поднимаются дыбом. Ужас змеей вполз в душу, отравляя и леденя, снова вынуждая искать плащ… И с долей уважения удивляться упрямой смелости Кортэ, пребывающего с чудищем один на один. То, что управляло Вионом, перешло от угроз к делу: было слышно, как внизу хрипят и дерутся, как Кортэ выражает свои мысли греховно и складно – а затем булькает горлом, зажатым в тисках чужих пальцев.

– Ты слаб, я силен. Я высший, – неистовствовал Бас.

Иларио настороженно покосился на коврик, прочие пожали плечами и сделали одинаковые жесты, понятные им самим, но не королю. Бертран задумался и с ужасом осознал: багряные безумны настолько, что готовы лезть вниз и выручать сына тумана, сцепившись невесть с чем, без надежды на успех… Удерживает их от поспешных шагов лишь необходимость охранять короля и обещание не вмешиваться, данное Кортэ.

Бас внезапно зашелся кашлем, захрипел – и стих. В ушах нарастающим грохотом прибоя возник пульс. Дыхание прорвалось в явь, затхлость воздуха сделалась мучительной, невыносимой.

– Чертов придурок! – едва слышно просипел Кортэ. – Прав я был, тело – оно и есть тело. Отрава равно вредна ему и мне, а может и… Утром разберемся.

В нижнем подвале наступила окончательная тишина. Король протянул руку, щелкнул пальцами – и лишь затем осознал: нет рядом тех, кто знает жест. Но Иларио догадался и вложил в руку платок. Бертран вытер холодный пот, ощутил, как слабость гнет плечи.

– Мы проводим вас, брат Кортэ всегда держит в любимой гостерии комнату для своих гостей, – шепнул Иларио и без излишнего почтения подхватил под руку, помог опереться на свое плечо. – Это было нелегко. Я полагал, что такого страха не вынесу. Мы можем гордиться братом Кортэ. Вот так, по ступенькам, ваше величество.

Король не знал в точности, идет он сам или багряные несут его. Все они, четверо, теперь стали для гаснущего сознания действительно – камнями, опорой, фундаментом веры. Это было подобно молитвенному озарению, и никогда прежде оно не посещало душу в столь прямой и глубокой своей форме. Бертран закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон, не опасаясь и там встретить чудище, рычавшее басом. Он был в кольце стен, под защитой ордена Постигающих свет. Он ощущал свет, взлетал в его теплые, чуть мутноватые золотистые волны, отчего-то весьма похожие на сидр и пахнущие весенним садом.

Глава 5. Избыток святости

– Говорила мне мама: найди толстого богатого олуха и крути им, и живи королевой, и ешь на золоте. Мама была умная, мама всё для меня делала, мама никогда не одобрила бы даже улыбки, блеснувшей для бездомного отребья! Видела бы теперь меня бедная мама… она сказала бы: Лупе, разогни спину, ты – цветок, не твое дело киснуть в грязи. Лупе, пошли его – ну, ты знаешь, куда – и гордо иди своей дорогой, доны нагонят и лепестками майнельских роз запорошат отпечатки твоих стоп… В три слоя. В пять! Эй ты, сушеный полу-дон, ты слушаешь?

Энрике, смотритель и единственный служитель не построенного пока что храма на острове Отца ветров обернулся, устало сел на траву и кивнул, с трудом распрямляя натруженную спину и щурясь от удовольствия: деревянная стена теплая, даже почти горячая, сидеть, опираясь на неё – благодать…

Весь вчерашний день Энрике отдал богу – он подправлял символические камни мирового фундамента, выложенные в точном соответствии с движением звезд и временами года. Вера в единого бога и его возвестителя Мастера не требовала столь многого, упоминая лишь наилучшую форму кладки – круг и число первичных камней – двенадцать. На остальном настоял Оллэ, старейший из живущих ныне сынов ветра. Он явился на остров осенью того страшного и удивительного года, когда оплакивали маму Лупе и ещё надеялись быстро вернуть нэрриха Ноттэ, сгинувшего в один день с ней. Кажется, Оллэ в чудеса не верил, но упрямо пробовал дать им возможность обмануть свой печальный опыт и все же приключиться, переворачивая миропорядок, как рука крутит песочные часы. Ведь, стоит поверить в бога, и воля его сделается тоже – заметна… Не видя ни чуда, ни самой надежды, сын шторма явился сюда и бродил по острову, целыми днями сидел на площадке древнего храма.

От былого величия древнего храма сохранилось лишь несколько обломов колонн да отшлифованный камень в круге меж ними, а еще невнятные следы каких-то знаков. Никто из людей не ведал, что за боги или демоны были основой забытой веры, как им молились. Оллэ, пожалуй, кое-что помнил, но поделиться не захотел, а спрашивать служитель не решился. Он умом понимал, что затаенный интерес к давней, бессильной и сгинувшей ереси есть оскорбление веры и Башни. Но любопытство не унималось, и Энрике приходилось молиться втрое усерднее, хоть так искупая позорный интерес. Служитель издали приглядывал за задумчивым нэрриха, примечал, какой Оллэ понурый, как он прячет боль под маской спокойствия.

Оллэ жил в мире вопреки законам бытия: за их нарушение расплатился Ноттэ. Оллэ громко объявил, что таков долг ученика, сам он иного и не ждал… Вслух Оллэ мог наговорить и больше глупостей. Слова быстро рождаются и так же быстро умирают. Даже в горах, став игрушкой эха, они сразу выцветают и теряют внятность. Мысли куда опаснее. Тлеют, постепенно выжигают душу изнутри и нет от них ни спасения, ни отдыха. Энрике видел: старший из нэрриха горит, ему больно – и значит, он превратит в громкие пустые слова еще немало глупостей, пробуя ими, как водою, залить глубинный пожар души.

Ноттэ уважал старый храм и взывал к силе Отца ветров. Ноттэ, слишком наивный для своего немалого возраста, упрямо верил и в людей, и в чудеса… Он расплатился и ушел, но не изменил себе и своей наивности, такой осознанной и деятельной – пусть непонятной людям и даже учителю. Но заслуживающей уважения, ведь то была наивность взрослого, сильного… и недопустимо доброго существа… Оллэ вернулся из небытия, сам стал сбывшимся чудом и тоже не изменил своей усталой и грустной привычке сомневаться и не принимать на веру.

Оллэ – не верующий, по мнению Энрике, ни в каких богов – составил план выкладки камней. При этом древний нэрриха кривил губы и щурился, ругал себя за потакание чужим глупостям… и усердно выверял основание храма по сторонам света, звездам и сезонам. Оллэ разметил места и уложил первые камни, а еще рассказал, как следует работать, чтобы управиться с непосильным без помощников. Энрике принял науку с благодарностью.

Оллэ покинул остров, все так же сутулясь и сомневаясь, все так же укоризненно поглядывая по сторонам. Мир без богов не нравился сыну шторма. Мир выглядел беззащитным, ничто не мешало наживе вытаптывать ростки доброты, ничто не наказывало за подлость в этой жизни или в какой-то загадочной иной. Не было ни награды, ни воздаяния, ни кары. Весь опыт бесконечного по людским меркам бытия древнейшего из детей ветра утверждал: мир несправедлив, несовершенен и такой он – каприз случая, но никак не работа высших сил. Оллэ завершил укладку третьего камня, наметил путь для доставки четвертого и постарался сгинуть незаметно, пользуясь непроглядностью тумана, нанизанного на иглы мельчайшего дождя и уплотненного осенним ненастьем до густоты войлока…

– Спасибо за помощь, – догнать и окликнуть упрямца, уходящего в путь без благословения, Энрике смог лишь на берегу, вымокнув до нитки и стуча зубами от холода. – Возвращайся в любой день. Ты ведь знаешь, мы рады тебе. Лупе вот, собрала в дорогу. Держи.

– Твоя жена умна, слушал бы её и подался отсюда подалее, – поморщился Оллэ, повторно отжав ткань штанов и рубахи, насквозь мокрую после переправы по узкой подводной тропе, соединяющей остров и берег. – Явись ты к выскочке Кортэ, он немедленно купит тебе теплое местечко в столичном храме. Чего-чего, а золота у наглеца в избытке. Золота, упрямства и дури…

– Ты ему тоже дорог, – улыбнулся Энрике. Подождал, надеясь на отклик. Вздохнул и сам продолжил. – Он был у нас незадолго до тебя. Звал в столицу, он уже тогда твердо вознамерился испытать собою терпение братьев из ордена Постигающих свет. Тебя называл бараном, дубиной и навозным жуком, прочее повторить не решусь. Согласись, так не говорят о посторонних.

– Бараном и жуком? – Оллэ усмехнулся. – Меня звали медведем, оборотнем, берсеркером, безумным Одо, вырывателем душ, князем и однажды даже императором… Но бараном – никогда. Ты неплохой служитель, Энрике, ты дал мне странное и горькое, но утешение. Спасибо… – Оллэ подтянул мешок с припасами, заглянул в него и снова усмехнулся. – Еще ты дал мне сыр и творог. Лупе – прелесть, ругается изобретательно, а злости не копит. Я точно не оставлю вас голодными, приняв этот мешок?

– Замерзнем – пойдем в столицу, там готово теплое местечко, – обнадежил Энрике. – Ты можешь не верить ни во что, но я всё же благословляю тебя, и значит, путь станет легче. Любая ноша посильна, если она разделена с кем-то.

– Спасибо, – ещё раз повторил Оллэ, и впрямь похожий на медведя. Встряхнулся, разбрызгивая дождевые капли. Последний раз глянул на остров, едва ли видимый в черном войлоке ночи даже взору нэрриха. – Пойду… Я отвык от долгов и, ты прав, они тяжелы, давят. Дважды прав: я могу чуть расправить плечи, зная, что меня проводили и даже благословили.

– Да ляжет под ноги тебе надежный камень верной тропы, – прошептал Энрике, свершая знак первого камня.

Оллэ вскинул мешок на спину и шагнул в ночь, нырнул в неё, холодную и темную. Служитель долго шептал вслед путевую молитву. Затем повернулся к озеру – и кряхтя, охая, поминая чертей и совестя себя за несдержанность в речах, полез в осеннюю воду, способную и святого довести до сквернословия. А дождь всё сеялся, пропитывал воздух холодом и делал его густым, простудным. Энрике вернулся на остров, в добротный, пусть и крошечный домик, купленный Кортэ еще летом. Тогда рыжий упрямец ругался и сорил деньгами, яростно доводил работников и лез в помощники, звонко отвешивал тумаки и затрещины… Так что постройку безропотно продали, в ничтожные четыре дня разобрали, перевезли на остров и снова собрали.

– Заставь дурака богу молиться, он и сдохнет на месте, тощим задом целясь в небо, – важно отметил Кортэ, выпроводив работников и вручив гордой Лупе самодельный игрушечный ключ от дареного дома. – На. Владей. Вернусь, объяснишь, на кой пёс красавице сгодился в мужья нищий святоша?

Цыганка приняла деревянный ключ, звонко чмокнула Кортэ в обе щеки, расхохоталась – и не стала отвечать на глупые вопросы. Первый раз в жизни у неё был свой дом. Настоящий. Первую зиму в жизни ей не придется брести по раскисшей грязи, искать временный кров… Первый год пройдет без мамы, и впервые на её плече – рука человека, которого она позволяет себе ругать так беззлобно и подробно, как никого иного…

И вот лето иссякло, снова пришло и снова вылиняло. Время течет быстро. Все знакомые нэрриха ушли далеко, а усталость… она возвращается всякий вечер.

Энрике сидел в траве, смотрел на озеро слепыми от усталости глазами, наполненными мелкозвездчатой крутящейся тьмой. Спину надежно подпирала теплая стена, под рукой обреченно скрипел сочными листьями один из высаженных Лупе цветков – бесполезных, но красивых. И, что бы ни говорил Оллэ о несовершенстве мира, служитель его слова едва слышал тогда и вовсе не понимал теперь, два года спустя. Жизнь много лет оставалась черна и пуста, но высший сжалился и дал то, о чем его не смел просить дон Хулио Ароза, утративший брата, честь, любовь и укрывшийся от непосильного бремени бытия под сводами Башни, под черным облачением Зоркого, под принятым наугад именем – Энрике.

– Меня воротит от твоей святости, – забеспокоилась жена. Подошла, погладила лоб легкой сильной рукой. – Здоров… ты не оглох? Я тут ругаюсь!

– Лупе, ты тут ругаешься, – кивнул непутевый муж и расплылся в блаженной улыбке. – Я слышу. Я счастлив.

– Тогда не сиди сиднем, грядки-то вскопай, счастье и поубавится, – усмехнулась цыганка. – Святые камни таскаешь так, вот-вот пуп треснет. Что толку с них? Скажи мне, тощий святоша, творог вкуснее камней? Не заводи глаза! Не молчи! Да что за манеру взял, я хоть криком кричи, хоть всех чертей поминай скопом – а он улыбается… Поводов-то нет. Глянь: пусто вокруг, а умный служитель должен строить храм там, где вдоволь жирных грешных донов.

– Они примутся глазеть на тебя, и что тогда останется от моей святости? Ты и так рапиру норовишь перепрятать сотый раз, от греха подальше, я знаю, – задумался Энрике. – А золото у нас имеется, но ты и его держишь в тайнике.

– Кортэ многовато оставил, – мирно признала жена, села рядом и вздохнула, охотно и плотно прижимаясь спиной к теплой стене, а боком – к мужу. – Чёрт с ними, с грядками. Сегодня мой день. Станцуем? Как говорит душка Кортэ, покаяться ты уж всяко успеешь. После.

Служитель виновато глянул в безмятежное и всепрощающее небо. Оббил пыль с короткой рясы, нащупал пальцем свеженькую прореху, требующую штопки. И начал развязывать пояс. Кряхтя, поднялся в рост и потер ноющую спину. Пляску он полагал делом еретическим, потому всегда исполнял, скинув черную рубаху, голым по пояс. То есть точно так, как нравилось Лупе. Глаза в глаза, ощущая дыхание и тепло тела.

– Давай, полу-дон, – рассмеялась жена, протягивая руку и предлагая помочь ей встать.

Служитель нагнулся и подхватил на руки, очередной раз удивляясь, как это в нем уживаются два совершенно разных человека? Помнящий сотни молитв и соблюдающий все посты фанатик Энрике – и готовый плясать даже в постный день дон Хулио Пабло, последний отпрыск старого и славного рода Ароза, утративший права на земли и титул из-за скандала вокруг дел покойного брата.

– Плохо то, что дети медленно взрослеют, – быстрым горячим шепотом посетовала Лупе, делая шаг вперед и прижимаясь всем телом, выщелкивая пальцами редкий начальный ритм. – Мы с тобой теперь заняты, Оллэ невесть где, наш малыш Хулио умеет только агукать, до знакомства с виуэлой ему еще расти и расти. Значит, опять без музыки…

– Зато паломников нет, – привел удобный довод служитель, окончательно впадая в ересь.

– Вот заразы…

Лупе огорченно выдохнула, уткнулась лицом в голое плечо и оборвала танец, едва согретый первыми движениями. Муж обнял её, нехотя обернулся в сторону берега, ощущая себя обманутым, жаждущим и несчастным, ничуть не готовым именно теперь натягивать рясу и быть – служителем… Увы: паломники явились, когда их не ждали. Пешие, они сосредоточенно спускались по отмеченной редкими белыми камнями тропке в скалах – к берегу, к тому самому месту, откуда можно вброд пройти на остров, вымочив одежду, зато не тратя ни драгоценного времени на поиск лодки, ни средств на её найм.

– Это был мой день! – всерьез, до звенящих в голосе слез, расстроилась Лупе. – Как они смеют переть толпой? Мой день, мой муж и мой дом! Я собираюсь родить тебе дочку, а ты уже глядишь на них, мимо меня… Что пользы в олухах? По медяку с носа, и не в наш кошель, а этому, – Лупе сердито махнула рукой в сторону круга из двенадцати камней, выложенного на вершине холма поодаль. – Иди, не делай вид, что ты еще здесь.

Дверь дома с треском захлопнулась за расстроенной Лупе, сразу захныкал в комнате разбуженный малыш Хулио Фабий, законный наследник прав и титула опальной семьи Ароза – то и другое ему выбил и вызолотил неугомонный Кортэ, отдаривая за исполнение своей же просьбы числиться названым папашей… Непутевый кровный отец младенца нагнулся, поднял изодранную пыльную рясу, похожую на тряпку. Осмотрел, встряхнул – и решительно натянул. Пояс он завязывал, уже спускаясь по склону узкой извилистой тропкой.

Оллэ первым сказал: не стоит основывать храм в точности на месте древнего. Пляску едва ли допустят в круге двенадцати камней, да и строить в скалах неудобно, почти невозможно. А вершина холма – хороша. Тут такое же твердое каменное основание, что образует весь остров. Храм на возвышении будет виден издали, с любой тропы, а может быть – если несуществующий пока что шпиль позолотить – и от трех больших перевалов в ясный день.

Миновав два подъема и спуска в тесном скальном лабиринте, пройдя по карнизу над обрывом и осторожно ступив на крошево осыпи, Энрике смог отдышаться, побороть в душе ересь и придать лицу подобающее выражение. Паломники, недовольно отметил служитель, попались резвые: судя по звукам, миновали подводную тропу и лабиринт скал скорее, чем можно было ожидать.

Поношенные тусклые одежды мелькают все ближе в прогалах скал, эхо шагов множится и нарастает. Встреча с прибывшими, и это в чем-то символично, состоится как раз на тропе у площадки древнего храма. Энрике старательно прочесал пряди волос аж двумя расческами ладоней и усмехнулся: знать бы, к добру или худу символизм встречи? Ведь место необычное, памятное, оно лишило жизни маму Лупе, отняло у мира Ноттэ и вернуло Оллэ… А нынешние гости точны, словно сговорились или подгадали, аккурат теперь появились на открытом участке тропы, в нижнем изгибе, и остановились, рассматривая ровную площадку и наверняка гадая, что же это за место. Энрике ускорил шаг, рискуя ссыпаться по мелким камням кубарем, ничуть не подобающе для сана служителя.

– Мир вам, – хором приветствовали паломники, издали заметив носителя рясы и кланяясь.

– Мир всем нам, – отозвался Энрике. Он споткнулся-таки на последних шагах, но все же успел ловко опереться о край скалы. – Уф… волею Мастера

Теперь, вблизи, стало можно пересчитать прибывших и составить о них первое впечатление. Шестеро впереди – молоды и крепки телом, одежда их добротна, довольно чиста и не имеет незашитых прорех. Все при оружии, пусть и не том, какое выбирают люди благородные. Но в опытной руке и длинный нож опасен… Еще два паломника стоят особняком, позади. Они почти старые на вид, и оба не вооружены. Черты их лиц и состояние кожи рук едва ли возможны для бедных людей низкого происхождения. Одежда нова, цвета её куда ярче, чем у иных паломников, весьма похожих на охрану… Энрике вздохнул с сомнением: почти неприлично вынуждать мокнуть на тайной тропе важных донов, нанявших сопровождение. Однако доны прячут по каким-то причинам свое истинное происхождение, они и лодку не наняли.

– Служитель Энрике? – поклонился старший из паломников, стоящий дальше всех на тропе. – Хосе Иренео де Панга раскрыл нам тайну новой святыни, мы поспешили сюда, приобщиться и по мере сил оказать поддержку, как он и присоветовал.

– Достойное дело, – осторожно понадеялся Энрике.

Он прекрасно знал урожденное, отринутое с принятием сана – и потому мало кому известное – имя настоятеля столичной обители багряных. Более того, был коротко знаком с самим отцом Серафино. И потому знал: достойный служитель едва позволяет даже ближайшей кровной семье именовать его в письмах и при встрече прежним именем – Хосе Иренео. Сам Энрике никогда не упоминал это имя вслух или на бумаге, и, даже составляя для Кортэ письмо, рекомендующее рыжего наглеца, осторожно предлагал именно «достославному Серафино» заглянуть в душу шумного нэрриха, при ближайшем рассмотрении – отнюдь не тьмою наполненную, уделяющую много места вере… Настоятель прочел письмо и внял намекам. Энрике он доверял, насколько вообще возможно в смутной среде полуправд и альянсов высокой церковной власти – доверять… На тот момент они десять лет знали друг друга, а с некоторых пор переписывались и даже встречались. Нынешний патор, будучи еще грандом, несколько лет надзирал за полным брожений и безверия столичным университетом, а два его поверенных – в том числе Энрике – присматривали за самим грандом, исполняя поручения багряных и черных, а также прежнего патора Паоло.

Гранд Факундо о надзоре знал, иногда назидательно советовал быть точнее в отчетах, ведь на земле святых нет, лишь посмертие надежно отделяет закоренелого праведника от возможности впасть в грех и тем перечеркнуть саму идею своей канонизации.

Сейчас Энрике вспоминал прошлое, шептал обычную для встречи путников молитву прикосновения к порогу, избрав её полный длинный текст – и всматривался в мелочи, и ловил несоответствия, и искал подвох. Привычка надзирать за грандом дала свои плоды, сделала взгляд острым, а разум недопустимо для верующего – настороженным, оценивающим.

Итак, весьма странно услышать урожденное имя отца Серафино. Его могли бы назвать лишь родные достойного настоятеля, но гость к их числу не относился, насколько мог предположить Энрике, помня фамильные черты и приметы. К тому же гость не имел украшений с родовым гербом, а представиться даже не попытался. Лукавил? Или осторожно недоговаривал, полагая собеседника достаточно сведущим для расшифровки умолчаний.

– Именем его и трудами, заветами его, ставшими незыблемой опорой веры, воистину…

Энрике всё шептал и присматривался. Отметил: стоящий позади прочих паломник чуть покривил рот, уловив южную особенность ритма молитвы. На севере, в приграничных с Тагезой землях, канон трактуется несколько иначе, и человек привык как раз к северному изложению. Знает текст наизусть, то есть наверняка сам ведет или когда-то вёл службы. Неспроста светское одеяние лишено украшений, а кричаще-яркий плащ так нарочито утверждает причастность к мирской знати – куда более явную при взгляде на второго дона. И молитву он, полноватый и рыхлый, пропускает мимо ушей, и на скалы глядит равнодушно, без ожидания чуда… Намеревался явиться в святое место, не снимая тяжелых перстней, унизывающих пальцы. Наверняка спутник его упрекнул в гордыне и вынудил избавиться от неуместной демонстрации богатства только что, на берегу: кожа пухлых рук ещё хранит следы-перетяжки в местах посадки перстней, на лице печатью морщинок залегло раздражение. Перстни, носимые много лет, пойди сними, да еще в спешке: указательный палец украдкой массируется – наверняка болит, отчетливо припух.

Дочитав зачинную молитву, Энрике позволил себе ещё одну, короткую, чтобы окончательно решить: стоит ли вести к дому необычных паломников? Или показать круг камней – да и махнуть рукой, провожая к поселку рыбаков, заметному с холма в центре острова и находящемся на западном берегу озера.

Вопрос представлялся Энрике важным: эти люди – они союзники и даже друзья настоятеля Серафино – или подделка под таковых? Решающий довод в пользу первого ответа вот он, стоит на широко расставленных коротковатых ногах, глядит с высоты своего роста и без угрозы поводит плечами, сила в нем слишком уж ярко играет… Энрике внимательнее рассмотрел ближнего детинушку быкоборского вида: такому рога с хрустом выламывать – шуточное развлечение. Правая рука с широкими толстыми пальцами то и дело вздрагивает, норовит тронуть привычную для багряных короткую шипастую булаву. Именно булаву, по хвату и мозолям ясно, что не изящную рапиру или более мощный эсток. Обучения парню недостает, выдержки в нем нет вовсе, зато усердия – на троих многовато. В ордене, пожалуй, состоит не более года, наверняка пока что сэрвэд, не служитель. По синяку, так и не стертому до бесследности за долгий путь, можно с большой надежностью предположить: это любимчик усердного брата Кортэ, наставляющего багряных отнюдь не в молитвенном подвиге.

– Благополучны ли дела в столице? – любезным тоном спросил Энрике, завершив молитву и жестом предлагая гостям следовать по тропе.

Обращался он к тому, кого мысленно назвал «грандом» и выделил, как главного.

– Восемнадцать дней назад были вполне хороши, – ответил разговорчивый гость.

– Вы проделали нелегкий путь весьма поспешно. Вы посещали храм Тольэса?

– Верно, там мы получили свежие новости и поспешили сюда, – без обиняков подтвердил «гранд». Помолчал, кряхтя и спотыкаясь, но старательно карабкаясь по осыпи. Обдумав разговор, уточнил: – Голубь принес вести, вынудившие нас прервать иные дела. Убит посол Галатора, и это лишь самое явное и заметное происшествие.

– Во здравии ли его высокопреосвященство?

– Благодарение Мастеру – да, – сразу отозвался гость. Снова помолчал и добавил: – Его величество также пребывает в здравии.

Энрике принял сведения молча, он по-прежнему шел первым и указывал путь, он всё ещё не достиг последней развилки, требующей окончательно избрать тропу к дому или кругу камней. Тяжесть на душе копилась и мешала принять решение. Только что гость внятно дал понять: королева далеко не так благополучна, как следовало бы. В столице творится нечто воистину опасное… Значит, посещение не связано с высказанным вслух невинным предлогом.

Вот и развилка троп.

Направо – признать слова гостя правдой, а самого его – сторонником благого дела.

Налево – предпочесть осторожность и выказать явную, на первый взгляд весьма удобную, наивность малого служителя. Но ещё и позволить гостям полновластно принимать решения, ради коих они и прибыли, не ставя тебя, малого и наивного, в известность.

– Мы желали бы задержаться в святом месте, – вмешался в выбор тот же гость, понимая причину неторопливости проводника. – Несколько дней в молитвах и душеспасительном отрешении от бренного, вы понимаете…

Энрике обреченно кивнул. Правая тропа сделалась неизбежным выбором. Точнее, выбора как такового не осталось. Служитель зашагал быстрее. В спину сопел рослый детина, самый понятный человек из всех гостей: ему неуютно быть здесь без рясы, оружия и права голоса. Первое и второе отнял, скорее всего, приказ настоятеля. А вот молчание – это признак уважения к сану охраняемого, иное вряд ли возможно.

– Допустимо ли именовать вас грандом? – совсем прямо спросил Энрике, достигнув последних скал.

– Святые места делают вас провидцем, – отметил гость. Остановился, на передышку, вкушая прелесть цветочного настоя воздуха и наполняя взор красотой вида. – Патор принял решение по вашему прошению, подтвердил особое положение, сохраняющее за вами и причастность к ордену Зорких, и право на брак… Как вы понимаете, он явил редкое по своей милости благоволение. Означает оно лишь то, что нам весьма скоро следует ждать признания чуда сей долины со стороны маджестика… хранитель первого камня Энрике.

Последние слова гранд, так и не назвавший своего имени, произнес значительно, с расстановкой. Энрике захотелось передернуть плечами, высвобождаясь из липкой паутины множественных намеков и сложных обстоятельств. Обещанный сан высок, о подобном он и мечтал-то с осторожностью. Если сказанное правдиво, то отныне и пожизненно хранитель Энрике – такая же неотъемлемая часть острова, как круг камней, домик или древняя площадка для танца. Именно он будет встречать гостей, независимо от их сана, он же отправит приглашение трем служителям и ритуально поклонится одному из них, предлагая стать настоятелем храма: мнение окажется учтено и, вероятно, будет решающим. Хранитель – это прямой представитель интересов патора на землях святыни. Его глаза и уши, его советчик. Человек неприметный, лишенный возможности получить иной сан и как-то возвыситься, ведущий уединенную жизнь вне столицы, вне больших игр – и все же пребывающий в центре внимания. Конечно, последнее верно в одном единственном случае, указанном незнакомым грандом: если остров Отца ветров признают святыней, равной нагорному храму Пламенной благодати.

Энрике вел гостей и ощущал, как покой двух лет семейного уединения делается воспоминанием, желанным, но принадлежащим прошлому. Гранд прибыл не просто так. Он привез богатого и сговорчивого паломника, готового щедро жертвовать золото – лучший раствор для скрепления стен нового храма. И – первейшее средство упрочения договоров. В ближайшие дни хранителю Энрике предложат существенную помощь… и назовут первое из трех имен, по мнению гранда – самое удачное для пока что неизбранного настоятеля. Если в королевской семье разлад, если страна на грани войны после гибели посла – значит, скоро прибудут новые гости, чтобы сообщить иные имена. Не зря незнакомый гранд так старался оказаться первым. Чудо должно принадлежать победителям и служить им… Но является ли сторонником таковых отец Серафино, которого гость назвал светским его именем? И сюда ли, по этому ли поводу настоятель отрядил воинов ордена? Багряные не становятся охраной невесть кому. Зато они по возвращении не солгут настоятелю, сообщая маршрут и подробности путешествия.

К вечеру суета улеглась. Показное, усердно всеми поддерживаемое доверие натянуло струны отношений до предела. Гранд увел богатого паломника в круг камней и там деятельно обсуждал мирское: цену на материал, на работников и лодки. Три охранника последовали за грандом, ещё трое остались возле Энрике, поблагодарили за кров – хотя Лупе предложила всего-то соломенные тюфяки вне дома, под временным навесом. Приняли и это, несколько раз поклонились и улеглись отдыхать. Лишь обладатель красочного синяка отказался от намерения подглядывать из-под коротких ресниц и сопеть, притворяясь сонным. Посидел, озираясь: ему была противна роль соглядатая, навязанная грандом. Или – самим настоятелем? Пойди в один день пойми, кто следит, за кем и по чьим указаниям…

Сэрвэд решительно поднялся и подошел к хозяйке дома, молча и сердито собирающей вечернюю трапезу. Поклонился с сельской уважительностью. Покосился на мотыгу и сам обвел рукой несуществующий огород. Лупе удивленно хмыкнула: вычерченная толстыми короткими пальцами граница пролегла в истоптанной траве ровно так, как и было задумано. Сэрвэд сразу перестал быть посторонним, он оказался без возражений допущен до дела и охотно взялся за него. С мотыгой он управлялся так ловко, что происхождение более не вызывало сомнений. Энрике с долей показного смирения повздыхал – и раздобыл вторую мотыгу.

Огород в разгар лета разбивают или бесконечно ленивые люди, или те, кто полагает крестьянство чуждым для себя, непонятным. Дон Хулио родился в нищем холодном доме – но с голубой кровью древних баронов. Младенцем он играл с оружием отца, презирая деревянные подделки. Его первый конь был старым, неподкованным и хромым. Но шрамы на шкуре не давали повода усомниться: это боевой конь. А мотыга… Разве доны знают, как называется подобная палка с железякой на конце?

– Славная земля, – оживленно внушал бестолковому хранителю гость, ловко перебирая комья, разбивая и разминая их стальными пальцами, отбрасывая каменное крошево и оббивая корни травы. – Славная, святая. Вона – цвет хорош, жирна до сальности, не иссохла. Даром что не в срок пущена в дело. Эх, тут бы посадить что толковое… Донья Лупе, может, ещё кус прихватить? Вона тот. И оградочку, значит. Козы у вас, они без загородки, знамо дело, всё пожрут, такая стервь – не отбиться, хуже еретиков. У, рогатые!

– Лало, уймись, и так хорошо, – похвалила цыганка, с удовольствием изучая пухлую, чистенькую, без единого сорняка, землю. – Молока хочешь? Вот не думала, что к нам на остров явится толковый святой.

– Я? Святой? – поразился рослый сэрвэд, выпрямляясь и глядя против низкого света с прищуром, веселым и простоватым.

– Ну не лодыри ж вон те, – громко ответила хозяйка, кивнув на спящих. Рассмеялась, убежала и скоро вернулась с кувшином. – Пей и буди грешников, сейчас подам на стол.

– Так это… надобно сбегать за нашим грандом, – подхватился усердный сэрвэд.

– Сам явится, у голодных нюх на пищу, – предсказала Лупе. – Иди скамейку подправь пока что. Мой-то хранитель, он бесполезнее трутня! Камни таскает, молитвы твердит, а до простых дел не снисходит. Лупе накорми, Лупе нос вытри, Лупе рясу зашей. Лупе то, Лупе се…

– Так он же, ну, как лучше вроде… и даже, вроде… – неловко забормотал сэрвэд, не зная, как отстоять хозяина дома.

– Молчи, – отмахнулась Лупе. – Не сильно я уважаю Башню, чего тут скрывать. Огорчился? Зря. Велика ли беда для бога, что я редко думаю о нем? Зато не притворяюсь вовсе никогда, а это похуже грех – лгать в душе… Знаешь, почему не по сердцу мне кое-что в этих святых камнях? Ступени деяний растут вверх да вверх, все вы норовите в небо тропу наладить, а люди – они земные, тут им следует жить. Храмы все до единого опираются на землю. Подумаешь – грязь или там трещина. Тьфу, мелочь. А вам лишь бы приметить да носом ткнуть, ересью укорить. В грязи зреет виноград, в трещинах ласточки вьют гнезда… Нет, я принадлежу земле.

Сэрвэд засопел, потоптался и вздохнул, не смея возражать. Он и сам едва ли полагал землю – грязью… жалобно поморгал, не улавливая смысла спора и не желая невольно впадать в ересь. Энрике убрал обе мотыги и принес топорик – налаживать скамью.

Закат тонул в озере, солнце быстро, одним движением и без всплеска сияния нырнуло за край западных гор. Молочный туман копился на воде, вспухал и подступал к берегу, стирая из виду дальние скалы. Ветры молчали, не желая нарушать покой вечера, полного честной усталостью исполненного труда. Небо, отодвинутое прочь из долины ладонями гор, казалось далеким. А грешная земля липла к рукам и пахла так пряно… Сэрвэд улыбнулся, повел широкими плечами – и не стал отягощать себя сомнениями. Место святое, ересь тут не живет, иначе и быть не может.

На тропке вдали наметились темные силуэты, а скоро стали слышны и негромкие голоса. Гранд и его спутник всё обсуждали и обсуждали важное, перебирали имена и названия. Туман коварно колыхнулся, подсунул под нос каждому выгодно оттененный цветами и влагой запах тушеных овощей и парного молока – и голоса стихли. Зато шаги стали торопливы. Предсказание Лупе ничуть не нарушилось: голодные наделены чутьем, а мысли их устремлены не к небу, но к столу и сытости. Энрике прочел молитву, благословляя трапезу. Гости горячо присоединились – и опустошили стол в считанные мгновения. Затем охрана суетливо проводила гранда и его спутника под навес, на лучшие места, огороженные тряпичными стенами фальшивого, домотканого уединения.

Ночь вылила в озеро пряное вино сумерек, загустила сонную тишину. Лупе ушла в дом, Энрике остался с прибывшими, несколько раз виновато уточнил – жилье мало, не разместить в двух комнатках гостей, зато ночь теплая и дождя ждать не следует. Гранд благосклонно кивнул, принимая пояснения – и опустил полог, завершая разговор.

Энрике лег в траву, как всегда любил, без одеяла и подстилки. Закинул руки за голову, глянул ввысь – и погрузился в небо. Оно колыхалось, покрытое туманом звездной росы, совсем как ночная вода озера. Энрике так и забылся, продолжая плыть в вышине – уже не наяву, а в глубоком сне.

Там сперва было ясно, но затем у горизонта заворочались тучи. Голодной саранчой поползли, пожрали бархат небесного луга, иссушили росу звезд. Тьма густела, делалась дегтем, лилась и облепляла, в ней последние звезды казались не росой – искрами, готовыми воспламенить пожар. Кожа покрылась плотной чернотой, жгучей и мучительной, и вот уже океан неба запылал, укутанный душным пологом дыма. И не оставалось самой малой надежды на спасение.

Там, во сне, Энрике не лежал – он висел жалкой куклой, привязанной на нитку. Из-под ног пропали ступени Башни, а ведь должны они быть, они – опора, смысл и даже больше, путь исповедимый… Без опоры не понять, где земля, а где задавленное гарью небо. Дым першит в горле, щупальцами трогает шею, оплетает грудь, ползет по плечам и спине, сдавливает сердце…

– Пошел вон, – с нажимом выговорил звонкий голос. – Я согласна делить его с этим, в Башне. С ним и более ни с кем. Не донимай, я не святая и не исчадье. Проклятий не дождешься.

Дым отшатнулся, его щупальца ослабили хватку. Небо сна – или яви? – сделалось неподвижным, тяжелое и напоенное холодом. Чернота сковала тело и разум сплошным льдом, не допуская ни мыслей, ни движений, ни даже страхов… Энрике желал очнуться, обрести себя, хотя бы помолиться – но и этого не мог… Слова мышиной стайкой рассыпались по норкам, затаились – они чуяли угрозу в черной тесноте, они не сцеплялись друг с дружкой, не создавали нить смысла.

– Пошел вон, – тем же тоном приказал голос, способный взламывать лед и соединять слова. – Тебя нет, ты утратил право быть, ты иссяк. Я не дам тебе ни имени, ни ненависти, ни страха, ни даже презрения. Ты пуст, скоро последняя связь с землей лопнет, тогда и узнаешь, что такое это их – небо… Их, не твое. Души нет, так и иного ничего тебе не будет. Слово мое крепкое.

Стало тепло и легко от знакомого цыганского присловья, любимого Лупе и порицаемого самим Энрике за вопиющую его самонадеянность, за гордыню, граничащую с ересью. Непослушные губы попробовали улыбнуться – и первая игла боли оживила тело в его ощущениях, мучительных, но желанных своей причастностью к пробуждению.

Тишина висела липко и глухо, и Энрике почти верил: это явь, а не сон. Хотя глаза едва ворочаются каменными шарами в шершавых и тесных глазницах. Зато Лупе дышит рядом, у самого уха! Вот глаза различили в мутной, волокнистой дурноте ночи блеск стали – близко, перед лицом. Энрике кое-как опознал фамильную рапиру, уже два года припрятанную в подполе, как он сам полагал – тайно от жены, патора и даже Мастера… Сейчас рапира чуть изгибалась, средней частью лезвия подпирала чей-то подбородок, не допуская его клониться ниже к лицу самого Энрике, мешая выдохнуть нечто беззвучное – и все же рычащее…

– Уходи, – строго велела Лупе, и теперь стало слышно, как ей дорого дается разговор, вот-вот голос сорвется… – Он мой! Мне всё равно, к какому миру ты принадлежишь и какой силой владеешь. Он – мой! Я ругаю его, я и прибить могу, но только я. Мама бы тоже сказала так. А моя мама…

– Убей, – дрогнул воздух у самого лица служителя.

Энрике с ужасом ощутил, как низкий, неслышный уху рокот катится по телу, и, если верить ощущениям, дробит кости, тянет жилы. По щеке заскользило теплое, липкое. Пот? Кровь?

– Не слушай его, не спорь с ним, – резко и быстро велел голос Лупе. – Мама говорила: есть тени и тьма, но за ними – свет. Тьма только кажется стеной, а на деле вроде двери, не для всякого открытой. Ты пройдешь, ты не сомневайся, просто иди напролом. Сейчас так – правильно. Умоляю, не стой и не сомневайся.

– Убей, – чужая воля снова прокатилась бревном, плюща и ломая, скручивая и уничтожая.

Энрике с отстраненной обреченностью увидел, как собственная его рука перехватывает рапиру за лезвие. На лицо закапала кровь – чаще, обильнее, но распоротая ладонь не отозвалась даже слабой болью. Желанной болью, недосягаемой – телесной… Служитель через силу, кое-как вынудил тяжелые шторы век сойтись и захлопнуть окно в кошмар яви, где он был куклой, как и во сне.

Лупе не лжёт, одна в целом мире. Сказала – иди, дверь есть и за ней спасение, значит, надо идти. Через удушающее пепелище небытия, сквозь вязкое ненастоящее – могучее, неподатливое. Впереди то ли птицей, то ли взмахом широкого рукава, иногда мелькал блик. Энрике старательно всматривался, уже не удивляясь тому, что нет глаз и тела – а он бредет и видит, он травится дымом и изнемогает. Но впереди снова мелькает то – светлое, яркое. Подобное изгибу тела в танце, мгновенной улыбке или вспышке вдохновения – смыслы путаются и слоятся, теснятся и гаснут в дыму. И времени нет, и само движение – обман. Остановись, и кончится всё. Совершенно всё. И сам ты иссякнешь, вольешься в небытие.

Тьма сгинула резко, сбежала каплями боли, оторвалась по живому, как корни – от выдранного грубой рукой стебля. Энрике ощутил мирную ночь. Увидел простирающееся во все края небо, усеянное предутренней росой звезд. Под сводом неба покоился остров с мокрой травой, унизанной каплями земной росы. И нет удивления, что взгляд сейчас направлен— сверху, что видно оттуда – всё… Вот дом, камни храма и древняя площадка в скалах – она гладкая, приглашающе-раскрытая ладонь высшего существа. Энрике вроде бы спускался, остров делался крупнее, дом и лужайка занимали все больше места… Вот удалось рассмотрел себя, лежащего в сырой траве… И – мир вывернулся, сознание вползло в ракушку черепа. Сразу ладони бережно обняли эту ракушку-голову, расколотую болью.

Под пальцами – тепло и липко. В глазах темно, в ушах – ох, как шумно! И нет ни капли чуждости в бытии, рвущем тело болью и таком родном.

– О, Мастер…

– Водички вона попей, – жалостливо посоветовал голос сэрвэда, вечером копавшего огород. – Ты не серчай, я ж как лучше, навроде… Ну, сам сообрази: или тебя хватать, или, значит, Лупе. Я враз выбрал… Кто ж знал, что ты башкой – да об порог, а рядом-то ещё мотыга… Прибирать вещи надобно толком, не абы как!

Энрике завозился, пробуя поверить в себя – живого, способного управлять телом и соединять слова в осмысленные цепочки, пусть пока и не без напряжения. Но всё одно: сейчас слова не мыши, по норам не прячутся. И тьмы нет. А что звездочки пляшут перед глазами, так после встречи с мотыгой и хуже могло быть. Заботливый сэрвэд сунул черпак в руку и сам нагнул, помогая напиться. Половина воды пролилась на грудь и живот, а остатки Лало выплеснул на затылок – и в голове чуть посветлело. Вода была знакомая, сладкая – из ближнего ключа. Такая холодная, что зубы ломило.

– Хорошо, – порадовался Энрике. Помолчал и осторожно спросил: – Лало, а что тут творилось?

– Почем мне знать? – расстроился сэрвэд. – Настоятель наш настрого велел: иди да проводи. Ну я и того… исполнил. Сюда вона проводил… В славное место, святое. Спать лег мирно, помолившися. Вдруг пошёл рык, шум. Я вскочил. Гляжу: которые, значит, гранда людишки, те сидят – и шелохнуться им невмочь. Сам он зеленее оливы, хоть масло с него жми, мокрый до корней волос. На коленях листок, а рука-то тычет пером кляксу за кляксой, что зерно в посев роняет. Ты лежмя лежишь, ровней полена. Толстый чужак, значит – над тобой трясется и зверем рычит. Беда! Лупе одна в уме и гонит его, бесье племя, а подмоги ей нету.

Энрике принял второй черпак с водой, напился и вылил остатки на голову. Ощупал висок: здоровенная шишка и короста подсыхающей крови. Глянул на руку: мокрая повязка поперек ладони, накручена неумело, в несколько слоев. Вся пропитана кровью. Боль в руке растёт, значит, он оправился и осознает себя. И всё, что было – не сон. Лупе держала рапиру, он перехватил и…

«Убей», – приказал чужой голос. А дальше…

– Дальше, – попросил Энрике, опасаясь прямо спрашивать о своих худших подозрениях.

– Чего дальше? Вовсе худо, – обреченно отмахнулся сэрвэд. – Ты руку ей выкрутил, рапиру хвать – и ну тыкать, да ловко, с пониманием, значит. Сам дон Кортэ не упрекнул бы, во как знатно выходило! И внахлест, и козьим рогом, и с подвывертом. Двенадцать раз, я всё учел, обучен, значится, счёту-то.

Энрике прикрыл глаза, слишком хорошо понимая даже по дикому деревенскому описанию, как именно он «тыкал». Язык сделался тяжел и неповоротлив, спросить, в кого именно тыкал, было непосильно. Выслушать очевидный и жуткий ответ, а вернее приговор – тем более. Силы иссякли, тьма снова задушила дымом отчаяния.

– Вона: гля, знатная памятка, – степенно велел сэрвэд. – На стене всё видать! Добротное бревно в щепу истыкал, ума-то нет… Из-за перевала с севера, смекаю, надобно везти новое бревно на замен. Дорого встанет! Ну ближе-то столь здоровущее не выискать. Ох и жуть была! Я сперва заробел лезть в дело: ну, под руку, значит. Прямо скажу, прижмурился… После переборол себя. Открываю глаза, и жутко мне, и оторопь… Ну, как есть – чудо узрел! Как надобно наловчиться, чтоб стену в крошево, а Лупе ни разочку не задеть?

Энрике глубоко вдохнул, пьянея от настоя влажных цветочных запахов, слабея и сникая от внезапного, нежданного облегчения. Он так давно не промахивался двенадцать раз подряд… Да в общем-то никогда. Спазм отпустил шею, стало совсем просто взглянуть на попорченное бревно. Лало не солгал! Трудно поверить, что древесина так изуродована всего-то рапирой, а не топором или тяжелым мечом. Служитель зажмурился. Снова открыл глаза и осмотрел стену. Затем свою руку, замотанную тряпицей. Если бы разгром учудил Кортэ… Человеку подобное не по силам!

– Вона гранд увещевал аж от столицы, намеками и напрямки: не божеские, мол, дела творятся на острове. Слух имеется, будто завелася тут ересь, – вздохнул сэрвэд. – Ну, и учил. Чтобы всем зараз поднатужиться и искоренить… Для того надобно сперва хитро помалкивать. Ждать, покуда подтверждение покажет себя. Настрого он заказал: не лезть поперек его затей. Стоял я, значит, смекал: ежели искоренять, так чего все замерли? Ужо знак дан, дело вконец ясное, ересь прёт с рычанием! Ну, я чуток еще помешкал – и встрял с подмогою. Рычащего гада приложил ногой по рылу, он скис. Сперва подергался малость, ну я был зол, добавил кулаком в темечко. Затих, значится… По сю пору не шевелится. А что после? А вижу: лучше не делается! Я оторопел, стою в сомнении. Ты бросил рапиру и качаешься, как полоумный. Лупе белее молока, по стенке сползает. Я подхватил её, а ты уж – об порог. Во-от…

Сэрвед помолчал, напился и отдышался. Длинный рассказ утомил его куда более, чем ночные события. Шутка ли, словами всё объяснить внятно. Это же не кулаком вбить понимание… Энрике даже бледно улыбнулся. Лало принял улыбку, как ободрение. Кивнул и продолжил:

– Такие дела… Гляжу, гранд навроде очухался. Кляксы самодельные рассмотрел, бумажку сменил и наново строчит, аж взгляд за ним не поспевает. Слова ровнёхонькие, буковка к буковке. Ну и брякнул вслух – камень, мол, первый нам в оберег, спаслися… Тут оно и началось.

Энрике вздрогнул от недоумения. Он-то полагал, что всё как раз закончилось. После рассказа бесхитростного Лало дело проявилось целиком, от причин и до подробностей обстоятельств: некто пожелал очернить новую святыню и использовал старую, может статься, ещё детскую, дружбу с настоятелем обители Трехзвездия. Потому и назвал его мирское имя… С этим именем он постарался втереться в доверие к служителю Энрике. Хитрец стремился, посетив остров, неоспоримо доказать: мало того, что жена служителя цыганка и плясунья, так она еще и занимается чернокнижьем. Дальше тоже ясно: к первому обвинению несложно добавить куда худшее. Мол, патор Факундо потакает ереси и, значит, погряз в грехе. А то и отмечен тьмою. Дальше и того проще. Служитель Энрике, если верить ночному действу – одержим, потому следует его заточить в подвалы обители Скорбящих душ, там наверняка есть местечко среди заговаривающихся, полагающих себя богами и просто тихих помешанных.

Фраза «всё началось» ломала стройную картину предательства патора кем-то из его ближних.

– Что… началось? – недоуменно переспросил Энрике.

– Лупе очухалась, да как взялась вещать, всех аж оторопь разобрала, – с воодушевлением отметил сэрвэд. – Наш-то настоятель Серафино уж сколь умен, все книги в обители прочел насквозь, а только и он так ровнехонько слов не укладывает. Ну, про замковый камень, первую Башню и великую ересь, про разделение в наречиях… И как люди растратили общность сияния… Нет, во как: злат свет… знания.

Сэрвэд смолк, хмурясь и припоминая слова, глубоко проникшие в его немудреное сознание, гвоздями засевшие там – и не желающие теперь выдираться, заново ложиться на язык. Энрике хмыкнул. Он знал, что Лупе в душе – глубоко и тайно – набожна, что её насмешки не более, чем внешнее и показное. Вроде колючек у полезного, целительного растения. Не ощетинься, не отгони назойливых – и не позволят они выжить, распрямиться, зацвести. Ещё служитель приметил: жена ночами над колыбелькой малыша Хулио шепчет молитвы, но слова в тех молитвах частью невнятные, а частью незнакомые, добытые не из книг Башни. Мешаются в молитвах и наречия – эндэрийские с цыганскими, да под приправой южных алькемских звучаний… Лупе желает сыну только хорошего, ни единое слово не относится к злой тьме, которая была знакома покойной старухе цыганке! Просто верует Лупе простодушно и наивно, по-деревенски…

– Да уж, дела, – Энрике потряс больной головой. – Не понимаю…

Как представить себе жену – читающей в голос полный канон проповеди? Это невозможно, она слышать-то его от начала и до конца не слышала в своей жизни!

Дверь едва приметно скрипнула, отворилась. Гранд высмотрел в щель очнувшегося хозяина дома и как-то слишком уж явно обрадовался, выбрался на порог. Ретиво придал лицу серьезность, поклонился, как равному, а то и старшему. Присел на траву рядом. Потребовал свежей воды из родника, повелительным жестом отослал Лало прочь и проследил, как тот шагает к ручью.

– Пожалуй, мы изрядно перед вами… виноваты, – гранд пожевал губы, шевельнул рукой, словно перелистнул страницу. – Прибыли мы с некими подозрениями, не скрою.

– Жечь её собирались? А ребенок? – изо всех сил сдерживая гнев, предположил Энрике спокойным тоном. Вздохнул, прикрыл глаза. – Или меня одного было бы довольно по великой вашей доброте? Положим, я не вполне наивен, распознал ваш тагезский стиль чтения проповеди. Но не придал значения. Вы не могли не понимать, что вера и ересь – суть вопросы людские, решаемые нами меж собою. Однако же, учёл я, обитель Трехзвездия стала с некоторых пор вотчиной рыжего нэрриха не самого мирного склада ума. Дон Кортэ моему сыну – названый отец, сие ведомо Башне и записано в родовую книгу семьи Ароза. Неужели вам… безразлично мнение рыжего? Вероятно, я не знаю важных новостей, именно тех, что доставил голубь. Они открыли для вас возможность действовать без оглядки на мнение сына тумана. Что было в послании, спешно доставленном из Атэрры? Я бы заподозрил, что вашим хозяевам удалось заполучить Кортэ в найм. Но – вряд ли, он умеет торговаться. Значит, наняли кого-то равноценного?

Гранд поёжился и отвернулся. Он, конечно, был наслышан о Кортэ и его «смирении». Найм рыжего нэрриха врагами патора – Энрике сразу распознал – не состоялся: не зря гранд сел рядом, не зря ломает себя и пробует замять случившееся, не применяя силу или яд. Впрочем, сила исключается, Лало хоть и не особенно умен, зато предан ордену багряных и способен раскидать всю охрану гранда один, не вспотев. Яд? Энрике покосился на руки гранда. По-прежнему ни единого перстня. Нелепая привычка: хранить яд под дорогим камнем, в тайнике – и в то же время на виду. Все сведущие люди знают обычай служителей высокого сана, связанный с ношением заполненных перстней, но вещицы по-прежнему в ходу.

Определенно: яд мог быть использован, но нечто помешало. Не Кортэ, не вести из столицы и не Лало. Получается, бессознательная проповедь Лупе оказала решающее влияние? Энрике сухо закашлялся от смеха. В крайнюю набожность гранда он не верил. В порядочность тоже, как и в разумность: надо быть редкостно самонадеянным выскочкой, чтобы ехать от самой столицы в компании с одержимым, настоящим и опасным. Энрике за время, пока состоял при нынешнем паторе, дважды видел подобных. И этого хватило… После нынешней ночи он не сомневался: богатый паломник именно одержим.

– Хорошо же, закончим с недомолвками, – гранд обернулся и стал серьезен, даже строг. – Я первый гранд его преосвященства препатора Тагезы и отправлен в путь его волею. Я воспользовался беспечностью дона де Панга. Наши усадьбы соседствовали, а сами мы, рискну признать, в детстве вместе шалили. Настоятель Серафино искал возможность ускорить постройку храма, я подбирал посредника в делах, дон Патилья жаждал спастись от недуга, угрожающего пожизненным заточением или хуже, костром после признания его одержимым без надежды на исцеление… Золота у семьи Патилья в избытке, это правда. Я намеревался изобличить вас в ереси и тем пресечь заблуждение относительно святости острова, упоминаемого с придыханием еретиками-нэрриха.

– Настоятель был рад помощи, но всё же отправил с вами Лало, простака в полную канну ростом, не испорченного ни единой червоточиной учености, – усмехнулся Энрике. – Надо же…. Лало справился с тем, что немыслимо для умных.

– Этого простака Башня заполучила, когда его семья погрязла в долгах, – поморщился гранд. – Его желали обучить допросному делу и приобщить к выявлению ереси. Но дон Кортэ заинтересовался ростом сего отродья и его простодушностью. Треклятый безрогий черт, золотом и ложью купивший себе багряную рясу, осквернил души братьев по вере, совратил их с пути истинного, предложив нечестивый спор. Мол, уплачу сотню золотых: крестьянин никогда не получит права служить в столичной обители Трехзвездья.

– Сотню каждому? – оживился Энрике, отчетливо представляя хищный блеск глаз Кортэ, меняющего золото на то, что в очередной раз счёл более ценным.

– Их было трое, каждому по сотне, – поморщился гранд. – Да простит меня Мастер, я желал вашего изобличения и даже мученической смерти, поскольку мечтал отплатить еретику за его грехи, его везение и его ловкость. Если дону Кортэ угоден храм Отца ветров – я костьми лягу, но разрушу сей замысел… Увы мне, грешен.

– Это исповедь? – поразился Энрике.

– Скорее временная слабость, – тонко усмехнулся гранд. – Помрачение рассудка… Или наоборот, озарение. Ваша жена, хранитель Энрике, она цыганка и плясунья, но ведь она ещё и… простите, но я осмелюсь так сказать до признания на самом верху: она святая. Вы осознаете, что означает сказанное мною? Вы непрестанно таскаете камни, хотя они холодны и одинаковы все, в фундаменте и вне оного. Вы молитесь и служите, не замечая очевидного. Я тоже молюсь и служу, намереваюсь во имя Мастера сжить вас со света… и тоже не замечаю очевидного. Но Мастер милостив, чудо неоспоримо явило себя. Много лет я занимался восстановлением утраченного пять веков назад текста первой проповеди. Я и иные, мы собирали величайшее знание по крупицам, спорили о том, в каком из пергаментов и на каком языке оно сохранилось более полно, где первоисточник и где вторичный список. Все мы понимали, что есть тайны, сокрытые под спудом веков и непосильные смертным. Мы просили помощи даже у нечестивого богоотступника Оллэ, надеясь на его возраст. И вдруг… Ночью, когда вы прекратили бесноваться, ваша жена внятно надиктовала три текста проповеди: на мертвом древнем языке исконной веры, звучание коего неведомо никому из живущих ныне, затем на старом диалекте Алькема и после на станто, первичном и полузабытом наречии северной Эндэры и моей родной Тагезы. Я, с моим опытом, не могу ошибиться: мы обрели неискаженную, первоначальную проповедь. Святая Гваделупе вернула нам утраченное, чудо свершилось, оно ослепительно… Я не зря привел трех свидетелей, это людей с безупречной памятью и великим усердием в вере. Мы смогли точно занести на бумагу всё, даже свое понимание звучания мертвого языка. Это вынудит церковь признать долину и остров святыней, но пусть так. Можно и больше заплатить за великое благоволение Мастера к нам, грешным.

– Что же теперь будет? – тупо спросил Энрике у себя самого, глядя на искрошенное в щепу бревно.

– Силы пока что покинули святую Гваделупе. Но мы смеем надеяться на лучшее, она очнется и снова будет вещать, не щадя себя, – предположил гранд, всматриваясь в розовый туман востока и ничуть не переживая относительно здоровья хозяйки дома, еще вчера радушно принимавшей гостей. – Я поспешу к маджестику. Живите мирно на сем славном острове, более вас не побеспокоят. Отрадно то, что весомая лепта в возведение Башни деяний и помыслов принадлежит нам, служителям из Тагезы, так и будет сообщено. Если высшим силам угодно сохранить жизнь и разум дону Патилье, пусть тратит золото, как и намеревался. Вы же, несомненно, хранитель. Но не круга камней, пока ничем себя не проявившего. Вы – хранитель святой Гваделупе, вы станете записывать всякое её слово, до последнего дня… Она по рождению не из Тагезы? Лицо северного типа, кожа светлая и, опять же, выговор… Прекрасно звучит: Гваделупе Тагезская…

– Святая, значит. И не щадя сил, до последнего дня. Бревно видишь? – с нескрываемой злостью спросил Энрике.

– Но…

– Если найду рапиру прежде, чем сгинешь с острова, вот точно так и ты будешь выглядеть, и никакое чудо тебя не спасет. Далее. Если ты, лживая душонка, двинешься отсюда куда угодно, но не к патору Факундо, бревно покажется тебе относительно целым. – Энрике хищно усмехнулся и глянул в упор на притихшего гранда. – Тобой займется брат Кортэ, он глубоко верит в своё право решать, что есть ересь и как она должна быть наказана. Он предпочитает в последнее время эстоки. Сказал: ими удобно перерубать позвоночник… – Энрике поднялся на ноги, покачиваясь и шипя сквозь зубы. Побрел вдоль стены, осматривая траву и ощупывая разрушенное бревно. – Ага, рапиру я уронил здесь. Кто мог подобрать и куда припрятал? Лало! Лало, где тебя носят черти, любимая дубина рыжего еретика! Лало, куда дел рапиру? Ладно, есть ведь и мотыга.

Гранд сглотнул, еще раз покосился на восток, вжал голову в плечи и затравленно, со стоном, вздохнул. По его лицу было понятно: страдает неподдельно. Дикость провинциальных нравов превращает интриги – в примитивный мордобой, а тонкие договоренности вовсе делает невозможными. Топот сэрвэда, бегущего от ручья во весь дух, пробудил гранда к действию. Тагезец криком созвал своих людей, в считанные мгновения сгреб бумаги и заторопился к скалам, часто оглядываясь на безумного – теперь гранд не сомневался – служителя Энрике. А тот всё шарил в траве, ругал скопом ангелов и чертей и – нет сомнений – был способен разнести в щепу прочнейшую стену, хоть сам по крови и не нэрриха… Но гранд осознал: едва ли этот человек усмирим теперь, когда его жена без сознания.

Лало остановился рядом с хозяином дома, жалостливо качая головой и обнимая Энрике за плечи: ведь еле стоит, рана на виске снова открылась, руки дрожат. Сам страшнее несвежего покойника, да еще требует оружие, ругается. Обиходить надобно, уложить, накормить.

– Лупе там как? – сник Энрике, истратив остатки сил на крик.

– То проповедует, то лежит без памяти, – грустно признал Лало, перехватил служителя поудобнее и на руках понес в дом, как младенца. – Гля: бумагу кой-какую не забрали. Записывать небось надобно, что скажет.

– Одержимый где?

– Вона, в уголке скрючен, – дернул подбородком сэрвэд и опустил Энрике на край широкой лавки рядом с женой. – Ну, я всяко старался не прибить его. Авось, раздышится к вечеру. Может, и умом не прослабнет…

Энрике быстро проверил жилку под подбородком и чуть повеселел: жена дышит, сердце бьется слабо, но ровно. Он велел принести одержимого и положить на полу лицом вверх, всмотрелся в синее, ставшее сплошным кровоподтеком, лицо. Повел плечами, невольно сочувствуя бедолаге, попавшему Лало под горячую руку. Поморщился, наблюдая, как усердный сэрвэд поливает несчастного водой и без жалости колошматит по щекам.

– Допросное дело потеряло немало, – хмыкнул Энрике едва слышно.

– Повезло мне, – отозвался Лало, расплываясь в улыбке. – Черные, помнится, сунулись большой силой. Я уперся и за вилы: не желаю пыточным ремеслом промышлять, вот и весь сказ. Знамо дело, черные враз про ересь зачали, я тож припомнил кой чего. Беда… Но Мастер меня не покинул. Его волею дон Кортэ выявился рядом. Уж какое он святое слово сказал черным, не пойму… Тихо шепнул, с кроткою улыбкою, и вороги про меня вмиг забыли, отвернулись и пошли прочь. И я пошел, куда указал брат Кортэ. В обители Трехзвездия хорошо, кормят сытно. Учат дельно. Ну, пока до клинка не допускают… но я все одно, освою.

Одержимый жалобно замычал, и Лало прекратил лупить его по щекам, трясти за ворот. Энрике прочел короткую молитву, настороженно всматриваясь в глубину зрачков и выискивая там «тьму донную», порой заметную у настоящих одержимых. Приложил ко лбу дона Патильи освященный камень со знаком Мастера. Выговорил особое моление, ведомое лишь Зорким, посвященным в тайны изгнания тьмы.

– Или я ничего в этом не понимаю, или гадость сгинула, испугавшись гнева моей Лупе, – предположил Энрике. – А ведь я не разбрасываюсь словами просто так…

– Время разбрасывать камни и время их собирать, – едва слышно выдохнула Лупе, распахнула глаза и слепо уставилась в небо, словно и нет над головой потолка. – Истинно так, всякому делу и помыслу уготован свой срок.

– Лупе, – позвал Энрике, склоняясь к жене. – Душа моя, тебе лучше?

– Всякому созданию божьему дана душа, и нет в том правиле изъятий. Если же скажет кто: он без души и нам не равен, он ниже и он – изгой, пусть тот…

Энрике опасливо скосил взгляд на Лало. Сэрвэд качнулся было к столу, к бумаге и чернилам – подать умеющему писать, ведь сказанное ценно для Башни. В соседней комнате заплакал малыш Хулио – и Лало сокрушенно всплеснул ручищами, побежал прочь. Он немедленно вернулся, баюкая надрывающегося младенца. Энрике принял сына и постарался укачать, поглядывая на бормочущую святые слова жену, безразличную даже к голосу родного ребенка. Затем взгляд переместился на пустой стол, на Лало.

– Слушай, он ведь, пожалуй, просит есть.

– Знамо дело, – кивнул сэрвэд. – Ночью-то я укачал малого, песенку спел. Помогло. Утром козьего молока дал, перед зорькой. Сам доил, тепленькое… Где зерно на кашу и иные припасы, не ведаю. Оно ж по уму как? Твой дом, ты и смекай.

– Вера твоя есть дом твой, убежище и приют, кров в ненастье и место отдыха, однако же никто не остается в стенах удобных навеки, ибо дело жизни его… – зашептала Лупе.

– Святой Авва, проповедь седьмого камня, зачинная строка, – опознал Энрике с отчаянием и задумался: – Что едят дети? Так, спокойно, без горячки. Надо сообразить, я ведь кормил его тем, что мне давала в мисочке Лупе. Жидкое и теплое. Где у нас крупа или зерно?

– Зерна и плевелы совместно произрастают, однако же… – немедленно начала цыганка.

– Два святых родителя у одного несчастного ребенка – это неизбежный голод и полная разруха в хозяйстве, – ужаснулся Энрике. – Боже мой, как ловко я жил в ложной святости, пока Лупе тащила на себе дом! Лало, ты умеешь варить кашу? Хвала Мастеру, по рождению ты не благородный дон, значит, умеешь много чего полезного.

Энрике сунул малыша в руки сэрвэду и спотыкаясь, побрел в соседнюю комнату, почти на ощупь нашел сундук, запустил руку на самое его дно, извлек маленький сверток. Вернулся, сел к окну и распахнул створки. Вытряхнул на колени содержимое свертка – неприметный узелок на обрывке пеньковой веревке. Непослушными пальцами Энрике распутал узел, выложил на дрожащую ладонь. Осторожно сдул за окно и проследил, как резкий порыв западного ветра подхватывает истрепанную нитку, затем гладит кожу руки и мчится прочь, торопится дальше и дальше, несет весть о развязанном узелке тому нэрриха, кто завязал узел и кто ему, западному, родня…

– Оллэ, нас надо срочно спасать от избытка святости, – попросил служитель у ветра. Рядом сел сэрвэд, и Энрике принял на колени сына, покачал на руках и сокрушенно вздохнул, щелкнул языком и подмигнул малышу, не желающему уняться. – Хулио, твоя мама говорила: непутевый я. Надо было слушать, мама у нас умная. Ох, как внимательно надо было её слушать…

Глава 6. О наполнении сосудов

Идея семи небес, нанизанных на ось духа – это центральный постулат веры, тот самый, по сути, что дал название и зримый образ конструкции духовного развития через восхождение по бессчетным ступеням. Башня – винт ступеней-дел, воздвигается ввысь, дарует надежду праведникам добрести до Бога, задыхаясь, но упрямо свершая бесконечный подвиг преодоления себя… А еще Башня – символ падения грешников, тех, кто потакает страстям и сползает во тьму вечную, в мрак безбожия и кромешного кошмара.

Кортэ лежал на мягком и теплом, ощущая это мягкое основание – облаком, а самого себя – малым перышком тумана. Небо заполняло мир целиком, такое глубокое и безграничное, словно оно вместило все семь своих слоев. Пристальный взгляд пронизывал безмерность многих ярусов Башни, он обладал силой прозрения и различал божественное сияние, а не просто восход…

Сознание плыло в переливчатой утренней синеве, дрейфовало вместе с парусом крошечного клочка тумана, влекомого через рассветный океан родным северо-западным ветром. Кортэ-туман, не прилагая усилий, летел и удивленно растворялся в ином состоянии, нетелесном и отрешенном. В небесном океане не было ничего похожего на Башню. Ни винта ступеней вверх или вниз, ни тьмы-зла и света-добра. Ни даже выбора: ветер гонит, туман послушно движется. Сменяют друг друга день и ночь, как можно их противопоставить? Они – две стороны единого круга времени. Мир вне телесного бытия не содержит противоречия. Казалось бы, это и есть наилучшее, безмятежное состояние. Но мир без конфликта воспринимался каким-то плоским, из него – подумать страшно – исчезло важнейшее: твердь убеждений. С её утратой оказались зыбки и лишены опоры столпы веры – жизнь, смерть и даже сам Бог.

Клок тумана пересекал рассвет от берега до берега горизонта, чтобы однажды раствориться, пролиться дождем, впитаться в луг или пополнить большое облако. Любой исход не являлся для тумана концом, потому что у пути его не было начала и направления, пока этот путь не прослеживался чьим-то неравнодушным взором. Для Кортэ бытие облака представлялось удручающе безвольным и неличностным, ведь он не готов был по воле ветра – чужого или даже родного – плыть, куда угодно этому самому ветру… Возникало сомнение: бытие ли это?

Полмира заслонила голова Иларио, и вмиг Кортэ стало хорошо, присутствие знакомого человека сразу избавило от безвольной и бездумной участи.

– Очухался?

– Ох, не пропадай, – сиплым шепотом попросил Кортэ. – Тошно быть облаком.

– Понятно. Лей еще, – безжалостно велел Иларио и отстранился.

Ледяная вода хлынула сплошным потоком, изгоняя из сознания остатки тумана и вынуждая зубы часто, дробно лязгать. Пару раз прикусив язык, Кортэ сполна осознал: он, благодарение Мастеру, вовсе не облако, он – замерзший нэрриха, копошащийся в луже посреди двора. Он счастлив быть самим собой, и ничуть не более. Но ведь – и не менее!

– Недоумки! Отродья шелудивого козла, пособника криворогого чёрта из…

– Вроде очухался? – изрек Иларио, вслушиваясь в поток ругани, звучащей всё разнообразнее и громче. – Сидра ему, если хоть капля уцелела.

– Мой сидр! – ужаснулся Кортэ и рывком принял сидячее положение, более не отвлекаясь от главного на пустопорожнюю философию. – Черти краснозадые! Ну, если выпили без меня… Ну, держитесь.

– Ну, держи, – серьезно предложил Иларио и передал запотевшую кружку.

Напиток был тот самый: мутный, терпкий, выдержанный. Кортэ выхлебал его длинными глотками, радуясь каждому мигу земного рассвета, ощущая себя живым и счастливым здесь, в несовершенном мире, дозволяющем сыну тумана не быть облаком, а сколько угодно брести против ветра, пусть даже из чистого упрямства и без верной цели.

Иларио подвинул табурет и покосился на дверь. Кортэ замотал головой: в гостерию не пойду, тут небо, родной ветер играет с дурными клочьями сырости, не способными спорить.

– Вион? – допив сидр, Кортэ утер губы рукавом, сел верхом на табурет и прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

– Пока лежит и даже не дышит, – насторожено и мрачно вымолвил Иларио. – Ты, впрочем, тоже не дышал. Кандэ прислал сообщение, как ты и велел с вечера. И – да, ты прав. Не зря следили за указанными домами.

– Кто?

– Сакариас, прозываемый Вернивским. Он в квартале ростовщиков, как я понимаю, человек немаленький.

– Вернива – порт в Галаторе, где его родня пятое поколение крепко держит ссудное дело, – кивнул Кортэ. – Так… до чего ж тягостное занятие – думать! Погоди, без спешки рассужу ещё раз. Я желал показать королю заговор во всей красе. Я заподозрил, что под властью у Баса сгибается и хиреет не только Вион. Затем я сделал смелое утверждение: Бас плотно связан и с вынужденными слугами вроде Виона, и с теми гниденышами, кто сознательно покорен ему. Таких в ночной болтовне было самое малое двое: неведомый чернокнижник и мой самозваный ученик, который рычит, себя не помня. Столь спорные домыслы привели меня к идее пугануть тварь. Ей годится лишь тело, способное к подчинению и выдерживающее пытку утраты контроля над собой… Я показал твари, что могу лишить её возможности управлять «слугами», для этого траванул Виона, когда тварь полезла рвать мне горло. Ну и отравился сам, мелочь… Нэрриха выносливы, но даже нам после ядовитого дыма – не вздохнуть, это почти смерть, травку я выбрал надежную. Сакариасу, если верить сведениям Кондэ, хватило меньшего, чтобы сдохнуть, он-то человек. Получается, я во многом прав: когда тело Виона оказалось отравлено, связь сгубила и посредника.

– Ты уверен?

– Я ни в чем не уверен, чернокнижье – не моя стезя, я почти свят, в крайнем случае предпочитаю подкуп и лжесвидетельство, – огрызнулся Кортэ. – Виона сунь в подпол, недосуг возиться с ним. Коня седлай, если ещё не готов. Желаю сам и прямо теперь увидеть, как умер ростовщик.

– А король?

– Иди, смело буди его до полудня! Я-то ленив и умен, не подставлюсь под монарший гнев, – хмыкнул Кортэ и неодобрительно пощупал мокрую рубаху. – Поехали. Галопом! Чёрт, знать бы наверняка: один Сакариас сдох или еще кто не дотянул до рассвета? Где теперь тварь и свободен ли Вион, хоть и временно, а?

– Все тебе надо быстро и даже сразу, – укорил библиотекарь, принимая у слуги повод коня Виона и без спешки забираясь в седло. – Поехали вместе… Не помолясь с утра, ты чертыхаешься, без меры и закуски пьешь сидр. Ты, брат мой, отягощаешь душу, когда думаешь о греховном, темном деле. Когда ты был в последний раз на исповеди? Признай: давно…

Кортэ расхохотался, азартно кивнул, мигом занял седло Сефе, хлюпая насквозь мокрыми штанами и усугубляя свое несовершенство новыми бранными словами. Два вороных скакуна галопом вырвались со двора и понеслись, высекая из мостовой искры и создавая волну грохота воистину штормовую.

Вмиг оказался возмущён покой аж на полгорода. Ночная стража прижималась к стенам и шало пригибалась. Тут и там хлопали окна, сонные горожане гомонили, взбивая из молочного тумана домыслов свежие сливки утренних сплетен… Имя Кортэ шелестело всё громче и отчетливее, рыжий нэрриха морщился и не радовался скандальной славе, получившей очередное подкрепление.

Вороные мчались голова в голову, полагая происходящее испытанием на резвость. Они едва умещались на узких улочках, но уступать друг другу не желали. Миновали площадь, пролетели мимо поворота к обители Трехзвездия, и Иларио успел махнуть рукой кому-то знакомому, сделал сложный жест: отдал некое распоряжение.

– Доном де Сага займутся без нас, не мешкая, – пояснил библиотекарь.

– Тэо? – Кортэ выкрикнул на скаку короткое имя, первым пришедшее на ум: исповедник умен и азартен, уж он-то не усидит за стенами обители.

– Тебе до сих пор никто не сказал? – удивился Иларио, невольно чуть придержав коня. – Исповедник вместе с Альбой отбил королевского пса, почти что с эшафота снял… Это знаю точно, сам страховал с арбалетом. Из города они ушли не вполне ладно, Эспаду подранили. Как обернулось прочее, вне столицы, мне неведомо.

Кортэ кивнул, молча обдумал услышанное. Сефе вырвался вперед на два корпуса и победно заржал. Он первым влетел в теснину кривых, вынуждающих сбавить ход, улочек квартала ростовщиков. Скакун прыжком вырвался на главную, – ту, что именовалась здешними жителями «Солнце», поскольку пересекала квартал широким лучом и выводила на круглую площадь, к чужому храму. Сакариас жил в добротном каменном доме, двумя фасадами выходящем и на площадь, и в тихий переулок, удобный для именитых заемщиков этого солидного ростовщика. Не всякий гость, понятное дело, желал быть замеченным и тем более – узнанным. Кое-кто окажется запятнан уже одним упомнинанем в сплетнях рядом с именами иноверцев низкого происхождения и подлого рода занятий.

На площадь нэрриха не сунулся, свернул в переулок и там спешился. Впечатал кулак в воротину, несколько раз повторил свой немудреный способ добиваться права на посещение дома. Никто не ответил, не появился в окне и не прошагал к калитке через двор. Иларио шепнул несколько слов молитвы, отстегнул от седла шипастую булаву и передал Кортэ. Сын тумана примерился и высадил дверь в три удара, не щадя ни оружие, ни имущество мертвого ростовщика, ни покой квартала. Сефе, пританцовывая, проследовал за хозяином во двор, сам шагнул к бледному, серому от страха человеку, и тот безропотно принял поводья. Кортэ двинулся к двери дома, не тратя время на выяснение – слуга идёт рядом или скорбящий родственник.

– Веди, – рявкнул нэрриха маленькому полноватому служителю чужой веры, едва тот опасливо выглянул во двор. – Живо, покуда я вежлив и не кличу еретиком. А то и похлеще, изменником и первым врагом короны.

– Смерть ещё стоит у порога, негоже… – начал было служитель, глянул в темные бешеные глаза нэрриха и смолк. Чуть поклонился, жестом выразил свою обреченность. – Идёмте.

По коридору он повел уверенно, у лестницы на второй ярус на миг замялся – и Кортэ, толкнув провожатого, в три прыжка одолел подъём, врезал ногой по наспех прикрываемой двери, заваливаясь вместе с обломками косяка в комнату и заодно отбрасывая к окну того, кто желал запереться на засов.

Кортэ прошел по распластанной на полу двери, огляделся, выхватил листки из очага, зажженного не по погоде, среди жаркого лета. Сын тумана зашипел и выругался, пальцами удушая огонь, мстительно жгущий кожу до волдырей, жадно чернящий бумагу и глотающий тайны мертвого ростовщика – букву за буквой. Иларио невозмутимо, с полуприкрытыми веками начал чтение молитвы, установив острие ножа точно под горло второму обитателю комнаты, замершему у окна. Прошептав все положенные святые слова библиотекарь приготовил в левой руке еще один нож, впрок.

– Там вон ещё умник, пробует отсидеться за зеркалом, – буркнул Кортэ, проходя к столу и принимаясь быстро просматривать бумаги. Неинтересные он швырял на пол, а занятные валил в кучу перед собой. – Чёрт, полтайны сгорело… Пойди верни из пепла слова и тем более мысли.

– Не могли они жечь, не читая. Сядь, еретик, пока что просто сядь, – велел Иларио без выражения, чуть шевельнул нож и взглядом указал на кресло. – Молви, очищая душу: ты читал бумаги или их просматривал некто иной, отделяя сжигаемые от прочих?

Рослый детина, наверняка слуга, если судить по одежде и простоватому лицу, невольно покосился на человека, добытого Кортэ из-за зеркала. Опомнился, свел губы плотнее, намекая на отказ в ответе. Иларио пожал плечами и ловко оглушил слугу, спихнул на пол. В коридоре уже рос звук шагов, скоро по рухнувшей двери в комнату пробрался невысокий полноватый человек, ежась от жути и внезапности погрома, творимого нэрриха, – а как иначе назвать происходящее? Превозмогая оторопь, вошедший погладил рукой массивную золотую цепь с подвеской, обозначающей его высокое звание главы гильдии ростовщиков столицы.

– В доме траур, похороны по нашему обычаю следует свершить до заката, – начал он, – прошу вас оказать уважение…

Кортэ хмыкнул, швырнул в угол изрядно посиневшего человека, добытого им из-за зеркала и до сих пор удерживаемого за шею. Следующим движением нэрриха шагнул к главе гильдии и рванул подвеску с массивной цепи. Повел бровью, уложил золотую вещицу себе за пазуху. Похлопал ладонью по влажной рубахе на животе, куда провалился знак власти над кварталом.

– Сел там, руки перед собой, пасть захлопнул, – велел сын тумана. Нагнулся, подхватил маленький арбалет, валяющийся у самого зеркала. Подал Иларио. – Жди. Гляну на покойника.

Нэрриха бегом миновал коридор, лестницу, шагнул в главный зал, мельком отметил двух женщин у изголовья умершего – и покривился. Правило еретиков этой ложной веры брать вторую жену, молодую, нужную вроде бы только для похоти и игр, он не одобрял. Прежде всего потому, что слышал много раз: согласия девицы не спрашивают, а саму её в доме держат только что не рабыней. К тому же, и это особенно мерзко, возле покойника сидит совсем ребенок, она выглядит моложе Зоэ, – такой самое время держаться за мамкин подол и баюкать кукол. Но, рано повзрослевшая, она испуганно жмется к спинке стула, моргает и глядит в пол, комкая складки юбки. По смерти пожилого мужа младшая его жена не получит ничего, поскольку сама отойдет имуществом к его сыну или брату, так вроде бы велит закон веры, почитаемой в этом доме. Подробностей Кортэ не знал, зато сплетен наслушался по гостериям – вдоволь… И теперь морщился, припоминая самые отвратные. Если девчонка не жена, а наложница, если она вдобавок не одной веры с хозяевами дома – будет выброшена на улицу, откуда ей прямая дорога в квартал при речном порте, где гостерий много, а сговорчивые девки подпирают всякий угол. Нэрриха усмехнулся. Он не человек, чтобы судить о правде законов веры истиной и ложной. Он дважды не человек: откуда ему знать, стоит ли спрашивать девиц хоть о чем? Ума у них, если рассудить, порой оказывается маловато для простейшего ответа. А силы, чтобы выжить в недобром мире без защитника – и вовсе нет…

– Сплошная ересь, – поморщился Кортэ, определяя свои мысли, не ко времени явившиеся и бестолковые.

В доме покойного противно выказывать грубость. Однако же иначе не получить того, что жизненно важно для Виона. Трудно добиться правды именем божьим, даже зная все его имена и обладая красноречием Оллэ. Зато крепкий удар по слабостям – жадности и страху – иной раз вышибает нужные ответы. На иные способы их добычи нет времени…

Кортэ еще раз поморщился, отшвырнул к стене наследника – того, кто по обычаю проследил за омовением тела хозяина дома и теперь сидел в ногах покойного и шептал свои молитвы, читая их по книге, не наизусть. Следующим движением сын тумана сбросил с трупа шитый сложным узором покров, повернул тело на один бок, на другой. Старшая жена охнула и сникла в обморок, не выдержав бесцеремонности чужака и его холодного равнодушия к неподдельному горю. Кортэ вытер руки о край ткани, сплошь покрытой стежками, создающими буквы святого текста чужой веры. Медленно кивнул.

Как и ожидалось, у Сакариаса синюшное лицо с глазами навыкате: так выглядят задушенные. Между тем, на шее нет ни единого следа. На всем теле, так уж точнее. Горло не перекрыто костью или иной помехой, позволяющей сказать, что ростовщик подавился. В воздухе и на коже нет знакомых ароматов, какие Абу несколько раз давал нюхать, пробуя научить приятеля остерегаться ядов. Следов пены на губах нет…

– Жил-жил, да вдруг и помер, – сделал вывод Кортэ. Уставился на наследника, хмурясь и одним взглядом вынуждая того замереть без движения. – Эй, он помер во сне?

Ответный кивок оказался слабым, похожим на судорогу, но и этого было довольно для подтверждения. Сын тумана тяжело вздохнул, поправил покойника и накрыл тканью. Немного постоял, собираясь с мыслями.

Уже почти несомненно: убийца ростовщика – он, Кортэ, минувшей ночью бросивший сухой яд в огонь лампады. Отсюда до той лампады по прямой более двух лиг! Но ростовщик мертв. Значит, ночью его тело оставалось здесь, а сознание было далеко – оно задыхалось вместе с Вионом, гибло в том же отравленном дыму? Не доказано. Но – возможно.

– Ты здесь по доброй воле? В Мастера веруешь? – для порядка уточнил Кортэ, глядя на девочку-вдову.

Та испуганно замотала головой, вжалась в стул и закрыла лицо руками, лишь разок исподлобья глянув на ужасного нэрриха, известного всякому и наверняка именуемого чудовищем, к тому же лысого, колюче-небритого, мертвенно серого и ведущего себя недопустимо. Кортэ сокрушенно вздохнул: не следует насильно насаждать благо. Может, никому и не требуется его вмешательство, ломающее устои. Вон как наследник глянул на девочку. А в чем счастье женщины? В праве быть ценным имуществом и принадлежать к богатому дому. Так ответят многие: даже старый Челито пожелал подобного для Зоэ. От души хлопотал, старался всеми силами, не спросив её мнения. Хорошо хоть, выжил… придурок, – мельком подумал Кортэ, припомнив письмо от поверенных. Старика успели выволочь за шиворот из заговора, отправили в закрытой карете подальше от столицы – и то дело.

– Вы, все трое, наверх, – тихо и строго велел Кортэ богато одетым людям, статуями замершим у стены. – Ну, резвее. Иначе до заката вам не зарыть покойника. Я не уйду, покуда не получу того, зачем явился. Не кривите морды, я груб, зато он – грешен сверх меры. Такой грех лучше оплатить, а не тащить по ступеням посмертья: колодой повиснет на шее и утянет во тьму, слишком тяжел.

Вдалеке возник и разросся большой шум, скоро он стуком уверенных шагов докатился до зала. Два воина в коротких багряных рясах, с булавами при поясе, распахнули дверь, кивнули брату Кортэ – и поволокли к лестнице указанных нэрриха пленников, не успевших по доброй воле исполнить его приказ. Старшая жена очнулась и тонко, испуганно завыла. Наследник на ощупь нашел книгу, попытался сесть на прежнее место и продолжить чтение, хотя говорить пока что не мог, губы дрожали, пальцы рвали край страницы.

Кортэ покинул зал, шепнув несколько слов любимой молитвы и испросив у Мастера терпения и мудрости. Хоть малую толику…

В комнате над залом, вмещающим покойного, было тихо. Иларио по-прежнему стоял у стола, подбрасывая на левой ладони нож и перебирая правой листки с записями. Приведенных силой людей из нижнего зала разместили на полу у стены. Те замерли неподвижно, обреченно. Кортэ сел в кресло, оттащив его в сторону и развернув к допрашиваемым.

– Кто-то из вас, а я не сомневаюсь, что нужный человек тут, – сказал он спокойно, – знает, где хранится договор найма нэрриха Виона. Сейчас брат Иларио трижды прочтет «верую» и затем «отдание почести», тоже трижды. Времени, надеюсь, хватит для принятия решения. Поверьте, я старше вас, богаче золотом и опытом. Верное решение всего одно: отдать по доброй воле и без проволочек то, что я требую.

Нэрриха кивнул библиотекарю, повел бровью, забавляясь зрелищем вдохновенной радости, мелькнувшей на сухом длинноватом лице. Иларио искренне полагал, что его упреки и советы делают рыжего нэрриха истинно набожным и даже – он сам однажды признался – дают последнему надежду и на обретение души, и на признание маджестиком сего отрадного факта. Мнение Кортэ относительно способов получения нужных решений из главнейшего оплота Башни было иным. Ставить в один ряд душу и бумаги с красивыми печатями – разве это по-божески? Откуда бы маджестику вдруг научиться бесспорно обнаруживать наличие или отсутствие души? В чудеса площадного толка Кортэ не верил, в святость нынешнего первого служителя – увы, тоже. Именно потому полагал вопрос о своей бессмертной душе решенным наверняка положительно: еще весной он направил куда следует богатейшие пожертвования и дополнил их витиеватым письмом с еще более соблазнительными намеками финансового толка. Дары Башня приняла, скорого и гневного отказа на письмо не прислала – значит, вопрос о цене за душу как раз теперь рассматривается пристально и заинтересованно. И, вот гримаса бесовства, прикрытого маской святости: кто скажет наверняка, чьё золото питает нынешний заговор? Сундуки брата Кортэ, так некстати возжелавшего стать официально одушевленным, проследовали к главной Башне кривой дорогой через Тагезу…

– Верую в Бога единого… – негромко начал Иларио, хмурясь и поглядывая на своего подопечного. Брат Кортэ до сих пор сидел безразлично, не вершил в нужные моменты знаки первого и замкового камня. – Брат… – прервав молитву, укоризненно шепнул библиотекарь.

Кортэ очнулся, виновато повел плечами, поклонился и исполнил нужные жесты, а затем покинул кресло для смиренного коленопреклонения. Он даже добыл из-под рубахи оберег, поцеловал и зашептал молитву одними губами, без звука. Складка на лбу Иларио разгладилась, библиотекарь встал прямее, положил метательный нож на стол, добыл словно бы из воздуха четки и заговорил напевно, с выражением. Нэрриха своевременно кивал, вторил и думал: если у него, шумного грешника Кортэ, имеется живая и полная душа, наверняка таковая за последние годы стала сильно похожа на Иларио. Она строга в одном и беспечна в ином, добра иногда и по случаю, но тотчас и рядом жестока – тоже по обстоятельствам… Пожалуй, не худший образчик души: всего золота мира мало, чтобы перевесить убеждения и заблуждения Иларио.

Когда последние звуки молитвы сошли в шепот и иссякли, повисла тишина. Она отдавала пыльной духотой, першила в горле. Дыхание собравшихся в комнате, как кузнечные меха, раздувало пламя страхов, выгоняло на лица пот, плотно приклеивало рубахи к спинам.

Кортэ занял кресло и внимательно изучил иноверцев, по-прежнему жмущихся у стены. Трое сидели обреченно, полагая происходящее началом конца для квартала: слухи о грядущих погромах давно бродили по столице, а дыма без огня, как известно, не бывает. Ближе к окну хрипло постанывал полузадушенный рыхлый мужчина, тот самый, что прятался за зеркалом. Он, самый тучный из всех, обильно потел и часто поглядывал на стол, на бумаги, особо выделяя обгоревшие. Глава гильдии замер каменным идолом, поджав губы. Его помощник сгорбился у двери, мял платок и бесконечно, суетливо крутил ткань на пальце.

В дорогое цветное стекло окна билась муха, снова и снова падала, взлетала и опять принималась за свое, будто ей казалось слишком страшно оставаться в комнате, будто и для неё повисшая напряженность без слов копила угрозу удара, способного размазать в лепешку.

– Отвечать придется, уже пора, – сообщил Иларио, завершив перебор четок.

Глава гильдии допустил на лицо складочку презрения. Не поворачиваясь и не меняя позу, заговорил, глядя прямо перед собой.

– Отвечать? Разве слова изменят нашу участь? Вы пришли, нарушив все мыслимые приличия и устои, вы потревожили домочадцев покойного в день большого горя, вы явились, имея готовое решение, что очевидно из вашего безмерно нахального поведения. Желаете изыскать повод и объявить начало тому, что давно приготовляется? Что ж, наш народ гоним, но даже вы должны сознавать: мы стойко переносим невзгоды и за веру свою…

– Не проповедуй, оно не в пользу делу, – Кортэ подался вперед. – Шести молитв, зачтенных братом Иларио, мне хватит на весь день, следовательно, с вопросами веры и ереси на сегодня покончено. Речь пойдет о мирском, но не менее важном: всякий обязан быть верным подданным короны Эндэры, раз живёт здесь. Нам известно доподлинно намерение покойного прибрать к рукам чернокнижную власть. Вдобавок к измене короне он желал сжить со свету меня, лично меня. Теперь понял наше поведение?

– Подобное невозможно, мы мирные люди и с полным уважением соблюдаем законы страны, принявшей нас, – глава гильдии от удивления глянул на нэрриха прямо, без прежнего показного презрения, прячущего смятение и страх. С нажимом добавил: – Под рукою её величества, хочу отметить, община процветает, благодарность наша велика, равно как и верность Эндэре. Мы бескорыстно способствовали постройке кораблей, общим решением квартала возвратив во дворец полученные по займу ценности.

– Ну да, обменяли золотишко взвешенное и понятное на неопределенных размеров долю дохода и земель, если таковые станут итогом плаванья дона Вико де Льера, – хмыкнул Кортэ. – Я бы назвал дельце корыстным вариантом бескорыстия. Не сопи, мирный кебша, я сам таков, от постной праведности аж икаю: не верю в подобные чудеса земные. Однако же дело мое изложено, жду ответа, а не отговорки.

«Кебшу» – принятое в Эндэре наименование своей народности – глава гильдии воспринял спокойно. Не счел попыткой разделить жителей квартала на праведных последователей Башни и гнуснейших еретиков, не воспринял, как обвинение в чужеродности. Просто кивнул, смущенно пожал плечами и выжидательно поглядел на сидящих рядом. Отдохнувшая муха снова застучала в стекло. И очередной раз сгустилось молчание, но теперь оно стало тягостнее прежнего: вопреки всем ожиданиям те, кто грубо вломился в дом, имели право задать вопросы и обосновали его, однако ответа так и не получили. Добиться чего-то без применения силы сделалось, кажется, невозможно… Кортэ взглянул на библиотекаря, признавая в очередной раз свое неумение лезть в дела людей без скандала на всю столицу.

– Его семья не происходит от старой крови, он едва ли допущен к тайным делам, – сообщил Иларио как-то окончательно безмятежно. Уверенным жестом выделил иноверцев, тех, что сидели обреченно и казались подавленными. – Старая кровь, как именуется особенная порода в общине, для меня очевидна у этого и этого. Я уже дал знак, их дома проверят и заберут оттуда в обитель младших. В первую очередь мальчиков, обязательно выявив среди них первенцев. Вечером я сам побеседую с детьми. Утром они вкусят освященную пищу и наденут багряные одежды новообращённых. Башня приветствует и поощряет тех, кто готов заложить краеугольный камень веры и начать постройку истинного храма души своей.

Оба кебша вскинулись и поглядели на библиотекаря со смесью отвращения и страха. Кортэ снова испытал острый восторг и даже гордость: тот, кого он полагал образчиком своей души, мог послужить примером и для рассудка. Иларио углядел в сложившейся безнадежной ситуации последний путь к достижению быстрого и мирного решения, он использовал средство более сильное, чем страх смерти или золото, поскольку знал вполне точно, что для кебши непозволительно, что осквернит его веру и опозорит семью.

– Как однажды мудро заметил настоятель Серафино, рассудок юных – чистый воск, согрей его проповедью и вылепи убеждения, позже они затвердеют до прочности догм, – задумчиво буркнул Кортэ. – Иларио умеет работать с воском.

– Дети ни в чем не виноваты, – побледнел глава гильдии.

– Им не причинят вреда, клянусь именем Мастера, – шепнул Иларио, и на его губах мелькнула ядовитая, изощренно-тонкая тень улыбки. – Истинная вера всякому живому созданию – глоток целительный, я лишь отворю для страждущих источник утоления духовной жажды. Ибо сказано: ищите и получите, а дети усердны в поиске нового, тайного и удивительного.

– Что вам надо? – процедил один из указанных Иларио мужчин. Шевельнулся, сел удобнее и заговорил деловым тоном. – Назовите сразу все требования.

– Разве здесь и сейчас вы принимаете решения и диктуете условия? – удивился Кортэ. – Я уже сказал: доставьте договор Виона, с него начнем, а прочее приложится. День длинный, он всем нам принесет много нового.

– Но если чтение договора приведет вас в бешенство и причинит больший вред, нежели наш отказ выдать бумагу? – сухо предположил тот же кебша.

– Тогда попробуйте остудить мой гнев своим усердием в покаянии: доставьте оба договора, ведь есть и второй, приготовляемый для завтрашней сделки со мною. Читая занятные тексты, я из бешенства мигом вернусь к мирной задумчивости, – предположил Кортэ.

Мужчина нехотя, подчиняясь неизбежности, кивнул. Соорудил на лице такое положение пригубных складок, какое можно при желании принять за улыбку, а вовсе не счесть оскоминой… Кортэ приложил усилия и – принял за улыбку. Сам оскалился, предоставив собеседнику возможность постараться и счесть этот хищный азарт – ответной улыбкой. Нэрриха хлопнул кебшу по плечу, подмигнул главе гильдии, ничуть не обрадованному своей ролью малосведущего и незначительного в квартале человека. Второй кебша из обозначенных Иларио, как «старая кровь», молча встал и шагнул к двери.

– Принесу требуемое, – не глядя на заступившего дорогу багряного стража, молвил он, адресуя сказанное сидящему у стены кебше – собеседнику Кортэ, и тем признавая его главным.

– Вам помогут, вдруг ноша окажется тяжела, – Иларио подобрал со стола нож и принялся задумчиво рассматривать лезвие. – И вот что: не старайтесь отсылать сообщений в порт. Брат Кортэ о том, возможно, и не узнает… в отличие от меня.

Кебша, первым затеявший разговор о тайном, скривился, улыбка окончательно и необратимо сделалась оскоминой. Мужчина осознал это и согнал с лица неподходящее выражение, оставив лишь безразличие. По мнению Кортэ, кебша был подобен запертому толстостенному сундуку в надежной оковке, с добротным замком. Сундук полагал себя надежнейшим в мире вместилищем тайн – и все же угрюмо прямил щель рта-крышки, чуя близкое присутствие Иларио, знающего толк в отмычках. А еще он только что познакомился с манерой Кортэ орудовать булавой, обнаружив преграду на избранном пути и разнося её в щепу, а при надобности – и в пыль…

– Это срочно, извольте пропустить, – настаивал в коридоре некто со скрипучим упрямством опытного жалобщика, привыкшего судиться по поводу и без. Ему басовито-отрицательно отвечали, но надтреснутый голос звучал всё явственнее, подтверждая могущество тусклых людишек с чернилами на пальцах и в душе. – Извольте, я готов подписать любые гарантии и подать должные бумаги хоть бы и королю. Именем Мастера, я настаиваю. Я дойду и до маджестика, вам ли не знать о моих связях и покровителях.

Кортэ распахнул дверь, вытолкнул в коридор кебшу и багряного брата, выделенного в сопровождение. Продолжая жест, цапнул за ворот назойливого гостя.

Тощий тусклый человечек при виде рыжего нэрриха пискнул и попробовал отшатнуться, но повис в воздухе и мигом миновал порог, слегка шаркнув по нему подметкой. Сразу очутился в кресле, моргнул, с растущим ужасом наблюдая вблизи – нависшего Кортэ.

– Н-ну, – припомнил нэрриха любимое словцо Эспады, единственного жителя города, кроме самого сына тумана, чьи загулы и погромы не сопровождались тяжбами с привлечением самого дорогого столичного знатока законов. – С чем явился? Год назад я клялся изжарить тебя на медленном огне, поймавши. Твой заказчик зарился на одну долину, покуда не растерял и зубы, и аппетит.

– Не имеете права, – проскрипел законник, норовя отползти или хотя бы вжаться в кресло, слиться с ним.

– Зато имею возможность, – расплылся в улыбке нэрриха, туже собрав ткань ворота жертвы. – Не сипи, на твое счастье сам святой Убальдо изрек истину: я волк, значит, падалью не питаюсь. А ты – падаль. Вонючая, испорченная вконец и даже червивая. Говори прямо, первый раз в жизни, лишь бы не последний: что привело тебя сюда? Одно слово лжи – и отсюда тебя унесут, и отпоют вместе с хозяином дома, в квартале еретиков по их закону, ты ж служишь им чаще, чем единоверцам.

Глава гильдии снова шевельнулся, кашлянул, отвлекая внимание на себя. Кортэ с благосклонностью обернулся к кебше. Смахнул законника в угол, подал руку главе гильдии и предложил ему освободившееся кресло: оценил способность преодолевать страх и отвечать за людей, сочтенных «своими».

– Этот человек вам не враг, к вашему делу не имеет касательства, – осторожно вступился глава гильдии. – Он пришел потому, что регулярно сообщает важные для квартала сведения. На то и договор имеется: я плачу за толкование новых законов и за то, чтобы узнавать о них первым.

– Тогда пусть толкует, – милостиво разрешил Кортэ.

Законник покосился на нэрриха и шепотом, торопясь и задыхаясь, изложил ожидаемое: в полдень будет оглашен указ, коим Бертран Барсанский передает сыну тумана все права на ростовщичество и ряд иных доходных занятий.

Глава гильдии слушал и мрачнел, теребя золотую шейную цепь и трогая сломанное кольцо, прежде удерживавшее подвеску – знак его власти, сорванный нэрриха. Тогда действия Кортэ выглядели оскорблением и, вдобавок, – показательным жестом, обозначающим презрение к любому закону, кроме права сильного. Теперь обрели новое толкование: Кортэ заранее обозначил свою осведомленность относительно милости, оказанной ему королем…

Муха безнадежно шмякнулась на стол, конвульсивно дергая лапками. «Спеклась», – посочувствовал ей Кортэ и поморщился, без слов сетуя на спертость воздуха и отстраненность от ветра, гуляющего за окнами, толкающего их, норовящего вызвать нэрриха на улицу свистом в щелях. Ветра почти родного – западного, к тому же поворачивающего к северу. Увы, в этот квартал столицы даже родной ветер пригоняет не запах дальнего моря, но гниловатый, особенный дух ближнего речного порта.

Сидеть в пыльной комнате противно. Но открыть окно, подставить лицо ветру – значит, снова не получить свежести и обременить себя подробностями нездешних событий: Вион пока без сознания, его ветер мрачен, порывист.

Иларио все понял, прошел к окну и все же распахнул его настежь, решив по-своему и заодно намекнув на скорое завершение беседы.

– Как новый глава гильдии, – раздумчиво начал Кортэ, гладя рубаху на животе, нащупывая знак своей власти, но не пытаясь его добыть, – я ничего пока делать не намерен. Не до того. Указую: сделки проводить гласно, отчеты заносить в общий лист, брат Иларио выделит старательных писарей для столь важного занятия. Над последователями веры в Мастера ставлю старшим вас, – Кортэ ткнул пальцем в прежнего главу гильдии, замершего в окончательном недоумении и, кажется, забывшего дышать. Сын тумана хмыкнул, довольный зрелищем, и добавил: – Над иноверцами старшим ставлю синьора Ченто Кандэ. Он вам не даст спуску, вы не дозволите воровать его хитрецам. А что с кого стрясти в пользу ордена и себя лично, я решу позже. Без спешки.

Законник перестал мелко вздрагивать у стены, кашляя и доказывая всем в комнате и себе в первую очередь, что он ужасно пострадал от рук нэрриха и жив лишь чудом. Первый большой страх прошел, вспомнилась оплаченная кебшами обязанность сообщать о новых указах. Ещё один готовый к оглашению – о праве короны и Башни на неклеймёное золото – Кортэ пока что предпочитал оставить тайной для кебшей, потому резко пнул законника носком башмака под ребра, поддел за ворот и вышвырнул в коридор, удушая сипение, готовое превратиться во внятные слова.

– В обитель его, мы ещё побеседуем о плодах… веры, – Кортэ пояснил свои действия и заодно дал намек Иларио: неплохо бы на самом деле выяснить, кто год назад пытался перекупить только-только добытую долину Вольмаро и зачем так усердствовал?

– Ты и ты, проводите и разместите, – приказал Иларио, выглянув в коридор.

Кортэ тем временем обозначил тычком пальца всех в комнате, кроме кебша старой крови – и отпустил, посоветовав заняться устройством траура, а равно и вопросами наследования и похорон. Тем самым обнадежил: скоро он покинет дом, не увеличивая ущерб и не чиня препятствий в насущных делах.

Закутанное в облачный плед солнце взобралось уже довольно высоко на линялый, какой-то неопрятный ковер небосвода. Тени сделались коротки, но сохранили болезненную блеклость. Кортэ зевнул, нехотя прощупал шею и плечо, признавая неизбежность проявления синяков: ночью то, что вселилось в Виона, показало свою непостижимую силу, в единый миг скрутив самонадеянного сына тумана. Чем бы оно ни было, слова о могуществе теперь не казались пустыми: скрутить нэрриха четвертого круга сам Вион не мог. Но с помощью твари он справился, еще немного – и кости ключицы хрустнули бы вполне определенно, и обрекли на окончательное поражение…

От мыслей отвлек звук шагов. Запыхавшийся кебша старой крови поклонился от дверей и вежливо протянул два завязанных лентами договора, уложенные в узкий открытый ларец черного дерева. Кортэ снова зевнул, встряхнулся, и, ругая себя за проявление слабости, потянулся взять бумаги. Не успел: Иларио охнул, рванулся вперед и перехватил ларец! Резко захлопнул крышку, пребольно прищемив пальцы Кортэ.

– Что не так? – удивился сын тумана.

– Отступник, – с отчетливым бешенством прошипел кебша и отвернулся к стене.

– Наконец мне пригодилось и это, – с нарочитой безмятежностью, поддерживаемой всеми силами, отозвался библиотекарь. Сунул ларец под локоть. – Идем, брат Кортэ. Теперь я понял многое, если не всё, что могла бы вообще объяснить нам ночная смерть еретика. Этих, – громче добавил Иларио, не глянув на кебшей и шагая за порог, – в обитель. Нижние подвалы. Чернокнижье несомненно. Жилища и лавки обоих обыскать. Бумаги – все до последнего клока! – на наш двор. Родню под замок в верхних подвалах, дома выжечь дотла, свершив на пепелище обряд очищения. Соседям ущерба не чинить, но переписать всех, вплоть до крыс и птиц. Установить, кто бывал у чернокнижников гостем или же заказчиком, партнёром в делах. Всех выявленных под тайный надзор. Любые поездки им, даже выход за пределы квартала кебшей, запретить до разбора дела настоятелем Серафино или даже патором.

– Во как, – поразился Кортэ.

Он дернулся и перехватил кебша, доставившего ларец, когда тот метнулся было к окну: то ли прыгнуть и спастись, то ли голову расшибить о мостовую и исключить новую, куда более опасную, встречу с «отступником» в подвалах ордена… Подоспели с лестницы воины в багряных рясах, молча приняли пленника и толкнули в угол, готовя веревки и вполголоса обсуждая, вести чренокнижников пешими или не будоражить охочий до зрелищ люд и доставить в крытой повозке? Кортэ почесал зудящую стерню игл-волосков на бритом черепе. Происходящее смотрелось жутковато и вполне внезапно.

Неприязнь брата Иларио к еретикам, конечно, не новость: два года назад он, что ни день, твердил нэрриха об искоренении инородцев. Составлял послания к настоятелю и даже патору, обосновывая выгодность борьбы с ересью для Башни и короны. Рвался подкараулить самого Бертрана во время его ночных прогулок и трижды ссорился с Эспадой, не допускающим никаких случайных встреч… Все три ссоры оставили память на коже королевского пса, Иларио и Кортэ: последний разнимал и вразумлял своих новых знакомых, ещё не ставших друзьями, но уже интересных азартной и даже фанатичной тягой к ночным приключениям.

Но пытки, сожжение жилищ, притеснение родни и соседей? Кортэ еще раз потер короткую щетину, сокрушенно вздохнул, не оспаривая ни одного распоряжения библиотекаря, и пошел из комнаты прочь. Он не догнал внезапно заспешившего приятеля во дворе, принял у слуги повод коня, взметнулся в седло.

В несколько прыжков Сефе достал скакуна Иларио, и сын тумана глянул на служителя ордена багряных – в профиль, куда внимательнее прежнего, стараясь проверить догадки. Даже поддел пальцем гладко выбритый смугловатый подбородок и повернул туда-сюда, потянувшись из седла и опираясь на холку соседнего коня. Контур сухого длинноватого лица был четким и весьма специфичным. Линия перебитого носа имела горбинку, левую бровную дугу рассекал шрам, впалые скулы тоже приобрели в бою незначительную неправильность. И все же…

– Да ты ведь кебша, и наверняка этой их гнилой старой крови, – не обманываясь привнесенными чертами, Кортэ рассмотрел под ними урожденные. – Придуши меня Убальдо, ну и новость! Давай-ка спешимся и выпьем. Хочу понять, что за ветер надул эдакий узор облаков на твой лоб, брат Иларио. Не молчи, ты меня знаешь, уж если упрусь я…

– Зная твой норов, не стану отпираться и длить пытку вытягивания сведений. Но не спрашивай, как его звали, я старательно забыл то имя, – медленно выговорил Иларио. – Ему было четырнадцать, когда он ушел из дома и постучался в ворота обители. Он был старшим сыном, первенцем старой крови… Отец его был чернокнижником. Тот мальчик умер, а я обрел имя, когда дом его выгорел дотла. Высокий огонь. Красиво.

– Чёрт меня…

Иларио резко обернулся к спутнику, дернул рукой так, словно готов был влепить пощечину потрясённому нэрриха. Старательно восстановил на лице покой и выпрямился в седле.

– Молчи! Не начинай снова богохульствовать, шутки кончились. Черт тебя только что едва не «побрал».

– Во как! И дальше?

– Не на улице.

Кортэ завладел поводьями обоих коней и остановил движение. Изловил за ворот случайного прохожего, успешно заменившего собою и конюха, и коновязь, стоило нэрриха кинуть песету, зверски зыркнуть и нанизать оба повода на шею горожанина, как на столб. Следующим движением сын тумана стащил библиотекаря из седла и спрыгнул сам, поволок брата Иларио к ближней гостерии, закрытой то ли по случаю раннего времени, то ли по причине затопивших столицу смутных слухов. Кортэ не занимали рассуждения: он вломился в заведение через ближайшее окно, с треском разрушив ставни. Подвинул к понравившемуся столу стул, усадил Иларио, заботливо облокотив его плечом на стенку, как пьяного или раненого.

Щурясь в полумраке, Кортэ прошел по залу, принюхался, с сомнением провел пальцем по рядам кувшинов и выбрал небольшой, из числа дальних и пыльных. Бросил золотой хозяину заведения, опасливо мнущемуся за узкой щелью приоткрытой внутренней двери.

– Сюда никого не впускать, ставни закрыть, свечу на стол и самому – вон, покуда не окликну. Как понял?

Хозяин поймал золотой, часто закивал и опрометью пронесся через зал, юркнул в пролом окна, торопливо и бестолково принялся прилаживать на место попорченную доску. Охнул, схватился за голову, кликнул людей и занялся поиском свечи. Добыл заодно и кружки, выставил второй кувшин вина и задом попятился к окну, кланяясь и кивая.

– Любишь ты чудить, – без радости, но и без осуждения, отметил Иларио, слушая стук забиваемых наглухо ставен. Безмятежность, все утро судорогой сводившая лицо библиотекаря, наконец-то сползла, сморщилась до смертной усталости. Иларио попробовал улыбнуться, безнадежно махнул рукой и снова приткнулся к стене. – Я всегда знал их лучше, чем любой иной багряный. Я желал вытравить их отсюда, выжечь каленым железом. Они – язва… Пока ты не явился к воротам обители с неподъемным мешком золота и еще более весомой наглостью толстолобого барана, я был иным. Золото полагал первейшим демоном, а им не мог простить того, что для них эта дрянь – едва ли не бог. Золото им бог, а люди – пыль.

– Как же, родню пришибить всегда хочется сильнее, чем посторонних, это закон жизни, я его не признавал, пока сам не проверил, возмечтав зарезать Ноттэ, – посочувствовал Кортэ, разливая вино и сразу пробуя на язык. – Кислятина. Слушай, ну чего ты взвился? Детей – и вдруг в подвал. Я начищу тебе морду, слышал? Не божеское дело – мстить всем и скопом, да ещё поить злобой город. Мы заразу изведем, но моим способом. За жабры – и ошкурим по полной: золотишко ссыплем в сундуки патору и душке Бэль, на благие дела. А что есть благие дела? Патор святой, он возьмется травить и давить еретиков-южан, королева – сама доброта, она накупит наемников и с молитвою перережет горло родне в Тагезе. Ты сперва впадешь в недоумение, а затем обретешь покой: кебши не хуже и не лучше прочих. Ты ещё немного порезвишься, одних пожжешь, других укрепишь в вере, а годам эдак к ста научишься прощать людям то, что они – люди, как и ты сам.

– Кислятина, – согласился Иларио, пробуя вино, морщась и усмехаясь. Лицо стало вполне живым, губы дрогнули болью. Багряный налег локтями на стол и задумался, перебирая четки. – Два года назад ты явился в обитель, и я вроде как ожил… Мне стало интересно. Ты – лучшее, что есть в моей душе, пусть это лучшее до странности похоже на ересь и сплошной грех чревоугодия, зависти, пьянства и много еще чего. Ты являешь собою доказательство того, что золото не демон и не проклятие. Как любое средство, наделенное могуществом, оно лишь ловушка для слабых и оружие для сильных. Ты дал мне многое, брат Кортэ, я даже убедил себя постепенно, что эти – они не величайшее и беспросветное зло, а просто чужие мне. Но вот настало нынешнее утро, и меня вмиг отшвырнуло в прежнюю ненасытную ненависть, да простит меня Мастер. Мало им золота, еретикам… Ты ведь не читал седьмую книгу Священного Свода?

– Из догматов веры кебшей, – уточнил Кортэ.

– Веры, истории, легенд, правил жизни, – поморщился Иларио, хлебнул вина и толкнул кружку, предлагая разлить повторно. – Я знаю их наизусть, хоть и пробую доказать себе, что всю и всяческую ересь забыл… Но память не слушается. Седьмая книга повествует о времени великого короля. Тогда род кебшей жил на своей земле и был един. Еще не составили закона, отделяющего народ от прочих и требующего хранить чистоту крови, веры, устоев. Вернемся к седьмой книге. Жизнь короля была долгой, даже нэрриха могли позавидовать ему. Ты рядом с тем королем выглядел бы нищим. Войны и болезни обходили благодатный край. Король был хитер и могущественен в тайном служении. Таковы почитаемые душевные качества подлинного кебша… Он создал печати, именуемые сабха.

– Это было давно, – зевнул Кортэ, полагавший время до своего рождения малоинтересным.

Глаза Иларио блеснули, библиотекарь хитро улыбнулся и покачал пальцем, затем щелкнул ногтем по черному ларцу, добытому из-под локтя и выставленному на стол. Погладил лак покрытия любовно, как лезвие лучшего своего ножа. И снова поглядел на Кортэ.

– Точно в таких ларцах, если верить седьмой книге, хранились сабха. Этого не мог знать посторонний, понимаешь? Тот подлец принес тебе ларец, полагая, что тайну по внешнему виду её атрибутов распознать некому… Ты слышал о древнем ритуале подтверждения договора самим фактом прочтения его текста?

– Нет, – на сей раз Кортэ слушал внимательно и даже чуть отодвинулся от ларца.

– Это особая бумага, я сразу рассмотрел. Перевязана лентой, сплетенной мастерицами своего дела: узор включает текст, священный для всякого кебша, слова составлены из символов первичного языка, якобы имевшего огромную силу. Это тот самый язык, полагаю, из-за злоупотребления коим нас, людей, лишили единой речи. Но символы уцелели и, вплетенные в узор, они ещё имеют власть… так сказано в книгах. Теперь главное. Развязав ленту ты, сын ветра, станешь рабом потомков мудрого короля в этой жизни и всех иных, сколько бы их ни было у нэрриха. Такова вторая часть свершения печати. О первой я знаю меньше, – огорченно признал Иларио. – Суть её в том, чтобы наделить раба особенной силой, огромной и послушной хозяину.

Кортэ допил вино, вскрыл второй кувшин и сердито брякнул донышком по столу. Не унявшись, впечатал в доски кулак, сминая волокна, как молотком, и не ощущая боли. Рабство на все отпущенные жизни – это воистину страшно!

– Сжечь, – предложил нэрриха, покосившись на черный ларец.

– Вион уже развязал ленту, – Иларио открыл крышку и, не касаясь бумаг, указал на растрепанный сверток одного из договоров. – Сожжешь ларец, и жизнь его иссякнет… если проклятая книга не лжет. Да простит меня Мастер, как же я ненавижу их. Этот мир был свят и чист, пока люди не…

– Да уж, скучно жили, – Кортэ расхохотался и резко стал серьезен. Отодвинул кружку. – Виона не отдам! Он сам вляпался, он говнюк, в нем намешано дряни поровну с глупостью и гонором. Но я признал его учеником, я в ответе за него. Как-то так… Пошли.

– Куда? – удивился Иларио решительности нэрриха.

– О короле королей мне рассказывал Абу, – буркнул Кортэ, рассматривая наглухо забитое досками окно и столь же плотно закрытую дверь. – Он знает, древнее и нудное мне неинтересно, но байки и сказочки я ценю. Вот и взялся развлекать, впихивая под видом занятного – важное. Всего не помню, но усвоил: кебши и народ Абу дальняя родня. Они рассорились в какие-то там изначальные времена. Раз так, пусть Абу выкладывает свою ересь, дополняя твою. О! Как ты скривился, благочестивый брат! Терпи: нам предстоит сунуться в червивую жижу ереси и выкопать из этого дерьма золото своей пользы. Грешно быть чистоплюем, брат Иларио. Грешно и невыгодно.

Сын тумана встал, прошел к окну и постучал по доскам. Снаружи подбежал хозяин заведения, жалобно уточнил, угодно ли славному Кортэ заново выломать окно. Нэрриха заподозрил торговца в жадности: починка окна уже принесла золото, повторная будет не дешевле.

– Дверь отопри, – щупая кошель, предложил сын тумана и двинулся к выходу.

На улице за время разговора стало тесно: на гулянку буйного нэрриха собрались поглазеть соседи и случайные прохожие. Хозяин ничтожного заведения первым протиснулся в дверь, оглядел зал, расплылся в счастливой улыбке и крикнул: стол разрушен, след руки разгневанного Кортэ впечатался в дерево глубоко и внушительно.

Нэрриха пожал плечами, принимая как неизбежность то, что столешницу теперь будут день за днем показывать, превратив в главный источник дохода гостерии и её гордость. Заняв седло, Кортэ бросил ещё одну песету временному конюху и проследил, как тот спешит в гостерию, глазеть и пропивать случайные деньги.

Вороной принял с места рысью, Иларио пристроил коня следом, нащупал в седельной сумке колокольчик и привесил у седла, обозначая спешку. Люди теперь заранее разбегались или липли по стенам, как дурно выхоженное тесто, стряхиваемое пекарем. Плюхи лиц тоже казались тестообразными: все они перекошены, невнятны и бледны… Кортэ морщился, гнал коня и не мог избавиться от гнуснейшего ощущения, будто и сам он сделался таким вот тестом. Кто-то ловкий упихал его в чан и счел основой для пирога под названием «великая власть». Кто-то играл очень расчетливо. Теперь не вызывает сомнений: встреча с Вионом сама по себе, независимо от дальнейшего, уже захлопнула ловушку. Чем бы ни был Бас, он представляет ту загадочную силу, которая и делает раба печати особенно могучим.

– Вот чёрт… – нэрриха привычно упомянул нечистого, натянул повод, щурясь и наконец-то избавляясь от дурного настроения. Вздохнул свободнее и поправился: – то есть всего лишь еретик.

– Можно подумать, он захватил город, – вкрадчиво-ровным тоном отметил Иларио, мигом приходя в свое боевое настроение. – Во имя Мастера, брат Кортэ, как ты, служитель ордена, терпишь подобное! И даже… более поощряешь, даруя недругу внимание и заботу?

– Ещё слаще запоешь, лишу сидра, святоша, – пригрозил нэрриха. Возвысил голос, обращаясь уже к еретику: – Тебе что, надоела родная башка? Или холодно стало, послать за дровишками?

Абу, укутанный в белую ткань до самых глаз, не повернул головы, пребывая в обычной для его веры полной сосредоточенности молитвы. Он скрестил ноги на вышитом коврике, разложенном аккурат посреди Королевской площади, так что монумент, изваянный в полный рост в боевом доспехе, оказался обречен слепо таращить на иноверца свои мраморные бельма. При жизни Хуан Второй Ревнитель, удостоенный памятника на главной площади, подобного бы не допустил: покойный прадед Изабеллы вырезал и пожег еретиков без счета, раздвигая границы владений. Ныне, даже каменный, он, кажется, не мог поверить в столь окончательное падение нравов, и как-то особенно живо сжимал рукоять карающего меча веры, непропорционально огромного, щербатого по кромке.

Пойди теперь выясни, откуда пошло суеверие: мол, пощупай меч – и никогда не познаешь измены в браке. Судя по состоянию каменного лезвия, иных гарантий верности столица не признавала. Между тем, сейчас возле памятника пребывал человек, которого верность жен не должна была беспокоить, ведь посол Алькема, если – о чудо – не врали дворцовые сплетни, единственную законную жену давным-давно отослал к матери, наказав ей жить тихо и уединенно, все силы отдавая воспитанию детей.

В Атэрру еретик-посол привез никем в точности не учтенное число юных наложниц, следовательно, жил во мерзостном грехе – каждодневном, упоительно-разнообразном, вызывающем бурное обсуждение и осуждение. От мыслей о непрестанном прелюбодеянии южанина многие доны мрачнели, украдкой косились на своих жен, многожды посылаемых к матери, вечному порогу и за оный – лишь бы подалее, но никуда не уехавших… Увы, столь досадное неравноправие еретиков и последователей Башни часто приводило праведных жителей Эндэры к откровенной враждебности, адресованной и лично послу, и его делам. Обычно Абу старался не создавать лишних поводов к распрям и вел себя умно, но вот – надо же – сегодня некстати поглупел, устроился в прохладной тени королевского плаща, черными мраморными крыльями отяготившего статую.

Поодаль, у стен и в переулках, уже накопилось изрядное число возмущенных горожан разных сословий. Стража с сомнением переминалась, то и дело поправляя оружие. Но глаза южанина были прикрыты, лицо выражало неподдельную безмятежность, вызвавшую у Иларио завистливый шумный вздох: на проповеди в обители не всякий из братьев так усердствует!

За спиной Абу, задевая плечами постамент и меч, задумчиво переминались два рослых служителя в багряных рясах: еретик, вздумавший молиться чужим богам среди столицы – это ведь плохо, тем более копится толпа, пересуды шелестят все громче. Надо прекратить беспорядок… Но перед Абу, лицом к нему и багряным, черными столпами истиной веры вросли в мостовую три служители ордена Зорких, уже добывшие клинки из ножен. Они, на радость покойному Ревнителю и живым зевакам, готовились разделаться с еретиком. А единственную существенную помеху святому делу – вот нелепый случай – создали братья по вере, пока что вынужденно охранявшие Абу. Оба багряных воина поглаживали рукояти оружия и мрачнели все более, зверски косясь на ловкого злодея, обманом добывшего доверие и приязнь самого Кортэ…

– Абу, как-то ты некстати рехнулся именно сегодня, – укорил нэрриха. Не дождавшись ответа, он потеснил конем черных и благодарно кивнул багряным. – Очнись, наконец! Неужели для богохульства не нашлось менее людного места?

– Пока я просто стоял, – отозвался Абу, поднимаясь и начиная скатывать коврик, – меня сочли подозрительным: не рехнувшимся, а замышляющим заговор, что куда хуже. Стража вон – следит во все глаза. Уйти было нельзя, потому я помолился о благополучном разрешении дела. И вот ты здесь, чего я желал всей душой.

– А коня заседлать или своими ногами дотопать до «Курчавого хмеля» и там, в уединении, позаботиться о душе? – начал звереть Кортэ.

– Мне сообщили, что застать тебя будет невозможно, я попробовал изыскать годное место для ожидания. По моим оценкам, ты мог поехать от ростовщиков самое меньшее пятью дорогами в три разных места. Находясь здесь, я вернее всего заметил бы тебя, так я решил, – пояснил Абу, кланяясь черным и багряным и свершая примирительный жест, единственный общий для двух верований. Правда, Башня его именовала «кровлей намерений», а вера Абу – «светом души». – Благодарю всех за терпение, оно было воистину великодушно и крепко. Я готов возместить ущерб, невольно причиненный вере и порядку. Орден Зорких не побрезгует смиренной лептой посла Алькема, переданной через должных людей?

Черные неопределенно отмахнулись, не принимая дар прилюдно и не отрицая предложенного: знали щедрость еретика и готовность багряных положить золото в закрома своего ордена. Через силу старший служитель все же кивнул, шипя неразличимо и наверняка хулительно, сплюнул на мостовую. Торопливо свершил знак замкового камня, отвернулся и зашагал прочь, убирая оружие с лязгом, демонстративно.

– Эй, я готов перебраться к вам на покаяние, месяца на три, – крикнул вслед Кортэ, привставая на стременах. – Ибо верую всей душой и плоть умерщвлять готов и свою, и особенно чужую…

– Брат мой, а заткнись ты, ей Богу, – взорвался Иларио, из последних сил сдерживая голос. – Шутник, мать твою…

– У нэрриха нет матери, – улыбнулся Кортэ и хлопнул библиотекаря по плечу. – Но я рад, что тебе полегчало! Постность дала трещину, голос возвращается. Абу, лезь в седло, Иларио уступит. Там ты поерзаешь задом по коже, протертой нестиранной его рясой – и впитаешь нашу веру, с потом конским и человечьим.

– Единодушие у несхожих людей возникает при одном твоем появлении, – вздохнул Абу, сунув под локоть коврик и пристраиваясь шагать возле стремени вороного Сефе. – Заткнись, а?

– Готов молчать, если ты возьмёшься отбалтывать язык. Что там за история с этим вашим и кебшей королем королей и его печатями?

– Вот как развернулось дело, – Абу, заглядывая через конскую холку, привставая на мыски и делаясь окончательно серьезным, осмотрел ларец, украдкой показанный Иларио. – История тебе известна. Три печати, я именовал их «дарами». Три женщины, наследовавшие королю. Мудрая возжелала власти, она вскрыла печать, и кебши лишились родины. Послушная отнесла печать в клан отца, и вода сделалось огнем, а день – ночью. Верная исполнила последний завет покойного, с ней ушли и спаслись те, кто не обернулся, единоверцы из её родного племени… Увы, я знаю лишь сказку, Кортэ. Надежда, сокрытая в ней, как мне мнилось прежде, проста: печать не владеет душой, принадлежащей Богу. Если сказка не так стара, как хотелось бы… – Абу прижался плечом к конскому боку и совсем тихо шепнул в гриву Сефе, зная, что нэрриха разберет: – Я кое-что припас. Правда, упорно искал для иного случая, но все же смог приобрести семь лет назад. Для Оллэ… Не время входить в подробности. Отдай мне одну золотую монету в оплату, и пусть достойный Иларио по этому знаку заберет твою новую собственность. Немедленно, я прошу и настаиваю.

Кортэ сердито хлопнул по кошелю, слегка отощавшему с утра. И промолчал. Монетка блеснула, взлетела высоко. Абу поймал её, поклонился. Добыл из складок халата подвеску сложной формы, протянул Иларио, снова кланяясь и давая служителю возможность принять вещицу через ткань, не касаясь рук еретика. Библиотекарь прошипел нечто греховно-ругательное, нагнулся из седла, выхватил знак – и хлестнул коня свободным концом повода, поднимая на дыбы и разворачивая. Колокольчик суматошно забился, отмечая переход в галоп.

Сын тумана нахохлился в седле, молча слушая удаляющийся звон. Шевельнул повод Сефе, статуей замершего в ожидании распоряжений. Конь вздохнул, словно он делал одолжение, двигаясь к знакомой гостерии ленивым шагом, как последняя кляча. Кортэ и это принял молча, хотя кипение злости под крышкой фальшивого покоя сделалось опасно бурным: недомолвки южанина приводили в бешенство. Состояние Виона пугало, обман кебшей добавлял жара, требовал то ли отмщения, то ли бегства… А пока что рыжий нэрриха ничего не делал и даже не ругался, лишь сопел, свистел сквозь зубы – стравливал раздражение и ехал, отпустив повод. Словно мало бед и сомнений, вдобавок давила тяжесть, непривычно весомая даже для его широких плеч: отвечать за чужую жизнь сложно, Кортэ прежде избегал подобного бремени. Но вот – увяз, по горло увяз…

Позади остался Иларио, рядом шагает Абу, впереди, в гостерии, ждет король, где-то далеко – хотелось бы верить, что вне кольца бед – живут своей жизнью друзья. Все они и отрада души, и тяжкий камень неопределенности, слабости. Если – очередной раз травил себя подозрениями Кортэ, не в силах унять мысли и сосредоточиться на дороге и разговоре с Абу – некто взялся извести нэрриха, то и близких его не пощадит, использует в игре…

Стрела свистнула так коротко, что сын тумана едва успел осознать всю картину: порванное полотнище ленивого ветра, гудение тетивы, расталкивающей духоту чердака, сдавленное дыхание наемника. Кортэ извлек стрелу из воздуха поздно, наконечник успел царапнуть шею Абу. Южанин снова повел себя странно: благодарно кивнул, на лице обозначилось спокойствие, если не торжество.

– Ты, говнюк, ждал покушения и потому в седло не сел, – запоздало определил Кортэ, продолжая всем своим ветром слушать врага. – Как будто трудно сказать словами? Ну хоть надиктовать завещание в мою пользу, а?

– Ты и без моих скудных средств непостижимо богат, – бледно улыбнулся Абу, убирая с лица тонкую ткань и позволяя себе выказать меру слабости, сопровождающей исчерпание угрозы. – Каюсь, не мог решить, почудилось внимание или же я устал и сделался позорно труслив… К тому же я не имею надежных причин полагать покушение адресованным мне, ничтожному. Из дворца в одежде посла вчера вышел иной человек.

– Твари.

Кратко определив отношение к наемнику и его хозяевам, Кортэ прыжком взвился на седло, оттолкнулся и повис, цепляясь пальцами за выступ углового балкона второго яруса. Подтянулся, метнул себя выше, дикой кошкой впился в водосток и пополз по крыше, рыча и не сдерживая злости. Следующим движением он канул в тень дворика, миновал его и с разбега взлетел на новую стену. Присел, трогая пальцами старую черепицу, слушая ветер и ощущая себя охотником и гончей стразу – такое дано лишь озверевшему, доведенному до бешенства нэрриха…

Наемник крался по узкой улочке, старательно сдерживая сбитое, испуганное дыхание и по мере сил прижимаясь к стене: пробовал спрятаться даже от ветра. Знал, кто был рядом с целью, кто поймал стрелу. Знал – но всё же выстрелил! Кортэ сузил веки и метнулся в щель извилистого переулка, соединяющего две улицы – узкого, пахнущего гнилью и испражнениями. Сколько бы король ни возглашал запрет мочиться и тем более справлять большую нужду помимо особых мест, устроенных для этого, сколько бы ни сберегал лучшее наследство еретиков-южан – чистоту города – растущая Атэрра демонстративно поддерживала запреты и негласно нарушала их, все более зарастая грязью… Пока что вонь не достигла главных улиц, отравляя лишь дыхание портового, речного ветра. Помогала сухость жаркого сезона, неполезная землепашцам, ненавистная горожанам, сходящим с ума в прокаленном каменном мешке – но способная спасти город от гнили и мерзости вернее указов короны. Увы, Башня не полагала чистоту тела, одеяния и дома высшей добродетелью. Не находила она греха и в нарушении чистоты, упорно втолковывая чадам божьим устами своих служителей и даже маджестика: лишь душу следует очищать, а плоть подлежит умерщвлению, она мерзостна и вонь ей присуща исконно, нет в том порока.

Кортэ негромко ругался, едва успевая отмечать особенно глубокие, густо пахнущие лужи и ставить башмаки на относительно чистые участки мостовой. Лично он полагал умерщвление плоти делом вторичным, а чистоту оной – первостепенным. Братья в ордене верно сопоставили число синяков, получаемых во время учебных боев, с состоянием своих тел и ряс. Уже год в обители так чисто, что сандалии после выхода в город приходится снимать у ворот: грязны…

– Ты готов покаяться тут или тебя, гниль, оттащить к брату Иларио? – скороговоркой уточнил Кортэ, заступая дорогу наемнику, как раз дотопавшему до угла.

– Тут, – рослый мужчина в одежде городского стражника побледнел и, не выбирая места, брякнулся на колени. – Бес попутал. Я же видел вас, а вот… Думал, обойдется. Пятьдесят монет только в задаток. Ну я и не устоял, грешен. Ветер-то не ваш дует, ну я и решил… не заметите, значит.

– Сам пойдешь в обитель и сам, до последней мелочи, все расскажешь брату писарю. – Торопливо пробормотал Кортэ, мысленно взвесив рослого наемника. – Сам, понял? Тебя ж, скотину, тащить тяжело, а резать – противно. Мостовая и без того заляпана.

Наемник покаянно вздохнул, сотворил знак замкового камня и принялся многословно, истово и с облегчением клясться: не лгать и не утаивать, явиться в обитель не медля и самостоятельно.

– Кто нанял, выяснят без меня, – прищурился Кортэ. – Скажи пока что, кого тебе велено было застрелить?

– Так – еретика, потому и взялся, – недоуменно возмутился наемник. – Дело не греховное, благое. Велено было близ вашей любимейшей гостерии засесть и караулить. Но я с утра приметил его у дворца. Прикинул: вас поблизости нет, стража дворца вся куда-то делась, слух прошел: кебшей жгут. Удачно… А он, стервь, словно заговоренный, шастал по людным местам, вдали от удобных засад. – Наемник прочувствованно вздохнул, на вытянутых руках предъявил кошель с неправедным доходом. – Заберите, на благое дело, значит…

– Брату переписчику сдай, он и решит, что для тебя благо, а что – дело, – подражая ласковому тону Иларио, промурлыкал нэрриха.

Отвернулся и заспешил вернуться к южанину, оставшемуся без охраны. Абу ждал на прежнем месте, держал коня в поводу и со спокойным интересом изучал наконечник стрелы.

– Отравлено, но так неумело… яд слабый, медленный, – огорчился южанин, снова заняв место у стремени.

– Уж ты бы расстарался поумнее, – разозлился нэрриха.

– Уж меня бы таким ядом постыдились травить, – тихо и так же зло откликнулся посол. Поглядел в небо, щурясь и кривя губы. – Как лекарь, я полагаю войну подобной нарыву. Она долго копится, а хороший врач способен вскрыть гнойник и избежать худшего. Но, как мне представляется, время упущено, лихорадка стала общей, тяжелого кризиса нам не миновать.

– Держись за стремя, тошно тащиться шагом. И где черти носят Оллэ, – буркнул Кортэ, высылая вороного в рысь.

– В столице Турании, и не черти в деле, я просил его, а после Изабелла отсылала весть с нарочным, – очень тихо молвил посол. – Может быть, немного изменится рисунок границ на карте, это не слишком высокая плата за военный союз.

– Твой-то папаша, что решил он?

– В размышлениях, – поморщился Абу. – Брак моей сестры и племянника Бертрана мог бы всё упростить, мы сейчас не готовы к войне и тем более не желаем утратить родину… а равно и веру. Но пока посольство бессильно продвинуть дело. Я впал в немилость на родине. – Посол перевел дух и стер пот с лица, едва вороной снова пошел шагом. – Наконец-то ты начал резво думать головой, а не копытами своего коня… Ты второй день безумно носишься по городу, вреда от того больше, чем от нашествия сотни чертей и козней толпы хитрющих еретиков. Свет души моей, в этом мире не так много у меня друзей, я самонадеянно осмелился тебя отнести к их числу. Умоляю: сделай как следует, а не как желаешь. Останови коня. Я сам схожу за тем, кто вчера был одет в платье посла. Я договорюсь со служителями в багряных рясах, усмирив гордыню и уняв привычку к похвальбе. Мы безопасно возвратим во дворец солнце этого города.

– Почему так: я старше тебя на полтора века с хвостом, а ты мудрее меня на три сотни лет с хвостищем? – смутился Кортэ, подбирая повод.

– Я вырос во дворце эмира, ты пришел в мир взрослым младенцем, наделенным силой и не познавшим прелесть слабости, делающей игру интересной, но неизбежной, – осторожно улыбнулся Абу, поверивший в успех своего увещевания.

Арка, ведущая в главный двор гостерии, уже была видна впереди, за последним плавным изгибом улицы. Абу еще раз поклонился, благодаря нэрриха за согласие на малопонятные условия. Кортэ натянул повод и демонстративно облокотился ладонью о седельную луку, выказывая готовность ждать так долго, как потребуется. Ему было неуютно, пусть и без причины. Просто ветер увял, и над кварталом повисла пристальная тишина. Торопливые шаги пересекли двор, калитка скрипнула тревожно и сварливо. На улицу выглянул широкоплечий служитель ордена – воин, ещё в зиму допущенный самим Кортэ до изучения приемов работы с оружием, наиболее сложным и интересным по мнению нэрриха. Багряный был так бледен, что лицо казалось засыпанным мукой, неживым. Он без удивления кивнул южанину и Кортэ.

– Он приказал звать нэрриха, – нехотя процедил служитель сквозь зубы. – Я не посмел ослушаться… Простите. Ваш ученик, очнувшись, ответил на вопрос верно, и мы сами помогли ему покинуть подвал. Затем он прошел в покои короля и там пребывает до сих пор. Сказал, что уничтожит его величество, если мы не исполним требуемого. Он желает говорить с вами, брат Кортэ. Оружие приказано отдать мне.

Багряный виновато поник, качнул дверь, распахивая шире. Кортэ помянул чертей скопом и их предводителя отдельно. Рукав одеяния брата был темным от крови, ряса имела свежие прорехи на груди и на боку. Абу сокрушенно покачал головой, темные его глаза наполнились тревожной тенью, посол демонстративно бросил на лицо белую ткань и закрылся ею до ресниц. Кортэ молча проследил за действиями приятеля и спешился, не кивнув: окончательно понял, чем пропитано душное безветрие. Оно налито чужим вниманием до краев, и, кажется, опыт в себе содержит огромный, не сопоставимый с возможностями нэрриха четвертого круга.

Сын тумана прошел во двор, мельком глянул на служителей – двое едва живы и лежат, третий склонился над ними, пробует унять кровь. Рука привычно и без участия разума расстегивала перевязь и снимала оружие. Кортэ сперва не мешал ей, а затем намеренно подправил движение – и нож упал неловко, у самого сапога Абу. Лекарь уже нагнулся, поставил на камни и развязал неизменно носимый при себе мешочек с настойками и травами, и сын тумана тоже нагнулся, чтобы поправить нож, одним движением извлек из мешка емкость темного дорого стекла. Абу промолчал, но веки прикрыл – то ли согласно, то ли испуганно…

– Не мешкай, жду, – дрогнул воздух, донося отзвук голоса Виона.

– Как же, обосрусь и все с собой принесу в штанах, не расплескавши, – Кортэ остервенел.

– Жду, – насмешливо повторил тот же голос.

– Мог бы торопить, торопил бы злее, – уперся Кортэ, бросая на камни короткий нож, обычно носимый отдельно от прочего оружия и предназначенный всего лишь для чистки фруктов и прочих столь же невинных занятий. – Иду, но сперва гляну, живы ли братья.

– Они еще живы, – уточнил голос. – Но это последняя уступка. Ты обманом выманил золото, пренебрег договором и отравил моего главного носителя. Но – иди без страха, я все же не гневаюсь.

Кортэ еще раз вопросительно глянул на южанина, склонившегося над раненым и быстро, решительно режущего подол рясы. Ткань пропиталась кровью, подсохла и стала сплошной коркой, из-под неё толчками пузырилась кровь, темная, гранатово-густая. Глянцевые мухи нагло ползали по подсохшим лужицам на камнях и садились прямо на рану.

Кортэ почти ощущал, как давит тварюшек в пальцах, скрюченных злобой и отчаянием. Воображение рисовало: вот он вынимает мух из воздуха на лету, так может любой нэрриха его опыта. Вот с хрустом жмет подушечками пальцев – чтобы не лезли, куда не следует. Чтобы не искали поживу на живых людях, чтобы не лишали остатков надежды на лучшее.

– Жду, – в голосе Виона пророкотали низкие нотки угрозы.

– Во заладил, – сын тумана поморщился, когда Абу одним движением согнал пузыри и кровь, а затем начал шить, кривой иглой поддевая края раны. На животе – отметил Кортэ, морщась и скаля зубы, словно это его штопают. Глаза раненого были стеклянны и пусты, сознание ушло, навсегда или нет – разве один Абу и ведает…

– Как же нам договориться-то, – нахмурился Кортэ, с тревогой отмечая: южанин не смотрит в его сторону и не подает даже осторожных знаков, намекая на верный тон общения с Басом. – Черт с тобой, ладно. Король выходит в коридор, и тогда я вхожу.

– Мне смешно, – прошелестел голос Виона, таящий ядовитую ласковость, – нэрриха не бывают подданными у жалких людишек.

– Ты ослаб головой, связавшись с придурком Вионом? Уж как мне смешно, убогий! – пожалел злодея Кортэ, глядя, как удлиняется шов, как самый здоровый из служителей протирает кожу возле раны, а кровь снова и снова вычерчивает жутковатый рисунок боли, опасно похожий на приговор. – Ты зачем угрожал убить Бертрана, если не ради ловли меня? Я попался, поскольку с недавних пор считаю себя жителем Эндэры и мне это не наскучило. Отпусти его. Жду.

– Нет.

– Так чёрт с вами обоими, – рявкнул Кортэ, зверея всерьез. Он неотрывно смотрел на второго багряного, молча скалящего зубы и самостоятельно готовящего рану к осмотру. Сухожилия под коленом были срезаны так глубоко и страшно, что об излечении мечтать и не приходилось. Абу всё штопал рану на животе, то и дело жестом требуя протереть кожу или подать один из разложенных рядом инструментов. – Да не майся ты дурью. Решай уже.

– Иди, не торгуйся.

– Королеве не вредно овдоветь, – сухо предположил Кортэ, добывая из воздуха очередную муху и с наслаждением её расплющивая. – Я развернулся и пошел. Отсюда подальше.

Абу закончил обработку раны, изучил вторую, на груди. Было приятно смотреть, как мягко и уверенно двигаются полноватые руки южанина, исполняя спокойные округлые жесты. Вот посол пригласил забившегося в угол двора слугу и велел простым и очевидным движением гонять мух: исполнил невысказанное вслух пожелание сына тумана. Второго человека Абу послал добыть и нагреть воду, третьего, осторожно выглянувшего из темного провала сломанной двери конюшни, отрядил за тряпками. Сел к следующему раненому, смешал настойку и напоил его, поддержав под затылок.

– Ты не ушел, – ехидно прошелестел голос Виона.

– Жду, – выплюнул Кортэ слово, уже навязшее в зубах.

– Ну-у, даже кебшей проще вынудить уступить золото, – пожаловался Бас, жутковато вибрируя низкими звуками «у», поднимающими тонкие волоски на спине и шее.

– Так то люди, а я – Кортэ, – припомнил давнюю похвальбу сын тумана. Деловито добавил: – Пусть встанет у двери и держится за ручку. Я потяну, его вышвырнет в коридор. Я закрою дверь… изнутри. Как понял?

– Короля толкать? Взашей? – усмехнулся Бас.

– Я нэрриха, мне можно, – дозволил себе Кортэ, с удовольствием отмечая: служитель, чьи раны лекарь уже зашил, дышит достаточно ровно и пока что умирать не собирается. – Жду.

Снова повисла тишина. Мухи, разогнанные усердным слугой, раздраженно гудели и кружились поодаль. Пахло кровью, потом, еще чем-то кислым, крепким – вином и старым перебродившим сидром, как предположил Кортэ. В облаке болезни томились малознакомые ароматы южных трав… Абу едва слышно звенел склянками, добавляя новые оттенки звучания в слабый ветерок, откупоривая бутылочки и считая капли.

– Иди, – разрешил Вион своим обычным голосом. – Договорились.

Абу напрягся и замер, глядя вниз и снова отказывая в совете и даже ободрении. Сын тумана зло зашипел, оттолкнулся ладонями от горячих камней двора, встал в рост. Единственная причина, какая могла вынудить посла к отказу от общения, была понятна и ужасна. Вион себя утратил, нечто чуждое теперь владеет всеми его мыслями, опытом и знаниями. Когда Кортэ войдет в комнату, он, может статься, тоже сгинет, пополнив силу неведомого врага…

– Сволочь ты, – с выражением сказал сын тумана, глядя на посла.

– Жду, – взялся за свое Бас, гулко ухнув «у» в конце слова.

Оттягивать неизбежное сделалось невозможно. Кортэ шумно, со стоном вздохнул, признаваясь хотя бы себе: торговался он не только за жизнь короля, но и за это свое право оставаться как можно дольше вне комнаты. И то, что холодной юркой ящерицей скользит по спине – оно не только пот, оно еще и самый обычный страх.

Бесстрашие людей перед лицом смерти – фанатизм, глупость или просто отчаяние. Бесстрашие нэрриха – всего лишь непоколебимая уверенность в чуде перерождения. Если знать, что ты не сгинешь, как бы ни завершился бой, это уже и не мужество, наверное. Спокойствие детей ветра в бою может включать что угодно, от безразличия до скуки, от бравады и до отвращения к играм людей, случайно или намеренно затронувшим существо с непостижимыми для них, смертных, способностями.

Сегодня Кортэ ощущал себя смертным. Солнце светило яростно, дышалось легко, каждый миг представлялся необыкновенно ценным, неповторимым, достойным бережливого к себе отношения. Страх смерти оттенял жизнь и делал бытие рельефнее, ярче. Сын тумана с новым уважением покосился на багряных, вступивших утром в поединок с непосильным врагом. Братья твердо и сполна знали свою смертность – и все же исполняли долг.

Нэрриха ловко выудил из воздуха сразу трех мух, растер в кулаке. Вздохнул и чуть вразвалку пошел со двора, переступил обломки парадной двери, взобрался по лестнице – в узкий темный коридор. В конце его, у поворота, имелось малое оконце, оттуда тёк по капле свет, делая сходство места с преддверием смерти – окончательным и полным. Кортэ задумчиво потер затылок. Тот, кого он избрал себе в учителя – ныне покойный Ноттэ – пожелал избыть чуму. Ноттэ наверняка знал, чем будет вынужден оплатить успех. Все же он исполнял замысел уверенно, так, словно умел шагать по последнему коридору без отчаяния. А ведь Ноттэ не был фанатиком! Можно подумать, ему, лучшему из нэрриха, впрямь было дано особенное право – жить сколько угодно и уйти, когда станет необходимо.

Шаги босых ног отчетливо простучали по полу, замерли у самой двери. Кортэ прокашлялся, покосился еще разок на дальнее оконце – и резко рванул медное кольцо на двери. Короля буквально вынесло в коридор, нэрриха успел отметить: живой, немного бледноват, но серьезных ран не заметно. Для порядка сын тумана добавил его величеству скорости, толкнув локтем в спину и направив в нужную сторону – к лестнице. А сам шагнул через порог.

Дверь закрылась за спиной.

Воздух вокруг тела сразу сделался густ: то, что угнездилось в Вионе, сосредоточило внимание на сыне тумана, очень ценном, добытом многими уступками и обещаниями. Кортэ облокотился спиной на дверь и тоже позволил себе рассмотреть врага. В конце концов, он пока что цел, он еще хозяин своему телу и разуму, а значит, игра не проиграна.

Вион сидел на полу, в самом темном углу. Был он бледен до синевы губ, плечи держал криво, неестественно. На вошедшего Вион взирал, ненормально вывернув голову, снизу-сбоку. Рот был открыт, тонкая струйка слюны стекала по губе и пятнала рубаху. Ничего кроме этой одежды на теле не было, зато имелись три раны, отчётливо заметные по бурым пятнам на ткани. Кровь спеклась коростой – на плече, боку и ноге. Дышал Вион через рот, хрипло, а еще он постоянно сипел, по-звериному принюхивался, шевеля ноздрями. В глаза чудищу Кортэ не осмелился заглянуть – тьма и пустота ощущались и без того, они били в пришедшего сплошным потоком внимания.

– Я благодарен тебе, – Вион дернул шеей и сглотнул слюну. Снова нагнул голову, принюхался. – Все, кто рвал меня на части, смешивая с собой и пробуя ослабить, по разным причинам выведены из игры или мертвы. С кебшами было тяжело, да и Зоркие меня донимали, пробовали смешными своими средствами поработить. Вынуждали тратить силы… Ты не тронул оковы, мальчишка выжил, но сломался и принял меня. Он удобный. Жадный и слабый. Хватит о нем. Наконец мы с тобой свободны от чужих условий и можем заключить настоящий договор. Выслушай предложение, достойный.

Вион скорчился, заскреб пальцами, которые слушались его неохотно и неполно. Тело постепенно сгорбилось в сидячее положение чуть правильнее, откинулось на стену. Лицо нацелилось на Кортэ. От прямого взгляда твари тело тына тумана стало наливаться тяжестью, ноги словно врастали в пол. Кортэ поморщился, кое-как кивнул. Он пока что привыкал к обстановке, осматривался и старался справиться с дрожью. То есть тянул время и искал способ выиграть.

– Слушаю.

– Умный выбор, – Вион облизнулся и задышал чаще, по-собачьи высунув язык, прихихикивая. – Правильный. Я – сила, ты – воплощение. Ты нужен мне, чтобы пребывать в мире, я нужен тебе, чтобы сотрясти этот мир до основания и сделать своим по праву. Подойди ближе и вдохни меня, ибо я – аромат великой власти… Я кружу голову и свожу с ума? Ты напрасно опасаешься перемен, – голос загудел басовитыми нотами, Вион заспешил выталкивать слова, сглатывая окончания и давясь ими, как рвотой. Он клонился вперед, опираясь на руки, тянулся ближе к желанному собеседнику… а вернее вместилищу себя. – Мир меняется ежедневно, мир весь – течения и порывы, волны и ветры. Я дам силу видеть его целиком и менять по усмотрению. Ты потерял учителя? Поправимо и это, все отныне в руках твоих. Нет в сказанном ни слова лжи, ты знаешь… ибо мы уже начинаем дышать в такт. Ты моя плоть, я – твоя жажда. Золота хочешь? Только потяни, и все оно будет твоим. Святости и поклонения алкаешь…

– Заткнись, а? – устало буркнул Кортэ.

Он, с трудом шевеля плечами, выбрался из оцепенения и качнулся вперед. Башмак отдирался от пола так, словно пустил корни. Но рыжий нэрриха упрямо пробухал похожими на бревна прямыми ногами пять шагов и рухнул в кресло у стола. Прикусил губу, заставил руку тянуться к кувшину, лить в кубок и мимо него теплый сидр. Поднять кубок сил пока не накопилось, Кортэ отмахнулся от очередной вездесущей мухи и облокотился на левую руку, уронив правую на колено.

– Жаль пацана. Что с моим учеником? – выговорил он.

Вион, к немалому облегчению Кортэ, какое-то время молчал: то ли обдумывал услышанное, то ли копил силы. Нэрриха отдышался, изучил полуприкрытую створку ставней, смятые простыни, посеченное и разбитое в щепу изголовье кровати. Сын тумана позволил себе тихий стон, признавая, что голова от мыслей раскалывается, гнев душит… а вдобавок жажда, опознанная Басом, подло шевелится в душе, пускает корни. Эта жажда болезненно приживается, вопреки упрямству. Да, рыжий нэрриха желает заполучить золото, и без счета! Дурацкое желание, но – есть и такое. Да, он хочет стать святым при жизни! Очень хочет… но зачем и в чьих глазах? Да, он многое отдаст, чтобы Ноттэ увидел его великим и славным. Он наизнанку готов вывернуться, чтобы Ноттэ опять жил, но более не мог учить, превзойденный во всем несравненным, лучшим из детей ветра – Кортэ.

– Ты тьма и ересь, – грустно отметил сын тумана, ощущая себя ничтожным, страдающим от малости своих сил. – Ты часть того худшего, что гниет у корней Башни. Оно есть в каждом. Во мне тоже.

– Так дай мне опору и помоги стать иным, – вкрадчиво предложил голос Виона. – Ты свободен, я тоже. Не обману ни в чем: вдохнув и впитав меня, ты изменишься, но ведь и я – тоже. Мы соединимся, это и есть взрослость для детей ветра. Сколько можно оставаться жалким подобием, младшим отпрыском ветра, бессмысленным дуновением? Возмужав, обретя второе начало, ты получишь право создавать младших. Ибо во всяком сыне – отец, истинно так, всякий путь однажды приводит к началу, но на ином уровне…

Кортэ закашлялся смехом, и Бас недоуменно смолк.

– Эй! Я врал Виону про свою тягу к просветлению через проповедь, – Кортэ ощутил неуместную веселость и сбросил часть влияния. – Скажу по совести, тебе одному и без свидетелей: я сплю на проповедях. Сплю без храпа, с открытыми глазами. Понял? Так что не бзди про отца, новое начало и винтовую лестницу великого пути души страждущей. В сон вгоняешь. Ибо, – Кортэ упрямо поднял тяжеленную колоду руки и вынудил палец разогнуться в нужный жест, – верую не в Башню, а в братьев моих. Что станет с Вионом? Жду.

– Станет? – в голосе Баса скользнула ядовитая усмешка. – Разве ты не заметил? Его нет с нами. Нет более никого из тех, кто осмелился восстать против меня. Я обрел право быть, я свободен и силен, вдохни…

– Хороша свобода, вонючий выродок! Тебе все, а мне и выбора нет, – разозлился Кортэ, теряя интерес к тянущему душу, приманчивому обещанию золота, святости и величия. – Что с кебшами, что без них, ты – тварь! Тварь клыкастая, лживая в каждом слове.

– Трудно договариваться на равных с теми, кто не ровня, – насмешка сделалась главным тоном Баса. – Не желаешь по хорошему… И не надо.

Вион рывком вздернул себя на ноги, покачнулся, зарычал и заскреб по стене ногтями, срывая их и продолжая тянуться, цепляться. Постепенно он обрел равновесие, шагнул ближе к столу. Голова нелепо дергалась, слюна капала на ворот рубашки. Взгляд казался подобен трехзубому крюку, он впился в душу и омертвлял плоть. Кортэ щурился, смотрел внимательно на руки твари, заставляя себя не замечать жути черных дыр-глаз. Он почти поверил: Вион всё ещё цел, он по-прежнему здесь и цепляется за жизнь. Старик Убальдо был прав в каждом слове, и Абу тоже. Душа – особенный сосуд. То, чем наполнил её сам человек или нэрриха, дает ему право оставаться собою. Только в пустоту бездушия вселяются твари.

– Ты уже весь – мой, – рычал Бас.

Кортэ упрямо перебирал пальцами, шевелил плечами и руками, морщился от скованности, но постепенно избавлялся от парализующего влияния. Он справлялся… и с долей интереса отмечал: жажда жизни – сильная штука. Если бы он не испытывал столь огромного страха, он бы не прилагал непомерных усилий к спасению. Тело Виона качнулось еще на шаг ближе, исполняя волю хозяина, почти полновластного.

Сын тумана правой рукой попробовал поймать муху – не успел, выругался заплетающимся языком, злясь и из упрямства выбирая длинные, заковыристые выражения. Муха села на стол у самой лужицы сидра, потопталась, в предвкушении потерла передние лапки о брюшко, намереваясь налакаться до непотребства… Бас взвыл, кукольно-неуклюжее тело Виона выполнило еще один шаг, скрюченные руки бухнули по столешнице совсем рядом с кубком, толкнули его и расплескали напиток.

Кортэ дернулся, сжал кулак до хруста, раздавливая правой рукой и муху, и флакон, позаимствованный из запасов Абу. Стекло впилось в плоть когтями осколков. Содержимое добавило впечатлений, сжигая болью дотла, не оставляя места для страха или подчинения. Вполне свободным жестом, точно и быстро, Кортэ пронес окровавленный кулак до самого лица Виона и раскрыл, вминая без жалости осколки стекла, капли вытекающего из флакона средства – и запах. Продолжая жест, он толкал лицо Виона назад, морщась и не желая ломать шею, но не смея ослабить напор. Бас затих на полувздохе: настойка судорогой перетянула горло Виона.

Влияние тьмы резко ослабло, мгновения потянулись медленнее, а удары сердца участились, способность нэрриха быть очень быстрым и знать все о происходящем вокруг через свой ветер вернулась, наделяя сына тумана уверенностью.

За окном наметилось движение, и Кортэ поверил в то, что это и есть выбор, сделанный за него Абу или кем-то столь же рассудительным. Пока Вион не дышит, тварь не способна впитаться в нового носителя. Эта ненадежная победа продлится лишь несколько мгновений! Используя их, сын тумана вскочил, левой рукой подцепил кресло, швырнул в окно, выламывая толстый переплет. Брызнули цветным колючим веером стеклянные и деревянные осколки, щепы, обломки. Сын тумана швырнул Виона в пролом и сам вывалился следом, не отпуская шею Виона и стараясь не думать о высоте, каменном дворе и возможном поведении людей.

Мысли угасли охотно, дышать Кортэ не мог: нечто перетянуло горло удавкой. Мир стремительно чернел. Сын тумана последним усилием удерживался на краю бытия, отстраненно наблюдая: вот плывет навстречу двор, очень медленно приближается для его темпа восприятия, вот тело с хрустом и болью вминается в камни.

Кортэ успокоено отпустил сознание, лишь различив два лица, заслоняющие тьму: губы Иларио быстро двигались, брат библиотекарь читал нечто слащаво-священное и многословное, Абу тоже не молчал, шептал свое, сугубо еретическое. Кортэ оскалился в улыбке, впервые сполна оценив слова учителя Ноттэ, до поры остававшиеся пустым звуком. Мол, золото позволяет получить достижимое, а друзья добывают и невозможное… Сейчас его, сына тумана, спасали, забыв о распрях и нетерпимости к чужой вере.

Значит, чем бы ни был Бас, он пока что обязательно и неизбежно – проиграл.

Глава 7. Тот, чье время прошло

Просьба о помощи, нашептанная западному ветру срывающимся, тусклым голосом Энрике, застала нэрриха Оллэ в дороге. Он как раз завершил, а вернее прекратил, бестолковые переговоры в столице Турании, где проще купить любое безумство за пару породистых псов или карточный долг, нежели обрести надежное и выгодное для страны обязательство за настоящую цену.

Здешний король так много пил и так часто менял любовниц, что застать его в сколько-то осознанном состоянии не представлялось возможным. Новый, не знакомый Оллэ, патор всея Турании, Парвы и Уркезы о мире с Эндэрой слушать не желал: он оказался южанином, происходящим из захваченных Барсой полвека назад приморских земель. Королева Турании вроде бы войны не хотела. Впрочем, она вовсе не отягощала свой невеликий ум рассуждениями о делах государства, предпочитая загружать прическу заимствованными локонами, а шляпку – золотыми безделушками. Кроме того, её величество, собирая коллекцию поклонников, страстно желала заполучить в свой охотничий домик сильного, рослого, знаменитого и к тому же заманчиво светловолосого нэрриха Оллэ…

Именуемый Черным принцем брат короля, трезвый и безмерно воинственный, вдохновенно предвкушал скорую смену власти, копил наемников и сторонников. В политике принц Филипп был не силен, зато мечом, рапирой и любым иным клинковым оружием владел в совершенстве, да и в тактике боя кое-что смыслил, куда меньше внимания уделяя целям сражения и стратегии. Он с распростертыми объятиями встретил легендарного Оллэ. Выслушал советы по укреплению обороны портов, современным осадным орудиям и тактике конных атак. В ответ искренне посочувствовал попыткам вести переговоры с пьяными идиотами… Многозначительно посоветовал вернуться через год, когда Турания обретет, милостью божьей, сильного короля. Хмуря густые, накрепко сросшиеся у переносья брови, принц прятал в их зарослях азарт: он не желал воевать против Оллэ, зато был весьма не прочь начать бой с кем угодно, чтобы увидеть в деле старейшего нэрриха, несравненного и легендарного.

– Если этот галаторский придурок попрется на берег, я свистну своим псам, – напоследок пробасил принц, свойски хлопая нэрриха по спине ладонью, привычной к тяжёлому мечу. – Я дважды гонял его, как трусливого лиса. Я, черт подери, брал островную столицу, уж в наёмниках я толк знаю… Но затем всё увязло в переговорах. Он отказался драться со мной на мечах, я взял золото и снял осаду, править островами мне ни к чему, там сыро и скучно. Ты скажи хоть кому: мне бы и теперь разжиться золотишком! Тогда Турания уж точно обретет свое счастье.

– Что ж, пожалуй так, – вздохнул Оллэ, занимая седло подаренного принцем коня и провожая взглядом своего скакуна, по традиции оставленного в обмен. – Увы, я тоже не силен в переговорах.

– Ты не баба, чтобы угождать моему напудренному братцу, – подмигнул принц. – Но ты уж знай: у них не армия, гниль. А я, если что, своих приведу к тебе, решено.

С таким результатом, далёким от ожидаемого, Оллэ и отбыл на юг. Осень он обогнал на перевале Понских гор: караван дождевых облаков, собранных у высочайших вершин, еще не угрожал лету в южных долинах, но копил силы, пока опытная торговка-осень раскинула по склонам, как по столам в лавке, багрянец и золото, давая право лучшим покупателям до срока рассмотреть и выбрать первосортный товар. Скоро – Оллэ ехал и кривил губы в усталой улыбке – осень двинется в путь, все ниже по склонам, распространяя влияние на мир теплых предгорий и жарких приморских долин, выделяя всякой местности её цвета и узоры, порой наилучшие, а временами и потрепанные. Не бывает в мире честных торговцев, да и покупатели зачастую подслеповаты, гниль берут и не проверяют…

Нэрриха время от времени спрыгивал из высокого и не особенно удобного седла, черпал с обочины золото мелких листьев и принимался шуршать ими возле уха, сминая осень и принюхиваясь к её пряному аромату, еще не накопившему дождевой прели и тем более замокшей, предзимней гнильцы. Конь принца был велик, длинногрив и годен для движения в атакующем строю тяжелых панцирников. Увы, резвостью и выносливостью для дальних поездок он не отличался, и потому спешил Оллэ своеобразно: неторопливо и досадливо. Он знал, что в Тагезе сможет приобрести годного скакуна, но с перевала еще предстояло спуститься, к тому же сама Тагеза в нынешней игре королей не союзник Эндэре, здесь следует вести себя осмотрительно.

Слово «Вольмаро» достигло ушей нэрриха в ничтожном придорожном заведении: о горной долине спорили два мужика разбойного вида, уговариваясь то ли закупать лучший сидр, то ли подкарауливать торговцев. Сын шторма улыбнулся веселее. Он знал, кому принадлежит едва ни всё в долине, и счёл путь от перевала окончательно выбранным: нельзя проехать мимо владений Кортэ, не разжившись впечатлениями о несравненном сидре, обсуждаемом даже на островах.

И вот на рассвете безоблачного, по-летнему теплого дня, древнейший из живущих в мире нэрриха натянул поводья – и остановил устало вздыхающего коня.

Обогнувшая скалы тропка каменным крошевом ссыпалась по зеленому южному склону, небольшие ухоженные делянки виноградников тут и там подставляли солнцу розовато-золотые переспелые гроздья. Ниже на склоне шуршали редеющие кроны яблоневых садов, крупные плоды имели схожий оттенок с местным виноградом, но их позднее сортовое золото пока лишь наливалось, копило драгоценный сок. Красные крыши добротных домиков тут и там щедрыми гроздьями зажиточности украшали блюдо долины. Даже скотные сараи под новенькой черепицей, обожженной в нынешнем, скорее всего, сезоне, – отметил Оллэ, коленями и поводом предлагая ленивому боевому коню прекратить отдых и спускаться в долину. Место, выбранное упрямцем Кортэ и присвоенное вопреки всем людским законам, было достойно созерцания и тем более – сохранения.

– Когда-то и я пробовал сохранять, – криво усмехнулся Оллэ, замолчал и злее хлестнул коня. – Но, вперед.

Прошлое – это острые камни оползней и лавин, сгинувшие в пучине былого и надежно укрытые водами людского забвения. Меняются поколения, владетели перекраивают карту мира, леса растут, а горы стареют… Снова и снова вскипают прибои цветения весен и сменяются зимними отливами. Точат камень боли нэрриха, пока острые грани не скруглятся, стертые песком событий, впечатлений, забот…

Настоящий дом, родной. Очень многие люди имеют такой с первого дня жизни. И – не ценят… Он прожил свой второй век и почал третий, когда замерзшим, полуживым от усталости ввалился в чужой хлев после утомительной охоты на кабана, клыки которого оказались проспорены кому-то из случайных приятелей еще до того, как зверь попался на глаза. Снег лепил серый, злой и жесткий, застывал на рубахе рыбьей чешуей, выстуживая кровь и давая понять: ты чужак на севере, ты выскочка! Зима быстро найдет предел твоим силам, сломает хрупкую гордость. Зима научит уважать стихии, более могучие и древние, чем любой сын ветра.

Оллэ явился в тот хлев незваным, взломал дверь и заполз под ворох сена, лязгая зубами, постанывая и рыча, чувствуя себя диким зверем, загнанным великим охотником по имени Шторм. Он провалился в черную полынью сна, более глубокую, чем иная смерть… И очнулся, не вполне твердо осознавая пробуждение.

Подопрелое сено грело, покалывало спину, лезло в глаза. Соломенные лучики света пробивались в щели стен, звук проникал в сарай беспрепятственно: совсем рядом звенели оружием, рычали проклятия. Нэрриха презрительно поморщился. Люди многословны и при этом, увы, однообразны. Убью, присвою, хапну, стану первым и умру на куче добытого, измеряя славу чужими головами и лестью прихлебателей…

Чуть поодаль ворочалось неспокойное море, родной западный ветер ревел, растрепывал людские крики и уносил прочь, как недавно он порвал и умыкнул паруса.

Оллэ зевнул, потянулся с хрустом, благодушно. В сене было тепло, даже чуть затхло. В полумраке мерно хрустел кормом кто-то живой, теплый и наверняка способный снабдить молоком. Пахло именно так – обещанием сытости и уютом. Нэрриха поднялся, усмехаясь и представляя, каков он теперь, если глянуть со стороны: весь в соломе и шелухе зерна. Оллэ повел руками, нащупал брошенный у порога нож, сощурился, изучил двор сквозь щели: он тут недурно отдохнул и теперь испытывал благодарность к крову, приютившему в непогоду. Если некто явился жечь хлев, едва ли преуспеет.

На широком дворе совсем чужих, похоже, не было. Люди, отдавшие жизнь, и те, кто собрал кровавый урожай, смотрелись соплеменниками. Победители деловито пинали рабов, подбирали и вытирали оружие, называя по именам побежденных и обсуждая, достойно ли те ушли из жизни. Оллэ ещё раз зевнул, скучающим взглядом обвел двор – и наконец заметил на пороге главного дома статную, ещё достаточно молодую женщину. Она стояла в проеме приоткрытой двери, сжимая побелевшими пальцами длинный боевой нож. И ждала. Как раз теперь мужчины решали последний важный вопрос: кому достанутся дом, все его богатство и в том числе эта женщина, жена хозяина двух кораблей, не вернувшихся из долгого похода.

Права назваться вождем добивались двое, и значит, кто-то один должен был добавить свою кровь к той, что уже обильно заливала двор. Люди раззадоривали себя криками, ломали двери и волокли из кладовой хмельное, готовясь праздновать. Звенело железо… А женщина стояла всё так же, и Оллэ смотрел на неё, – хозяйку богатого дома, любимую вещь прежнего владельца здешних мест. Законную добычу сильного, готовую, по мнению полупьяных победителей, безропотно служить ему. Женщине предстояло увидеть, как новый вождь перережет горло её детям, тем самым предусмотрительно исключая угрозу нескорой мести. После женщине полагалось безропотно рожать победителю новых наследников…

Женщину толкнули в спину, она приняла то, что ей сунули под руку. Чуть подвинулась, давая место на пороге для плошки, в глубине которой трепетал над кипящим жиром синеватый лепесток огня. Оллэ прикрыл глаза, прекрасно понимая: никто не успел уйти в убежище, дом полон людьми, не способными справиться с вооруженными «гостями» и не желающими стать их имуществом. Дверь сейчас захлопнется – и родной ветер раздует большой погребальный костер для живых ещё, но уже обречённых…

Нэрриха качнулся вперёд… на миг забыл, что двери тут, в краю снегов, открываются обычно внутрь. Он толкнул ладонью хлипкую преграду, и та охнула от усилия, вывалилась из косяка. Во дворе притихли, рассматривая нежданного чужака. Тогда сын шторма был еще темноволос, глаза его имели обычный для нэрриха ночной оттенок. Победители сперва презрительно выплюнули короткое слово «раб», но, не заметив на шее обруча, расхохотались, шумно обсуждая хозяйку дома: Мол, не скучала без мужа. Оллэ не вмешивался в общий гомон, просто шел к только что определившемуся вожаку, вытирающему теплую кровь с клинка. В полушаге от жертвы Оллэ замер, кривя губы и сомневаясь. Говорить с отребьем противно, убивать без предупреждения – тоже.

– Хочешь жить, но колени плохо гнутся? – победитель по-своему оценил сомнения, расхохотался и ткнул мечом в горло нэрриха. – Раб.

– Я отдыхал под их кровом, и я, – нехотя выговорил Оллэ, глядя на болтуна в упор, – благодарен дому и его хозяевам. Ты выбрал дурное время, чтобы явиться сюда. Я…

«Сын ветра», – хотел честно добавить Оллэ, но не успел. Меч скользнул по коже, победитель уже почти видел, как вспарывает сбоку шею, как режет горло…

Человечьи ребра хрустнули влажно и коротко под сжатой в щепоть левой кистью нэрриха. Правой рукой, не выпуская нож и не используя его в деле, сын шторма придержал дернувшееся тело. Сердце ещё несколько раз дрогнуло на раскрытой ладони, багряная пена сползла по руке до локтя. Победитель все ещё стоял и смотрел тускнеющими удивленными глазами на свое мертвое сердце… и на нового вожака стаи, признающей право сильного превыше всех иных законов.

– Довольно мелкое для бойца с опытом, – отметил Оллэ, рассматривая сердце, вырванное из тела. Брезгливо бросил наземь и протер руку о рубаху мертвеца. Обернулся к хозяйке, всё так же неподвижно стоящей в проёме двери. – Могу я попросить молока и меда? Непогода вынудила меня без спроса влезть в ваш хлев, но я стараюсь по мере сил быть вежливым гостем. Эти рабы вам нужны живыми?

– За них дадут хороший выкуп, – непослушными губами выговорила женщина…

Боевой конь очередной раз споткнулся, жалобно всхрапнул и стал спускаться по осыпи неловко, боком, совсем медленно. Оллэ спрыгнул из седла, сочувственно хлопнул бурый от пота бок. Лошади не виноваты в том, что люди вздумали решать, какими им быть хорошо или дурно. Этот всей своей конструкцией предназначен таскать тяжеленные латы и запрятанного в них воина, гордо вышагивать на параде, позволяя седоку возвышаться над прочими. Ни на что иное, увы, конь не годен…

– Скоро доберёмся, – пообещал Оллэ, морщась, мысленно проклиная нахлынувшие ни с чего воспоминания и продолжая рассматривать долину. – Все мы однажды взрослеем, устаем скитаться и желаем заиметь дом. Знаешь, что это такое? Это не место, а состояние. Ты направляешь к берегу корабль – а тебя ждут. Твой ветер гонит стаи волн, и ты знаешь, что она стоит на скале… Смотрит из-под руки. Подставляет лицо западному ветру и улыбается…

Оллэ споткнулся, выругался, удивляясь себе, вдруг утратившему выдержку. Оценив происходящее, нэрриха остановился, втянул ноздрями воздух и сдернул завязку, прихватывающую волосы у основания шеи. Пряди рассыпались по плечам, светло-соломенные, почти прямые, и ветерок сразу распушил их, впитываясь и отдавая знания. Сын шторма вслушался, хмыкнул, окончательно понимая причину своего настроения. Теперь он осознанно бросил конский повод. Помчался вниз длинными прыжками, такими легкими, что каменное крошево не смещалось под башмаками.

Тропа распалась надвое, взрезанная кривым клинком кряжистой сосны, Оллэ принял левее, на крутую, почти отвесную каменную осыпь. Спуск еще более ускорился, нэрриха улыбнулся, ощущая близкое к полету состояние: он рушился вниз, лишь изредка цепляясь пальцами за кромки камней или стволики упрямо льнущих к круче можжевельников. Рукава хлопали крыльями, пологие участки склона мелькали по сторонам, шум ручья приближался, свежесть искрилась бледными подобиями радуг…

Спружинив на мокрых валунах, Оллэ перекатился, вскочил и помчался дальше, через яблоневый сад, вскопанные грядки, малый виноградник, двор – и снова по густой траве, затененной кронами старого сада. Он не сбавил темп, даже ворвавшись в городок, вбирающий все тропы и дорожки, чтобы одеть их в парадный многоцветный булыжник мостовых. Бежать по узким опрятным улочкам было удобно: ни единого человека на них нет. Все или сидят по домам, затворив ставни и заложив двери, или сгрудились на площади.

Пройдя сквозь толпу с достойной Кортэ бесцеремонностью, нэрриха остановился в первом ряду, перед одним из наемников, наспех закрепивших на плащах ленты цветов герба Тагезы. Отсюда было удобно считать людей в двойном кольце оцепления, рассматривать их оружие, изучать очередного, ничуть не изменившегося с течением веков, победителя: человек с повадкой индюка важно прогуливается по пустому пространству, гордый счетом чужих жизней, отданных в его полную власть.

– Мы, милостью божьей и королевской, поставлены здесь искоренять ересь и воровство, – кричал, сбиваясь на визг, глашатай, поглядывая на составителя указа и изредка в сам текст. – Посему повелеваем: служителя, уличённого в богомерзком чернокнижье, искажении веры и сношениях с нелюдем и еретиком, сжечь, ибо в отведенный ему срок не покаялся и спасения не взыскал. Равно же и самочинного барона…

Стрела свистнула деловито, уверенно, вошла в плечо глашатая сзади-сбоку, швыряя его на колени и далее – лицом в пыль. Наемники заволновались, «победитель» пригнулся и резвой трусцой заспешил с проплешины площади – в каменную тень сводов храма. Вторая стрела досадливо взвизгнула по камням, третья ужалила дальнего от Оллэ наемника в затылок.

– Режь горло еретикам! – зарычал из укрытия новый хозяин долины.

Нэрриха заинтересованно приподнял бровь: долина Кортэ имела норов, достойный неугомонного сына тумана! Оллэ гибко скользнул меж наемниками. Пока те замерли столбами, по-людски медленно соображая, он пихнул правого плечом на нож, добытый одним из молчаливых мужчин в первом ряду толпы. Нэрриха оскалился в усмешке: эти люди не намерены безучастно наблюдать казнь. Левому наемнику нэрриха мимоходом вывернул руку в локте – и распластался в длинном прыжке, выбивая нож, уже готовый исполнить приказ и перерезать горло пожилого служителя, привязанного к столбу.

Свою роль в дальнейших беспорядках Оллэ свёл к планомерному поддержанию безопасности обоих казнимых. Эти люди очутились в центре мимолетной и весьма кровавой резни всех со всеми. Сами пленники, надо отметить, выжить вроде и не пытались: костлявый длинный служитель, едва его руки оказались свободны, ловко поддел босой ногой чей-то нож и пристроил его, как в ножны, в спину ближнего наемника, не забывая шептать подобающий при упокоении текст. Толстенький низкорослый крепыш, отделавшись от веревок, выказал не меньше прыти, даже солидный возраст и одышка не умалили его пыла.

– Убийцы! – однообразно рычала толпа, додавливая наемников.

Шум поутих, лишь когда из храма выволокли неудачливого «победителя», прикрутили к столбу и старательно обложили дровами, приготовленным для другой казни.

Босоногий служитель с воодушевлением свершил знак замкового камня, благословляя общее решение, ничуть не соответствующее заветам Башни. Ведь вера требует всегда и во всем прощать врага и искоренять личную гордыню… Второй заговорщик, избежавший казни – полненький – забегал, озираясь и ругаясь. Вот он высмотрел удобный угловой балкон, полез по плечам и головам, подставляемым весьма охотно. Оллэ отошел к стене и пристроился наблюдать.

– Полтора века назад мы были свободной долиной! – задыхающимся голосом выкрикнул толстячок, багровый от прилива крови. – Мы позволили им украсть нашу гордость и растоптать нашу честь! Они брали без меры и вытирали об нас ноги! Эти ничтожества, эти выродки и лентяи, не умеющие прожить в горах и дня, не взрастившие лозу и не посадившие яблоню!

– Богомерзкие бездельники, гниющие в праздности, – прогудел неожиданно сильным густым голосом служитель, успевший хлебнуть из глиняного кувшина.

– Свобода Вольмаро! – прохрипел, выпучив глаза, толстяк. – Мы не впустим врага в долину отныне и впредь, пока живы! Зачем нам их король, если у нас имеется совет долины?

Толпа одобрительно зашумела, и Оллэ разобрал, недоумевая всё сильнее, возгласы, определенно повторяющие знакомые тон и стиль речи: «к черту нахлебников!», «ни капли сидра говнюкам» или «в долг верят только дураки»… Нэрриха расхохотался, удобнее устраиваясь у стены. На него стали оглядываться. То ли узнали, то ли вспомнили, что в драке он был «за своих», но раздражения не выказали, зато снабдили пузатым запотевшим кувшином. Знаменитый сидр оказался изрядно кислым, жестковатым, даже перехватывающим дыхание.

– Жжем или порем? – деловито уточнил здоровенный детина, он только что притащил бочонок из подвала – для праздника, неизбежного после казни.

Толпа заволновалась, толстяк попробовал всех перекричать, настаивая на сожжении злодеев, но закашлялся и смолк. Служитель примирительно махнул рукой, выбирая второй способ наказания. С немногих выживших наемников уже драли одежду. Пробно свистели сырые хворостины. Голых азартно мазали дегтем и – сберегая ценную смазку – грязью и чем попало иным, лишь бы погуще. Щекотал ноздри вездесущий птичий пух, пестрой метелью вились перья…

– Вокруг Кортэ неизбежны кутерьма и мятеж, – усмехнулся сын шторма.

– Мы тоже уважаем его, – заверил тощий служитель, объявляясь рядом и поглаживая бок невскрытого кувшина. – Вы, если я не ошибся, будете дон Оллэ?

– Буду, – не оспорил нэрриха, принимая сидр.

– Как кстати вы ножик-то отвели, – расплылся в улыбке служитель, падая на скамью, принесенную кем-то расторопным. – Оно, конечно, Башней завещано: смерти не страшиться, если греха великого нет на душе… Но умирать под обвинением в ереси, всю жизнь отдав Мастеру… Да я и не стар ещё, я туда не спешу.

Служитель передёрнул плечами и приложился к кувшину. Оллэ тоже отпил несколько крупных глотков, поморщился, все ещё находя вкус слишком своеобразным и непривычным. Впрочем, без напитка происходящее воспринималось бы вовсе неестественно.

– И давно у вас – это, – нэрриха обвел рукой столбы, дрова и толпу.

– Третий день с кровью-то, – служитель стал серьезен и даже мрачен. – Пошумим, а после думать станем. Видите: Тагеза нам никогда не была мила, но привычка… Я сам сюда пришёл проповедовать смирение лет двадцать тому… – Служитель махнул в сторону заката. – Здесь дышится славно. Опять же, как дон Кортэ отсыпал нам золотишка, а после бездельников выставил из баронского замка, народ прямо переменился. Ни поборов, ни притеснений, вместо кабального долга всем сидровням – заём на десять лет, а то и более. Храм мы вмиг подновили, а на новой-то улице заложили какой, это же радость одна! Даже – чудо… А они нам снова барона на шею. Сады велено вырубать. Дон Кортэ теперь для короля пострашнее чёрта. Врут вон, что вызвал он какую-то дрянь и ей продался… А мы слушай и верь!

– Так… значит, началось, – насторожился Оллэ.

– Еще как началось! – кивнул служитель. – Ваших, ветру родственных, как мне рассказал в ночь караульщик, собирают в Галаторе. Зовут воевать рогатого рыжего чёрта, ну что за мерзость? Пущен слух: убил он обманом ученика своего, силу его выпил и теперь второго уничтожает.

– Альба недавно погиб, я ощутил, но люди-то не могли… Значит, затевали заранее нечто подобное. Тогда мне надо крепко поспешить, – решил Оллэ.

– Вон туда заселяйтесь, – вроде бы невпопад велел служитель, не вполне трезво, зато азартно махнув рукой с полупустым кувшином. – Отдыхайте, я распоряжусь, с божьей помощью соберем в дорогу, что следует. Коня присмотрим. Вам как, тагеза покрупнее или южного, выносливого? Дон Кортэ весной изволил заложить тут камень в основание конюшни. Лошадки у нас теперь…

Служитель мечтательно вздохнул, обеими руками прижал к груди кувшин и удалился, раскачиваясь и напевая священный гимн с весьма бодрой мелодией. Оллэ решил обдумать обычаи вольной долины попозже, а пока воспользоваться гостеприимством и отдохнуть. За указанной служителем низкой добротной дверью открылся зал, примечательный хотя бы двумя огромными бочонками сидра, надежно укрепленными в недрах стены. Хозяин заведения уже торопился навстречу. Он часто кланялся, оправлял передник и по-прежнему, от нерастраченной воинственности, сжимал в правой руке мясницкий нож. Под взглядом Оллэ мужчина смутился, убрал оружие и поклонился ниже, косясь почему-то в дальний угол, в темноту винтового всхода.

– Вам сразу подать обед или разбудимши? – уточнил хозяин, приходя в себя после побоища, неловко поводя плечами и выгружая из-за пояса второй нож и небольшую дубинку.

– На закате, – Оллэ по возможности надежно определил срок.

Ступени вздохнули под легкими шагами, в зал спустился невысокий гибкий южанин и принялся снимать с лука тетиву. Оллэ потряс головой, уже не пытаясь понять, откуда бы могли в здешних местах взяться иноверцы, борьбу с которыми Тагеза полагает делом чести. Да здешний препатор убийство любого из них называет подвигом во имя веры! Если так, почему южане состоят в одном заговоре с местными смутьянами? Вон – хозяин заведения повернулся к чужаку спиной, втиснулся в винт всхода, негромко обещая выделить нэрриха наилучшую комнату и, по привычке, расхваливая вид из окна на обновленный храм.

Вечером сытый отоспавшийся Оллэ почти нехотя выбрался на площадь, миновав низкий дверной косяк. Горные сумерки отливали сизым и лиловым, как оперение волшебной птицы, вспыхивали внезапными багряными бликами, светились загадочным малиновым огнем… Вдали ткань легких облаков была нанизана на копья тепло-белых вершин.

Кровь с мостовой уже дочиста оттерли, столбы выломали. Пахло в городе мирной сытостью – овечьей шерстью, мясным варевом, перекисшим сидром… Служитель Башни исключительно трезво и прямо восседал на скамейке у стены храма, и с неиссякаемой терпеливостью обречённого слушал крикливых баб, явившихся жаловаться друг на дружку и просить о разрешении ссоры, а заодно отпущении греха сварливости. Работники споро восстанавливали коновязь, переговариваясь шепотом и стараясь не беспокоить важного гостя – Оллэ. Три южанина сидели у стены гостерии по своему обычаю, на пятках, прикрыв глаза в нарочитом покое. Знакомый толстячок вышагивал перед ними туда-сюда, бурно жестикулируя и едва слышно сипя что-то важное: голос он, неуёмный, сорвал еще утром…

Старший из южан, едва заметив Оллэ, сложил руки в общем для двух верований жесте приветствия, чуть дрогнул уголком губ, намечая улыбку.

– Мы в долине новые люди, даже, пожалуй, гости, и нас принимают славные и честные хозяева, – негромко вымолвил он. – Дон Кортэ испросил у несравненного мирзы Абу лучшего из коней, когда-либо касавшихся копытом земель Алькема. Война угрожает покою любимейшего скакуна мирзы, и мы просим вас принять его в спутники. Он доставит вас в столицу Эндэры, а вы сбережете его для сиятельного мирзы.

– Несравненный конь? – Оллэ поразился обилию чудес долины, озираясь и ожидая увидеть некрупного, но великолепно красивого южного скакуна, наверняка сияющего перламутром шкуры или сливающегося с мраком надежнее, чем ворон. – Я охотно обзаведусь таким спутником и передам его мирзе в целости. То и другое мне удобно и необременительно. Позвольте узнать: как вас сюда занесло и что вас удерживает тут, если конь отправится домой?

– Здесь есть и иные кони, – блеснул зубами говорливый южанин.

По камням защелкали подковы, и Оллэ смог увидеть «несравненного», явившегося из тени улочки на широкую площадь. Конь был высок, сух, весьма нескладен, а вернее – необычен и несхож с ожиданиями. Рыжая шкура горела раскаленной медью, в заплетенной косичками гриве серебром высверкивали седые волоски, некрупная голова с прямым профилем как-то недостойно звания клонилась к земле. Оллэ присмотрелся, нахмурился и осторожно позвал:

– Чёрт?

Рыжий лениво шевельнул ухом, сгоняя несуществующую муху.

– Несравненный принадлежит нэрриха Ноттэ, ныне отсутствующему. Однако же хозяин дозволил мирзе Абу распоряжаться сокровищем, – подтвердил конюх, благоговейно поклонился каждому копыту рыжего и торжественно передал Оллэ повод. – Берегите его. За два года он прославил имя свое на обоих берегах пролива, неизменно приходя первым во всех скачках, оставляя позади пустое место хотя бы на три полета стрелы. Его потомки, это было видно с первых дней, унаследовали черты несравненного, он – алмаз среди коней, бесценный… Прощай, золото нэрриха. Мы будем хранить в сердце память о беге твоем.

Рыжий нехотя приподнял голову от мостовой, фыркнул и покосился на Оллэ. Сыну шторма почудилась хитринка во взгляде крупных умных глаз «несравненного».

За легким южным седлом уже были приторочены вьюки с кормом и прочими припасами. Оставалось лишь угостить Чёрта лепешкой, хлопнуть по шее, уговаривая не проявлять норов слишком ярко – и вспорхнуть в седло, едва касаясь стремени.

– Добрый путь, – кое-как просипел толстяк.

– А ведь наёмники вернутся, – отметил Оллэ, разбирая поводья и давая коню привыкнуть к незнакомому седоку.

– Мы умеем строить не только конюшни и водоводы, а равно и храмы, – улыбнулся тот же южанин. – Крепости и осадные стены – тоже.

На это неоднозначное замечание Оллэ не стал отвечать, просто махнул прощально всем – и поехал на юг, слушая нестройный гомон напутствий и указаний по выбору дороги.

Горные вершины горели закатным пожаром, скалы пониже тлели, укрытые пеплом сумерек. Сын шторма усмехнулся: хитрец Кортэ выбрал себе не дом, а всего лишь новую игру. Может, еще не повзрослел, а может, дом не всякому и нужен… Сидр пенится и утоляет жажду, народец бурлит и тешит боевитость, южане хитро улыбаются, исполняют указания мирзы Абу и наверняка доносят ему ценные сведения о здешних порядках, а заодно дают ловкачу Кортэ еще один рычаг воздействия на премудрого посла. Все сложно и все – лишь механизм, не наделенный дыханием личного, неуловимого и всемогущего стремления к иному, для нэрриха чуждому, способу жизни.

Оллэ всегда, много веков, помнил тот дом, родной до сих пор. Помнит и теперь, как дышала его хозяйка, особенно в последнюю ночь, когда уже никакие лекарские средства не могли отвоевать её у старости и болезни. А она всё твердила едва слышным шепотом в полубреду, что боги милостивы, что руны обещают не разлучать соединенное однажды. На закате сын шторма выпил последний вздох – слабый, едва ли способный замутнить даже каменное зеркало… И тогда Оллэ вынес её из дома и уложил на палубе своего нового корабля.

– С ума сошел! – одним губами, не смея спорить вслух с тем, кого много лет называл отцом, бормотал младший из детей хозяйки дома. – Так хоронят только вождей, ну нельзя же…

– Что ты понимаешь в вождях, законах и мужестве, – поморщился Оллэ. – Мы, нэрриха, не признаем законов и не обладаем мужеством, раз лишены смерти. Вы, воины людей, преступаете закон и гордитесь мужеством, хотя… велико ли оно, когда при тебе сила, в руке меч, рядом собратья, а за смертью – обещание лучшего и память друзей? Она умела оставаться сильной, не обладая силой воина. Она не гнулась, когда рушился закон и иссякала надежда. Это гораздо труднее.

– Ты просто хочешь обмануть богов! – крикнул с берега новый хозяин дома, бессильный изменить решенное нэрриха.

– Очень хочу, руны мне это обещали. Её руны, – согласился Оллэ, отворачиваясь от берега и направляя нос корабля в пожар заката.

Он был еще молод и действительно верил, что сможет всё изменить, если уйдет в тот же день и по той же тропе. Если сожжет прошлое и покорится закону людей…

Но удел нэрриха принял Оллэ, выдрал в пустоту из пламенного цветка на черной воде, вывернул наизнанку и снова вышвырнул в мир. Одного. Он смотрел в холодное северное небо – и видел пустоту без богов, чудес и надежды. Словно издеваясь, обновление даровало ему вкупе с одиночеством память о ней – серо-голубые глаза и светлые волосы, – то, что лишь обострило боль утраты.

Однажды Оллэ пересилил бремя памяти и решился навестить тот полуостров… Но время ушло, на месте прежнего дома стоял иной, каменный, и на берегу, на знакомой скале, чужих людей ждали совсем иначе, не умея даже ждать…

Глава 8. Ложь во спасение

Когда нэрриха возвращается в мир после очередной смерти, в краткий миг перед рождением он сознает себя ничуть не подобным человеку. Он – искра, блик света, наполненный блеском пузырек воздуха – поднимается к поверхности из пучины. Водоворот крутит скорлупку души, сжимает, наполняет мукой и жаждой, болью и трепетом. А чем еще мог быть блик света или пузырек воздуха? Кортэ полагал его именно душой, существующей независимо от тела…

Само возрождение сын тумана видел надежным доказательством учения Башни. Увы, сколько бы он ни всматривался в струи и нити загадочного водоворота, кладку из камня и тем более ступени спиральной лестницы ни разу не удавалось заметить. Может быть, они видны лишь усердным в вере? А может, это красивое сравнение, удачно отражающее суть учения. То и другое объяснение Кортэ вполне устраивало.

Обычно после мучительно неопределенного пребывая вне бытия, где нет ни времени, ни пространства, пузырек прорывался к поверхности и соединялся с дыханием мира – ветром, а затем тело ткалось и лепилось невесть из чего, плоть делалась послушна. К новорожденному нэрриха возвращалась полнота осознания себя. Приходил миг восторга, когда взгляд наполнялся красками, слух – звуками, ноздри – запахами.

Так на памяти Кортэ случалось трижды, смерть и возрождение стали привычкой, отчасти утратили завораживающую и пугающую новизну.

Теперь, в четвертый раз, отличия оказались заметны сразу: душа-скорлупка полностью лишилась ощущения пространства, водоворот не просто нес и крутил, он мял и рвал, стискивал… не удавалось осознать, где же поверхность. Сын тумана старался перетерпеть мерзость собственной ничтожности, неприкаянности в пустоте. Кортэ крепился и предвкушал миг слияния с ветром… Но происходящее ничуть не напоминало знакомый путь в явь и делалось не полетом, а кошмаром! Душу сжимал омертвляющий ужас: вместо подъема к свету, водоворот норовил утянуть душу в недра тьмы, в ничто. В бездну, где даже нэрриха лишится остатков жизни, своей едва теплящейся памяти. Где лопнет хрустящая и стонущая скорлупка, которая пока что отделяет душу от небытия.

Кортэ боролся – уж в упрямстве и упорстве мало кто составил бы ему достойную пару! Но водоворот был могуч, все и всяческие потуги жалкой песчинки оставались неощутимы им. Вот света сделалось исчезающе мало, и лишь последние тонкие его волокна трепетали, бледнели, распадались, хотя именно теперь свет был важнее прочего, даже слияния с ветром…

Наконец, мрак сделался полновластен, угасла сама надежда – эта крошечная лампада, наполненная упрямой верой в то, что у худшего есть предел. Скорлупа души стала обрастать коростой страхов и сомнений, они тянули вниз, ускоряли падение.

Но чудо, о котором Кортэ более и не мечтал, всё же состоялось. Как всякое настоящее чудо, оно пришло незаметно, без сияния, грохота и тем более оглашения благой вести человечьим голосом, для самых недогадливых… Нечто невесомое и крошечное осторожно добавилось в сосуд, составлявший сущность нэрриха. Оно было совсем слабое – и все же водоворот на миг утратил полноту власти. Короста страхов облетела, как ракушечник во время чистки корабельного днища. Надежда вспыхнула с новой силой, скорлупка души качнулась – и начала путь к поверхности.

Кортэ иступлено, отчаянно ждал повторения чуда…

Дуновение, способное разве что качнуть лебяжий пух, опять возникло, и теперь сын тумана не сомневался: это дыхание. Кортэ выпил дар без раздумий, жадно. Третий вдох окончательно избавил его от страхов и озадачил вопросом: душа скользила вниз… значит, она едва не погибла? Значит, была втянута в воронку уничтожения, созданную чудовищной тварью? Дважды странно и страшно! В памяти нет ничего похожего на смерть: да, тело Кортэ преизрядно саданулось об камни двора, вывалившись из окна той комнаты. Но подобный удар не убивает нэрриха.

Куда важнее иная мысль: сейчас он, Кортэ, ощущает чужое дыхание губами, всем лицом, как можно ощущать лишь во плоти… То есть – он жив? Значит, тело уцелело, а вот душа заплутала, оставив пустым свой сосуд? Не этого ли желал Бас? И, если Кортэ снова хозяин своему телу, верно ли то, что Бас – повержен?

Правая рука нестерпимо болит, её палит жар, каленым железом заклеймив ладонь. Спина ноет лениво и обыденно, просто обозначая ушиб: такой сын тумана никогда не полагал достойным учета. Разбитое колено мучительно рвет судорога. Но и это поправимо.

Кортэ сполна осознал себя, ликуя и впервые за все жизни и смерти понимая, какое же это чудо и счастье – быть в мире и оставаться властным над своим телом.

Чужое дыхание снова влилось в губы, – утомленное, короткое. Сын тумана выпил его бережно, как лекарство, и позволил легким первый выдох – короткий счастливый смех исцеления.

Если бы не было вокруг так окончательно темно, если бы тишина не давила и не угнетала, если бы духота не копилась в замкнутом, тесном пространстве – он бы куда скорее осознал себя. Но стены огораживают помещение от любых ветров, извне не пробивается ни единая струйка сквозняка. Это место, как понятно теперь, закупорено на совесть: так же плотно, как добротный бочонок сидра. Тем интереснее понять, как он – Кортэ – очутился здесь? И, кстати, где именно?

Сын тумана шире распахнул глаза, принюхиваясь и пробуя ощупать поверхность непослушными пальцами. Темно. Ну, окончательно, по-настоящему – темно. Холодно. Довольно влажно. В целом помещение воспринимается так, словно дон Кортэ взялся спьяну, с завязанными глазами, грабить погреб Абу. Только у южанина можно найти неисчерпаемые запасы ванили, мускуса и сандала. К тому же Абу временами впадает в нелепое настроение и принимается сжигать пропитанные маслами палочки. Он уговаривает гостей дышать дымом и ощущать ароматы дальних стран, тайн и сказок.

Кортэ, едва сойдясь с Абу и сочтя его другом, научился ловко спасаться бегством со скучнейших вечеров, полных благовониями и стихами. Рыжий нэрриха оставлял Альбе это времяпровождение, пробуждающее головную боль. Ученик, кстати, охотно гостил у посла Алькема. Неизменно брал с собой виуэлу и, как утверждали городские сплетни, ночи напролет предавался разврату и ереси в окружении посольских наложниц. Кортэ в своё время приложил немалые усилия, попросил о содействии Эспаду, и уж вдвоем-то они расстарались! До слуха Альбы гнусные сплетни не доползли. В два года, сущим младенцем, не стыдно и не зазорно слишком мало знать о наложницах, ереси, нарушении устоев и прочих людских глупостях…

Сын тумана улыбнулся, вспоминая былое и приживаясь в мире, свыкаясь с горечью воспоминаний. Где теперь Альба? И вне мира не получилось его приметить… даже как блик в водовороте небытия. А прежде он – живой – был рядом, каждый день. Любимый ученик. Малыш с такой чистой и горячей душой…

Кортэ усмехнулся. Сам он святостью не был пропитан, и весьма часто гулял с доном Эппе в гостериях припортовых кварталов. Его личную отвратительную репутацию не могли поколебать ни забавы в доме посла, ни даже приключившаяся прошлым летом шумная интрижка с троюродной кузиной короля Тагезы, женщиной неперечливой, понимающей толк в гулянках, в сидре, а равно в управлении крупными землевладениями и золотыми рудниками. Донье Пинезе близкое знакомство с сыном тумана позволило избежать двух покушений и на личном опыте проверить услышанное с чужих слов: нэрриха, если и отличаются от людей, то не слишком сильно. Особенного азарта и огня в отношениях ожидать не следует, полагаясь скорее на опыт и неутомимость. Получив полное удовлетворение от последних качеств, достойная донья подписала-таки у короля обещанные бумаги на земли в горах, частично рассчиталась за средства, взятые из сундуков Кортэ на разработку новых рудных копей на своих землях… и беззаботно простила кредитору немалый остаток своего долга. Взаимный деловой интерес был исчерпан, Кортэ припомнил: скоро пост! А донья принялась делать недвусмысленные намеки юным безденежным донам, желая, как она выразилась, понадежнее согреться зимой.

Прерывая вялое течение обрывочных воспоминаний, нечто шевельнулось во мраке – гибкое, прохладное, близкое. Оно лежало прямо на груди и до поры не проявляло себя. Кортэ вздрогнул, очумело тряхнул головой, точнее, с трудом и едва заметно шевельнулся: он ощущал свое тело, но пока не мог управлять им.

То, что делило с Кортэ душную темноту и дышало для него, снова изогнулось, щекочущее ощущение поползло по коже плеч и шее. Короткий выдох тронул кожу щеки и коснулся губ.

– Чазра мгаа, – едва слышно дрогнул воздух.

– М-мда, чёрт-те что, – кое-как Кортэ вылепил несколько обрывков слов.

Кожу ощекотал порыв ветерка, дрожащий колокольчиками смеха. За смехом последовали новые слова, сперва они казались бессмысленными и чужими, а затем – все же Кортэ был сын ветра, и дар свой не утратил – звуки сложились во внятную речь. Нэрриха, как известно всякому, не учат наречий и не забывают их, просто слушают – и обретают понимание.

– Сын ветра, он не обманул, – новый шепот был внятным, счастливым и горячим. – Сбылось.

Отвечать Кортэ даже не пробовал. Тело по-прежнему не слушалось, зато щекотка текла по плечам, чужое дыхание грело лицо, и мрак не казался тесным, в нем обозначился осязаемый уют обжитого дома. Гибкое существо снова шевельнулось. Кортэ решился поверить логике: это не змея, хотя движется оно так, словно не имеет костей. Упругие губы коснулись щеки, и опять вытолкнули дыхание – то самое, способное вернуть к жизни. А еще наполнить жаждой, незнакомой, горячей, все растущей…

Кортэ вдохнул сложный запах сандала и ванили, дыма и масла – воистину сказочный, сводящий с ума. Тело постепенно пробуждалось, оцепенение таяло, уходило, как пропадает в прибрежном песке влага, отданная очередной волной, нахлынувшей на берег и торопливо вернувшейся в море. Голос дышал в ухо, слова на гортанном звенящем наречии сплетались в полуосмысленный узор, и сознание не желало дробить его на детали. Впрочем, пока сознания хватало лишь на вдыхание ароматов, вбирание вибрирующих звуков и подчинение каждому и малейшему пожеланию упругих губ – высказанному и угаданному. И это было восторженное, немедленное, исступленно-фанатичное подчинение… Если бы донья Пинеза сейчас оказалась рядом, она не стала бы делать намеков нищим мальчишкам и не опасалась замерзнуть в зиму.

В какой-то момент Кортэ вынырнул из опьянения, созданного и возрождением, и трепещущим дыханием, и запахами, и сумраком, и странностью всего окружающего.

Ощущение смутно напоминало то, какое сын ветра испытывал, трогая самородное золото: совершенное умиротворение. Вот только с золотом такое состояние быстро пропадало, а теперь… теперь – наоборот. Дым и аромат мускуса развеялись, как давнее похмелье. А счастье никуда не сгинуло, оно дышало рядом. Живое. Настоящее…

В помещении стало прохладнее, запахи ладана и дыма совсем сгинули. Это давало возможность заподозрить: времени прошло немало. Но сын тумана ничего не желал подозревать и саму логику полагал вреднейшей ересью. В черепе Кортэ, приятно легком и ёмком, мысли лежали редко и глубоко, а основное пространство сознания казалось гулким, подобным бочке сидра, честно отдавшей содержимое.

Тело ощущало спокойное тепло. Близкое дыхание по-прежнему щекотало ухо. Кортэ пошевелил рукой, убеждаясь в способности самостоятельно двигаться, владеть телом без поддержки внешнего, стороннего дыхания. Сын тумана провел пальцами по ткани, расстеленной на полу. Ощупал ворс ковра под ней. Дотянулся до источника дыхания, тронул крупные губы, обрисовал их контур, всей ладонью провел по лицу, запутался в волосах – длинных, мелкокудрявых и непомерно густых.

– Ты кто? – тупо уточнил Кортэ, на всякий случай двигая ближе и обнимая за плечи гибкое тело, чтобы оно не пропало вместе с теплом, покоем и ответами.

– Я принадлежу сыну ветра, – гордо сообщил знакомый шепчущий голос. – Я живу, чтобы исполнить долг, и я своего добьюсь. Я буду дышать для вас, я буду дарить вам радость и оберегать от бед. Буду полезной, очень, и вы позволите мне однажды высказать просьбу. Однажды вам станет угодно исполнить её, и вы тогда обещаете и сдержите слово. Однажды, да. Я надеюсь.

– Ты кто? – еще раз, почти сердито буркнул Кортэ, пробуя подняться и ощупывая свод потолка, такой близкий, что приходилось пригибаться даже сидя. – Имя у тебя есть?

– Пока нет. Я встретила сына ветра, он даст мне взрослое имя, и я назовусь, – так же малопонятно сообщил шепчущий голос.

– Где мы и где выход?

– Не знаю. Было плохо, совсем плохо, мне было нельзя знать. Он привел меня туда, куда воины принесли вас, сразу стало видно: совсем больной сын ветра. Я показала, что надо и как. Выпила сонное зелье, очнулась тут. Все сделала, как велит закон края и запределья, как наставляли меня высшие посвященные, ведающие тайны многих кругов и пределов. Справилась. Тяжело было, но я принадлежу сыну ветра и я…

– Н-да, пошли на второй круг, если кругов много, я не выдержу, – Кортэ задумчиво растер затылок.

Женщину он мысленно причислил к наложницам Абу, запахи юга к тому располагали. Да и поведение внезапной подруги… Погладив узкое плечо, Кортэ зевнул, встряхнулся – и дозволил логике перестать числиться ересью. Вопрос: «Где я?» всё сильнее занимал Кортэ. Фоном текли без спешки соображения о том, что нэрриха отличаются от людей, и не обязательно в лучшую сторону. Сегодня он впервые осознал, насколько больше получает и отдает при общении с женщинами тот же Эспада. И выяснил, что, оказывается, возможно разбудить подобную жажду в сыне ветра. Только он откликается именно на дыхание, особенное, предназначенное для него одного. Головокружительно приятное, такое дыхание превращает никчемное развлечение в нечто драгоценное. Даже теперь сын тумана помнит то первое ощущение, снова и снова гладит упругую прохладную кожу и радуется куда сильнее, чем при прикосновении к самородному золоту.

– Моя милая ящерка, – сказал Кортэ темноте, улыбнулся, вслушиваясь в тихий смех и позволяя ему горячей волной катиться по коже. – Моя собственная.

– Собственная, – сразу согласился волшебный голос.

Кортэ улыбнулся, нащупал ткань и заботливо укутал сокровище, получая удовольствие от процесса и одновременно обозначая еще раз свои права на то, что он не намеревался никому уступать. Завершив это несложное дело, сын тумана примерился к своду над головой, постарался обеспечить в тесноте хоть какой-то замах и проверил прочность и толщину каменной кладки левым, не пострадавшим кулаком. Кости хрустнули, но выдержали. Свод – тоже.

– Вот дерьмо, – привычным словом определил положение дел сын тумана. Постучал по камням часто и по возможности громко. – Эй, там!

Не получив никакого ответа, нэрриха пополз вдоль стены, ощупывая кладку. Довольно скоро он вернулся на прежнее место. Помещение было квадратным, в длину чуть больше двойного роста человека, в высоту менее четырех локтей посередине. Своды покато снижались, и возле правой и левой стены становилось совсем тесно: не более локтя от пола, только-только протиснуться боком… Нет ни дверей, ни окон, ни особенностей кладки, позволяющих предположить наличие выхода… Лишь в изголовье нащупалась круглая дыра, ведущая в соседний такой же тесный и темный каменный карман, в его боковой стене еще одна дыра позволяла прощупать следующее помещение. Но там лаз оказался слишком тесным для Кортэ, нэрриха ободрал спину, пытаясь проползти, разозлился… отдохнул, отлежался, немного успокоился и вернулся в первую комнату. Снова погладил волосы своего живого сокровища, довольно вздохнул и сел в середине коморки, задумчиво насвистывая и пробуя слушать ветер здесь или еще где-либо.

Впервые в жизни примета относительно свиста не казалась существенной.

– Как выбраться отсюда?

– Вот шнур, надо подергать, – отозвалась женщина и вложила в руку тонкую веревку, одном концом закрепленную на её запястье.

– А раньше сказать не могла? – взъелся Кортэ, старательно дергая шнур.

– Вы не спросили.

– А где выход – это как? Не вопрос?

– Я прогневила вас, – в голосе зазвенели слезы.

Кортэ выругался, затем смущенно заверил, что ничуть не гневается. То есть конечно гневается, но вовсе не на женщину, просто он по природе таков, привык шуметь и ругаться. Объяснять все перечисленное на полузнакомом наречии было едва посильно: понимание звучания еще не дает ключа к верному произнесению слов.

Женщина слушала, сжавшись в комок и всхлипывая, воспринимая не слова, но раздраженную жесткую интонацию. Кортэ отдышался, вынудил себя совсем успокоиться, подтянул ближе безымянную подругу, долго гладил по волосам, пока она сопела и дышала с дрожью, успокаиваясь медленно, еле-еле. Справившись с утешением, делом новым и занятным, Кортэ еще раз старательно подергал шнур… и тот весь, до кончика, вполз в щель-невидимку, соединяющую эту каморку с какой-то еще. Света не добавилось. Шума или ветра – тоже. Кортэ слегка расстроился, но не более.

Дышится легко, голод не донимает. Зачем зря переживать? Куда полезнее гладить волосы и кутать сокровище в ткань, теша разбуженную жажду обладания, которая перекинулась с давнего пристрастия к золоту на новый объект.

Из одежды в каморке имелась только ткань, служащая простыней, и вторая подобная ей – покрывало. На теле женщины не было ни единого украшения, зато возле ключицы имелся старый крупный шрам. Кто-то причинил вред сокровищу – и это разозлило Кортэ. Упругость и прохладность кожи сокровища удивляла и даже восхищала. Талия женщины свободно помещалась в обруче из больших и указательных пальцев. На внимание к себе «ящерка» отзывалась горячо и благодарно, так что торопиться с поиском выхода из уютной темноты Кортэ ничуть не хотелось.

Нэрриха, дотошно выявляя все особенности своего сокровища, принялся измерять длину волос, пропуская прядь через пальцы. Сбился и повторил подсчеты, позволяющие снова и снова пропускать через пальцы кудрявый поток волос… И тут вдали что-то загремело и зашевелилось, зашуршало каменным оползнем. Кортэ почти расстроился предстоящему спасению из темноты и тесноты. Зевнул и стал ждать, убедил себя еще раз сбиться со счета… и заново намотал на ладонь прядь волос, вдыхая аромат сандала, все еще стойкий на коже шеи, длинной и трогательно-гибкой.

– Вы дадите мне имя? – напомнила обладательница кудрей, прижимаясь всем телом и гладя по плечу осторожно, кончиками пальцев.

– Как только решу, что ты не имеешь отношения к Басу, – пообещал Кортэ. Он уже построил в уме всю цепочку событий, но пока не накопил должных сведений для верного вывода. – Подчинение в наличии. На меня влияют… и я с этим согласен! Я, черт меня подери, сделался покорнее овцы. Сколько времени прошло, а я жив, сижу тут и ни разу не подумал о золоте, сидре или заветах Башни.

– Что такое Басу? Кто она такая? И Башня? И Сидре? У вас есть жена? Много жен? – испуганным бубенчиком зазвенел голос, высыпая вопросы пригоршнями, торопливо. Наконец, женщина смолкла, надрывно вздохнула. – Тогда плохо, вы выздоровели, я стала не нужна… Очень для меня плохо.

– Ты нужна, – заверил Кортэ. – Ты моя ящерка.

– Хорошо, – обрадовалась женщина и гибко свернулась под боком, действительно делаясь подобной ящерице.

Первый осторожный завиток сквозняка украсил движением застоявшийся воздух. Кортэ потянулся и сощурился от удовольствия. Родной ветер! Тайна помещения вмиг сгинула, стоило допустить под низкие своды дыхание мира. И свет… Хотя в присутствии родного ветра нэрриха превосходно ориентируется и в потемках.

– Абу, все же я прав, это твоя затея, – негромко сообщил свой вывод Кортэ. – Значит, всё сложилось удачно. Как я рад!

– Мысль подала эта дикая, прочее мы выверяли вместе с Иларио, в первый раз так получилось: пробовали собрать плоды истины с трех разных ветвей веры, временно отринув свое неприязненное отношение к чужим заблуждениям.

– Отринув? – возмутился голос Иларио. – Да простит меня Мастер, но тайной вовеки останется то, почему еретик еще жив, хотя при мне два ножа. Ну конечно же, он знал больше всех, несомненно, он был прав и – как иначе? – он непрестанно любовался собою. Увы, худшее впереди: безусловно, мы теперь будем свидетелями безмерного и недопустимого впадения во грех брата нашего.

– Каяться, умерщвлять плоть и поститься в ближайшее время не собираюсь, – охотно согласился Кортэ.

Немного посидел, улыбаясь и кипя внутри от дикой, неуемной радости: сокровище – собственное! Нет никакой покорности. Есть иное. Счастье. Просто раньше такого никогда не удавалось заполучить. Никогда… И это сводит с ума. А думать – надо! Ведь есть где-то Вион и Бас, и еще невесть сколько бед и осложнений. Кортэ поморщился. Спросил более сухо и строго: – Где он… Точнее, оба они.

– В помещении, замкнутостью подобном этому, – отозвался Абу. – Мы ждали и наблюдали. Признаки присутствия твари описаны весьма точно в текстах кебшей, все они проявились там и ни один – здесь. Значит, либо ты хитрее древних, либо имя твое Кортэ… и не более.

– Не менее, – возмутился нэрриха.

– Пожалуй, действительно он, – вздохнул Иларио.

Свет обозначал жерло круглого лаза, он дрожал и танцевал робким огоньком далекой лампады. Кортэ щурился, не оборачиваясь на шум, и заинтересованно позволял родному ветру обнять тело женщины, скользить по её широкоскулому лицу с крупными, сложенными тугим бутоном и чуть вывернутыми губами. Подбородок твердо очерченный, довольно узкий, выступающий. Все это лицо, даже посадка головы на длинной гордой шее, будто нарочно скроены Мастером так, словно женщина тянется поцеловать избранника. Кортэ хмыкнул, довольный пришедшим на ум сравнением, нагнулся и проверил его точность.

– Сейчас будет шумно, но это не опасно, – издали глуховато предупредил голос Абу.

Кортэ отмахнулся, принимаясь заново вымерять длину волос. Мелкие кудри щекотали ладонь и так приятно, плотно текли меж пальцами. Их было много, вес солидно отягощал руку, даже извечная жадность сына тумана оказалась удовлетворена учётом…

Стена гулко треснула, застонала и поползла в сторону, скрепляющий камни раствор сухо лопался и сыпался, слабые рыжие отблески лампады растворились в единый миг, распались под острым лезвием солнечного луча, режущего мрак на неровные клочья теней. Стена целиком – теперь Кортэ не сомневался – оказалась отведена в сторону на некоторый, довольно небольшой угол. По свежей осыпи каменного крошева проскрипели башмаки. Сын тумана плотнее укутал спутницу – до самых глаз! Теперь сполна понимая и одобряя обычай южан прятать своих женщин, не оставляя посторонним нищеглотам возможности тянуться взором к чужому сокровищу.

– Золотко мое, – ласково прошептал Кортэ. – Ящерка. Красивая ящерка. Гибкая ящерка.

– Аше? – заморгала, щурясь на свет, смуглая «ящерка», вслушиваясь в звучание слов на чужом для себя наречии. Улыбнулась уверенно, рассмеялась. – Ты дал мне имя? Да? Хорошее имя. Аше, дочь весеннего цветка.

– Хорошее так хорошее, – не оспорил Кортэ. При свете сокровище заиграло новыми красками, сделалось еще притягательнее. – Ящерка Аше. Моя.

Ресницы у женщины оказались длиннющие, в их тени не получалось разобрать цвет больших темных глаз. Брови плавно изгибались по бронзе безупречной кожи, от самой высокой точки линию продлевала к виску, до самых корней волос, широкая черта черного татуированного узора. Вторая такая же, но гораздо тоньше, снизу отмечала глаз – от уголка его и до виска. Все пространство между линиями заполнял сложный узор змеиной чешуи и вьющегося ростка, нанесенный в два оттенка – черный и золотой.

– Красиво, – похвалил Кортэ, проследив пальцем шипастый безлистный вьюнок на виске.

– Аше красивая, Аше угодила сыну ветра, – улыбка у женщины была сияюще-яркая. Мелкие ровные зубы не имели ни малейшего изъяна.

Иларио деликатно покашлял, бросил ком одежды в круглую дыру лаза, а сам так и остался сидеть в соседней каморке. Кортэ растряхнул платье, передал Аше, сам натянул штаны, сунул ноги в башмаки, нырнул в мягкую тонкую рубаху – и замер, недоуменно хмурясь. Следующим движением поправил рубаху на плечах, убеждаясь – это не одеяние багряного служителя.

– Брат мой, меня что, изгнали из ордена? Надеетесь в тишине отоспаться и отожраться?

– Сам настоятель Серафино милостиво дозволил временное послабление для грешника, поддавшегося плотским страстям, – с ехидством посетовал Иларио и настороженно уточнил: – Ты ведь всерьез не собираешься жить в келье совместно с еретичкой?

– Как же, тесновато было бы, – расхохотался Кортэ. – А почему так сразу… еретичкой?

Он полез в дыру, не отпуская запястье своей ящерки. Кивнул Иларио, нашел взглядом Абу и окончательно успокоился: оба целы, значит, все благополучно. Южанин жестом предложил выбираться из каменной ловушки.

Снаружи горел золотом зрелый день.

Травяные кочки, воинственно ощетиненные пиками метелок, боролись за жизнь на южном склоне пологого холма. Земля была прожарена до звона, подобна обожженной гончаром глине. Самые безумные ростки цеплялись корнями, как когтями, за неровности древней выщербленной кладки. Полукружья сводов заброшенных склепов украшал желтый и серебряный лишайник, частично исправляя небрежение к могилам со стороны живых людей, забывших прошлое. Тяжелое яблоко солнца уже довольно низко наклонило ветку дня и приобрело оттенок, достойный лучшего из сладких сортов долины Вольмаро. Сын тумана чуть прищурился – его зрение позволяло рассматривать предвечернее светило. Лучи сияющими столпами свода истиной Башни упирались в твердь, вознося к порогу вышнего крошечное облачко – как блюдо, годное для подания прошений и молитв…

Аше выскользнула в щель и встала рядом, сразу забралась под руку и прильнула к боку. Ростом она оказалась совсем мала, полные губы дышали куда-то в подмышку. Кудрявые волосы кутали фигурку надежнее покрывала.

– Он меня не обижал, – шепнула женщина, украдкой покосившись на Абу. – Только вы не отдавайте ему. Совсем. Он не знает настоящий язык, но смог объяснить Аше: ты вещь, ты дорогая, много ценностей за тебя отдано. Только так – дорогая, не для сердца. Он сказал: надо сидеть в замкнутом месте. Сказал: нельзя греть кожу, нельзя охотиться, нельзя носить ритуальный нож. Я стала слабая и совсем серая. Некрасивая.

Кортэ усмехнулся, демонстративно нащупал через ткань шрам на ключице своей Аше. Повел бровью, без слов задавая Абу вопрос.

– Она из племени маари, – отозвался южанин. – Не слышал о таких? Значит, ты не бывал в портовых городах побережья великого эмирата Риаффа, раскинувшегося к югу от пролива, северным берегом коего является мой родной Алькем. Маари живут в безводных пустынях и горах. Они – ночной кошмар и древняя легенда. Дикие. Они веруют в первичный огонь и порожденное им дыхание, в чудо слияния жара с твердью. Они из уважения к смелости пьют кровь врагов. Их колдуны умеют проклинать людей, отнимая разум и волю. Что еще? Ах, да: под полной луной их женщины делаются ядовитыми змеями.

– Бредни дураков! – уперся Кортэ, плотнее обнимая свое сокровище.

– Пожалуй, – беззаботно согласился Абу. – Воинов маари увидеть сложно, поймать живыми – и того труднее. Но если их ловят, из страха и во исполнение суеверий убивают так медленно и жутко, что я не стану рассказывать способ, – южанин насмешливо покосился на Иларио. – Достойный служитель непременно пожелает запомнить и повторить, делая молчунов-кебшей разговорчивее. Я приказал найти маари с татуировкой змеи, поскольку оспорил утверждения учителя Оллэ относительно древних первооснов веры, но не смог привести доказательств. Девочку не хотели отдавать живой, но я все же мирза, и мне служат далеко не худшие люди. Её выкрали. Тот, кто нанес ей рану, мертв, если ты желал знать именно это. – Посол помолчал, рассматривая заботливого нэрриха и льнущую к нему маари. Улыбнулся им обоим и указал широким плавным жестом на тропку, вьющуюся к подножью холма. – Однако же нам пора. Брат Иларио терпит мою болтовню из последних сил.

Сын тумана удовлетворенно кивнул, подхватил Аше на руки и понес, заняв место в процессии между разговорчивым южанином и Иларио, молчаливым сверх всякой меры. По бледному лицу и сжатым зубам брата библиотекаря, по клокочущему его выдоху было очевидно: соседство с Абу дорого обходится служителю. Посол, надо отдать ему должное, всё понял, быстро распрощался и ускакал первым, сопровождаемый малой свитой соплеменников.

– Он действительно умён и полезен, – с горечью признал Иларио, глядя на полоску дорожной пыли, делающуюся все тоньше и дальше. – Увы, еще и ядовит. Подлец пытался обратить меня в свою веру.

– Я заметил, что он бережет левую руку, – хмыкнул Кортэ. – Знаешь, брат мой, почему-то я склонен подозревать: ты первым взялся приобщать его к идеям Башни.

– Проповедь в стане еретиков есть долг истинного служителя. – Опасно тихим и ласковым голосом, отмечающим большое раздражение, сообщил Иларио. – Мне ли не знать, что его наложницы принесли югу более пользы, чем все осведомители короля Галатора! Он одалживает красавиц полезным сластолюбцам, подлецы выбалтывают тайны, а мы с братом Тэо должны терпеть все это и отпускать грехи. – Иларио зашипел от возмущения, пустой рукой сделал жест, словно перебросил в пальцах метательный нож. Затем лицо багряного брата обрело безмятежность, он глянул на стоящих поодаль слуг и одними губами обрисовал худшее обвинение: – Даже наш настоятель… нет, я промолчу.

– Как занятно! Ты-то свят, и в порт иной раз бегаешь только за свежей рыбкой… Как же, аккурат ночами привозят улов, – лениво поддел Кортэ. – Не рычи, не виноват ведь я, что ветру ведомо слишком многое. Учись великодушию к людским слабостям. Они вроде коричневых пятнышек на винограде: обозначают сладость и спелость. Настоятель святой, он всех нас терпит, порою отдыхая от великих трудов. И ты святой, раз терпишь меня.

Аше соскользнула наземь и восторженно охнула, потянулась к конской шее. Вороной мирно вздохнул, опустил голову, позволил гладить свою холеную шкуру и перебирать густую мелкокудрявую гриву, тоном и завитками так похожую на волосы женщины. Сын ветра занял седло и усадил впереди свое сокровище, с улыбкой выслушивая, какой же он несравненный и замечательный, какой у него дивный конь и как ловко он прогнал «того, человека берега».

Наречие Аше состояло из коротких простых слов, временами сын тумана хмурился, пробуя понять: насколько точна прямая, обеспеченная даром нэрриха, способность понимать речь. Он слышит слова, выделяет смысл их – тех, что содержат привычные, общепринятые понятия. Он осознает удобной и даже почти родной вязь сплетения слов во фразы, тонко воспринимает интонации. Но в итоге смыслы – двоятся… и даже, пожалуй, не так: слоятся, распадаясь на множество пластов. Он не в силах счесть Аше дикаркой, то есть существом примитивным, в чем-то ущербным. Невольно он усложняет и обращивает плотью образности её простую речь. Улавливает в звучании и интонациях лучшее: звонкие нотки бубенчиков и шелест сухой степной травы, оставляя вне внимания краткость слов и частое их повторение. Если Аше как раз теперь, сидя боком и болтая босыми ногами, смеется, пятый раз повторяя: «конь могуч», слуху её повторы не скучны. Они сами собою, в силу тонких вариаций звучания, подменяются на более сложные и красивые слова эндэрийского наречия. Получается нечто вроде: «конь сильный, он могучий, он славный, он резвый» – и так далее.

Аше настоящее сокровище, а красивой женщине можно простить всё, если звонкое эхо каждого её слова заставляет мелко и ласково вздрагивать струны души, если к тому же ты обязан ей жизнью, если твое дыхание и теперь подстраивается в такт с её смехом и вздохами… Только одно портит прелесть поездки: собственные ответы на наречии маари. Сознание вдруг делается беспристрастно-честным и позволяет слышать всю примитивность речи, всю грубость хрипловатого голоса. Хочется шептать или вовсе молчать.

– Тебе надо выучить здешний язык, – мягко посоветовал Кортэ, хотя в наречии маари не нашлось просительной, косвенной формы. Пришлось заменить «пожалуйста» на поцелуй в макушку. – Хорошо?

– Все, что вам угодно, хорошо, – сразу согласилась женщина. Пальцем указала на Иларио. – Он пленник? Прикажите, пусть он учит.

– Он друг, – кое-как подобрал подходящее слово Кортэ, понимая, что назвал Иларио «идущим рядом на опасной охоте».

– Славный охотник? Хорошо, – важно кивнула Аше. – Пусть сегодня он охотится. Я смотрю, всю дорогу смотрю. Нет антилоп, нет змей, а таких птиц я не знаю, вдруг совсем жёсткие? Этот, человек берега, не умел охотиться, значит, он слабый. Мясо ему носили другие мужчины, нарезанное. У него нет копья. Он жадный, отобрал мое оружие и повесил на стенку. Я злилась! Разве он взял меня в плен? Разве сильный станет гордиться чужой победой?

– Полезное дерево, – показал Кортэ, начиная обучение языку. – Дерево. Растет. Де-ре-во.

– Дреи, воо, – Аше старательно разрезала слово надвое. – Хорошо. Дреи – как у нас дри, просто запомнить.

Кортэ задумчиво кивнул, укоротил повод, жестом подозвал Иларио. И стал без спешки излагать брату библиотекарю мысли по поводу того, каким сокровищем может оказаться его ящерка для Башни. Если Абу прав – а он, вот ведь обида и ущемление гордости, почти всегда прав – то язык дикого народа относится к числу древнейших. Прочие равные ему возрастом давным-давно сгинули или переменились, звучание их забылось, исказилось. «Дри» – значит «живое, растущее, дарующее, соединяющее стихии и миры». Сын ветра нахмурился, пробуя уточнить оттенки смысла и выбрать менее общее, узкое определение. Не смог, еще раз убеждаясь: язык маари не только примитивен, но и всеобъемлющ. Простота и наполненность смыслом – две крайности, порождающие и сложность восприятия, и многослойность.

– То есть у нас древо, у галаторцев трэи, у туранцев арро… а исходно было дри, – задумался Иларио.

– Нет, исходно было пёс его знает что, но крепко похожее на «дри», – уточнил Кортэ. – Они сберегли язык, почти что тот самый, что был единым до разрушения ложной башни и разделения наречий. Будешь учить речь маари?

– В её ереси, как золото в речном песке, сокрыты тайны изначального? Грани камня краеугольного, а то и сам утес скального основания, – промурлыкал Иларио, во взгляде его мелькнула хищность. – Начертание букв у них есть? Письмо, хоть какое-то? Пусть символьное. Да не молчи, спрашивай!

Кортэ кивнул и начал старательно искать в коротких созвучиях нужные для вопроса. Усмехнулся: как всегда, сложно на незнакомом наречии говорить о том, что не относится к повседневным понятиям. Аше слушала, вздыхала, участливо гладила по плечу и старалась подсказать, но тем ещё более запутывала. Наконец, она поняла вопрос и отчаянно замотала головой, на ресницах повисли слезинки.

– Нет! Он не выживет в моих землях, он слабый! Он придёт и станет все менять, слабые по-иному не умеют. Только колдунам дозволено знать тайну движения силы. Даже мне не дали полного обучения, а я жила в пещере пять лет! Я внучка своей бабушки и вдохнула её последний выдох. Я живой пух, поднятый ладонями ветра. Убей его и выпей кровь! Тайны не передают многим, тайны на то и тайны! Он будет рисовать не кровью, а соком, будет убивать священное. Мы знаем таких. Они – страшные враги. Худшие.

Сын тумана по возможности точно пересказал Иларио обвинения, и библиотекарь задумался. Попросил перевести обратно: он готов научить и словам, и написанию букв на эндэрийском. Разве это не будет честный обмен? Аше рассмеялась презрительно, коротко. С прежней враждебностью глянула на Иларио, но библиотекарь в ответ примиряюще улыбнулся, добыл из складок одежды нож, отцепил сами ножны с предплечья. Отдал то и другое женщине с поклоном, жестом показал – подарок.

– Пусть по возможности внятно объяснит разницу в ценности наших наречий, – просил Иларио. – Еще скажи: я всё равно буду учить её. Если не докажу своего доброго намерения и я враг, пусть зарежет. Хороший нож, острый.

Женщина и сама уже успела оценить подарок. Восторженно запищала, тронула лезвие, срезала тонкую стружку с ногтя, отхватила прядь волос. Закивала, темнея щеками, улыбаясь и моргая, шепча со смущением: хорошее оружие. Странный враг… Затем ещё раз, серьезно и глубоко, кивнула. Пообещала учить чужой язык и не скрывать слов своего, но в передаче знаков письма отказала наотрез. Пока Иларио прилаживал ножны на предплечье женщины, та сопела и вздыхала. Наконец, опять кивнула.

– Разница есть. Вся. Большая! – Аше вскинула руки и широко развела, снова погладила ножны и ловко нырнула в сползающее покрывало, укуталась до глаз. – Я покажу. Скажите мне полное имя ваше, сын ветра. То, настоящее, вы сами его выбрали взрослым.

– Сын тумана, – старательно и неторопливо выговорил Кортэ на эндэрийском. – Ту-ма-на.

Аше прикрыла глаза, попросила повторить еще раз, и еще. Выхватила нож, полоснула себя по руке. Ладонью, полной крови, быстро нарисовала нечто на покрывале. Знак немедленно расплылся в бурое бесформенное пятно.

– Та Майи наа, – едва слышно выдохнула женщина, провела тонкими длинными пальцами по ткани. – Аша маа…

Внезапный порыв ветра вывернул покрывало пузырем! Кортэ вздрогнул, испытав жутковатое состояние: его бесцеремонно выдрали из уютного бытия, как рыбину на крюке, подтянули к самой поверхности иного состояния, нечеловеческого и нетелесного. Ветер, который слизнул кровь с ладоней Аше и натянул ткань покрывала, был… нездешний. Он был – старший, с дрожью благоговения осознал сын тумана!

Покрывало хлопнуло и взлетело, скомкалось, постепенно утрачивая сокровенное и непостижимое, делаясь опять всего лишь тканью, пропитанной в одном месте кровью… пока что хранящей память о ветре.

– Скажи, что тебе важно, – приказала Аше, дергая за руку и царапая кожу ножом. – Быстро! Громко!

– Альбу пусть вернут, он совсем малыш, заблудится, пропадёт, – хрипло выговорил Кортэ, с трудом ворочая языком и совершенно не понимая, отчего просит именно это, отказав себе в простом обретении иных чудес, вроде бы более важных. – Пожалуйста…

Покрывало сморщилось, утратило остатки дыхания старшего ветра – и сникло в пыль. Аше вскинула голову, умудряясь глядеть на Иларио свысока и с явным превосходством. Слизнула кровь с лезвия и убрала его в ножны. Звонко, победно расхохоталась, хлопнула в ладоши.

– Маари говорят так, что их понимают там, – она ткнула пальцем вверх, вниз, обвела горизонт. – Крикни его имя, свое имя, мое, но ничего не будет! Мой язык – первый камень мира, горячий, живой. Твой – холодный песок на берегу. Все перетёрто, все мелко, все пусто.

Кортэ старательно, по возможности точно, перевел. Рассказал о пережитом ощущении и выкрикнутой просьбе. Подумал и добавил осторожно, неуверенно: то звучание, которое он воспринимал как вежливое «вы» в обращении Аше, скорее всего с эндэрийским «вы» не имеет ничего общего. Если толком разобраться, вежливого величания в наречии маари просто нет!

– Она называет тебя сыном богов, это не вежливость, а признание места в иерархии, – подтвердил Иларио, не дожидаясь завершения сбивчивых пояснений. – Этот ветер и мне душу вывернул, до сих пор затылок ноет. Да уж… Трудно не признать того, что отчетливо проявляет себя. Вдвойне тяжело принять чудотворство еретички, втройне немыслимо отказаться от возможности приобщить такое к пользе Башни. Я буду учить её и запишу нашими мертвыми буквами слова маари. И я обещаю молчать, брат Кортэ: если произошедшее получит огласку, твою ящерку увезут к маджестику и разрежут на кусочки. Сокрытые Абу способы умерщвления маари окажутся слишком просты и быстры в сравнении с усердием высокочтимых грандов и их помощников… – Библиотекарь грустно улыбнулся. – Но я не упомяну о чуде даже перед настоятелем. Не потому, что сомневаюсь в ней и тем более не потому, что утратил твердость веры. Просто я не враг тебе, не пей мою кровь. Лишившись Аше, ты совершишь немало глупостей, погубишь себя и её, а заодно еще толпу людей. А ведь мы пока что не разрешили загадку твари и не выручили твоего бестолкового ученика. Башня стоит без истиной речи много веков. Пусть тайное останется тайным и не пошатнет её основания, как уже было однажды.

Переводить слова библиотекаря пришлось очень долго. Аше слушала, подсказывала, сердилась, грозила кулаком и даже доставала нож, лупила пятками по конскому боку, выражая нетерпение и раздражение. Наконец, она усвоила относительно точно, что такое Башня и насколько решительно Иларио намерен скрывать тайное. Рассмеялась, свойски ткнула библиотекаря пяткой в бедро.

– Скажите ему: я пойду с ним на большую охоту. Ночью. Здесь есть львы? Для вас нужна шкура. Теплая, большая.

– Заботливая моя, – умилился Кортэ. – Как бы объяснить? Здесь шкуры принято сдирать с людей, и делается это иначе, чем в диком краю. Без ножа, одними нашими мертвыми словами. Я покажу. Я умею добыть семь шкур с любого вонючки, меняющего вещи на золото.

– Семь? – ресницы распахнулись до предела, во взгляде мелькнула затаенная синева спелого винограда. Аше растопырила пальцы, старательно уточняя число. – С одного человека?

– Мастер, будь милостив к городу и жителям его, – взмолился Иларио, на сей раз понимая происходящее без перевода. – Грядет день испытаний, брат Кортэ в штормовом восхищении обрушивается на торговый люд. Пожалуй, я пережду непогоду в нижних подвалах обители.

– Как, кебши еще молчат? – поразился нэрриха.

– Тебя не было с нами два дня, – разбирая поводья и жестами давая указания провожатым, сухо уточнил библиотекарь. – Более чем достаточно, чтобы спрашивать, не смолкли ли голоса еретиков окончательно. Нет, не смолкли, я получил ответы, но сверх того желаю переместить в закрытую библиотеку подлинники древних текстов восьмой и девятой книг их Свода. – Иларио закрутил гарцующего коня, сделался замкнут и спокоен, добавил почти ласково: – Мы с Абу в одном сошлись исключительно полно. Всякий яд надлежит собирать мудрому, превращая его в лекарство для друзей и оружие против врагов.

Вороной, прежде принадлежавший Виону, охотно взвился на дыбы, любуясь собою и выказывая норов. Аше гортанно завизжала, звучно хлопнула себя ладонью по бедру. Вороной попятился, танцуя, высоко вскидывая копыта и взбивая пыль все гуще. Женщина смотрела, хохотала… и била уже обеими ладонями по бедрам. Иларио сохранял на лице полнейшую невозмутимость, то есть – всерьез рассердился Кортэ – как мальчишка, красовался и набивал цену. Конь опустился на все четыре ноги, изогнул змеиную длинную шею, вскинул задом, закручивая винтом все тело – и, не освободившись от упрямого седока, помчался прочь злым резвым махом.

– Он хороший, – окончательно определилась Аше, чихнув и спрятавшись от пыли под ладошку. – Друк, да? Я учу слова. Дрива, друк. Зем… сем?

– Семь.

– Дайте мне подергать, – жалобно попросила женщина, трогая поводья.

Очередной раз её настроение изменилось скорее, чем Кортэ успел привыкнуть к предыдущему. Сын тумана блаженно улыбнулся: ветру трудно встретить существо, изменчивое более, чем сам он. И все же совершенно надежное, постоянное… собственное. Льнет к боку, заглядывает в глаза, желает ловить всякий вздох и взгляд – она настоящий живой пух в ладони, не зря сама Аше так сказала…

Конечно же, Сефе не понял, отчего ему пилят губы удилами, озлился и прыгнул вперед, нехотя повинуясь движению хозяйских коленей. Аше завизжала, вороной положил уши – и помчался через холм, не следуя изгибам дороги, лениво ползущей низинами. Аше кричала непрерывно, норовила на скаку выцепить оливку с близкой ветки, бьющей по руке. Тыкала пальцем в небо, указывая на птиц и угрожая им: вот заполучу лук, всех перестреляю! Она шумела, затем плевалась, проглотив муху, тянулась ловить бабочек, ножом резала тонкие ветки и ловко втыкала в волосы для украшения, она кашляла, захлебывалась избытком обещаний, ощущений, восторгов. Она успевала жаловаться на Абу и семь – вот кстати оказалось выучено число – лет молчания в замкнутом пространстве, огороженном белыми глухими стенами.

В западные ворота Атэрры сын ветра въехал торжественно и неторопливо. Сефе бурно дышал, клоня голову к мостовой и роняя крупные хлопья пены. Аше восседала боком, вся туча её волос была утыкана веточками, цветками и травинками, по мнению женщины, украшающими её исключительно удачно. Гордиться собою Аше мешало чувство вины перед Сефе: оказывается, ему больно из-за железа во рту, вдобавок длинная скачка способна убить даже сильного молодого коня. Кортэ старательно втолковал это, и выяснил: «пить кровь» дикарка намерена у всякого врага, на львов она готова охотиться одна, с жалким копьецом, а вот обижать лошадь – не в состоянии. С тех пор, как скачка иссякла, нэрриха шагал пешком, держась за стремя, слушал сопение притихшей женщины и посвистывал, заранее и беззаботно сознавая, сколь изрядно намерен потратиться, заменяя цветки и веточки в прическе своей ящерки на вещи, более достойные её красоты. С томительным вожделением сын тумана предвкушал зрелище массивного золота, согретого теплом смуглой кожи. Миновав ворота, он подхватил коня короче под уздцы, ободряюще хлопнул по шее, обещая отдых, чистку и все прочие лошадиные радости.

– Дом едет! – восхитилась Аше, пружинисто поднимаясь в рост на седле и рассматривая карету, грохочущую вдали, на перекрестке. Равновесие маари сохраняла без видимых усилий, а вот от прыжков удерживалась кое-как, из последних сил. – Дом! Великий вождь имеет такой красивый дом и… сем кон?

Выпалив два слова на эндэрийском, женщина расхохоталась, свернулась в сидячее положение и огорченно дрогнула уголками губ: карета скрылась за углом. Кортэ бросил конский повод, резво домчался до перекрестка, свистнул разбойником, поднажал – и в несколько прыжков настиг карету. Все трое верховых, сопровождавших выезд, на краткий миг посмели думать о сопротивлении, затем опознали противника и поклонились, торопливо отводя коней. Кучер охнул и кубарем скатился на мостовую, когда сын тумана прогрохотал башмаками по крыше и спрыгнул оттуда, цепко подхватил и разобрал вожжи, негромко ругаясь, и остановил карету.

– Чего разлегся? Ночь еще далече, лентяй, – миролюбиво упрекнул сын тумана, слегка поддевая кучера башмаком под бок. – Коней успокой. Эй, кто там? Я забираю карету. Сейчас.

– Но… – капризно задрожал неокрепший юношеский голос.

– Тпру, – оборвал возражения Кортэ, распахнул дверцу, покосившись на герб. – Сколько в точности задолжал твой папаша, виднее тебе, говнюку: ты ж гулял, себя не помня, пока не выяснилось, что прочие ведут учет долгам и аккуратно копят счета… Пшел вон. Возьмешь под уздцы моего Сефе, отведешь с полным уважением в «Курчавый хмель» и лично вычистишь до блеска. Затем явишься к моему поверенному. Покажешь это и попросишь о переносе срока и сокращении суммы. Первый раз, получается, папаше от тебя будет польза. Как понял?

Юноша поежился под безразличным взглядом сына тумана, уделившего должнику куда меньше внимания, чем общему состоянию кареты, качеству ткани подушек и неприятным трещинам на мелких стеклах в узорчатом оконном переплете. Кортэ хмыкнул, за шиворот выволок «великого вождя» из его «дома» и непочтительно пихнул к стене.

– Чего замер? На место, не ленись, – приказал сын тумана кучеру, ткнув пальцем в передок кареты.

Вороной Сефе как раз показался из тени узкой улочки, вышел на середину перекрестка, всхрапнул и замер. Брошенный повод тащился по мостовой, Аше сидела, обняв колени руками и восторженно созерцала несравненного Кортэ, воистину достойного именоваться на «вы».

– Твой дом, – Кортэ хозяйски хлопнул по облезлому боку кареты. – Сколько еще шкур снять с них, ящерка?

– Вы самый великий охотник в мире людей берега, – поразилась Аше, гибко спрыгнула из седла, скользнула порывом невесомого летнего ветерка – и очутилась в карете. – Все мне? Сем кон?

– Если четырех мало, я спешу слуг, – кивнул Кортэ. Показал на упряжку, не видимую за стенкой кареты, растопырил четыре пальца. – Че-ты-ре.

– Щетыр – хорошо, – сразу согласилась Аше. Хитро прищурилась, качнулась ближе, легла на плечо и выдохнула в ухо: – Перо. Знаю птицу. Хорошо. Цветное.

Кортэ обернулся к выдворенному из кареты юнцу, обшарил взглядом его одежду, бесцеремонно выдрал брошь и кусочек пера с фальшивого капюшона, год назад очередной раз вошедшего в моду в самом своем уродливом, по мнению Кортэ, виде: узкий длинный кончик свисал бы, свободно оставленный, ниже колен, но для удобства носки таких капюшонов он сперва оборачивался вокруг шеи, а затем кокетливо заправлялся за пояс. Бросив добычу на колени Аше, сын тумана размотал хвост капюшона, впервые показавшегося икающему моднику – удавкой.

– Это тоже нравится?

– Нет, – блеснула зубами Аше, сцапав брошь и снова восхищенно глядя на Кортэ. – Пусть все другие шкуры останутся на нем.

– Как пожелаешь, – подражая Иларио, ласково промурлыкал Кортэ, глядя на несчастного в упор и гордясь своей Аше. – Ты умная, мне это нравится даже больше, чем красота. Сразу поняла, как в городе дерут шкуры. Эй, не спи, мы направляемся в золотой квартал.

Последние слова Кортэ сказал громко, на наречии Эндэры. Кучер обреченно застонал: он-то надеялся, что чудовищный нэрриха не сочтет слугу вещью, без особого учета, просто для удобства, изымаемой заодно с каретой… Копыта зацокали по мостовой, Сефе вздохнул, покосился на чужака, сунувшегося взять под уздцы, клацнул зубами по краю плаща – и самостоятельно выбрал короткую дорогу к излюбленному стойлу. Кортэ хлопнул дверцей, изловил свою ящерку, усадил на колени и зарылся разгоряченным лицом в её волосы.

День, начавшийся так дивно и даже волшебно, обещал стать едва ли не лучшим из всех прожитых. И ночь – тоже.

Утро осторожно намекнуло сыну тумана о своем прибытии, бросив тончайший шелковый блик на смуглую кожу Аше. Нэрриха улыбнулся, вполне довольный таким отношением к своей ящерке. Повернулся и стал смотреть на неё. Лежит на правом боку, сбив ворох тканей к самым пяткам. Вся – безупречное сокровище, и сколько ни отягощай её золотом, ценности не добавишь и не убавишь: она хороша уже потому, что она есть и она рядом, что она – «собственная» и по-прежнему со смешным придыханием называет на «вы».

Кортэ попытался вспомнить, что он вытворял в городе и, как следствие всех чудачеств, – где именно он проснулся? Ну, конечно же: городской дворец семьи Коннерди. Аше приглянулась стена с узором, и сын тумана немедленно полез на эту стену… Хотелось бы верить, что исключительно во исполнение каприза красавицы. Хотелось бы, но привитая Ноттэ привычка задавать себе вопросы не пожелала уняться даже в это утро. Она требовала тщательно, а порой и безжалостно к себе, подбирать к сложным вопросам настоящие, со дна помыслов добытые, ответы.

Кортэ сморщился и повел плечами. Конечно же, он полез не просто так, но используя каприз Аше в иных целях. Он в глубине души желал отомстить Коннерди уже за то, что их первыми, как сознательных сторонников, Бас упомянул ночью, в лесу… Ужасно давно. Еще был жив Альба, еще оставался почти свободен Вион, а самого Кортэ грыз страх за судьбу Энрике и его милой жены-цыганки. Именно боль и страх вчера вспомнились – и погнали воевать дворец ненавистных Коннерди, именно они кипели в крови и превращали шалость в нечто куда худшее, воистину дикое.

Ночью Кортэ, по всему выходит, был изрядно пьян. Вроде бы он что-то поджег, а затем гонял людей по коридорам и срезал с них «шкуры»… Отчетливо помнится взгляд Аше, темный, грустный.

– Мы, маари, не убиваем зверей больше, чем надо в пищу, – сказала она. Погладила по плечу, сочувствуя боли, прижалась, помогла уронить эсток и старательно отобрала нож, разгибая пальцы по одному. Унесла оружие, свалила в углу, прибежала и снова заглянула в глаза снизу вверх, жалеючи. Спросила: – Вы сыты? Я разожгу огонь, и мы станем греться.

Сын тумана кивнул и ощутил, что действительно сыт своей странной местью, пока ограниченной сдиранием «шкур», без пролития большой крови. Значит, все уцелевшие столичные твари могут прятаться по норам и дрожать там в относительной безопасности: сегодня рыжий бес Кортэ не выйдет на большую охоту. Он сядет у огня, разведенного его мудрой дикаркой прямо посреди зала, на мраморном полу. Он будет смотреть, как Аше крушит тяжеленной алебардой, снятой со стены, попавшую под руку сухую деревяшку. Как она жжет заляпанный вычурной и безвкусной позолотой табурет времен прадедушки королевы Изабеллы, превратив его в обыкновенные дрова. А потом, согревшись, сын тумана начнет избавлять свое сокровище от тяжкого груза колец, браслетов и ожерелий, чтобы остаться наедине с ней и не портить ночь шуршанием холодного золота…

Аше ощутила взгляд, улыбнулась во сне и заползла плотнее под бок. В волосах опять травинки и цветки: значит, ночью, бегала в парк и украшала себя для встречи рассвета.

– Много туч в ваших мыслях, – тихо пожаловалась женщина, окончательно пробуждаясь и гладя плечо. – Что я могу сделать? Я хочу прогнать тучи.

– То, что меня убивало, знакомо тебе? – задумался Кортэ.

– Змей? – презрительно повела бровью Аше. – Да. Люди берега трусы. Слабые. Они говорят: тут тьма, тут свет, мы всегда будем стоять на свету и тьма к нам не подберется, нам не станет страшно. – Женщина села и резко рассмеялась, сматывая волосы в пук, позволяя рассмотреть свое тело, украшенное узорами чешуи на плечах, бедрах и спине. – Мы не делим высшее на плохое и хорошее. Есть начало всему, дыхание.

– Башня полагает – слово, – зевнул Кортэ.

И тоже рассмеялся: в наречии маари сказанное им совпадало в звучании и смысле со словами Аше. Нэрриха остался доволен этим совпадением и окончательно убедил себя: его замечательная ящерка не еретичка, это сам он – дикарь, последователь иных дикарей, собравших осколки древнего и единого, но не сумевших склеить в цельный сосуд. Южане клеили свои осколки, Башня – свои, кебши тоже спрятали часть черепков, а в итоге все сосуды вышли кривобоки и малы…

– Дыхание, – важно кивнула Аше, позволяя волосам рассыпаться и накрыть себя целиком. – Оно породило мир и стало миром. После люди привыкли говорить: много у него частей, и части люди назвали богами. Глупые! Суть всегда одна, маски – разные. Маски. Понимаете? Мы в праздник танцуем, меняем маски. Что видим – то не правда, что в сердце – то настоящее. Свет в сердце, он – птица. Свет сердца, да! – Аше сжала кулак и вытянула руку вперед, затем стала обводить второй ладонью круги возле «сердца». – Миры – круги, миры – стекла, знаю ваше слово. Одни близко, другие далеко. Мы все тут, на одном стекле. Мы люди, мы – маски. Вы сын ветра, вы – суть. Иногда вы летите к сердцу, иногда идёте от сердца во мрак. Но… бам! Вы встречаете стекло. Годное, не слишком далеко, не очень близко. Не горячо, не холодно. Тогда вы выбираете маску. Без маски нельзя остаться на одном стекле. Вы пускаете корни, да! Тогда – живёте.

– Я не понимаю, – огорчился Кортэ, недоумевая и по поводу самой идеи, и вдобавок из-за внезапной притянутости этой идеи к «стеклу». Слово и сам материал были для Аше новы, и почему-то ей очень нравились. – Башня говорит: мы идем по ступеням из дел и помыслов.

– Да, когда снимаем маску, мы идем, – согласилась Аше. Постучала пальцем по плечу Кортэ, обращая внимание на важность слов. – Пока в маске, живем. Мы все вместе и есть стекло, оно дышит, оно может порваться… Лопть!

– Лопнуть.

– Бзынь, – кивнула Аше и поискала взглядом осколки, обильно засыпавшие угол залы после вчерашнего шумного и восторженного знакомства с «твердой водой». – Меньше мира. Бзынь! Меньше бога. Меньше сердца. Больше холода. Змей хочет совсем – бзынь! Снова будет пусто, – шепотом, зло щурясь и не одобряя намерение «змея», обличила Аше. – Он хочет все с начала, сейчас. Бог такой… змей и птица. Дарит и отбирает. Греет и морозит. Крылья дает и тянет вниз. Кто победит? Мы не знаем. Мы в себе выбираем, пока живем. Потом снимаем маску и идем, и тогда у нас одна дорога. Выбранная.

– Ты точно не еретичка, – восхитился Кортэ.

– Я пух в ваших ладонях, – улыбнулась Аше. – Маари хотят: пусть змей и птица ведут бой, пусть тянут в разные стороны. Пока так, хорошо. Ровно.

Женщина смолкла, улыбнулась и опять нырнула под бок нэрриха. Хихикнула, потянула его руку, накрывая свои плечи. Повозилась, устроилась. Скользнула на грудь и легла, упираясь подбородком в ямку основания ключиц. Хитро подмигнула.

– Я глупая, – выдохнула Аше, и это было очень приятно – ощущать на лице её близкое дыхание. – Этот, слабый человек берега… Апу?

– Абу.

– Апу, – кивнула упрямая, щурясь и намеренно коверкая имя, чтобы на родном наречии маари оно звучало с издевкой. – Он привел меня и сказал: того лечи. Я посмотрела: большой, толстый, старый… рыжий как лев и совсем страшный.

– Это я? – поразился Кортэ, закидывая руку под затылок, чтобы приподнять голову и лучше видеть Аше. – Рыжий лев, старый? Толстый?

– Я глупая, – еще раз, без малейшей виноватости в голосе, повторила Аше и рассмеялась. – Я сказала: второго буду лечить, молодого. Есть долг, но есть душа, страшному льву как стану отдавать дыхание? Не справлюсь… Львы – они такие…

Аше повела бровью, согнала с лица улыбку и осторожно погладила кончиками пальцев щеку нэрриха.

– Совсем другое лицо. Бледное. Совсем другое тело. Второй привычнее, на людей берега похож. Молодой. Вы – нет. Я думала: не вернетесь, не смогу отдать и принять дыхание, вы чужой. Долг есть, но тут холодно. – Аше тронула кожу у собственных ключиц. – Глупая. Вдохнула, теперь знаю. Второй чужой. Все чужие! Я ваша собственная, совсем. Одно дыхание, так редко получается. Когда вы птица, я змея, когда я птица – вы змей… Разные, но не чужие. Хорошо. Совсем хорошо.

Она уткнулась лицом в плечо нэрриха и замолчала. Кортэ перестал хмуриться, пытаясь понять: как же это получилось, что его сочли старым и страшным? Ему, оказывается, с первого взгляда предпочли Виона, бестолкового слабака, едва получившего сомнительное право назваться учеником. В душе шевельнулась мстительная злоба, попробовала нашептать: а зачем, собственно, тратить силы и возвращать говнюка? Кто такой Вион, в конце концов, чтобы из-за него снова лезть в бой с тварью, родственной самой тьме под корнями скального основания Башни? Вион в случившемся в первую голову виноват, возжелал даром хапнуть власть, безрассудно и жадно потянулся – и попал в ловушку. Поделом!

– Как же хорошо, черт побери, что в наречии маари нет возможности сказать «бы», – буркнул Кортэ, придирчиво выбирая из множества цветков в волосах Аше самый красивый. – Спросил бы точно: ты и с ним бы легла и дышала, и все прочее… Черт, я старый урод, я ревнивый сукин лев, к тому еще и лысый… почти. Толстый. Меня любят, а мне надо знать, что было бы, если бы… – Нэрриха перестал шипеть, ощутив, как Аше вслушивается и испуганно замирает, не дыша. Наугад выбрал-таки цветок. Сунул женщине за ухо. – Ты умеешь танцевать?

– Вы сердиты?

– Моя ящерка умная, красивая и к тому же говорит то, что думает, я не могу сердиться. Но я не умею танцевать. Совсем, и это меня крепко злит.

Кортэ вздохнул, сел, взглядом поискал вещи, и Аше словно ветром сдуло – побежала собирать разбросанное, встряхивать и раскладывать на краю широченной кровати. Возилась с непривычными одеждами она суетливо и как-то неловко, было заметно: называть сына ветра «старым львом» ей было нелегко. Привычка говорить правду и нежелание портить отношения боролись упрямо, как птица и змея из легенды сотворения мира. Женщина слепо, на ощупь, находила непривычные украшения и нанизывала на руки. Волосы закрывали лицо, и Кортэ пришлось перебраться на край кровати и поймать Аше за руку, чтобы прекратить суету, усадить и убедиться: на ресницах висят крупные слезинки.

– Подумаешь, старый, – подмигнул сын тумана. – Зато умею спускать шкуры лучше всех.

– Великий воин, – осторожно улыбнулась Аше и чуть увереннее прижалась к плечу. – Одно дыхание уже есть, у нас двух – одно. Даже не великий, даже не воин – все равно хорошо. У второго маска показалась красивее. Только маска.

Кортэ недоуменно хмыкнул, натянул штаны и босиком прошел к тусклому зеркалу. Оно крепилось в неподъемной, толстенной серебряной раме с четырьмя звериными лапами, украшенной множеством драгоценных камней. Лапы надежно, широко упирались в пол: такие рамы были обычными лет сто назад, когда тайна зеркал хранилась в памяти немногих избранных, а торговля этим товаром приносила сказочную прибыль. Сын тумана о ценах и тайне знал лучше многих: сам выслеживал хитрецов-торговцев, сам сманивал стеклодувов и алхимиков и сам же резал горло наемнику, присланному травить мастеров. Не зеркала создали основу нынешнего богатства Кортэ, однако же то дельце было занятное и златоносное.

Улыбаясь мимолетным воспоминаниям, сын тумана заглянул в зеркало – и замер. Аше не солгала. Тот, кого она увидела два дня назад, был стар и страшен. Короткая встреча с тварью обошлась куда дороже, чем до сих пор казалось. Но Иларио промолчал, да и Абу не упомянул о переменах во внешности друга. Зато – и это должно было насторожить – оба ни словом не обмолвились о Вионе и о том, надо ли спасать его спешно.

– Они думали, я чувствую себя ровно так, как выгляжу, – рассердился Кортэ, с отвращением трогая борозды морщин на лбу и крупные складки у губ. Покрутился, хмыкнул. – Но я не толстый.

– Широкий, – согласилась Аше.

– Лицо не мое, шея более-менее, дальше совсем я, прежний, – сделал вывод сын тумана. – Ладно, я старый лев. Мне годится. Лев же, а не крыса… И эти, в городе, меня сразу узнали!

От последней идеи Кортэ пришел в наилучшее настроение, рассмеялся, хлопнул себя ладонями по бокам и отвернулся от зеркала, уже не испытывая к отражению ни отвращения, ни даже горького раздражения.

– Лев, – подтвердила Аше, заглядывая в лицо снизу вверх.

– Сними побрякушки, – посоветовал сын тумана, помогая избавиться от браслетов. – Ведь вижу, не по сердцу они тебе. Идем, куплю острое копье. Что еще важно для женщины маари?

– Гребень из кости, весь с узором, – осторожно попросила Аше. – Большую ярко крашенную ткань, теплую и мягкую. Длинный нож. – Она смутилась и погладила по руке, выпрашивая самое заветное. – И соль. Много, хорошо даже – вот столько. Вкусно.

Сын тумана расхохотался, глядя в скупо сведенную щепотью ладошку. Поцеловал смуглое запястье, окончательно теряя интерес к груде украшений. Сел на мраморный пол, солидно пообещал добыть все, что требуется.

Солнце быстро взбиралось по круче небесной горы, розово-золотое полотнище рассветного ковра отползало к окну, выгорало и обесцвечивалось. День готовился отпихнуть ленивое утро в тень и одним движением стряхнуть с небосвода случайные клочки тумана, до прихода большой жары вздумавшие поиграть в облака.

– Аше, давай вернемся к важному. Можно спасти Виона? Второго нэрриха… Черт, все слова не те. Сына ветра – младшего, вот так верно, да?

– Не знаю, – упрямо отвернулась к окну женщина. – Совсем не знаю!

– Поживи в городе хоть год, а потом ври, вдруг да научишься, – посочувствовал Кортэ. – Я понял. Можно, но трудно. Время у нас есть или надо спешить?

– Апу сказал: лечи этого. О кричал и был очень злой, слабые хуже сильных, – пожаловалась Аше, тронула кончиками пальцев щеку.

– Стукнул?

– Сказал, я вещь, – надулась Аше. – Потом сказал: лечи старшего. Долг. Знал, что сказать… Старшего – долг, он прав. Такие, – Аше раскрыла ладони вправо и влево, затем повернулась и повторила жест, определив последовательно и точно все четыре стороны света, – могут спасти младших.

– Да, Абу умеет врать, как никто иной, – кивнул Кортэ, впадая в задумчивость. Раскрыл ладонь, подставил родному ветру, и тот отозвался, явился гладить кудри Аше. – Вот мой ветер, ящерка. Он северо-западный. А вот тот, западный – ветер Виона. Значит, он старший по вашему счету? Абу знал…

Женщина медленно села, испуганно глянула на сына тумана, глаза её были широко распахнуты и бездонно темны. Аше с трудом отвернулась к ветру, подставляя лицо и шепча торопливо, монотонно, глотая окончания слов и задыхаясь, когда воздух в легких заканчивался. Она судорожно кашляла, как утопающий – и снова шептала на выдохе, слепо глядя на северо-запад и не замечая ничего вокруг. Кортэ порылся на кровати, выбрал самую плотную ткань и укутал Аше с головы до пят, не мешая страдать, раскачиваться и всхлипывать.

– Не старший? Не правда? Люди берега всегда лгут, у них нет мужества, их оружие – змеиный язык. Я дышу для своего льва, я предала долг, старший умирает. Я глупая…

Она шептала и шептала, слезы катились по щекам, драгоценными жемчужинами скользили по смуглой шее. Кортэ смотрел и с мрачным удовольствием думал: по милости хитрющего Абу все это наблюдает именно он. И так – правильно, только так! Потому что «бы» – та еще гадость мертвого и сложного языка лжи! Стал бы Вион спасать учителя, зная страх междумирья? Была бы ящерка счастлива с учеником? Неужели она отдала бы ему столько же, если бы…

– Черт, как плохо не быть диким, простым и даже тупым, – посетовал Кортэ. Вслушался в звуки вне зала и негромко бросил: – Стоять! Сам выйду в коридор, ждите.

Аше все шептала, не в силах принять невольное свое предательство долга маари, суть которого пока оставалась для Кортэ таинственной. Сын тумана надел перевязь с оружием и тихонько покинул спальню, давая Аше возможность наедине с собой разобраться во всем или хотя бы просто поплакать.

В коридоре ждали два служителя в багряном. Оба подчеркнуто вежливо поклонились Кортэ и плавными единообразными жестами предложили следовать к лестнице. Рослые, без знака принадлежности к какому-то ордену, но смутно знакомые: вроде бы похожие невыразительно-спокойные лица мелькали за спиной патора, в его малой свите.

Сам патор расположился в светлом зале первого яруса, в глубоком кресле возле окна, рядом с инкрустированным костью и каменьями массивным низким столиком. На широком блюде горой золотисто-зеленого сияния громоздился виноград, налитый солнечным светом. Факундо задумчиво отщипывал по ягоде и неторопливо жевал, не выплевывая косточек.

Кортэ прошел через зал, тяжело вздохнул, поклонился высшему служителю Эндэры и Тагезы, почти святому согласно догмам Башни и уж точно, без всяких догм – весьма умному. А может, даже мудрому. Патор, не отвлекаясь от винограда, протянул для поцелуя перстень и указал на кресло по другую сторону от столика.

– Иларио поведал мне, что тварь потрепала тебя, но ты проявил стойкость, достойную последователя ордена Постигающих свет… – Факундо глянул на нэрриха прямо и снова занялся виноградом. – Он не преуменьшил тяжести борьбы. Однако же я не намерен решать тут вопрос святости и греха, а равно благодарности или награды. Тварь по-прежнему сильна и даже… ужасна. Я выслушал посла Алькема, я снизошел до общения с кебшами и испросил доступ ко всем книгам королевской библиотеки… Мои люди искали неустанно, без сна, но это лишь укрепило в убеждении: чем бы оно ни было, брат Кортэ, кроме тебя никому не изгнать это. Мы пробовали, читали должное… – Патор глянул на нэрриха. – Ты хотя бы свободен он влияния твари? Ты вздумал штурмом взять дворец, более похожий на замок, и преуспел. Коннерди, скажем так, сочли тебя худшим злом мира. Никто не думал, что одному нэрриха по силам учинить столь изрядный ущерб. Но ты никого не убил, и я не внял их ложным доносам.

– Значит, эта дрянь не сгинет сама.

– Вчера служители ордена Скорбящих душ еще могли находиться у стен склепа, – нехотя выговорил патор, рассматривая на свет крупную ягоду. – Они опытны и искусны в изгнании тьмы, подтачивающей души слабых. Но их усердия мало. Сегодня всякий, кто пробует коснуться камней склепа, впадает в оцепенение. Обряд позволяет очистить его рассудок и, вероятно, уничтожает червоточину в душе… Но я дал совет до поры держать пострадавших в нижних подвалах. – Патор бросил виноградину и откинулся в глубину кресла. – Иларио исключительно верен Башне, два года назад он мечтал о праве стать карающим орудием веры, он намеревался уничтожить ересь без пощады и слышать не желал об идеях сосуществования. Его фанатизм настораживал меня, не скрою, а также приводил в восторг патора Паоло… что пугало меня куда более. Иларио мог бы получить немалую власть уже теперь, но предпочел место библиотекаря и грех винопития, отягощенный иными слабостями, делающими его похожим на… человека.

Корте кивнул и улыбнулся. Братом библиотекарем нельзя не восхищаться. Сам патор знает по имени и в лицо, шутка ли! Понять бы еще, зачем вдруг упомянул и что хотел сказать этим? Кортэ приподнял бровь, демонстрируя свое бессилие рассмотреть суть намека.

– Твоя женщина… – продолжил патор. – Иларио таким безразличным голосом назвал её «дикаркой с юга», что я насторожился. Проверил все, поприжал южного молчуна-посла, знающего более, чем подобает. Она маари, несомненно. Не только в библиотеке Алькема и памяти Оллэ есть намеки на суть дара дикарей. Она важна Башне и одновременно дорога тебе… – Патор потянулся за ягодой, искоса глянул на Кортэ и снова утонул в тени. – Я поучаствую в заговоре молчания. Более того, получив от тебя словестное подтверждение догадок, я сразу дам ход оглашению указа, объявляющего её новой королевской плясуньей. Изабелла уже подписала.

Патор шевельнул пальцами, от дальних дверей беззвучно примчался рослый воин в багряной рясе, склонился на колени и протянул лист. Кортэ просмотрел и вернул. Поморщился, критически изучил виноград, подцепил самую крупную гроздь, поднял повыше и принялся объедать с ветки, жадно вгрызаясь и позволяя соку течь по подбородку.

– Надеешься сойти за дикого и глупого? – поинтересовался патор. – Даже за глухого? Занятное ты существо. Всегда хватаешь самый жирный кус и жрешь в три горла, а только вся твоя жадность – не более чем маска.

– Не будем о масках, – попросил Кортэ. Бросил пожеванную гроздь, облизнулся и сел прямее. – Вы позволите Аше жить спокойно и даже обеспечите защитой. Полагаю, услуга встанет мне дороговато?

– Сегодня последний день, когда можно извести тварь без больших жертв среди людей, это подтвердил всезнайка Абу, то же самое мы вычитали в книгах самых разных сортов ереси или веры, – патор сложил руки на животе и сплел пальцы. – Не знаю, во что тебе обойдется борьба. Мне безразлично, ты не человек, а я отвечаю за души смертных, пусть с твоей точки зрения подобное разделение условно и даже греховно… Или до заката все решится, или ей не жить. Для каждого есть узда и хлыст, скажу предельно прямо: я использую то и другое, чтобы ты направился, куда мне надобно, и поспешил. Иларио, дикарка, твой приятель Энрике, его жена и сын – я знаю их всех.

– А не злить и воззвать к моей вере – разве не надежнее? – поморщился Кортэ.

– Я хочу, чтобы ты занялся делом с тем же рвением, с каким без приглашения жрал мой виноград, брат Кортэ, – сухо улыбнулся патор. – Цену я назвал. К вере воззовет Иларио. Мне ли не знать, что ты еретик и почитаешь друзей более, чем умозрительные идеи. Ноттэ был ровно таков, ты его ученик.

– Достойный? – ревниво уточнил Кортэ.

– Вполне, – патор позволил себе улыбнуться мягче и свершил знак замкового камня. – Благословляю тебя, брат Кортэ.

Высший служитель поднялся из кресла, кряхтя и растирая спину. Багряные мигом оказались рядом, почтительно подали резной посох с серебряной рукоятью, поддержали под локоть. Кортэ хмыкнул, изучая хватку морщинистой руки, и остался доволен.

– Об оплате, – сказал он в спину патору и тот остановился, нехотя и медленно обернулся. – Не могу не торговаться, таков уж есть. Каюсь.

– Отпускаю грех, – по-прежнему мягко согласился патор.

– Черный Убальдо. Его не причислили к святым?

– Еще одно подтверждение меры ереси в вере твоей, – посетовал патор. – Знаю эту историю. Барон по рождению, разбойник по образу жизни и грешник по убеждениям, замаранный в крови сверх всякой меры. Ты не мог не заметить… такого редкого зверя. Но Башня изучит все обстоятельства и, кто знает, Бог милостив к заблудшим чадам своим.

Патор отвернулся и зашагал несколько быстрее прежнего, Кортэ заподозрил, что неглупый от природы служитель сполна осознал: исключить новый торг позволяет лишь дверь, плотно закрытая за его спиной. Нэрриха мстительно прокашлялся, патор с выражением помянул Мастера и сжал рукоять посоха. Сыну тумана стало занятно: насколько длинный клинок скрывает очередная безобидная на вид палка в руке Факундо, такого мирного по первому впечатлению?

– Вы знаете меня до самого темного дна моей души, – вздохнул Кортэ. – Если плата с вашей стороны не будет внесена, я черт-те откуда вернусь и стребую. Я тоже знаю, что кому дорого и где это искать.

Багряные стражи наконец-то утратили остатки показного безразличия и потянулись щупать рукояти оружия, скалясь псами и всерьез зверея, едва допуская саму возможность происходящего: высшему служителю угрожают, а он – молча терпит! Патор негромко рассмеялся, закивал и продолжил движение.

Сын тумана сорвался с места, в несколько прыжков одолел лестницу, пронесся по коридору и распахнул дверь спальни. Сквозь зубы выдохнул, сползая по стене и ощущая, как из груди вынимают острый нож страха: Аше уже и выплакалась, и успокоилась, и не стала делать с собою ничего худшего, непоправимого.

– Я боялся, что ты тут… – Кортэ махнул рукой и не стал договаривать.

– Умереть просто, но так вину не искупить, – женщина подошла и села рядом, держа спину прямо и поправляя складки платья, наверняка непривычного и неудобного для неё. – Ты не старший сын Вей. Ты не лепесток заката, как сказал мне лжец Апу. Мой лев – потомок двух старших ветров, заката и стужи, так?

– Двух. Заката, – указал рукой Кортэ, отчего-то довольный обращением на «ты», повернулся и отчетливо махнул на север, – и стужи. Именно так.

– Я тебе вещь или жена? – куда тише спросила Аше.

– Жена, – кивнул сын тумана.

– Тогда промолчу в одном и не стану скрывать иное, я решила, – Аше скользнула под руку и прижалась к боку. – Ты хочешь вернуть старшего. Это трудно, но совпадает с моим долгом. Я… – она прижалась плотнее. – Я помогу и… дышать для него стану, но только дышать! Только. Если этого не хватит, я не исполню долг маари и не вернусь домой, но я исполню долг жены.

– Вот что значит вовремя сходить на площадь и постоять в тени памятника Ревнителю, – скороговоркой выдохнул Кортэ, вполне довольный сказанным. – У меня есть верная жена, черт-те что творится в мире!

– Слушай. Это тайна, она важная. Мы, маари, прогневили Бога и прокляты, это вина посвященной, как я. Страшная вина. Очень давно, мы не знаем счета жизней, увядших с той поры, пришел великий вождь и сказал: вы будете моим народом. Я сильный, я не стану учить язык и выпытывать тайны, я и другим не позволю. Но дайте мне жену, так скрепим договор.

Кортэ кивнул, с интересом сознавая, что ему опять рассказывают историю о короле королей, существе легендарном и даже, может быть, достойном внимания. Аше продолжала рассказ: как помнят маари, а их умению хранить прошлое неискаженным Кортэ уже привык доверять, вождь древности однажды встретил противника, в значительной мере созданного его же навязчивой мечтой подмять под себя весь мир. Король покинул обжитые земли, поскольку тварь – а Кортэ мысленно назвал противника именно так – была опасна для людей, даже еще не победившая. Любящая жена нарушила многие древние запреты, провела его в пещеру обрядов и обманом сделала то, что стало проклятием для маари.

– Она выпила его дыхание, до донышка, – грустно сказала Аше. – И ушла во тьму с теми, кто служил ей, как жене короля, и сгинула. Тварь погналась за ней и тоже сгинула. Вождь остался в нашем народе. Мы не могли прогнать его, он и так лишился всего. Даже памяти. Он долго жил. Как все вы – очень долго. Был сильный воин, охотился на львов. Не надевал маску даже в праздник и ночами, во сне, звал её по имени. Потом он иссяк. С тех пор у нас рождается мало детей, наши старики сильно болеют, а наши сны мрачны. Ночью наши души, как добычу, рвут голодные звери боли и тьмы. И никогда не приходят к нам старшие – дети ветра. Никогда.

– Чем плохо то, что мой ветер иной?

– Сначала было дыхание, – повторила Аше слова, с которых начала рассказ рано утром. – Четыре лепестка у цветка Вей. В них – всё, оттуда раскрылся мир со всеми стеклами и дуновениями, сам свет пролился оттуда. В складке двух любых лепестков – только часть. Не все.

– Но я могу снять шкуру с врага?

– Не знаю, совсем не знаю, – пожаловалась Аше. Всхлипнула и ткнулась лицом в рубаху. – Я не хочу делать то, что мой долг.

– Я тоже долгов поднабрал с утра, – хмыкнул Кортэ. – Не рад, не хочу, но мы идем на большую охоту, и мы спешим.

– Да, – тихо согласилась Аше. – Надо до заката. Знаю.

По коридору и далее по лестнице Кортэ свое сокровище нес, уговаривая все же надеть башмаки и заинтересованно рассматривая некрупные стопы со смешно растопыренными гибкими длинными пальчиками, никогда не знавшими плена обуви. Увы, город совсем не похож на все, к чему привыкла женщина, в городе даже грязь – иная. Грязная! Особенно на узких улочках окраин.

В большом зале беззвучно двигались багряные и черные, судя по тусклости одежд – лишь сэрвэды, не служители. Двое ждали у дверей, оба поклонились нэрриха, предложили карету. Кортэ молча кивнул и покинул замок, так яростно и весело захваченный ночью и оставляемый теперь без радости… На подушках переднего дивана сидел Иларио, упрямо смотрел в пол, покусывая губу, – то есть выказывал признаки несвойственной для себя виноватости.

– Едем в лавку, за солью, – приказал Кортэ. С интересом изучил складочку удивления меж бровей друга. – Бумага и перо есть? Ага, хорошо. Пишу: на время моего отсутствия, если таковое приключится, оставляю брата Иларио распорядителем имущества и дел… Если ты, сволочь, от учета моего золота лишишься ума, выпьешь весь сидр или отравишь всех еретиков, зарежу медленно и похороню по обычаю юга… или хуже, кебшей приглашу отпевать тебя. Как понял? Ага, зеленеешь… Так, далее: моей жене выделяю все доходы от «Курчавого хмеля», особняк и земли в долине Сантэрии.

– Ты что… что говоришь? – белыми губами прошептал Иларио.

– Умирать я не намерен, но предусмотрительность обязательна при моих-то запасах золота, знаешь ли. Давно следовало составить бумагу, – Кортэ размашисто расписался, приложил порезанный палец и подул на лист, ускоряя сушку. – Иларио, я не вернусь в обитель. Я женился.

– Сочувствую, – криво улыбнулся служитель, адресуя слова не нэрриха, а исключительно Аше. Нагнулся, поднял на диван мешок. Добыл длинный стилет в ножнах и передал Аше. – Хорошо?

– Друк. Хо-рао-шо, – старательно повторила женщина, принимая подарок. Глянула на Кортэ и добавила: – Мне надо знать, что вы умеете говорить и петь для богов, пусть и на мертвом языке. Мне не важно понять слова, я выслушаю и посмотрю, сразу скажу: полезно или нет.

– Аше хочет послушать служителей, изгоняющих зло и…

– Все уже на месте, – поморщился Иларио. – Наши, гниды кебши, а еще восторженная шваль с ковриками, что денно и нощно таскается за Абу и ноет о его святости. Цыган, и тех братья добыли. Кого еще ей надо?

– Плясунью хоть одну, вроде Зоэ, – от себя добавил Кортэ.

– Вроде Зоэ? Ага, и парочку ангелов прямиком от Мастера, – разозлился Иларио.

На ходу выпрыгнул из кареты, разобрав смену темпа ударов копыт. Хлопнул дверцей, сочно кого-то выругал. Кортэ не стал поднимать шторку и следить за приятелем, угадывая, что именно его отвлекло. В пухлом брюхе мешка даже после извлечения ножа что-то таинственно поскрипывало и позвякивало. Сын тумана запустил руку в холщовую утробу, хмыкнул и добыл башмаки. Женские, без длинных загнутых носов и иных нелепых украшений, так ценимых знатными доньями, тайно мечтающими затмить саму королеву. Как будто умницу Изабеллу можно превзойти. Кортэ тихонько рассмеялся и мысленно добавил: как будто её, такую кроткую и набожную под настроение, допустимо злить… Аше повертела обувь в руках, приложила подошвой к стопе и решительно замотала головой, отказываясь даже примерять. Пришлось снова шарить в отощавшем брюхе мешка, выуживая добытые предусмотрительным Иларио толстые кожаные подошвы с ремешками: такие носит народ победнее.

Аше отобрала мешок и решительно вытряхнула его весь. Взвизгнула, вцепилась в длинное полотнище шерстяной ткани, узорной, многоцветной, украшенной вышивкой и мелкими деревянными бусинками.

– Хороший друк! – снова похвалила она Иларио, не желая расставаться с добычей.

Нащупала под тканью черный бок ларца – того самого, с договорами кебшей, Кортэ сразу его распознал и поежился. Аше откинула крышку, презрительно фыркнула, рассматривая ленту на невскрытом договоре.

– Наше письмо, украденное и убитое ложью. Я тебе сказала сразу, трусы пишут не кровью, а обманом, – обозлилась маари. Пальцем провела над лентой. – Много ошибок. Мало силы. Тут и тут прорехи. – Она ловко вспорола кончиком ножа нитки в нескольких местах, и завязка рассыпалась лохмотьями. – Вся сила ушла. Хочешь, разорви. Этим думали удержать моего могучего льва? Они глупые!

Маари сама порвала бумагу, глянула на Кортэ, хищно сощурилась и рванула лист снова. Бросила на пол кареты. Повела пальцами над вторым, чуть помрачнела.

– Хорошо, не трогали. Не жгли. Слабое письмо, но позже много добавлено. Не людьми. Пусть лежит. Это будет мое, хорошо?

Кортэ безразлично хмыкнул, и, поскольку маари ждала более отчетливых подтверждений, добыл из кармана обрывок бумаги, оцарапал себе руку и написал второе распоряжение за день: числить собственностью женщины маари листок с договором кебшей, подписанный Вионом, поскольку это важно для изгнания твари.

Библиотекарь распахнул дверцу и, пойманный Кортэ под локоть, впрыгнул в карету на ходу. Передал Аше серебряный кувшинчик, пузатый, плотно заткнутый пробкой, оплетенный добротными кожаными ремешками и снабженный длинной петлей. Женщина кивнула, схватила, осторожно открыла – и опять завизжала… Кортэ ощутил приступ беспричинной злости и нахмурился, крепко подозревая себя в готовности ревновать ящерку ко всем на свете.

– Соль, – восхищалась Аше, слюнявя палец и макая в кувшинчик, облизывая и снова макая. – Много. Хорошо.

– Теперь к склепу, сразу и без остановок, – морщась от собственной категоричности, выговорил Иларио, влепил кулак в переднюю стенку кареты и заорал на кучера. – Эй, ты не сдох? Почему тащимся, как будто патор выделил нам кляч?

– Значит, дело плохо, – глубокомысленно предположил Кортэ.

– Эта дрянь сильна. Все, что мы умеем, бесполезно, – признал Иларио. Виновато ссутулился и снова уставился в пол. – Мы даже дозволили Абу и его людям танцевать это их еретическое, ну, ты знаешь: у них есть особый орден. Посвященные их – вроде плясуний, верят в ветер и кружатся без конца, испрашивая благодать высших сил. В чумном городе, как ты рассказывал, помогло.

– Как же, было дело! Там справился Оллэ, – отчасти согласился Кортэ. – Они разве что чуток помогли, а вот Факундо был хорош, он сделал должное.

– Я на рассвете добыл из подвала кебшей, приволок к склепу. Они как увидели… В общем, не того они желали. Не ту тварь от корней Башни тянули, надеясь заполучить силу.

Аше перестала жадно поглощать соль, старательно уплотнила пробку, повесила кувшинчик на шею, облизнулась в последний раз и дернула сына тумана за руку.

– Пусть говорит, – важно велела женщина. – Камни там темные?

Иларио выслушал перевод, кивнул, выудил из крепления у стенки кувшин с разбавленным вином и вежливо, с поклоном, передал Аше. Пока она пила, подробно рассказал, как меняли цвет камни склепа. Затем женщина потребовала рассказать о поведении ветра, о тучах, о траве, о снах и настроении людей, побывавших близ опасного места. Некоторые вопросы было трудно понять самому Кортэ, иные едва разбирал по переводу Иларио. Ответы он порой не мог дать: на явления, важные для маари, никто не обращал внимания, сочтя их мелочью или случайностью.

– Цветы завяли вчера, – в пятый раз уточнила Аше. – Столько локтей от камня?

Она растопырила руку и махнула дважды. Иларио начал отвечать, радуясь тому, что хотя бы эта «мелочь» ему известна точно. Сам заинтересовался, опросил людей, проверил дважды. Сначала, еще в первый день, сник мох в стыках камней. Затем рыжий, как самородное золото, лишайник утратил яркость, будто оказался подделкой… Наконец, вчера до заката облетели мелкие пушистые шарики семян, ранней осенью украшающие всякую жухлую кочку. Утром роса на луг не легла, туман обошел холм стороной, а трава сделалась ломкой и серой. И не на пять локтей, увы… Последний раз, когда сам Иларио видел склеп, круг седины расплылся локтей на двадцать.

Аше слушала внимательно, и лицо её становилось все спокойнее и сосредоточеннее. Разобрав сравнение с сединой, женщина, с ногами забравшись на подушки, откупорила кувшинчик и снова принялась лизать соль. Почему-то именно это желание отведать вкусного – будто напоследок – царапнуло душу Кортэ коготком большого страха.

– Аше, ты должна рассказать мне все, – строго велел сын тумана.

– Ты будешь сидеть в доме, – женщина жестом обвела подушки кареты. – Ты не выйдешь. Простое дело, быстрое.

– Повторяю: поживи год в городе, и тогда ври, – разозлился сын тумана. – Сейчас я прикажу Иларио, и он отвезет тебя к Абу. Сиди в четырех стенах. Я сам справлюсь. Простое дело, быстрое.

Аше молча доела соль – сыну тумана в голову не приходило прежде, что человек может с удовольствием вкушать её без иной пищи. Но спорить и запрещать казалось глупым: разве сейчас это – важно? Женщина устроила опустевший кувшинчик в ладонях Иларио, примерилась и ножом и разрезала себе руку, проследила, как кровь стекает в емкость. Выждала, зажала рану пальцем. Покосилась на Кортэ, прочла в его взгляде готовность исполнить угрозу и отослать куда угодно – но подальше от беды.

– Правду скажу, не прогоняй. Распустился цветок Вей, он тонкий, самый легкий в мире. Так и пошло: дуновение, свет, сок жизни… Потом много иного. Долго рассказывать. Чем дальше от Вэй, тем тяжелее, толще, темнее. Поу скрыт под камнями, он родня змею, он из тех, кто очень тяжел, очень. Ему трудно удержаться в нашем мире.

– Так наш враг… какой-то Поу?

– Змей, да. Поу против закона вполз сюда, теперь он прогибает мир, трещины скоро пойдут. Плохо. Поу здесь должен спать и быть слабым. Только он силен. Он, думаю, тот самый, древний враг маари. Его вдохнула жена вождя и утащила вниз, себя не пожалела. Но – плохо! Тогда его удалось утопить. Только он помнил путь вверх и помнил наш свет. После он копил силы на дне и ждал. Теперь опасен. Но я посвященная, я знаю, что надо сделать.

– Ты повторишь её грех, – наугад предположил Кортэ, глядя в темные глаза, наполненные до края покоем. – Ты хочешь, чтобы я жил, цена не важна. Ты хочешь заплатить одна? Хочешь обмануть всех? Вион сын ветра и мой ученик, он должен жить. Поу должен уйти окончательно и забыть путь. Это мой долг, а не долг маари. Понимаешь?

– Не понимаю, – на ресницах повисли соленые капли, боль вспыхивала в них острыми бликами. – Не понимаю!

– Решено, – вынес приговор Кортэ. – Долг общий.

Аше закрыла лицо руками и скорчилась, уткнувшись в колени и сжавшись комком. Сын тумана расправил шерстяную ткань и укутал женщину с головой, обнял за плечи, согревая и успокаивая. Пожал плечами и глянул на Иларио, терпеливо ожидающего своей очереди в разговоре.

– Она знает, что делать. Все будет хорошо.

– Мы почти добрались, – библиотекарь оживился и растянул губы в своей привычной змеиной, тонкой улыбке. – Братья Зоркие прогневили самого Факундо и он пообещал, что ни одна их жизнь и даже молитва не послужат спасению от твари, вызванной не без стараний настоятелей по крайней мере двух обителей. Сейчас минуем первый круг стражи, он из чернорясников составлен. Даже люди короля стоят ближе к склепу.

– Зрелище, – порадовался Кортэ, двигаясь к окну и наблюдая унылых служителей в черных рясах, без малейшего звука расступившихся и пропустивших карету. Все стояли без оружия. – Им запретили молиться?

– Обет молчания, – уточнил Иларио. – В остальном они свободны от всех обетов, более того: патор дозволил им не соблюдать посты, не служить в храме, не каяться и тратить на праздность и утехи все деньги, собранные именем божьим. Поскольку, и так сказано в бумагах, прежде они все перечисленное не раз совершали без дозволения…

– Интересно, – хмыкнул Кортэ. – И как они, бедолаги?

– На хлебе и воде сидят по доброй воле, за два дня похудели так, что это заметно. Ноги нищим омывают и даже помогают кебшам строить дом на месте пепелища, – с долей сочувствия в голосе ответил Иларио. – Почему-то люди ценят лишь то, что для них запретно.

– Надолго ли хватит их рвения?

– Патор вряд ли не задавал себе подобный вопрос. Так что оставь Факундо заботу о грешных душах братьев.

Кортэ одобрительно хмыкнул. Обернулся к Аше, снова сидящей теперь прямо и строго. Маари откупорила свой кувшинчик, молча вцепилась в запястье Иларио, нащупала нужное место, проколола ножом и сцедила кровь. Затем то же повторила с Кортэ.

– Друк будет у меня за спиной, я покажу, что делать, если станет нужно. Я буду у тебя за спиной, – тихо и обреченно шепнула она. – Поу силен, когда у него есть тот, кто дает тело. Сын старшего ветра очень сильный, очень легкий, лучшее тело. – Аше зло рассмеялась. – Змей и птица, да. Он высоко заполз, он думает: крылья получу! Но крылья чужие. Упадет – без боя будет побежден. Разобьется. Сгинет.

– Я не понимаю, – возмутился Кортэ. – Говори толком, что делать.

– Скажу. Одно скажу, о другом промолчу. Да.

Аше накрыла тканью себя и Кортэ, зашептала над кувшинчиком, трогая кровь, иногда слизывая каплю-две, рисуя на серебре знаки и немедленно стирая их. Звуки древнего наречия шуршали, трепетали, звенели – завораживали, подчиняя себе внимание. Кортэ наклонялся все ближе к кувшинчику, едва разбирая смысл слов и исполняя требуемое по наитию. Он снова дышал вместе с Аше, женщина вдыхала его выдох и отдавала свой. Наконец, необходимое было исполнено, маари оттолкнула сына тумана и перебросила ткань на голову Иларио, приобняла его за шею и подтянула ближе, начиная новый обряд шепота, рисования знаков и совместного дыхания.

Карета миновала второе кольцо людей, Кортэ постепенно очнулся, краем сознания отметил остановку, мелькнувшие за окном яркие плащи гвардии. Форму придумали совсем недавно, когда его величество Бертран Барсанский исполнил давнюю мечту и все же обеспечил Эндэру постоянной армией, заменив ею войско, составляемое заново каждый раз к новой заварушке из отребья, приводимого вассалами, разрозненного и по большей части дурно обученного.

Гвардия присягала короне, служба весьма щедро оплачивалась из казны, людей отбирали тщательно, не учитывая знатности, но уделяя внимание молодости, силе и готовности проявить преданность. Год назад – Кортэ знал это лучше многих, сам участвовал – Эспада прошелся даже по невольничьим рынкам побережья и внимательно изучил согнанных на берег галерных каторжан. Бродили упорные слухи, что Бертран намерен объявить поход против еретиков, и армия нужна для того, чтобы добытое у врагов веры золото не все осело в сундуках Башни. Последняя начинаний короля не одобряла, маджестик, по слухам, пребывал в холодном бешенстве. Еще бы! Эта армия чтила заветы Мастера куда менее, нежели щедрость его величества. И могла быть использована не только против еретиков…

– Как кстати явилась тварь, – поморщился Кортэ, отвлекаясь от мыслей. – Мы сами, всей страной, стали рассадником заразы чернокнижья. Чуть ранее погиб Альба… Король Галатора никогда не любил наш край, теперь погиб его посол, он оскорблен и на законных основаниях жаждет крови и взывает к мести, поскольку Турания на всех картах рисует Барсу своей провинцией. Значит, теперь Эндэра – враг и для людей, и для нэрриха. А еще и Изабелла чудом жива, травили её со знанием дела… Черт, а ведь Абу прав. Война подкралась вплотную.

– Прибыли, – негромко вымолвил Иларио, сбрасывая с головы ткань и кое-как разгибаясь. – Брат Кортэ, в душе твоей жены никак не ересь. Я шел по ступеням Башни и слышал звуки дивные. Кажется, я даже понял несколько слов… и уверовал в наш успех.

Нэрриха кивнул, втянул ноздрями затхлую тишину безветрия и спрыгнул в сухую траву, прахом распавшуюся под башмаками.

Солнце светило будто бы издали. Висело оно для этого времени дня неестественно низко и выглядело пугающе раздутым, опухшим, кроваво-алым. Седая трава, более похожая на сплошную паутину, начиналась в десяти шагах. Над ней клубилась подобная гари пелена, застила взор и мешала увидеть сам склеп. По кромке худшего замерли изваяниями багряные, и многих Кортэ узнавал, даже не заглядывая в лицо. Он сам учил их, он разделял с ними хлеб и кров, он два года без малого назывался их братом…

В стороне от седой травы в кольце охраны сидели кебши – потрепанные, едва живые после задушевных бесед с братом библиотекарем в загадочных «нижних подвалах», куда Кортэ предпочитал не заглядывать, слишком хорошо понимая, что там творится. И не желая отягощать свое мнение относительно Иларио этими подробностями его прошлого и настоящего.

Поодаль, на склоне холма, за вторым кругом багряных, опасливо переминались несколько цыганок, и каждая старалась не глядеть в серость, откуда даже сквозь безветрие сочился холодный, цепкий ужас…

В десяти шагах от края седой травы, лицом к ней, расположился на своем неизменном потрепанном коврике Абу. Он сидел, прикрыв глаза и отрешившись от бренного. За спиной посла расположились его люди, все в широких сплошных одеяниях ниже колена, чем-то похожих на рясы. «Те, кто кружится с ветром» – Кортэ знал перевод полного названия ордена последователей чужой веры, но отчего-то не мог припомнить само название на языке юга.

– Хмарь лезет в голову и все там мутит, – пожаловался сын тумана еле слышно.

– Я исправлю, – прошелестела Аше в ухо. Вцепилась в шею и добавила: – Неси меня, не могу ступить на траву. Ему нельзя знать о маари. Каждому, кто стоит на грани, лицом к Поу, я должна помочь сдерживать змея. Разворачивай их за плечи ко мне, хорошо? Этого, потом того, потом…

– По одному, – согласился Кортэ.

Он подошел к ближнему из багряных братьев, развернул его и стал смотреть, как Аше откупоривает кувшинчик, трогает пальцем остывшую уже, темную и густую кровь, рисует знак на лбу у служителя. Проводит по его векам, на миг касается ушей, губ – и жестом разрешает перейти к следующему человеку.

Кортэ завершил движение по кругу, истратив, как ему показалось, целую вечность, и исчерпав само понимание времени. С каждым шагом солнце двигалось все выше, делалось все светлее и ярче. Хмарь на седой траве, наоборот, густела и наливалась ночным зеленоватым свечением. Ветер вне кольца беды просыпался, осторожно пробовал дышать: он знал, что теперь – можно.

– Поу не слышит нас и не ощущает, пока те люди имеют силы бороться, – наконец сказала Аше, спрыгивая в траву. – Хорошие воины. Долго будут стоять. До заката, как настоящие маари.

– Я передам им твою похвалу, – пообещал Иларио, выслушав перевод. – Что дальше?

– Эти не годятся, – Аше ткнула пальцем в цыганок. – Страх вижу, слабость, согнутость. В них змей силен, внутри. Эти в тени, – указала она на кебшей и сразу повернулась к послу Алькема, наконец-то свернувшему коврик и вставшему в рост. – Апу! Слабый человек берега. Пусть покажет, что хочет делать. Его не понимаю.

Посол выслушал просьбу, подал знак одному из своих людей. Гнусавая монотонная мелодия нарушила тишину. Полноватый невысокий южанин потоптался, глядя на свои мягкие сапоги с кисточками. Словно прогуливаясь, пошел вдоль цепочки багряных, опустив руки и чуть разведя их от тела. Широкие рукава едва шевелились, лишь отмечая движение, пока Абу не зачерпнул ветер, подставляя ему ладонь, ловко округляя плечи и начиная медленное, осторожное кружение. Он двигался по-прежнему вдоль багряных – и одновременно крутился в вихре своих широких рукавов, все быстрее и быстрее.

– Хорошо, – сразу решила Аше, – но не теперь. Очень хорошо, нужно. Воины стоят, – она указала на багряных. – Когда мы закончим, пусть сразу Апу делает так. Если справится, останутся живы.

Выслушав нескончаемый речитатив молитвы, творимой последователями Башни, Аше сообщила, что такое звучание слов тоже годится, покосилась на сына тумана и поправилась: молитвы очень полезны, нужно все время продолжать. Подумав, она утвердительно кивнула, соглашаясь и на лампады с освященным маслом.

– Пусть ставят по кругу, за спинами воинов, – внес свою лепту в происходящее Кортэ, разобравший, что ящерка снова врёт, неумело и старательно. Пользы в лампадах она не нашла, зато разобрала, что её «лев» принадлежит именно к этой вере и значит, такая вера обязана дать для успеха больше, чем все иные.

– Теперь дело, – строго сказала Аше.

Седая трава, эта зримая, ползучая напасть уже касалась башмаков багряных братьев, шевелилась, трогала их – и оставляла пыльные тонкие волокна. Аше сокрушенно покачала головой. Указала в туманный сумрак, ограниченный строем багряных.

– Там нельзя вдыхать людям. Там уже нет мира, – маари огорченно покачала головой. – Поу сделал дыру. Глубоко… Земли нет. Ничего нет!

Аше дернула сына тумана за рукав и вынудила глядеть себе в глаза и не обращать внимания на траву, жутковатым узором серости ползущую по башмакам, все выше – к коленям багряных служителей. Кортэ прокашлялся и старательно перевел сказанное. Ветер, ненадолго явившийся, почти оживший после танца Абу, снова сник. В горле комком копилось удушье, уши закладывало от звука – несуществующего и все же проникающего в сознание. Низкого, вибрирующего, все более подобного реву Баса. Затхлость еще не забивала ноздри, но копилась, колыхалась где-то у самой травы. В удлинившихся черно-рыжих подпалинах предвечерья распространялись пятна мрака, их получалось заметить лишь краем глаза, но и так оставалось жутковатое чувство: словно они тоже следят за миром, рвутся в явь, и сила их постепенно прирастает.

– Там ничего нет. Но мы еще не там, пока воины стоят и держат край. Мы пройдем по краю. Я сделаю так, – Аше провела рукой по щеке нэрриха, – когда надо будет вдохнуть жизнь врага. Он ждет тебя, он явится. Он думает: моя победа, люди откупились, отдали сына ветра. Пусть думает. Ты сильнее, мой лев. Ты…

– Хорошо сказала, я сильнее и я лев, – похвалил Кортэ, не замечая более теней, не ощущая спиной взглядов и шеей – колючего холода. – А что делать Иларио?

– Ири, – повернулась к библиотекарю Аше, – дышал со мной. Он будет держать меня на краю. Рука тут, на плече. Я закричу, он сделает нужное, потому что дышал и получил знание. Он вынесет сына ветра обратно. Я одна не могу, не справлюсь. – Аше нашла взглядом Абу. – Когда все лопнет, сразу надо звать Вей. Так, так, – женщина гибко закружилась, вскинув руки. – Долго звать! Пока воины не обретут дыхание. Пока из заката не вытечет вся кровь.

Маари жестом указала – пора всем отойти и не мешать. Откупорила кувшинчик, сокрушенно вздохнула: мало крови… Испачкала палец и стала быстро рисовать знаки на лице и одежде Иларио, повторила ритуал с Кортэ. Ласковой кошкой прижалась к спине сына тумана, обвила руками шею.

– Неси меня. Нам пора в путь.

Иларио устроил руку на плече маари. Кортэ едва слышно шепнул скороговоркой «отдание почестей», свершил знак замкового камня и шагнул к кромке поля седой травы, уже опутавшей подобные статуям фигуры служителей выше коленей… «Вдохни!» – шепнула Аше и торопливо уточнила, что после нельзя дышать, совсем нельзя, допустим только один вздох по её указанию. Кортэ вдохнул, слушая и ощущая поток ветра, щекочущий нёбо.

Шаг – и все тело погрузилось в ничто, как в студеную воду. Пробило последнюю преграду схожести с обычным, и сын тумана впервые за все жизни и смерти очутился во плоти там, куда нэрриха являются лишь пузырьками воздуха, танцующими в восходящем потоке…

Пустота не ужаснула и не потрясла, более того: она сегодня оказалась не пуста. Спина по-прежнему ощущала тепло надежно прильнувшей Аше. Её волосы щекотали плечи, извивались живыми змеями, словно тут, в неведомом, они обрели новый смысл и особенную силу. Поверхность – родной мир – колыхалась бликами закатного сияния совсем рядом. Не было в душе ни капли страха. Только интерес. Кортэ изучал то, что никто, вероятно, до него не мог видеть глазами – и улыбался…

Зрение исправно вершило свой обман, удобный, подменяющий непостижимое – привычным. В тусклой глубине, оплетенный серыми водорослями, дрейфовал Вион. Бездыханное тело, расслабленное, полуоткрытый рот, растопыренные пальцы, зеленоватая кожа, облепленная лентами мха, ряской. Бельма глаз пялятся в никуда, в собственную макушку – изнутри.

Поу был виден как змея, скрученная тугой пружиной. Хотя сперва он показался Кортэ всего лишь водорослью, потому что обвивал тело жертвы много раз. В поведении Поу – сообразил Кортэ – крылся злой умысел: он все туже затягивал верхнюю петлю своего змеиного тела на шее Виона. Душил. Угрожал при этом не этой своей жертве, но именно Кортэ, тому, кого змей однажды упустил и теперь жаждал заполучить сильнее прежнего.

Дыры бездонных глаз Поу заметили гостя пустоты, впились во взгляд сына тумана, как наконечники бронебойных стрел – в доску мишени. Не вырвать…

– Ты – мой! – зарычала пустота. – Вдохни меня.

У щеки шевельнулась Аше, теперь, вне яви, особенно похожая на змею или длинную тонкую ящерицу. Теплая, она обвивала тело мужа и казалась не менее опасной, чем сам Поу. Голова маари качнулась вперед, на щеках и висках ярче вспыхнул узор чешуи, раздвоенный язык дрогнул, готовый слизнуть дыхание Поу…

И Кортэ в единый миг осознал: его почти обманули! Маари все же решила совершить всё – сама! И значит, сейчас две змеи – Поу и Аше – совьются в комок, жаля и взаимно удушая, целиком отдаваясь борьбе и все глубже погружаясь в небытие… Но прежде Аше крикнет, и тогда крадущийся позади невидимка-Иларио вцепится в шею, дернет Кортэ назад, вытащит в мир, как приказала ему коварная Аше. Именно так, конечно! Маари влила свою волю вместе со звуками древнего наречия и каплями крови. И – всё… всё станет необратимо. Свершится план наивной и коварной маари. План, гибельный для нее и спасающий мужа.

Кортэ вздрогнул. Никогда более, за все отпущенные жизни и смерти – никогда! – не получится проснуться, ощущая, как твое дыхание пьют. Не будет возможности в ответ отдать свое дыхание и слушать звон колокольчиков в знакомом смехе, чтобы затем щекоткой в ухо вползло «мой старый лев»…

Кортэ рванулся, вытянулся в струну, ощутил пустоту – не пустой, а океаном с множеством течений и взрослых, не воздухом созданных, ветров. Плоская темная голова Поу сразу оказалась рядом, каждая чешуйка видна! Для надежности сын тумана вцепился в шею змея и старательно выдавил из его пасти дыхание – если таковое еще имелось у полузадавленной твари.

В последний миг Поу, кем бы ни был и чем бы он себя ни мнил, испытал ужас.

Змей рванулся назад и вниз, пытаясь избавиться от хватки назойливой жертвы. Но Кортэ не привык отпускать добычу, если уже дотянулся до неё. Кортэ тоже знал, что такое жажда, и тоже мог представить себя змеем. Запросто. Куда сложнее хоть на миг ощутить душу – птицей…

Дыхание твари ледяным ядом влилось в горло сына тумана. Тело свела судорога, поверхность за спиной угасла, словно неведомый бог-шутник задул лампаду солнца.

Кортэ разобрал удаляющийся крик Аше, полный отчаяния. По шее – сын тумана еще помнил, что это такое – прошло нечто, отделяя удушье от свободы. Длинное тяжелое тело змеи скользнуло вниз, вдруг лишившись опоры. Оно погружалось все быстрее и быстрее, растворялось во тьме – могучей, чуждой и по-своему восхитительной…

Кортэ падал вместе с Поу. Смотрел, ничего не видя. Слушал, утратив слух. И, хотя тьма рычала, исторгая жуть, он оставался совершенно спокоен.

Нэрриха, в отличие от людей, умеют возвращаться. Особенно если есть, к кому.

Глава 9. Собачья жизнь

Ничто не позволяет так полно ощутить дыхание ветра и силу его, как плаванье в безбрежности океана. Здесь ветер зрим. Ничтожное дуновение ползет по глади вод неторопливой гусеницей, крошечными лапками морщит многоцветный шелк, выкусывая лепестки бликов, оставляя лунки теней. Уверенная рука сильного ветра мнет волны, наметает целые холмы переливчатой бирюзы или выдувает громады темного стекла, рушащегося с ревом и грохотом, бьющегося в пыль…

Ветер владеет миром, каждый миг он рисует явь, стирает только что созданный узор – и начинает свой труд заново с упрямством Кортэ, детским восторгом Альбы, внимательной задумчивостью Ноттэ или грустной взрослой мудростью Оллэ. Тучи облекают ветер в плоть и наделяют формой, свет пронизывает облака, превращая их в живые памятники величия веры и знаки остережения перед могуществом заблуждений – устремлённые ввысь белые Башни и черные провалы пропастей.

– Мир прекрасен в каждый свой миг, и надо быть воистину человеком, слабым и грешным, чтобы искать в нем несовершенства, втайне полагая себя, только себя одного, достойным несравненности, – Тэо без спешки выговаривал сложно сплетенные мысли, едва ли внятные морякам, но выслушиваемые всеми с неизменным вниманием. – Мир совершенен в сиянии полудня и мраке безлунной ночи, нет в нем отчаяния и нет безнадежности, нет бесцветности и пустоты. Сам мир – это величайшее чудо божье. Вдохни его, прикоснись, зачерпни от щедрот его – и утоли жажду.

– Вчера нахлебался, – едва слышно просипел Эспада и попробовал отвернуться, но слабость помешала, и он снова застонал, окончательно невнятно.

– Два слова подряд, – восхитилась Зоэ, двигаясь ближе и ставя на палубу кувшин с разбавленным вином. – Ему лучше.

– Он так не думает, – предположил исповедник и уцелевшей рукой подвинул кувшин к себе. – Увы мне, сей грешник упрямее меня. Первый раз встречаю подобное. Прежде я неизменно добивался искренней исповеди, разверзающей душу сперва болью, но затем и разрешением от бремени тьмы, ереси и непокоя.

– Давай я буду каяться за него, – предложила Зоэ на редкость серьезно, складывая руки на коленях и усаживаясь прямо. – Я-то знаю его.

Эспада плотнее прикрыл глаза, скрипнув зубами.

Очнулся он впервые на пятый день плаванья, несколько мгновений почти осмысленно глядел в потолок каюты – и снова провалился в небытие, чтобы лишь вчера второй раз вынырнуть из бездны, в разгар шторма, когда «вынырнуть» – было не сравнением, а жутью реальности.

Тесная каюта ворочалась и трещала всеми стенами, по щелям сочилась пена, мелкая вода темными змеями струй шевелилась на полу, то и дело заливая стены и норовя взметнуться до потолка, настоящее назначение которого – быть сверху – доказывал лишь крюк посредине, для подвешивания лампы. Зоэ мрачно и тупо исполняла свою работу – вытирала пот со лба раненого и давала ему пить по первой просьбе. Сил удивляться не было, даже страха, сжавшего сердце в первый день шторма, не осталось. Да, каюта напоминала ловушку, а бешеный шторм – злодея, возжелавшего получить выкуп. Однажды ему бросили живой еще подарок – наглухо законопаченную бочку, замкнувшую Зоэ в ледяной темнице отчаяния. И злодей, кажется, не забыл ничего, явился снова, готовый сцапать корабль целиком, чтобы смять и уничтожить. Отчего-то шторм не казался врагом. Может, из-за Ноттэ? Он – сын ветра, в нем было все, что составляет ветер… способный беззаботно играть с мотыльком – и крошить в щепки, смешивать с грязью и слизывать без следа целые прибрежные города. Всякая сила многолика. Кортэ тоже умеет быть милым, но он же пьяный или разъяренный – страшен! И Ноттэ – не зря премудрая королева опасалась расстраивать его…

– Ветер владеет миром, – сказал во время шторма Тэо, заглянув в каюту и ловко зацепившись за спинку кровати надетым на культю крюком. Улыбнулся и добавил: – Иногда ветру хватает воли владеть и собою, но это чудо приключается редко.

Тэо примотал раненого к норовящей встать боком кровати и ушел, напоследок обнадежив: в корабли дона Вико де Льера вложены деньги рыжего Кортэ, а переупрямить сына тумана едва ли способен даже отец всех ветров, потому деревянная скорлупка неизбежно осилит шторм.

Зоэ села на пол у кровати – и стала себя уговаривать. Она ничего не боится. Пустота не одолела её ни разу, ни в море, когда бочку швыряло и холодный ужас водяных струй заливал горло, ни позже, на берегу, когда незыблемые скалы жизненных устоев стали рушиться – Ноттэ сгинул, Вион предал, дедушка Чело доставил в руки врагов, а Альба… Худшее, как ни странно, помогло избыть страх.

Жертва брата – жутче шторма и мучительнее ожидания собственной гибели. Альбы нет в мире. Где-то безмерно далеко, вдали от моря и штормов, в столице, в прошлом, осталась умолкшая виуэла, упакованная в дорогу старательно, в три слоя кожи… Никому не нужная более. Где-то на галере, ни разу не посещенной самой Зоэ, но занозой гноящей память, одну на двоих с Альбой в ту страшную ночь – на галере лег со звоном на палубу эсток, выпавший из мертвой руки. И затем безразличная волна поймала тело брата, одела в саван брызг – и утащила в ночь, на дно. Никто не облегчил боли ран, не помог удержаться на поверхности и дышать ветром… Зоэ всхлипнула, забыв о шторме, сердито пнула ногой тарелку, звонко прыгающую по полу.

– Соли и так довольно, – едва слышно просипел Эспада и сник без сил.

На душе сразу посветлело: раз пробует язвить, по-своему выражая сочувствие, значит, наверняка выживет! А ведь даже исповедник Тэо, весьма опытный во врачевании, после всякого осмотра ран не желал ни словечка вымолвить о грядущем, не решался дать надежду или отнять её окончательно.

За два дня шторма, когда время текло и сочилось неровно, когда сумерки накрывали невпопад, а настоящего света не было и в полдень, дон Эппе еще несколько раз ненадолго осознавал себя, просил пить и глотал воду охотно, и заедал размоченным хлебом, скаля зубы. Он словно бы хваткой голодного пса вгрызался не в пищу – в саму жизнь.

Шторм иссяк, уполз в темное логово тучевых недр. Бирюзовое море снова безмятежно, – а Эспада вроде бы расхотел жить. Он молчит, отказывается есть и не просит воды.

– Кайся, – нехотя согласился Тэо, – я устал убеждать упрямца. Бог простит его или нет, нам не ведомо, но обряд будет соблюден. Начнем. Чадо, вершил ли ты обман вольный либо же невольный, в делах или же…

– Вершил, всех видов, – убито выдавила Зоэ. Помолчала, сопя и страдая от признания вполне по-настоящему, ведь Эспада не пожелал принять игру, затеянную ради него. И продолжила увереннее: – Н-ну, кроме нарушения верности королевской присяге прочее одолел сполна.

– Милостью божьей отпускаю сей грех, – Тэо покосился на безразлично лежащего дона Эппе. – Свершал ли ты грех блуда и…

– Сложный вопрос, – Зоэ даже почесала затылок, уши горели, затея уже не казалась игрой, но отступать было поздно, да и моряки слушали странное покаяние не без интереса. Зоэ снова ввернула спасительное словечко, помогающее верить, что сказанное принадлежит именно Эспаде. – Н-ну, я покупал заранее отпущение грехов в должном количестве. Эээ… с запасом.

Эспада застонал и попробовал хотя бы потерей сознания спастись от присутствия на нелепой исповеди… Но обморок не состоялся, даже когда тело послушалось и чуть повернулось, помогая голове качнуться, лечь щекой на палубу. В таком положении Эспада мог видеть только основание мачты и складки шерстяной ткани, брошенной на доски.

– Продолжим, – угрожающим тоном заверил Тэо, подмигивая Зоэ и ободряя её. – Грех чревоугодия.

– Постоянно, увы мне, – сразу согласилась Зоэ. – Еще винопитие, сидропитие, нюханье какого-то дыма в еретическом обществе посла Алькема, поедание жирной баранины в постные дни. Так, я подумаю… Н-у, не один ведь грешил, были со мною и иные слабые люди. И не совсем люди. Вроде, припоминаю и служителей в багряном…

– Достаточно, отпускается грех, ибо неоспоримо похвальное рвение в покаянии, – оборвал перечисление подробностей Тэо, рассеянно изучая морскую гладь и похлопывая здоровой рукой по культе, сегодня снабженной лишь подобием открытой ладони. – Грех гнева.

– Нет, вряд ли, – замотала головой Зоэ, – он обычно… То есть я обычно спокоен и даже мил, гневаются прочие, на меня. А я допекаю их, жарю в их собственной злости и протыкаю вертелом. Эээ… рапирой. Саблей?

– Сложно отпустить грех, когда нет настоящего осознания тяжести его, – еще более задумчиво выговорил Тэо.

Было очевидно, что он пытается найти иные вопросы, способные разрушить показное безразличие дона Эппе.

Зоэ прикусила губу, шмыгнула носом, покосилась на обвисшие паруса с двумя швами на свежих прорехах – шрамах минувшего шторма… Пока длился шторм, королевский пес жил, язвил и скалился, подбадривая Зоэ и старательно выкарабкиваясь из небытия, из тени смерти. В штиль, осознав себя сполна, он вдруг раздумал бороться. Молчал, не просил воды и не жаловался на избыток солнца, хотя тень от паруса уползла уже довольно далеко, на покрытой пятнами возбуждения щеке блестел лихорадочный пот.

– Гордыня? – предположил Тэо, шевеля бровями и без слов пробуя показать: давай, старайся, это толковый намек.

– Увы мне, – неуверенно промямлила Зоэ, пытаясь понять подсказку.

Мысль не угадывалась, и девушка запнулась, виновато скорчила рожицу и стала ждать новой подсказки. Тэо быстро нарисовал пальцами на культе три зубца. Смешно зашевелил бровями, без слов ругая и обвиняя в недогадливости. Тронул оберег на шее и покосился на Эспаду. Королевский пес носил не оберег, а подаренный королем медальон. Зоэ прикусила пальцы, сдерживая возглас, готовый сорваться с губ. Сама нарисовала в воздухе знак короны, те же три зубца. Тэо кивнул.

– Я жду, – с напускной мрачностью отметил он и еще раз кивнул: мол, давай, не жалей его!

– Я возомнил себя высшим, сам король меня ценил и восхищался мною, он дал мне власть вытворять в столице все, что я удумаю. Хвалил меня, эээ… – Зоэ виновато дернула плечом, показывая, что сказала все важное. Но исповедник был непоколебим и требовал стараться. Пришлось перейти к тону, более свойственному Кортэ. – Н-ну, меня сам король гладил по шерсти, а я рычал и рвал его врагов без разбора. А потом он пнул меня под брюхо, и я теперь бездомный пес, вовсе не королевский. Целый корабль хороших людей есть, они жалеют меня, увиваются вокруг, – почти кричала Зоэ, не отводя взгляда от Эспады, и сознавая, что наконец-то нащупала больное место. – Но я лежу бревном, мне тошно, я хочу снова служить хозяину, лизать ему сапоги и вилять хвостом. А еще я хочу перегрызть горло этому самому хозяину!

– Он мне не хозяин!

Эспада согнулся в судороге, пробуя приподняться и посмотреть на Зоэ, и наконец-то провалился в обморок, настоящий и весьма надежный…

– Женская мудрость сродни змеиной, – вздохнул Тэо. – Жалит внезапно и надежды на выживание не оставляет… Ты права, все до последнего слова верно. Трудно будет избыть такой груз боли.

– Я бы тоже кое-кому перегрызла горло, – всхлипнула Зоэ, склоняясь над раненым и закрывая его от солнца, протирая лоб уксусной тряпкой. – Где Ноттэ, он нужен нам! Я зову его всякий день. Где Кортэ, ведь убили его ученика? И королева… Она же умная, как могла допустить! И все… И я… И не вздумай мне отпускать грехи, я еще не унялась!

– Бывают дни, когда солнце сияет, но наши несовершенные глаза не видят света, они наполнены тенью обид и боли, – грустно согласился Тэо. – Подумай о времени, сегодня это к пользе. Время отнимает у нас право переменить сбывшееся, однако оно же дает нам надежду вступить в новый день, свободный от прежних ошибок и боли. Не танцуй сегодня, пусть ветер отдохнет от людей и их грехов.

– Не буду, – согласилась Зоэ. Виновато повела плечами и села ближе к исповеднику. – Слушай, как у тебя хватает терпения на нас?

– На вас? – с наигранным презрением хмыкнул Тэо. – Я исповедовал брата Кортэ. Поверь, вы все – скромные дуновения рядом с его бешеным штормом… Терпения хватает, но душа моя болит. За кормой мы оставили целое море бед, столица в огне, и застанем ли мы, вернувшись, прежних короля и королеву во дворце, будет ли цела Эндэра, так недавно собранная их волей из двух владений, по отдельности не способных противостоять внешним угрозам?

– Какой ты умный, – похвалила Зоэ, даже погладила багряного служителя по плечу. – Знаешь, я рада, что ты оказался на этом корабле. Может, ты научишь меня, как найти в себе настоящую боль и как её раздергать так, чтобы вытянуть из ниоткуда Ноттэ. И Альбу.

– Давай поговорим о боли, – удивленно повел бровью Тэо.

Эспада снова застонал, приходя в сознание. Видимо, он разобрал последние слова, попробовал пошевелиться и без возражений принял помощь служителя. Откинулся на скатанный из ткани валик, ловко подсунутый Зоэ под шею. Посмотрел на обоих склонившихся над ним тусклыми, гноящимися глазами. Бессильно расслабился.

– Весной, когда я был отвратительно пьян, ко мне подсел служитель в черном, – едва слышно и очень невнятно зашептал королевский пес. – Он рассказал много и отдал бумаги. Я прогнал его, хотел сжечь все, не читая…

– Грех сомнения не особенно мал и, увы, присущ всем нам в той или иной мере, – заметил Тэо. Вздохнул и добавил: – Бумага куда опаснее отравленного ножа. Я прощал отцу многое, но, едва вскрыв его ларец с личными записями, я проклял родной дом и был из него выдворен силой. До сих пор нет у меня мужества пережить тот удар, не отвращая взор рассудка и души… А смотреть надо, не жалея себя. Только так можно по-настоящему простить. И смиренно забыть… Между тем, каждый имеет право на прошлое и на тайну помыслов. Иначе Бог дозволил бы нам слышать невысказанное собеседниками. А нам и без того порой не по силам возлюбить ближнего, тем более при жизни его. Чьи тайны доставил тебе предатель Башни?

– Предатель? – оскалился Эспада, помолчал, копя силы и ожидая, пока Зоэ очередной раз протрет его вспотевший лоб. – Он был из числа главных столпов ордена Зорких, и я грешен, я свернул ему шею… Прочел бумаги, нашёл его и не удержался.

Тэо скорбно покачал головой и долго бормотал молитву, затем сидел молча, прикрыв глаза и вслушиваясь в себя. Снова принялся нараспев читать священный текст. Сокрушенно вздохнул, творя знак замкового камня. Зоэ не выдержала и толкнула служителя локтем в бок.

– Давай уже, отпускай ему всё вперед на сто лет, а то я задохнусь от нетерпения.

– Отпускай, – передразнил Тэо, сердито махнул рукой, не унялся и яростно хлопнул себя по бедру, срываясь в торопливый, рассерженный шепот: – Брат Иларио всё лето искал подлеца, умыкнувшего часть архива, тайно переданного старым королем на хранение в семью де Панга. Как я могу простить полудохлому мерзавцу то, что горло «столпу» он перерезал, а нам ни словечка не сказал? И бумаг не вернул!

– Бумаги в ларце его величества, – шепнул Эспада.

– Это называется – утешил обухом по затылку, – Тэо даже сплюнул от возмущения и зашумел, не сдерживая голоса: – Кто тебе, дураку, сказал, что он прежде читал эти записи? Кто тебе, паршивому идиоту, посоветовал тащить их, куда не надо? У него и без того с отцом в последние годы отношения были – хуже некуда! Хоть после смерти, трудами патора, оказался обретен душевный покой… Ты же, пес бешеный, укусил его больнее, чем он – пнул тебя!

Эспада ошарашенно слушал, моргая и щурясь. Зоэ сочувствовала всем, прижав руки к груди и не понимая ничего. Исповедник кое-как отдышался, снова забормотал молитву, зверски скалясь и постукивая культей по палубе. Было отчетливо видно: он бы предпочёл стучать по ребрам дона Эппе… Дотянувшись до кувшина, Тэо жадно выхлебал все содержимое, вытер губы рукавом и кивнул.

– Ладно, что сделано, того не вернуть. Отпущу я тебе и этот грех. Потом. Когда выздоровеешь. Так отпущу, что мало не покажется.

Эспада заинтересованно прикрыл веки, показывая согласие с планом. Зоэ хихикнула, осознав: королевский пес как раз теперь пробует дышать и жить, значит, он поправится. Тэо огляделся по сторонам, громко и отчетливо зло посоветовал всем морякам найти себе занятие и спастись от греха лености без помощи тяжелой руки служителя. Избавившись от избытка внимания, багряный вздохнул, сел удобнее и улыбнулся Зоэ вполне мирно.

– В юности отец Бертрана Барсанского именовался когда королем, а когда и графом. Среди пяти соседей лишь трое признавали его руку над собою… Он был тот еще грешник, хотя нам ли судить наделенных властью? Он в двадцать два года зарезал старшего брата, честно вызвав на поединок, а затем ударив в спину – лежачего. Вот только брат его имел несложное прозвище Мясник, такое зря не дают. Позже король штурмом взял замок соседей, вырезал жителей до последнего младенца и выжег постройки дотла, тем разрушив невыгодный и навязанный ему силой договор. Это – плохо? Но ведь объединил земли и смог выиграть войну, когда еретики Алькема попробовали сунуться на север, получив поддержку одного из военных вождей семьи эмира Риаффа. Что еще добавить? По слухам, король Барсы отравил вторую жену, родную мать Бертрана, чтобы сочетаться браком с дочерью того, кто поддержал его в новой войне и подтвердил его королевский титул перед маджестиком. – Тэо грустно улыбнулся. – Патор Факундо исповедует королей, подумай, легко ли ему. Что такое грех? Убить человека, напиться, пожелать чужую жену и предать друга. Может, и так. Но для короля грех – допустить ослабление страны, не оставить наследника, оказаться глупым и негодным к дворцовой жизни. Чего стоят все счета и претензии нашего славного дона Эппе, если они обращены к Бертрану – человеку? Ведь Бертран-король неподсуден, иерархия Башни не зря ставит правителя куда ближе к богу и наделяет особыми правами и некой заведомой святостью.

Зоэ молча развела руками, показывая: она ровно ничего не может возразить против сказанного. Эспада едва слышно выругался, зашипел и попробовал отвернуться: значит, исповедник прав и счета имеются.

– Рэй, пить хочешь? – пожалела раненого Зоэ, примечая землистую бледность кожи и пот, выступающий обильнее прежнего.

Эспада дернулся, отказываясь и норовя уткнуться лицом в подстилку, чтобы никого не видеть и не слушать, чтобы и самому не отвечать…

– Некий принц однажды попробовал стать королем при живом отце, – очень тихо шепнул Тэо. – Он обратился к надежному человеку, способному обучить наемников… У короля было превосходное чутье на заговоры, и, если верить его бумагам, наследник испытал страх разоблачения и сам назвал отцу людей, знающих слишком много, а затем обвинил их в ереси и измене стране. Всех, кто был указан принцем, уничтожили жестоко и быстро. Дон Эппе с самой весны пробует понять: почему он уцелел в той резне? Может, у старых королей зудит, подобно сорванной спине или давней ране, такая болячка – совесть, и они допускают за гибнущим родом право на наследника. А может, с самого начала имелся хладнокровный расчет: моему малышу требуется крепкий пес в охрану. Хотя есть и иное объяснение. Король был действительно стар, он так привык никогда не доверять истину словам и тем более бумаге, что каждая закорючка в записях – полуправда, тайнопись и просто ложь…

– Идите к чёрту, – прохрипел Эспада.

– Мы на корабле, – ровным тоном сообщил исповедник. – И тебе, и нам, некуда идти, негде прятаться от себя. Все черти мира, чадо, сидят не в трюме или же пещерах подземных, но исключительно в потемках души. Ты узнал чужую тайну, значит, вкусил яд. Но ты сохранил верность присяге… Попробуй отринуть старую боль и понять, что сейчас для тебя страшнее: то, что нет возможности отомстить или же то, что спина его величества осталась без защиты?

Глава 10. О молчании бога

Силуэт стен и башен столицы казался обугленным на фоне пылающего заката. Четверка вороных тянула карету резво, но как-то обреченно. Два коня хрипели и спотыкались, не сбавляя ход только потому, что кучер, часто и испуганно поглядывая вперед, снова и снова использовал кнут. Он опасался отстать от верхового, то и дело едва слышным шепотом проклиная и самого нелюдя, и его демонического скакуна, кроваво-красного в лучах заката: обычный давно пал бы, упряжных-то меняют за день трижды, а нескладный рыжий все так же впереди и все так же недосягаем.

Тут и там поодаль от дороги были заметны черные пузыри походных шатров. На обочине иногда появлялись дозоры, опасливо кивали верховому, то ли узнавая его, то ли бессознательно чуя в уверенности всадника – право ехать без остановок и окриков.

Когда лагерь гвардии остался позади, масло в лампаде заката иссякло, и потускневшее небо остыло до бурого тона ранней ночи. Верховой придержал коня, дал карете поравняться с собой и бросил новое указание: сворачивать к ближайшей гостерии. Кучер немедленно перевел коней на шаг, повздыхал, тихо жалуясь самому себе на бессердечие нелюдя, его немыслимую спешку и жуткое чернокнижье… а бешеный рыжий скакун уже несся прочь, словно полный день бега не утомил его ничуть! И чем объяснить это чудо, если не силами тьмы, покорными всаднику и вливаемыми в кровь его скакуна?

Оллэ – а это был, конечно, он – подставил лицо ветру, тянущему пелену стылого ночного тумана на луг с северо-запада, от близкой реки. До городских ворот рыжий Чёрт несся, не сбавляя хода. Но уж там, по обыкновению, проделал любимый трюк – уперся всеми четырьмя, норовя остановиться в единый миг и ехидно фыркая в предвкушении. Нэрриха ждал такого поведения, и вовремя бросил стремена, чтобы легко перелететь через переднюю луку седла, дважды кувыркнуться, опираясь руками – и встать, с ходу полуобняв ошарашенного стражника.

– Отпирай, я сын шторма и я, как видишь, очень спешу во дворец, – объяснил Оллэ, легонько встряхивая воина за плечи и отодвигая в сторону.

– В-вас ждут, – запинаясь, отозвался тот и подал знак отворить малую дверь. – Извольте, пожалуйста.

Черт простучал копытами под сводом городской стены и сорвался в галоп, полагая выбором седока: успеть занять место на своей спине – или отстать и тащиться пешком. Оллэ взвился в седло, хмурясь и недоумевая: за два месяца Черт так и не признал его хозяином. Да, конь подчинялся поводу и коленям, но неизменно давал понять, что это уступка, а никак не дружба.

Копыта выбивали искры – и это был единственный свет в угрюмой ночи. Копыта бросали пригоршни прыгучего стального звона в гулкие коридоры стен – и это был, кажется, единственный звук во всем затаившемся, настороженном городе. Гостерии не распахивали дверей, вываливая на мостовую пьяных, выкрашивая камни теплым тоном живого огня, наполняя воздух запахами жареного и пряного. Вальяжно гуляющая городская стража не постукивала по камням основаниями алебард, отмечая свое движение и намекая лихим людишкам: пора прятаться по щелям, чтобы разминуться к обоюдной пользе. Нищие доны не выли охрипшими котами под балконами вдовушек, выпрашивая ужин и обещая по мере сил воздать за прокорм. Состоятельные не подпрыгивали на подушках карет, в сотый раз брызгая удушающими маслами на несвежий, но весьма дорогой кружевной ворот…

Город молчал. После череды тучных и мирных лет люди привыкли к относительному покою, достатку и даже уверенности в завтрашнем дне. Пока что они утратили только последнее – уверенность. И, кажется, вместе с ней лишились слишком многого. Оллэ всем затхлым страхом города, всеми его дуновениями и дыханиями ощущал бессонницу, томительную, дрожащую зевками и стонами, всхлипами и охами… Город знал предстоящее и ждал новых времен обреченно: изменить что-либо теперь не в силах даже король и патор, если тот или иной – бывают чудеса – вдруг пожелали бы перемен.

Рыжее пламя первого живого фонаря обозначилось у дворцовой ограды, оно трепетало, как испуганно торопящееся сердце. Воины ждали гостя в доспехе, при боевом оружии вместо обычных для мирной жизни легких рапир. Оллэ спрыгнул из седла на скаку, избавив всех от наблюдения за зрелищным кувырком через опущенную конскую шею. Черт разочарованно вздохнул – и сам шагнул к конюху, вроде бы забыв о существовании седока.

– Вас ждут, – один из встречающих повторил слова стража у городской стены. Поклонился ниже и добавил куда мягче: – Прошу, следуйте за мной.

Не задавая вопросов, сын шторма миновал темный парк, по случаю зимы подрастерявший листву. Вместо аромата ночных цветов туман пропитывали иные запахи: прелый дух увядшей травы, речной тины и отсыревшего, прогорклого дыма. Сюда, почти к самому берегу южного моря, холода едва дотягивались с севера ослабленным вялым дуновением. Они не угрожали морозами, хоть и вынуждали чихать, кутаться и предпочитать крепкое подогретое вино – молодому, добытому из погреба. Камины в Атэрре – роскошь, дрова – ценность, так было всегда. Теперь, в ожидании худших времен, греться у огня позволяют себе, вероятно, лишь самые именитые, состоятельные обитатели дворца.

Провожатый указал на дверь и снова склонился, прощаясь без слов. Оллэ взбежал по знакомой лестнице, миновал продуваемую стылым сквозняком галерею, где дрожали в ознобе синеватые факелы. Кивнул слуге, предусмотрительно распахнувшему дверь – и миновал порог.

– Я отчаялась двадцать дней назад, – осторожно улыбнулась королева, раскрывая ладонь и показывая развязанный узелок. Продолжила жест в сторону кресла. – Прошу, садитесь. Примите мои пожелания здравия, если они ценны для нэрриха. И вот вдобавок объяснения: куколка Зоэ увы, покинула столицу, но прежде она по доброте души подарила мне узелок, позволяющий вас вызвать. Тогда я не поверила в действенность столь смешного средства. И теперь не верю, вы явились удивительно скоро, словно заранее знали о зове, вдобавок вы очутились здесь воистину – вовремя.

Оллэ кивнул, не спеша занять кресло и рассматривая легкую фигурку, статуэткой из темного дерева замершую на полу, у ног королевы. Живыми казались лишь глаза: огромные, бездонные, они следили за каждым движением сына шторма и вспыхивали опасными бликами сосредоточенности. Левая ладонь сидящей оплетала древко копья, правая расслабленно лежала на длинном стилете. Тонкая шерстяная рубаха и широкие штаны не стесняли движений, вышитое золотом покрывало кутало спину и подтверждало состоятельность женщины. Что обозначал нелепый кувшинчик, висящий на тонком ремешке на шее – Оллэ не смог понять. Он недоверчиво вглядывался в узор татуировки на висках, в необычное для этого берега лицо темнее бронзы, с выпуклыми полными губами. А еще – ворох волос, кажущийся излишне тяжелым для длинной гордой шеи…

– Или это настоящая маари, или я слишком долго оставался в седле и переутомился, мне чудится невесть что, – недоуменно предположил Оллэ, двигаясь к креслу. – Ваше величество, развейте мои сомнения. Откуда здесь могла взяться она —небыль даже для южного берега и края диких пустынь?

– Маари, – подтвердила Изабелла, опуская руку на плечо Аше. – Её имя Аше, она третий месяц со мной. Сперва это было лишь забавой и уступкой просьбе патора. Но после того, как она вспорола брюхо надежному, много лет состоявшему при дворе слуге, почти успевшему отравить утреннее питье своей королевы… – Изабелла поежилась, выше натянула накидку, подбитую драгоценным мехом. – Мир вздумал разбиться вдребезги, дон Оллэ. Я более не знаю, гляжу я в глаза союзников – или же мне лгут улыбки предателей. Я сомневаюсь в каждом, в том числе и в вас. В каждом, кроме Аше. Что привело вас в столицу? Моя просьба о помощи, как я уже сказала, не могла бы разыскать вас и довести до столицы так быстро.

– Меня позвал Энрике, ваша просьба застала меня в долине Сантэрии, то есть в общем-то рядом, – пояснил нэрриха, по прежнему не отводя глаз от фигуры маари. – Я спешил, как только мог, но я был обременен необходимостью везти Энрике и его жену, внезапно ставшую святой, как он это называет. Я надеялся, что война не так близко, что я успею посоветоваться с Абу. Он спорил со мной лет восемь назад о природе ветра и не только о ней… И вот я вижу лагерь армии, готовой выступить в поход, осознаю тщетность своих надежд, но встречаю маари, суть нашего спора, во дворце. Мир воистину стал непредсказуем.

– Сын ветра, сильный, взрослый, – выговорила Аше на родном наречии, упрямо хмуря брови и не сомневаясь в природе того, кто посетил королеву. – Чту вас. Но у меня есть имя – Аше. Мне дал имя мой лев, и иного я не приму.

Она гордо вскинула голову, змейки многочисленных тугих косичек, плотно уложенные в жгут на затылке, даже не вздрогнули. Оллэ попытался припомнить, а вернее расшифровать, что означает сказанное, но не успел. По коридору торопливо стучали и шуршали шаги многих ног. Аше удобнее перехватила стилет и обратила на дверь безмятежный взгляд, утративший выражение.

– Дело ограничилось одним слугой? – поинтересовался Оллэ, приметив на поясе маари драгоценную флягу с выложенным каменьями гербом Эндэры.

– Одним слугой со вспоротым брюхом, – улыбнулась королева, с гордостью глядя на маари. – Затем она всадила копье в затылок капитана стражи и проверила свежесть печени почтенного гранда Башни, когда тот явился пожелать спокойного сна его величеству.

– Его тоже – насмерть? – поразился Оллэ.

– Не знаю, – брезгливо поморщилась королева. – Без нужды я в подвалы не заглядываю… Может, печень еще не вся высохла. Это человек патора, мне хватает своих забот и своих предателей.

Дверь распахнулась, и в комнату почти вбежал король, на последних шагах постаравшийся избавиться от поспешности, недостойной титула. За его спиной тенью скользнул Вион, кивнул старшему нэрриха – и замер у стены, упорно не глядя на маари.

– Оллэ, – выдохнул король, азартно хлопнул в ладоши и упал в кресло. – Когда Вион сообщил, что мы можем рассчитывать на ваш визит, я не поверил. Я и теперь не верю.

– Лагерь гвардии у стен города, – задумчиво начал перечисление Оллэ, снова прислушался к ветру за окном, и высказывая впечатления, по большей части накопленные за время пути и уточненные при движении по городу. – Ветры шумят о большой беде. С севера по суше движется войско, оно уже пересекло границу Эндэры. Армия Тагезы идет чуть восточнее и скоро соединится с союзником. С некоторым запозданием от берегов Галатора отошли корабли, им мешает восточный ветер, он упрямо тянет флот от берега и вынуждает маневрировать. С юга, от бухт Алькема, идут на веслах галеры, они мирно миновали порт Тарон, без боя прошли маяк Танец мотылька… такое их поведение удивляет меня, как и бездействие вашего флота. Что это значит? Я опередил войну на считанные дни… Я ощущаю непокой ветров, ведь взрослые нэрриха стали союзниками ваших врагов, впервые за долгое даже по моему счету время дети ветра вмешались в дела людей совместно и осознанно. Вот в таких условиях вас интересует мой выбор. Закономерно.

– Все изложено точно, – кивнула королева.

– Где Кортэ? – нахмурился сын шторма, оглядываясь на Виона. – Я пробовал ощутить его, звал… все напрасно.

– Кортэ! Мой лев, – внезапно встроилась в разговор Аше, блеснув мгновенной улыбкой, – он вернется. Я знаю. Я жду. Только для его ветра я расплету волосы.

– Кто это сделал? – оскалился Оллэ, на миг теряя выдержку.

– Он спасал меня, – тихо и нехотя выговорил Вион. – Значит, вы вправе полагать, что именно я если не сделал это, то наверняка уж – начал. Я заключил договор с чем-то чудовищным. Те, кто был вовлечен в сделку, признались, что золото и помощь им оказывали с островов.

– Значит, я дважды прав, успев появиться при вашем дворе, – успокоился Оллэ, снова глядя на королеву и намечая на губах холодную улыбку вежливости. – Будем считать, что я сделал выбор. – Нэрриха поклонился маари и сел на пол рядом с ней. – Но пока война еще не показала зубов… Прошу, помоги. Я вдруг понадеялся, что ты справишься. Сам я не смог понять много важного и поостерегся что-либо делать наспех и сгоряча.

– Помочь. Надо идти? Далеко? – насторожилась Аше, хмурясь, с трудом разбирая значение сказанного на наречии Эндэры.

– Это у стен города, – Оллэ задумался и уточнил: – Десять полетов стрелы большого лука, а то и ближе.

– Хорошо, – маари резко обернулась к Виону и сказала на родном языке. – Вы должны оберегать вождей, двух. – Она поглядела на королеву, едва заметно улыбнулась, тронула кончиками пальцев накидку Изабеллы, Медленно, старательно выговаривая слова, добавила на наречии западной Эндэры: – Вы – вместе ждать. Я идти туда, Вион охранять тут. Вместе ждать, да?

– Какая заботливая девочка, – проворковала королева своим обычным обманчиво-милым тоном и глянула на мужа из-под полуопущенных век. – Ваше величество, ночь нам предписано провести в одних и тех же покоях.

– Я спешить, – пообещала Аше, позволяя улыбке ярче проявиться на полных губах. – Сразу назад, да. Скоро-скоро. Сефе сильный конь. Вы звать друк, Ири приходить и приводить воины. Настоящие воины!

– Моя милая ящерица, – проворковала Изабелла, гладя маари по плечу и поправляя вышитую золотом ткань на её спине. – Она заботливая. Она верует в Башню как-то по своему, но весьма успешно. Учтите, дон Оллэ, я не прощу обиды, причиненной этой девочке. Дон Кортэ объявил её своей женой, имейте уважение к его выбору.

– Кортэ? Женой? – нэрриха потряс головой, пробуя избавиться от услышанного и едва ли возможного. – Вион, ты присутствовал при этом?

– Я не имею права разговаривать без разрешения хозяйки, – ледяным тоном сообщил Воин, глядя в стену. – Я виноват во многом, но даже это не оправдывает её гнусного поведения. Я не вещь, чтобы мною помыкать!

– Вы сын ветра, вы моя вещь, да. Вы, Вион, быть здесь, охранять, – велела маари, улыбаясь Оллэ и движением, ловко скопированным у придворных дам, подавая ему руку.

Оллэ отметил: даже он едва успел проследить, как гибкая темная рука убрала стилет в поясные ножны. Маари встала и вздернула подбородок еще выше.

– Кони стоят в тепле, я знаю дорогу. – Она говорила на родном наречии, глядя на Оллэ. – Я буду много говорить, ветры услышат и узнают то, что выдыхают в них. Слова. Смысл. Сосуд понимания надо наполнить.

Не отпуская руку Оллэ, маари зашагала к дверям. Двигалась она быстро и – беззвучно, мягкие башмаки особого кроя выглядели непривычно: наверняка их шили на заказ, угождая новой любимице королевы. Сын шторма перехватил копье маари, взвесил на руке, изучая внимательнее. Тяжелое, цельное, кованое из лучшего материала, сверху отделано накладками дерева, кости, перламутра. Украшено богатейшей цветной эмалью, вставками драгоценных камней и крошечными кусочками зеркал. Наточено до остроты, позволяющей резать невесомую пушинку. Нижняя пятка заканчивается коротким заострением, скрытым в кожаном футляре. Верхняя – листообразным обоюдоострым лезвием. Само копье недлинное, маленькой маари оно не достает до уха, поставленное рядом с ней…

– Люди берега воюют все время, они слабые, они не умеют беречь мир внутри себя, – Аше шагала по дворцу и говорила без умолку. – Они хотят иметь много, больше, чем могут съесть и выпить за всю жизнь! Это яд Поу, но я прощаю их, все мы змеи с одной стороны, так! Не все мы – птицы с другой, тоже так, признаю. Среди людей берега живут настоящие, с кем можно идти на большую охоту. Мне нравится женщина вождь. Она кровожадная как пантера и ласковая как ядовитый вьюн. Я сама такая. Я рву для неё цветы, учу украшать волосы. Для мужа. Сейчас холодно, трудно найти цветы. Я стараюсь.

Аше сбежала по лестнице, мрачно зыркнула на сбившихся стайкой придворных доний. Зарычала и клацнула зубами, проходя мимо – и немедленно расхохоталась, крутнулась, вычерчивая свистящей сталью круг над головой. Женщины охнули, отпрянули. Маари прошествовала в дверь, распахнутую слугой, снова рассмеялась – и побежала по парку к конюшням.

– Эти – слабые. Не люблю слабых. В них нет радости и трепета птицы, а змей всюду найдет место, он такой. Ты слушаешь? Понимаешь? Все понимаешь?

– Уже могу говорить, слов много, хорошо, – складывая губы непривычно и неудобно, Оллэ опробовал новое наречие.

– Хорошо, – согласилась Аше. Сморщила нос, подмигнула и побежала быстрее. – Я раньше звала старшими вас всех, детей первого дыхания. Больше не хочу. Это плохо, я не вернусь домой, нарушила закон. Пусть! Вы не лучше моего льва. Я так решила. Ваш ветер закатный, ветер Виона закатный, сильный ветер, для моей земли – главный. Его я зову сыном ветра и «вы» на языке женщины вождя. Я зову его «вы», – Аше звонко расхохоталась, подпрыгнула и замерла у стены конюшни. Несколько раз стукнула рукоятью стилета по камням и обернулась к Оллэ. – Он вещь, моя вещь. Он согнулся перед Поу, я перехватила удавку, но не сняла. Он слабый. Я хотела отпустить, но нельзя. Мужу женщины-вождя нужна охрана. Без удавки Вион слабый, скажут – делай так, он сделает. Я вижу. Поэтому он вещь. Тебе скажут – делай так, ты убьешь и кровь выпьешь! Ты сильный. Но ты не выше моего льва, я не стану звать тебя старшим – и не стану говорить «вы». Хорошо?

– Хорошо, – улыбнулся Оллэ, не вполне понимая пояснение.

Конюхи выглянули из дверей, зевотой намекая на неурочный час, схватились за головы – и сгинули. Шум наоборот, сделался велик и похож на настоящую панику: седлали и взнуздывали наперегонки, не зная, кого больше бояться, старейшего из нэрриха или бешеную маари…

Чёрт из конюшни явился до странности довольный, фыркнул в шею, как своему, и охотно подставил бок – залезай. Аше птицей взвилась на рослого вороного, расхохоталась, вскочила на седле в рост, снова села, гордая собою и своим конем. Она продолжала без умолку болтать, расхваливая могучего Сефе, несравненного льва Кортэ и себя, безмерно богатую обладательницу лучшего во всем мире копья, отряда сильных воинов и кувшинчика лучшей соли…

Кони шли по парку ноздря в ноздрю, перефыркивались и вздыхали, Оллэ наконец разобрал: они давно знакомы и рады встрече.

– Как погиб Кортэ?

Аше смолкла на полуслове, с головой закуталась в шитую золотом шерсть и жалобно, тихо застонала.

– Прости за плохой вопрос, Аше. Я однажды сказал сыну ветра Ноттэ, лучшему моему ученику, самому несговорчивому: нэрриха не так и вредно умирать. Мы в этом – не люди.

– Я виновата, я! Я одна… Я думала: пусть Поу кусает меня, пусть отравит совсем. Только мой лев сильный, умный. Все угадал, все успел. Сам задушил змея, я не знала, что так можно! Он задушил Поу и выпил его дыхание. Он швырнул змея вниз и… и я сделала, что должна. Он… он умер, – едва слышно шепнула Аше. Помолчала и кое-как выговорила: – Льва утащило вниз. Да… И нет! Он сам ушел! Он сильный, он нырнул. Он вернётся… – Аше жалобно глянула на Оллэ полными слез глазищами. – Ко мне вернется?

– Когда ждут, легко искать дорогу. Я к своей жене возвращался дважды, когда меня убивали в бою, – обнадежил Оллэ и грустно улыбнулся. – Потом я попросил богов дать нам общий путь… И понял, что нет никаких богов.

– Мы, посвященные, знаем, – Аше сбросила с головы покрывало, быстро смахнула слезы. – Бог выдохнул – и стал всем. Так. Люди придумали много глупого. Кучу богов! Мы помним то, что было в начале. Настоящее. Что ты просил?

– Дать мне…

– Нельзя! – Аше азартно ударила в ладоши, оба коня вскинули головы, даже замерли на миг, вслушиваясь в звук, испуганной птицей мечущийся по тихому городу, множащийся осколками шумов в лабиринте улиц. – Нет, не проси дать. Главный закон мира нарушаешь! Закон мира – рост: сажай семя, выхаживай росток, нюхай цветы, рви плоды. Ешь не все, часть храни и снова сажай семя. Только так. Отдавай! Когда ты отдаешь – ты немножко бог, он добавляет. Когда берешь, ты никто, он отнимает. Много возьмешь – всего лишишься.

– Я лишился всего, – горько усмехнулся Оллэ.

– Ты вдохнул, она ушла? – спросила Аше. Кивнула, сразу соглашаясь со своим же вопросом. – Так… У тебя двойная душа, я вижу в тебе много жизни. Она отдала. Ты взял. Живи… Потом придет время, тогда отдай, не ошибайся второй раз. То, что друг Ири зовет Башней, имеет двери во много миров. Не надо плакать. Мой лев отдал, он сильный, он прав… Но я глупая! Плачу каждый день, мне плохо без него. Я не права. Должна гордиться.

Аше смолкла, укуталась до глаз в шерстяную ткань. Хихикнула и шепотом пояснила: Кортэ назвал её красивой, велел кутаться, чтобы чужие люди не глядели и не зарились. «Зарились» – слово сложное, но маари старательно и без спешки выговорила его дважды на наречии западной Эндэры. Оллэ сразу согласился: надо кутаться, красивая, даже очень, и он гордится, что у сына тумана такая замечательная и надежная жена. Маари засопела, выпрямилась в седле, подражая манерам скучающей на важном приеме королевы, никак не менее того.

Стало тихо, только кони негромко звенели подковами, двигаясь шагом. Оллэ поглядел в небо, осторожно надеясь, что жена упрямейшего Кортэ может знать настоящую тайну Бога, наверняка тоже рыжего и потому – непобедимо несговорчивого… Если у Кортэ нагло попросить – «дай!» – ведь ни за что не выделит и стертой медной монетки! Впрочем, сам он, Оллэ, устроен не проще, на просьбы слабых и ленивых не отвечает, предпочитая делать вид, что не расслышал.

Над темным городом, затворившим ставни и задувшим свечи, небо сияло в полную силу всей громадой звездных огней. Тьма – неснашиваемый наряд вечности – была наилучшим фоном для драгоценного узора. И, если Аше права, ни тьма, ни звезды не помогают живущим в мире различить то, что важно душе: то ли башню северян, то ли великий столп огня праведности южан. Но это незримое – есть, оно наполнено соками могущества. Маари именуют его древом и, вероятно, они правы – не может быть каменным и мертвым то, что питает жизнь и пронизывает бессчетные миры.

– Хорошо, – с чувством сказал Оллэ. Он весьма давно не глядел в небо долго и внимательно, до головокружения. – Не пусто.

– Хорошо, – согласилась Аше.

– Теперь расскажу о друге и жене друга. Его хотели отравить, как Виона, в деле, как я понимаю, замешан тот самый Поу…

Оллэ говорил неторопливо, долго выбирал самые надежные слова незнакомого наречия – как кочки на болоте. Пробовал их, сомневался, снова начинал собирать в ряд иные, постепенно продвигаясь по тропе истории. Аше слушала внимательно и чутко, охотно подсказывала, щедро рассыпая разнообразные бусины новых слов для нанизывания на нитку повествования. Качала головой, отбраковывала негодные – и давала иные взамен. Дотошно выведывала, как звучало сказанное гостями дома Энрике на наречии Эндэры и как могло бы быть переведено на её язык, что имели в виду люди и что могло быть понято ложно. Слушала, нагнув голову и моргая, тексты, которые день за днем вынужденно записывал Энрике со слов жены, кое-как расшифровывая древнее наречие, забытое в нынешнем мире. Оказывается, оно хранилось вне его – и теперь вернулось, внедренное в сознание цыганки Лупе. Там древнему языку тесно и увы, знание погубляет, затеняет разум.

– Её ребенок плачет – она не слышит? – уточнила Аше, и тревожная складочка залегла меж бровей. – Плохо, далеко… Широкие крылья. Трудно издали увидеть то, что стало маленьким. Будет ребенок умирать один, без помощи – она вернется, она мать. Но делать так – плохо.

– Чего уж хорошего, – согласился Оллэ.

– Танец ей дан, умение ловить ветер? – уточнила Аше.

– И ей, и мужу. Они прежде танцевали вдвоем, очень красиво, – улыбнулся Оллэ.

– Хорошо, – решила маари, резко подхватила повод и огляделась, махнула рукой. – Туда! Мои воины помогут. Друг Ири дал мне воинов, учить. Будет сильный урок.

Кони помчались по пустому городу, прижимая уши и норовя обогнать грохот копыт, подстегивающий лучше кнута. Аше иногда истошно взвизгивала, лупила себя по бедру или добывала стилет и чертила сложные узоры в воздухе. На перекрестках дозорами стояли воины гвардии, но все, кажется, знали дикарку, ей кивали и даже кланялись, издали разобрав голос. Кони домчались до самой городской стены и вдоль каменной кладки, по узкой, как щель настороженного прищура, улочке, загрохотали в темный глухой тупик.

– Аше! – прогудел бас из дегтярного мрака.

Щелкнул кремень, загремел засов, старчески скрипнули петли ворот. Маари наконец-то натянула поводья, вскидывая коня на дыбы и восторженно хохоча в ненадежном, вставшем боком седле.

– Аше! – крикнула она в ответ на басовитый оклик.

Ворота распахнулись, несколько быстрых вспышек искр подожгли-таки трут, от него занялся фитилек – и, наконец, ровно засияла масляная лампада. Оллэ смог толком рассмотреть обветшалое строение с унылыми глазницами полуразрушенных оконных переплетов, забитых мусором и занавешенных дерюгой. Второй сарай, привалившийся к городской стене, был еще старше и чернее, из его кривоватой пасти торчало недожеванным клоком сено. Посреди двора, прямо под высокой крышей звездного неба, отдыхали на деревянных настилах люди. Все – молодые, крепкие, в одинаковых грязно-бурых широких штанах и длинных рубахах, подпоясанных обрывками веревок.

Аше прыгнула из седла, выхватила у спутника свое копье и воинственно завизжала, норовя проткнуть самую яркую звезду. Рослый детина, ладонью обнимающий масляный светильник, умилился и даже, кажется, прослезился.

– Навестила, а мы-то печалились, думали, долго не появишься.

– У вас тут оригинальное общество, – отметил Оллэ, отдав повод столь же огромному мужику в ветхой рубахе, заштопанной опрятно и старательно, почти нарядной от пестроты заплат. – Для нищих вы слишком здоровы, бедны и добры.

– Вы прибыли в обитель Идущих в тумане, – охотно сообщил обладатель единственной на весь двор лампады. Почесал затылок. – Вообще-то настоятель переименовывает нас по три раза на дню, так что запоминать не обязательно. Патор пока что не соизволил снизойти до нас, грешных, и признать общину – орденом… Уж мы каялись, уж мы постились, плоть умерщвляли, – выдохнул великан и гулко ударил себя свободной рукой в грудь. – Увы нам… Аше, птаха, садись тут, сейчас принесу дров. Замерзла?

– Нет, идем туда, сразу, – Аше показала на стену. – Надо помогать. Край держать, я научу.

– Да ты уже учила, чего сложного, стой да глаза лупи, – улыбнулся говорливый служитель.

Оллэ молча слушал и старательно прятал удивление. Столь нищего и убогого ордена воинствующих служителей Башни он прежде не мог и вообразить. Обыкновенно черные или багряные – а те и другие наделены примерно равной властью – внятно провозглашали обеты бедности, смирения, воздержания, молитвенного подвига и многие иные, в сложности и важности подобные перечисленным. Но земли близ стен обителей подозрительно быстро переходили во владение скромных братьев, а лица этих самых братьев, питающихся водою и черствым хлебом, не вытягивались, а наоборот – округлялись, даже лоснились жиром. И только в одной обители, оказывается, скопилась сплошная святость – не иначе, именно потому патор и опасался признавать рассадник столь ретивого служения.

Оллэ размышлял, лениво зевая, подкармливал рыжего Черта лепешкой, задабривал льстивым шепотом и надеялся – вдруг конь признает по-настоящему? Аше носилась по двору, шумела, звала по именам нужных людей, приятельски пихала в бок и собирала у ворот. Сын шторма толком и не осознал, как так получилось – все уже готовы и бегут ровным строем по двое вдоль стены к ближним воротам. Сам он опять в седле, Аше едет рядом, молчит, раздуваясь от гордости, то и дело поглядывая на «своих» воинов.

До гостерии орден, не признанный патором, дотопал не сбавляя темпа. Энрике ждал на пороге, рядом сидел Лало, и оба выглядели по обыкновению сосредоточенными и одновременно потерянными. Скорее всего, – мрачно предположил Оллэ, цыганка опять читала священные тексты, кричала их и шептала, пока не забылась в обмороке крайнего утомления…

– Хорошее место, ровное, – заверила саму себя Аше, спрыгивая с коня. Прошлась туда-сюда вдоль фасада гостерии. – Там север. Там мировое копье, проткнувшее звездный свод. Пабло!

Из общего строя вышел служитель, кивнул, рассматривая «мировое копье» – неприметную мелкую звездочку, для Оллэ имеющую три десятка имен в разных наречиях и весьма полезную при морской навигации. Пабло перечисление имен звезды не занимало, он бормотал что-то свое, слушал сбивчивые пояснения Аше на двух языках, снова кивал. Указывал пальцем туда и сюда, и люди занимали места безмолвно, мгновенно. Довольно скоро они образовали ровный круг, глядя в разные стороны и стоя спинами к центру его. Пабло встал на последнее свободное место. Аше еще раз оббежала своих людей, придирчиво проверила, кто как стоит. Подошла к Оллэ и замерла перед ним, щурясь и всматриваясь в нечто, одной ей понятное, – там, за спинами воинов, посреди огороженного ими куска пустого поля.

– Жена его будет там, – указала маари на середину круга, не оборачиваясь к Энрике и поглаживая кромку лезвия копья. – Если он отдаст много, все получится. Он готов?

Оллэ перевел, сам сходил в комнату, поднял на руки сонную, тонкую до прозрачности Лупе и зашагал к кругу, обозначенному, как столбами, фигурами служителей.

Маари тем временем раздобыла из маленького вьюка за седлом Сефе серебряную плошку, нацедила у каждого из воинов из запястья немного крови и теперь двигалась от одного к другому, рисуя пальцем на лбах знак, вроде бы один и тот же, но всякий раз немного искаженный. Энрике суетливо и бестолково следовал за Аше, то и дело вздыхал, спрашивал: не будет ли Лупе вреда от непонятной затеи? Не дождавшись ответа или получив вместо такового лишь несколько коротких незнакомых слов, он снова вздыхал, гладил рукоять рапиры и то ли злился, то ли обдумывал удобный повод для отказа от «лечения», похожего на чернокнижье в дичайшем его виде.

Для Оллэ происходящее выглядело обыденно и одновременно непонятно, и ему тоже хотелось взбунтоваться, потребовать объяснений, а заодно отвесить подзатыльник маленькой дикарке, самонадеянно дерущей нос и возомнившей себя – королевой.

Сын шторма почти раздумал участвовать в нелепом действе, невольно им же и спровоцированном. Он уже был в двух шагах от круга и замедлил движение, желая развернуться и отказаться… Но ощутил холодный сквознячок, тянущий мимо щеки туда, в круг. По спине пробежал мгновенный озноб, воздух загустел, тело Лупе наоборот, утратило плотность и вес. Теперь оно вроде бы само плыло все ближе к краю круга, руки лишь выравнивали, упорядочивали дрейф. Оллэ прикусил губу и, невольно вжимая голову в плечи, скользящим движением пересек незримую черту.

Внутри пространство слегка светилось волокнистым серо-серебряным мхом, прячущим детали и застилающим даль. Фигуры, замершие по краю, сделались подобны столпам, они надежно ограничивали искаженное пространство крошечного мира. Лица – древние, каменные – были строги и спокойны. Только глаза жили: все взгляды были направлены в центр мира, туда, где мох его ткани сиял особенно ярко. В этом серебре и осталась лежать – или висеть, поскольку мир изнутри воспринимался, как шар – согнутая, маленькая фигурка Лупе.

Нэрриха отвернулся и двинулся прочь, вслушиваясь в беззвучие, дрожащее так, как будто все пространство есть нутро гигантского барабана, и теперь, обретя содержимое, оно живет биением и ритмом – тем, какой отмеряет сердце Лупе. Столпы фигур окончательно утратили все человеческое, чем их наделяла привычка зрения. Они были огромны, они вовсе не подпирали свод: на их широкие спины извне давила волокнистая тьма большого мира, упругая и плотная. Но камни держали границу, упираясь спинами в сумрак, наверняка безмерно тяжелый…

Оллэ вырвался в ночь, жадно хлебнул воздух, только теперь признавая: он не дышал там, внутри, и до сих пор не понимает, можно ли там – дышать? А воины стоят по-прежнему: обратив к середине круга спины и затылки. Так откуда пришло ложное ощущение каменных лиц, пристальных взглядов? Отягощенный впечатлениями, сын шторма слепо уткнулся в Энрике, который прижимал к груди плащ и пробовал оттолкнуть маари. Служитель полубезумно шептал: холодно, Лупе совсем ослабла, надо укутать. Еще он просил все настойчивее, а вернее уже требовал, прекратить опасный ритуал, поскольку жена верует в Мастера и сама бы никогда на подобное кощунство не согласилась. Нэрриха отобрал плащ, обнял Энрике за плечи и вместе с ним шагнул дальше от круга, с новым опасливым уважением глядя на маари и ощущая, как по спине повторно пробегает озноб, на сей раз обозначая расставание с местом вне мира…

– Хорошо положил, правильно, – похвалила Аше.

Она подошла вплотную, заглянула в глаза, шепнула несколько невнятных слов, прогоняя озноб и пробуждая слух. Бесцеремонно проколола стилетом руку Оллэ, добыла кровь, проделала то же с Энрике и собой, взялась рисовать знаки на лицах. Аше при этом нашептывала слова своего наречия, и они растворялись в ночи так ловко, что след звучания не улавливал даже слух сына ветра. Завершив дело, маари резко хлопнула в ладоши – и все воины разом повернулись в одну сторону, слитно совершив сложный жест правой рукой. Тишина налилась ледяным нерушимым покоем, звезды засияли вдвое ярче, тени проступили в ночи, сводя с ума: от каждой фигуры воина тень тянулась так, словно в середине круга действительно имелся свет.

– Там край, – сказала Аше, встав перед Энрике и глядя на Оллэ. – Все, что можно, сделано. Он умеет звать ветер? Скажи ему: пусть зовет. Сейчас его жена легкая, она почти ветер. Очень высоко она, сильные крылья. Скажи: если устанет звать, если слабый и не любит жену, он умрет. Ей придется вернуться иначе, когда заплачет ребенок.

– Ты страшное существо, жена Кортэ, – медленно выговорил сын шторма, передернув плечами. Затем он повернулся к Энрике и перевел ему слова маари.

– Я никогда не звал ветер, – насторожился Энрике. – Лупе тоже танцевала не для призыва. Только раз, когда нас просил Ноттэ, мы исполняли…

– Делай, что надо, а не что умеешь, – посоветовал Оллэ. Вздохнул и добавил, кривовато усмехаясь: – Я сам однажды попробовал ограничиться посильным… и потерял все.

– Тут сердце, – Аше скользнула вплотную к Энрике и распорола ножом рясу на его груди, ткнула окровавленным пальцем в кожу, снова густо намазала всю ладонь, собрав остатки содержимого серебряной плошки, быстро рисуя на груди и опасливо, часто поглядывая в сторону круга. – Скажи ему: когда будет одно сердце и одно дыхание для них двоих, тогда хорошо. Еще скажи: время утекает. Когда все вытечет, круг ссохнется. Пусть не думает, люди берега много думают, теряют время, теряют себя. Там, – Аше махнула в сторону круга, – его свет, его ветер и его жизнь. Здесь для него пусто.

Энрике выслушал перевод, неотрывно глядя в круг, на фигуру жены, полускрытую в невесть откуда взявшемся тумане. Служитель снял пояс с оружием и бросил под ноги, едва ли до конца сознавая свои действия. Стащил рубаху и провел гребнями пальцев по волосам, отбрасывая пряди назад. Руки продолжили движение, вскидываясь крыльями и замирая. В темных глазах билось и дрожало серебро того мшистого света, какой сам Оллэ еще помнил по пребыванию в круге, но уже не мог различить. Нэрриха теперь осталось лишь подхватить оружие, чтобы не мешало танцу, не вынудило Энрике некстати споткнуться. Оллэ отошел в сторону, пятясь и глядя на Энрике, и ощущая обещанную пустоту в себе, однажды не исполнившем должного.

Он, нэрриха Оллэ, всего лишь поджег корабль и остался на палубе… Он слукавил, прекрасно зная: для сына ветра нет окончательной смерти, игра в закон людей его обманет, как он обманывает эту игру. Он после раз за разом хоронил прошлое, воздвигая памятники воспоминаний – и отказывался видеть в новых знакомых настоящих друзей, единомышленников, равных. Прошлое стало пеплом, и даже сам молодой Оллэ – тот, кто прожил счастливую жизнь и сгорел в погребальном огне – не вернулся в мир… Явилась лишь бледная тень. Так для постаревшего враз сына шторма не нашлось ничего, кроме смерти и пустоты, кроме тусклой отрешенной мудрости, видящей в мире – жалкий балаган кукольника.

Энрике начал осторожно, хмурясь и вслушиваясь, выщелкивать ритм сердца. Ему было тяжело одному в вязкой глухой ночи. В пустоте непонимания и сомнений…

Рядом шевельнулось что-то большое. Оллэ с трудом оторвался от наблюдения за Энрике, подозревая, что один из коней отвязался и пришел к кругу. Но это оказался Лало, человечище, по недосмотру вылепленный богами из теста, замешанного на двух, а то и трех смертных. Позже высшие опамятовались: ума вложили совсем невеликую толику, зато сердце оставили настоящее – большое. И теперь Лало, воин-недоучка в тесноватой штопанной рясе, ничего сложного не удумал. Он напрягся немножко – и приволок бревно. Бухнул его наземь, сел и прикрыл глаза. При этом Лало имел исключительно строгий и серьезный вид. Он слушал ритм, кивал, хмурился. Постепенно вникал, похлопывая большими ладонями по коленям.

Аше дернула нэрриха за руку и возмущенно потребовала, чтобы «человек-гора» ушел, звать ветер должен только тот, кто поместил свое сердце в круг. Оллэ отмахнулся, сел на бревно и тоже стал хлопать, неуверенно нащупывая ломающийся, сложный ритм. Маари некоторое время шипела и ругалась, дважды пробовала угрожать Лало копьем, даже тыкала великана в спину – но тот не обращал внимания, хмурясь, хлопал все громче, теперь уже ладонью об ладонь, с приличного замаха, звонко. Аше бушевала, втолковывала на ломанном наречии Эндэры, что стоять близ края нельзя, что может затянуть, а «человек-гора» не колдун, не посвященный и даже не её воин…

Энрике слышал голоса и хлопки, и теперь он двигался более уверенно. Ветер, ощутимый лишь для него, раздувал волосы от лица… Оллэ наконец поймал, следом за сэрвэдом, ритм и тоже стал хлопать громче. Он уступил Лало главную тему и отслеживал более редкий, вторичный пульс. Аше резко смолкла, отчаявшись хоть кого-то вразумить, села на то же бревно… и стала хлопать, скаля зубы, притопывая и привизгивая, когда ритм ей особенно удавался.

Энрике обрел уверенность, отстучал длинную дробь в пыли и провернулся, словно наматывая на себя незримый канат – с отчётливым и немалым усилием. На испачканном кровью лице проступил пот, голые плечи лоснились.

Звучный бас Лало загудел, широким звучанием потёк в ночь, и Оллэ показалось, что даже звезды вздрогнули, хотя простодушный великан всего лишь выводил, вкладывая душу, наивную, бесконечно старую, всякому известную песню долин северной Эндэры. Он пел о том, как созрел виноград, как лоза склонилась и сохнет под палящим солнцем, как сладость её копится, ждет поры, чтобы быть собранной, выжатой, похороненной в недрах склепа и возрожденной в темной крови вина…

Время едва сочилось, на щеках и лбу сохла короста крови от знака, нарисованного Аше. Кожу щипало, стягивало. Пульс грохотал в висках, мешая уловить ритм, даже низкий бас Лало гудел словно бы издали, но Оллэ упрямо подпевал, чувствуя себя непривычно – слабым человеком, не способным ничего изменить, не наделенным особенным даром. Он был подчинен обстоятельствам и в то же время готов с ними спорить, не думая о цене.

Энрике двигался все ближе к кругу неведомого, но сын шторма лишь угадывал это. Его самого слишком полно забрал танец, так полно – что мир вокруг изменился. Оллэ слепо щурился, вдыхал стоялый туман, с усилием сводил ладони в вязком воздухе, похожем на масло… и почти не верил, что хлопок ладоней создает звук.

Два мира не желали соприкасаться. Цепочка фигур, подобных каменным столпам, воздвигла непреодолимую стену, воистину отделяющую жизнь от смерти, и Оллэ с ужасом сознавал себя – мертвым. Тьма заливала глаза, лезла в горло, поднималась все выше, овладевая миром. И это было – безнадежно, окончательно, невозвратно… Как мог Энрике продолжать дышать и двигаться, надеяться и звать? Всего этого Оллэ не понимал, стараясь исполнить малое и посильное: подпевать, давясь удушающей тряпкой тумана. Хлопать в ладоши и даже стучать башмаками, почти теряя равновесие.

Вал мрака вырос до небес, подмял все и вся… и лопнул, разрушенный собственной громадностью. Мрак потёк вниз, опрокинутая чаша утра блеснула розовой кромкой и стала проявляться ярче, полнее. Заиграл золотой вязью узор облаков на её донышке. Жемчужные искры птичьих крыльев нарисовали надежду.

Оллэ выпил свежий настой росы на сотне трав и дюжине вялых, замерзших цветков… И мешком свалился с бревна. Раздавленное валом тьмы тело наверняка не сохранило ни единой целой кости. Тускло, остатками сознания, сын шторма отметил – вот Аше. Правда, видны только ноги маари, они топчутся и занимают полмира. Дикарка уцелела под гнетом тьмы, она вроде бы и не устала: визжит и прыгает, размахивает своим копьем, усыпанным росой самоцветов.

– Я нашла колдуна! Я нашла! Теперь берегитесь все, кто враг женщине-вождю и мне! Я выпью вашу кровь, слышали?

Оллэ горько усмехнулся, сочувствуя миру в целом и врагам королевы в особенности… А с ними заодно и загадочному колдуну. Нэрриха прикрыл глаза и позволил себе провалиться в короткий сон, более похожий на обморок.

– Не смей снова упоминать маяки, иначе в ответ я начну считать ступени деяний, – угрожающий тон звенел натянутым до предела раздражением и только чудом не лопался яростной злобой. – Мастер, иным ты посылаешь наказания и испытания по силам их, за что мне бремя невыносимое? Я слаб, я не могу воспринять сие.

– Сие – это которое именно… бремя? – безмятежно уточнил второй голос. – Ваш Мастер не имеет ни малейшего права наказывать и испытывать меня, иноверца. Однако же я страдаю болями в спине и шее, от переутомления у меня слезятся глаза, а мои люди сбились с ног, исполняя поручения неверных. О, маяки света истинного, почему я неосторожно упомянул о своем усердии в математике?

– Ибо грешен безмерно, – ласково и с отчетливой желчностью отозвался первый голос. – Хвастлив, заносчив, самоуверен, упрям, лжив… Если разобраться, Мастер не так уж и жесток, ведь ты еретик и значит, я не обязан исповедовать тебя. Тем более ежедневно, я бы не выдержал. Довольно и того, что ты бесконечно похваляешься. Ты не упускаешь случая… и я не упустил своего, едва услышал о даре к вычислению.

– Но что мне делать, так уж случилось: я исполнен смирения и сердечности, потому и не утаил по простодушию: да, я наделен немалыми достоинствами, а кое в чем и безмерно одарен, – охотно отозвался собеседник. Скрипнуло дерево: человек либо сел удобнее, либо переместил скамью. – Что еще? Я хитер, это достоинство. Я настойчив, это благо для меня и моей семьи. Я знаю себе цену, все так.

– Сидра хочешь?

– Как мелко искушаешь, воистину лишь неверный способен так пасть…

– Ничего себе мелко! Это не абы что, а напиток из Вольмаро, лучшего сорта, выдержанный и охлажденный.

Оллэ открыл глаза, проморгался и уставился в потолок. Точнее, в плотную ткань шатра, лежащую ленивыми складками безветрия. Оба голоса смолкли, зато в поле зрения возникли лица. Нэрриха прикрыл веки и разомкнул снова. Нет, слух, а затем и зрение, не обманывают: справа расположился любимый ученик – полнолицый Абу, южанин, которому не место в столице Эндэры, вздумавшей воевать. Слева, и это тем более невозможно, старательно изгоняет из складок у губ приветственную улыбку служитель Башни, тот худой рослый упрямец, что пытался самонадеянно обратить старейшего нэрриха в свою веру при первой встрече. Не преуспев, он наотрез отказался открывать ворота и впускать грешника в обитель к «праведному» брату Кортэ…

– Мир свихнулся, – шепотом предположил Оллэ, снова переводя взгляд с лица на лицо.

– Мне нет дела до пустяков, – отмахнулся Абу и сел на край мехового плаща, расстеленного для нэрриха поверх охапки сена. – Я прислан её величеством лечить нелюдя. Изабелла, если уж быть точным, предложила проследить за благополучием своей драгоценной охранницы. Аше, добавлю, с самого рассвета благополучна, но огорчена нездоровьем сына ветра, и вот я здесь. Весь день прошел в трудах, уж таков мой кроткий нрав. Я ведь, – Абу покосился на служителя, гладящего нож при поясе, – несравненный лекарь. Меня учил сам Оллэ, рука у него тяжелая, терпение порою подводило сего почтенного старца, и он принимался вышибать ложные знания из повинных голов.

– Лучше бы вышибал ересь, – буркнул служитель.

Оллэ сел, ощущая себя почти здоровым, приятно отдохнувшим и довольным обществом. Он охотно принял пиалу, до краев полную горячим настоем трав, истекающую тонкими струйками ароматного пара. Выпил до дна, вслушиваясь в оттенки вкуса и не без гордости отмечая: любимый ученик по своему обыкновению усвоил данное ему знание сполна, затем усердно добыл по крохам и проверил сокрытое, слишком опасное для передачи людям. Абу прочел мысли где-то в ничтожных складочках уголков век – и заулыбался, от всей души радуясь невысказанной вслух оценке своих трудов.

Пар еще трепетал последними слабыми пушинками в волосах и на ресницах, запах еще щекотал ноздри, жар обдавал горло – а чудо обретения полноты восприятия мира уже вершилось. Нэрриха Оллэ снова слышал ветры, избыв утомление. Первым явился родной западный, тронул полог шатра и умчался. Следом расправили крылья иные, делая долину до самых городских стен объемной, живой, насыщенной сведениями, движениями, голосами, дыханием.

– Не понимаю, как Энрике переживет новость о своем колдовском даре, – удивился Оллэ.

– Он спит, – сообщил Абу то, что Оллэ знал и так, но южанин для верности указал рукой направление, позволяя точнее отследить дыхание. – Накормил жену отвратительной кашей собственного изготовления, она все съела. Святая, что тут сказать? Даже я признаю очевидное, радую покладистостью Иларио.

– В колдуна Аше вцепилась клещом, – продолжил Иларио, принимая пустую пиалу и ставя в сторонку. – Но как моя личная башня рассудка не рухнула, придавленная камнепадом невозможного: ведь колдун-то не Энрике, а наша ходячая цельнокованая булава – Лало…

Оллэ помолчал, привыкая к новостям и понимая, что «булава» – вежливая замена слова дубина, точно определяющего гибкость ума Лало. Хотя – кто знает, что полезно колдуну? Гибкий ум не поможет войти в круг, где все человеку чуждо и даже враждебно. А вот сердце – оно, пожалуй, у Лало самое что ни есть годное, большое и горячее.

– Абу, как могло случиться то, в чем я уверен: флот Алькема идет на север как союзник Эндэры? Патор лишится головы… неужто он допустил призыв иноверцев на войну против своих же, приверженцев Башни?

– Нам уже нечего терять и некого бояться, – буркнул Иларио, не глядя на Абу. – Это все тварь… Я хочу думать, что именно тварь окончательно изуродовала умы людские. Её позвали во имя войны, желая изменить рисунок границ и разделить пирог власти. Жажда росла, рассудок усыхал: тварь не подчинялась вызывавшим, но все более полно управляла ими исподволь, жрала их души и коверкала волю… Маджестик получил бумаги от паторов Турании и Галатора, объявляющие служителей Башни и даже род королей Эндэры – носителями тьмы, ереси и глубинного зла. Конечно, бумаги от патора Факундо тоже были отосланы…

– Дальше ясно, – усмехнулся Оллэ. – Я неплохо знаю святейшего молчуна маджестика, он и теперь вместо ответов промолчал дважды, но через посредников снабдил всех смутными надеждами, ни к чему его не обязывающими. Любимая игра Башни: победитель окажется прав и обретёт одобрение. Само собой, о равном отношении к сторонам и речи нет. Бертрану, а тем более его отцу, маджестик до сих пор не готов простить захват прибрежных земель, которые Башня полагала своими. Лучшие торговые порты, позволяющие теперь Барсе с долей нахальства называть Южное море – внутренним… особенно если эмират Риаффа не возражает со своего берега. Да, кстати уж: затянувшийся мир с Алькемом никого из последователей Башни не радует, тем более вне Эндэры. Наконец, стоит уделить внимание и блистательным замыслам некоего брата Иларио, жаждавшего извести ересь огнем и мечом. Они не исполнены, хотя обещали Башне обогащение, немыслимое и, пожалуй, сводящее многих с ума.

Иларио поморщился, кивнул. Ему ли не знать о собственных смелых идеях, яростно, фанатично навязываемых год за годом обладателям власти духовной и мирской? Даже Эспада, никогда не отличавшийся мягкостью нрава, постепенно пришел к намерению прирезать фанатика в багряной рясе, а не преуспел лишь из-за вмешательства Кортэ. Только они трое да вездесущий ветер и слышали, как Эспада надсаживал глотку – очередной раз он был несколько пьян, ведь так удобнее говорить все, что желаешь сказать, не выбирая выражений. К любимым блюдам праведника Иларио королевский пес причислял хорошо прожаренных младенцев, а чумную пляску смерти советовал сделать ритуалом обновленной Башни, выстроенной на костях…

– Прежний патор Эндэры и Тагезы покинул обитель, где провел почти два года в молитвенном уединении, – Иларио глянул в глаза Оллэ, не пряча досады. – Вряд ли божья помощь заметна в том, что четыре десятка служителей обители расстались с жизнью, когда Паоло внезапно направился в паломничество. Именно так сам он называет поездку в закрытой карете прямиком во владения маджестика и под охраной его людей. Говорят, скромный служитель Паоло после заточения ослаб телом, но окреп духом: исцеляет наложением рук и молитвою. Сделался свят, прорицает грядущее. Нет в том грядущем Эндэры, нет еретического и мерзостного Алькема, но есть великая Тагеза, которая милостиво уступает перевалы Понских гор Турании, а часть своих северных прибрежных земель – Галатору, давно желавшему заполучить порты вне островов. Еще Паоло отчетливо видит, как гибнут отступники на островах, как там сбывается замысел, созданный мною… Горят костры, ночь светла и всякое горло нераскаявшегося еретика захлебывается его же порченной кровью.

Иларио с хрустом сжал пальцы на рукояти ножа. Длинное лицо дрогнуло, шрам на щеке побледнел – но библиотекарь справился с собой, медленно выдохнул и старательно улыбнулся, разжимая сведенные судорогой пальцы и убирая нож. Абу сокрушенно покачал головой и сам налил порцию сидра, сам сунул кубок в ладонь Иларио.

– Ты хотя бы не измышлял способа, позволяющего привлечь на свою сторону нэрриха, – утешил Абу библиотекаря. – Это я от большого ума создал прочнейшую цепочку обстоятельств, способную при необходимости вынудить детей ветра согласиться на найм в чуждой им войне. Я трепал языком и похвалялся умом, увы, я любуюсь собою слишком уж охотно и порой не знаю меры… После того разговора не прошло и трех лет, а учитель Оллэ уже покинул мир, и нэрриха Борхэ повез лучшую из найденных плясуний в Галатор.

– Что за мерзкое создание мы терпим, дон Оллэ! Вы только послушайте, – искренне пожаловался Иларио, – даже во грехе он желает превзойти меня.

– Да ну вас, – отмахнулся Оллэ. – Нашли, чем утешать друг друга. Я воспитал ученика, отравившего меня, я позволил другому своему ученику умирать вместо себя и принял жертву как должное. Я прогнал мальчишку Виона, когда он первый раз в жизни поступился гордостью и просил о помощи. Тогда-то он и попал в когти твари. Все мы ошибаемся… Иногда даже понимаем, в чем именно. Но сейчас это едва ли важно. Пока мы выберемся из нынешнего, как сказал бы честный Кортэ, дерьма, сколько новых грехов совершим! Даже питие сидра ясным днем будет едва ли замечено всеединым в кровавой пене грядущего, Абу.

– Ну уж нет! – возмутился южанин, развел полноватыми руками как-то особенно комично и виновато. – Вы меня не видели пьяным, и это хорошо. Выпив, я делаюсь фанатиком похлеще Иларио в его… гм… лучшие годы. Думаете, я был трезв, когда трепался о короле королей и печатях сабха при своем же единокровном брате, зная его нрав?

Ненадолго повисла тишина. Иларио сосредоточенно думал о своем, перебирая сухими пальцами правой руки по костяшкам левой: Оллэ знал этот способ счета, принятый в старых семьях кебшей и, скорее всего, перенятый ими у северных, живущих невесть как далеко отсюда, купцов.

Абу вздохнул громко и выразительно, привлекая внимание.

– Учитель, могу я просить об одолжении? – осторожно уточнил он и сразу продолжил, уверенный в ответе: – Я в столице почти вне закона, милостью патора и королевы меня старательно не замечают, вопреки военному времени, не гонят и даже не притесняют. Принимают помощь, если я могу оказать её. Но при этом не позволяют прямо и без лишних ушей поговорить с её величеством.

– Кортэ не потерпел бы подобного, – усмехнулся Оллэ. – Пожалуй, я не стану разносить дворец в пыль или брать штурмом, я для такого шума слишком стар и недостаточно рыж. Но я могу провести тебя мимо дозоров так, как умеем мы, дети ветра.

– Вы всегда читали мои мысли, – обрадовался Абу, кланяясь со свойственной югу избыточной и даже восторженной вежливостью.

Иларио хрустнул суставами, сбился со счета, помянул выразительно Мастера. Покосился вверх, на тканевый полог.

– Меня он не попросил, я ведь, если разобраться, для него еретик, – ласково сообщил Иларио потолку. – Он меня, если подумать, тоже не прочь огнем и мечом… Как можно верить сей ядовитой твари, если он восторженно мил и благожелательно добр, только пока слаб? А батюшка его норовит казнить наших служителей за нарушение законов чужой им веры. И детей в смешанных семьях по-прежнему принуждает насильно к ереси. И…

– Скажи сразу то, что собирался изложить после всех обвинений, – посоветовал Оллэ.

Иларио огорченно смолк, нащупал кувшин сидра, взвесил и залпом допил густые, мутные последки. Поморщился, бодро хмыкнул.

– Ведь я знал, чего захочет злодей, едва в городе появится нужный ему нэрриха. Я против. Но я уже поговорил с Пабло, он проводит вас через городские ворота и далее до дворца, как только стемнеет. Условие: еретик не будет беседовать наедине, вы, – Иларио посмотрел в глаза Оллэ, – присмотрите за ним. Хватит с нас королевских семейных ссор. Пабло!

Рослый служитель в потрепанной рясе явился немедленно: очевидно, все это время он стоял возле шатра и ждал, пока окликнут. Низко поклонился Иларио, как старшему. Мрачно зыркнул на еретика, кивнул Оллэ, резковатым жестом пригласил в путь, – и сразу покинул шатер.

Когда Оллэ выбрался на улицу, принадлежащий к охране маари воин уже быстро шагал по обочине, ведя в поводу рыжего Черта и не оглядываясь, не проверяя, следует ли за ним хоть кто. Абу, невысокому и полноватому, приходилось почти бежать, спотыкаясь и прыгая через кочки. Он вздыхал, отдувался – и молча терпел.

Город в эту ночь показался Оллэ еще тише прежнего. Родной ветер на кошачьих лапах крался по мостовой, принюхивался к прелым запахам, трогал свежие шрамы вскопанной и утоптанной земли: горожане не сомневались в худшем и заранее зарывали, замуровывали и прятали иными способами все ценное. Вымеряли запасы продуктов, укрепляли двери и ставни. Добывали оружие всеми правдами и неправдами, старательно счищали ржавчину с неухоженного, порыжевшего от мирного времени железа.

Пабло шагал по городу, не таясь. У ворот его поджидали еще пятеро столь же рослых и молчаливых воинов в потрепанных блеклых одеждах. Для Абу и Оллэ припасли похожие, жестом предложили надеть – и повели, пихая в середину группы не грубо, но без почтительности. Гвардия на перекрестках при виде Пабло и его спутников вроде бы радовалась, люди короля кивали, иногда шепотом просили о благословении. Советовали принять правее или наоборот, сделать небольшой крюк влево – там вроде бы нечто шевельнулось в ночи, а до нового обхода еще нескоро, пусть уж служители глянут, если им по пути. Пабло неизменно кивал и так же молча шагал по указанной улице, тяжело ворочая плечами и чуть нагибая голову на короткой широкой шее – словно принюхиваясь. Было в его мягкой походке что-то по-настоящему звериное, и Оллэ не сомневался: Аше ценит молчуна, обладающего диковатыми повадками и непомерной силой.

– Дальше сами, коня я отведу в стойло, – пробасил Пабло, настороженно оглядел очередную темную улочку и махнул рукой в сторону близкого дворца. Принюхался, негромко зарычал, разобрав вдалеке шорох. – Грешников вон – толпы, что ни ночь, исповедуем и вразумляем по пять штук самое малое…

Он отвернулся и зашагал в сторону шума, поводя плечами и снова принюхиваясь. Прочие двигались чуть позади, внимательно следили за каждым движением рослого воина. По короткому указанию его пальцев двое метнулись в переулок направо. Оллэ отвернулся нехотя – ему пришлись по душе и молчаливый служитель, и его ночная охота на грешников.

Легкий ветерок пробежал по парку, шурша опалой листвой и прочесывая старчески-редкие зимние кроны деревьев. Оллэ дождался того мига, когда картина сложилась целиком из дуновений, дыханий и движений. Вскинул Абу на плечо, как мешок – и поволок к дворцовой стене. Утомленный дорогой южанин старался не сопеть, прикрывав ладонью нос и рот, кривился – но не возражал против унизительной, в общем-то, роли бесполезного груза…

Оллэ в два движения взлетел на стену, глотнул ветра с реки, холодного и терпкого, как стоялый сидр. Шершавого, пахнущего вчерашним уловом и свежей смолой подновляемых лодочных днищ. Прыгнув вниз и поймав сползшего следом Абу, сын шторма окунулся в омут теней вялого виноградника, обрамляющего ближнюю дорожку. Переждав обход стражи, Оллэ танцующим шагом двинулся сквозь густые сети древесный теней, уклоняясь от всех ловушек ночи: не шуршали под ногами сухие ветки, не скрипели камешки, не вскрикивали бдительными дозорными ночные птицы.

Миг, когда родной ветер сделался вял и неотзывчив, Оллэ ощутил остро, всем своим опытом старейшего из нэрриха. Он с интересом изогнул бровь, замер, вслушиваясь в ночь. Без колебания отпустил западный ветер, довольствуясь лишь трепетом листвы и общим движением воздуха. Поставленный в траву Абу заинтересованно огляделся, щуря слепые в ночи человечьи глаза. Оллэ приобнял ученика за плечи и показал направление, достойное внимания. Замер, выжидая.

Через парк крался еще один сын ветра, он желал остаться для всех людей – невидимкой. Опыта ему едва хватало, зато азарта и усердия имелось в избытке. Иногда коварные ветки цеплялись за ворот или рукав, драли нитки, наматывали на тонкие суставы сучьев – впрок, для внимательных сторожей королевского дворца. Нэрриха забывал об осторожности, останавливался, шипел. Сквозь зубы ругался – и распутывал нитки, и обламывал ветки, отнимая у парка следы своего пребывания. Вспоминал об осторожности, смолкал – и снова крался, все ближе к дворцу, к затененной площадке под широко распахнутым окном второго яруса.

– Под пологом дивных ресниц… волнуется мира дыханье, – едва слышным шепотом выдохнул нэрриха. – Испивший хоть раз этот яд… вовек не избудет страданья… Аше!

Абу едва не споткнулся, дернулся вперед и виновато повел руками, пойманный Оллэ за шиворот. Сам сын шторма ничего нового для себя в происходящем не обнаружил – и потому принял сказанное спокойно. В окне мелькнула тень, и пылкий поклонник, воодушевленный дыханием, для него понятным, как лицо или запах кожи, затоптался под окном, сунул за пояс стебельки нескольких цветков – и стал ощупывать старый узловатый стебель виноградника, пришептывая похвалы красоте и обещания верности еле слышно и уже без рифмы.

– Да, я твой раб, у тебя есть право требовать всего, чего угодно, так потребуй, я исполню с величайшим рвением! Кто знает, скоро ли он вернётся, а я прямо теперь тут, рядом. Ты молода, он поймет. Ты не создана для одиночества, о Аше…

– Х-гм, – звучно прокашлялась королева, старательно и неподвижно молчавшая до сих пор, укутанная плотной тканью так, что для неопытного нэрриха её дыхание осталось тайной. – Вот скотина! Лезет в одно и то же окно что в сознании, что без оного. Правильно Бертран говорил: оттяпать лишнее… Хотя лишнее у дурака – не башка, не-ет… Он сейчас, как и в прочее время, не башкой думает.

– Ваше величество? – поразился нэрриха. Руки ослабли и отцепились от винограда, Вион с изрядной высоты рухнул на спину, неловко и болезненно.

– Моё, бес тебе в ребро… – хмыкнула королева, скинула ткань с головы и прошла к окну. Перегнулась в сад, добавила громко и весело: – Аше! Я желаю получить полный кувшин воды из источника святого Аввы. Обеспечь.

Серебряный кувшин полетел вниз прицельно, брошенный не королевой, а её охранницей – и клюнул ухажера в темечко. Тот страдальчески охнул. В окне захихикали на два голоса, вполне довольные чисто женской местью.

– Вы идти куда сказала женщина вождь, – важно велела Аше на наречии Эндэры. – Вы быстро бежать, совсем быстро! Воду нести. Нога тут, нога там.

– Во-во, чтоб он лопнул, – продолжала развлекаться королева, разжигая лампаду. – Трутень недодавленный! Лезет и лезет за медом в одно и то же окно.

Вион сердито засопел, но приказа маари преодолеть не смог и хмуро поплелся прочь, сжимая кувшин, проклиная упрямую жену упрямого Кортэ, вездесущую королеву, лезущую в чужие дела – и свой несчастный рабский удел. До источника святой воды, как помнил Оллэ, от западных ворот города вела узкая натоптанная тропка – бродом через реку, в скалы, затем болотом и глухими лощинами. Пятнадцать лиг… Пройти путь полагалось обязательно пешком и босиком, желательно без отдыха, иначе, утверждали служители Башни, вода теряла целебную силу.

Когда Вион нехотя, против воли, перешел с шага на бег и скрылся вдали, королева снова рассмеялась, свойски ткнула маари локтем в бок.

– Из меня тоже получилась неплохая охранница, а? Вот бы еще понять, почему всякая моя любимица тотчас привлекает толпы уродов. Как я мило развлекалась, как я весело травила и давила гнусь, лезущую соблазнять малышку Зоэ. – Королева тяжело вздохнула, сразу посерьезнела и села в любимое кресло. – Черт-те что в голову лезет. Я во всю развлекалась, а куколку-то не уберегла… Аше, иди сюда. Он точно не нужен тебе? Мы люди берега, ты права. Мы слабые, зато у нас можно много такого, что извиняет именно слабость. Где черти носят твоего Кортэ? Может, он от ревности скорее явится… Боже, что я горожу…

Королева зевнула и невнятной скороговоркой забормотала коротенькую молитву. Аше судорожно, со всхлипом вздохнула. Черным силуэтом появилась на миг в окне, подняла руку, готовясь плотнее задернуть штору – и замерла.

– Там сын ветра, – сообщила она королеве, не оборачиваясь и настороженно вглядываясь в ночь. – Сильный. Знакомый. Старший.

– Притащился, значит, – снова зевнула Изабелла. – Один? Небось, еще кого приволок. А, ладно… Пусть лезут. Камин затопи.

– Заботливая, – ласково выговорила Аше, раздвигая шторы и оборачиваясь к королеве. – Моя тут хорошо. Тепло. Женщина-вождь дарить копье, дарить пестрая ткань. Огонь в душе – греть, хорошо. Огонь камин – хорошо. Жарко греть.

Оллэ снова вскинул ученика на плечо, на сей раз Абу вяло заворчал, пробуя протестовать, но сразу смолк: он лучше многих знал, что сын шторма не меняет решений без веских причин. Признать таковой неловкость от способа появления в кабинете королевы едва ли возможно. Он сам просил о помощи, он забросил упражнения с оружием и сделался слаб, он не одолел бы стену быстро и бесшумно, даже пользуясь надежной лестницей витых виноградных лоз…

Лицо королевы было излишне бледным, на лбу отчетливо выступила испарина, под глазами лежали желтоватые тени. Абу все приметил с первого взгляда, поклонился, опускаясь на колени и принимаясь рыться в мешке с лекарствами.

– Вы снова не отдыхали, – укоризненно отметил посол, забывая неловкость своего комичного появления. – Если вам дорог ребенок, извольте хоть иногда вспоминать о советах лучшего в этом городе лекаря.

– Мне дорог и этот ребенок, – Изабелла слабо улыбнулась, гладя себя рукой по животу, глянула на потайную дверь. – И старший… Но, утратив власть, я не сберегу уже никого и ничто. Оллэ, вы могли бы обеспечить надежную защиту моего кабинета от чужих ушей?

– Уже сделано все необходимое, – кивнул нэрриха.

– Чертовски тошнит, – призналась королева.

Она впервые позволила себе открыто пожаловаться. Откинулась на спинку кресла, поморщилась, благодарно приняла помощь Аше, которая уже скатала мех и теперь ловко подсунула его под спину. Изабелла выпила капли, поданные Абу и сникла с плотно прикрытыми глазами, опираясь на подлокотник. Некоторое время все молчали.

– Мне важен ребенок, не то слово! – посетовала королева. – Я почти ненавижу его, он слишком уж дорого обходится. Только деревенские дуры умудряются рожать по ублюдку в год, не отвлекаясь от труда в поле… Не пялься на меня, сволочь иноверская, мне плохо, но я в уме, хватит звенеть склянками. Благодарность выгоды не перебивает, и твоя наспех сменившая веру сестра не пара племяннику короля. Маджестик и без того едва терпит род Траста. Учти вдобавок: мой муж желает править страной, простертой от Понских гор до южного моря. Кто тебе сказал, что меня устроит меньшее? Зря я, что ли, коплю наследников? Ха! Пока кутерьма с вмешательством нэрриха в дела людей не началась, я первая радовалась избавлению от невыгодного, затянувшегося мира.

– Вы не позволили бы мне явиться, если бы сказанное составляло ваши устремления полностью и без оговорок, – предположил Абу, завязывая мешок и удобнее устраиваясь на ковре. – Я скажу то, что почти составляет исповедь. Мне с некоторых пор безразлично, уцелеет ли на моей родине вера в маяки света в нынешней своей форме, строгой и неукоснительной. Я лекарь и к тому же не самый глупый сын эмира, я лучше иных понимаю, что желания мои – несбыточны… Почти. Проще и удобнее вырезать моих единоверцев и присоединить к Эндэре небольшой, но сладкий кус под названием Алькем. Мы теперь слабы и мы не выстоим. Наше уничтожение было отложено на полвека благодаря помощи Оллэ и вашим внутренним распрям. Но даже так… это агония.

Лицо Абу стало старым, болезненно-сморщенным. Он надолго смолк, наблюдая за бесшумными гибкими движениями Аше, разжигающей камин. Когда огонь сгрыз щепки и жадно обнял можжевеловый стволик, южанин задумчиво продолжил.

– Но я пришел и умоляю… еще раз все взвесить. Выгода сложна в учете. Когда Алькем падет, мой род иссякнет: юг за проливом не примет нас, эмиру Риаффы довольно собственных наследников и военных вождей. Мы, добавлю, за многие годы и даже века стали слишком разными. Алькем – страна городов, мы искусны в ремеслах и ценим книги на вес золота. Риаффа – край пустынь, взрастивший кочевников, готовых разжечь огонь от бумаги, пусть и запачканной чернилами. Наши знания сгорят в войне, наш опыт будет отринут равно югом и севером, а народ сгинет без следа. Все так… Но и вы заплатите за победу немало, иначе не бывает, – поморщился Абу. – Некому станет спасать ваших детей, королева. Герб Траста скоро сможет украшать только склепы… Моя сестра – свежая кровь для вашего больного рода, так же как знания наших библиотек – питательная почва для вашего убогого университета. Соединив лучшее, мы…

– Не убедил, – сварливо, с огорчением и даже некоторым сочувствием буркнула Изабелла, закуталась до самого носа в мех и жестом попросила у маари теплое питье. – Все вроде и не глупо, но в то же время до омерзения ложно. От сказанного несет ересью за пять лиг, а то и хуже: крепко смердит безбожием… Я, по совести сказать, в Башню верую и желаю видеть ненарушенной её защиту над Эндэрой.

Абу отвернулся к огню, нехотя кивнул, с надеждой покосился на Оллэ, но промолчал. Старейший из нэрриха прошел к камину, бросил несколько поленьев, подождал, пока займутся и добавил еще, не жалея. Он ожидал от Абу любых слов, но никак не тех, что были произнесены. Тем более немыслимо выглядело смирение, с каким Абу принимал сварливый отказ королевы – и пробовал снова и снова строить мостки понимания и общения. Оллэ помнил южанина мальчишкой, готовым азартно рубить головы неверных, мечтавшим вернуть во владения отца северные земли любой ценой, без учета жертв и оценки последствий. А ведь тот Абу еще не потерял любимого двоюродного брата, зарезанного фанатиком в черной рясе. Не лишился брата родного, убитого в бессмысленной стычке на северной границе эмирата. И мама его была жива – тихая, целиком закутанная в темную ткань женщина, шептавшая молитвы непрестанно. Она веровала во всеединого с отчаянным азартом и позволяла сыну решительно любые, самые безумные, выходки: он похож на отца и значит, наделен высшей властью и правом карать, миловать, брать приглянувшееся без меры и учета…

Рыжее, как шевелюра упрямого Кортэ, пламя ворочалось и выло в большом камине. Языки плясали в вихре горячего воздуха, скрученного дымоходом в тугой канат. Пламя рвалось ввысь, разбрасывая пригоршни искр, щелкая сучьями, как кастаньетами. Огонь обращал в пепел сухое дерево точно так, как люди раз за разом разрушали знание – во имя власти, союзы и общности – во имя династии, здравый смысл – ради догматической идеи.

Аше подсела ближе, рассмеялась, протянула ладони к огню, гладя его, обжигаясь – и снова стараясь приласкать и зачерпнуть жар. Нэрриха следил за забавой маари, знающей забытое всеми иными. Дикая и простая, как ночная пустыня – она была вместе с тем непостижимо загадочной, мудрой…

– Ваше величество, а вы готовы отказаться от всего, что предложил Абу, если в оплату придется отдать не только будущее рода Траста, но также бытие племени маари, право на свободу для куколки Зоэ и много иных, совсем не королевских мелочей? – задумчиво выговорил Оллэ. – Наемники Тагезы уже взяли штурмом два порта на берегу Риаффы, ведь Абу прав: южане за проливом – по большей части кочевники, города для них не место жизни, а сами они для прибрежных городов не защита, а скорее угроза. Ваша гвардия укрепилась на Фарьенских островах, Галатор не теряет времени и прибирает к рукам устья рек еще южнее. Эмират Риаффа будет отжат от выгодного западного торгового берега на юго-восток уже в ближайшие лет пятьдесят, так я полагаю. Люди с кожей того же цвета, что у Аше, в нынешней Тагезе – рабы… Маджестик намерен полностью отказать им в праве на душу, а значит и свободу. Это выгодно короне. Нас, нэрриха, я не беру в расчет. Может статься, с гибелью народа маари мы покинем этот мир… Он не один в безбрежном океане жизни, нам есть, куда уйти. Порой бывает, увы, много сложнее как раз вернуться. – Оллэ обернулся к королеве и добавил с нажимом: – А вот фанатики, болезни и твари вроде Поу останутся с вами… Они неотделимы от людей, как блохи – от псов.

– Вион рядом с вами милейший мальчик, – с сомнением хмыкнула королева, сбросила мех, вытерла испарину и расслабленно полулегла в кресле, согретая теплом очага до приятной истомы. – Поддели вы меня, ловко нашли больное место. Но я не могу терпеть под боком нарыв под названием Алькем! У них на всю страну один умник Абу умеет не только травить, но и лечить.

– Алькем, вероятно, готов стать частью страны на особых условиях и при должных гарантиях, – осторожно предложил Абу и быстро добавил: – Мы не только угроза, мы еще и ключ к восточному торговому пути.

– Отравленный и готовый взорваться, – уперлась Изабелла.

– Нэрриха по силам приглядеть за честностью потомков эмира, – нехотя, морщась и выдавливая каждое слово через силу, выговорил Оллэ. – Не надо так смотреть на меня! Ненавижу вмешиваться в людские дела, все в них кровь, фальшь и яд. Только и не лезть… Проклятущий Кортэ меня кое-чему научил. Да и Ноттэ я задолжал. Оба они полагали Эндэру родной землей. Да, я стар и, пожалуй, выжил из ума… Но я желал бы, чтобы они вернулись в край, где не слишком многое переменилось к худшему.

– Убирайтесь отсюда оба, – угрожающим тоном приказала королева. Медленно поднялась из кресла. – Иначе, клянусь первым камнем, я за себя не отвечаю! Думать над сказанным даже не стану пробовать. Мне исключительно противны ваши слова. Я слушаю и словно погружаюсь в мерзостную ересь. Аше! Ткни жирного копьем в брюхо. У эмира сыновей – как грязи, здоровых взрослых сыновей… И это еще один повод ненавидеть его.

Абу поклонился и отступил к окну, опасливо сторонясь копья дикарки, то и дело угрожающего полноватому животу. Оллэ следом за южанином выбрался на узкий, в один камень, балкон. Вдохнул прохладную тишину безветрия. Улыбнулся маари: умница Аше даже прикусила губу от усердия – старалась и угрожать красиво, и вреда не причинять.

– Мед, тепло и отдых, – напоследок посоветовал Оллэ. – Спокойных снов, ваше величество.

– Теперь? – вскинулась Изабелла. – После вашей ереси и перед большим походом? Вы хоть знаете, что авангард гвардии утром выступает на север?

Глава 11. Другой берег

Море светилось ровно, ветер чуть трогал слабые складки волн. Корабельные днища покоились в синем бархате воды, как основания драгоценных камней – в гнездах безупречной оправы. Алмаз солнца разбрызгивал блики сквозь щели в мягкой ткани облака. Самый мощный луч, образуя отвесный столп сияния, протыкал море прочным стержнем.

Паруса выгибались лениво, люди дремали на палубе. Рулевые моргали и позевывали. Жизнь замерла, мир казался залитым ароматическим маслом безделья и безветрия, настоянным на соли и сосновой смоле. В этом золотистом полупрозрачном масле не хотелось двигаться. Корабли вроде бы и не двигались: ничто не менялось вокруг, только оттенки моря и неба, только положение алмаза солнца и ткани полирующих его облаков…

Зоэ лежала на палубе, закинув руки за голову – и напряженно вглядывалась в колышущуюся маслянистую жару. Отросшие волосы кололи плечи, лезли в глаза и усиливали духоту. Солнечный столп ощущался и отсюда, хотя был заслонен бортом. Он прокалывал мир – и лишал его подвижности. Он нарушал однозначность теней, выстраивая их в колышущиеся хороводы… Пока экипажи кораблей радовались отдыху, плясунья хмуро молчала и затравленно озиралась, норовя спрятаться в тени. Сперва её пробовали утешать и ободрять, а после оставили в покое, сочтя нездоровой. Долгое пребывание в море способно лишить радости кого угодно.

– Н-ну, если бы тебя пугал шторм, я бы насторожился куда меньше, – заверил Эспада, шумно падая рядом и припечатывая днище глиняного кувшина к палубе. – Давай, порть мне настроение жалобами.

– Уйди.

– Я не Альба, – хмыкнул королевский пес, – в милого братца не играю, по приказу не ухожу. На, держи платок. Вытри сопли и жалуйся толком: что не так? Солнце заросло шерстью, ветер сломал ногу, ты снова стала пустотопкой?

– Рэй, ну тебя!

– Н-ну, я все еще тут. Что дальше?

– Ничего.

– Зоэ, а не позвать ли нам Тэо? Я не прочь исповедаться твоими устами. Или исповедать тебя, насуплено молчащую. – Эспада мечтательно вздохнул, отпил несколько глотков из кувшина. – Боже, как я грешен… Зоэ, когда ты лежишь, даже просто сидеть рядом – невыносимо. Третий месяц мы в море, а единственной женщине на борту я готов был предложить свое сердце еще там, в Эндэре…

– Убирайся.

– Неубедительно. Грубо… Н-ну, вернемся к теме. Что нас не устраивает в погоде?

– Все! – Зоэ резко села и почти уткнулась носом в плечо дона Эппе. – Посмотри: мы не движемся! Это место заколдованное, оно поймало нас и усыпляет. Оно вне погоды, даже облако в нем всегда одно и то же, фальшивое. Ветер молчит, волны спят, солнце стыдливо прячется, луна обманывает. Это вранье с благополучием и покоем началось позавчера. Я не могу танцевать! Я двигаюсь, а оно связывает мне ноги. Оно бесформенное. Его вроде и нет, только я-то не пустотопка, ну зря ты…

– Зоэ, хотя брат Тэо грешен более моего и на тебя глядит голодным волком, хотя сосунок-капитанишка Бэто еще азартнее пучит глаза, но я…

– Да уж, ты всех распихал и всем запретил даже разговаривать со мной, – улыбнулась Зоэ.

– Сама объявила: ты моя семья, – Эспада хитро прищурился. – Но я не нэрриха, сестер мне не требуется. В братскую нежность я верю меньше, чем в чудеса святого Аввы, который вроде бы сотворил вино и отдал его до капли страждущим, даже не отхлебнувши на пробу. Ну да ладно, святость и глупость одно и то ж, нам важнее другое: где злодей и как его отлупить? Я готов.

– Не злодей, – досадливо отмахнулась Зоэ. – Просто оно… чужое. Я его не понимаю! Оно вроде киселя, вяжет и крутит, не отпускает и не отлипает. Вот попробуй сам вникнуть. Сядь тут.

Эспада охотно подвинулся ближе, обнял за плечи, привычно и беззлобно получил по шее – но руку не убрал. Зоэ показала на тень мачты. Вывернулась из-под ладони, пальцем прочертила по палубе край тени и вернулась, села, плотно уткнулась щекой в плечо дона Эппе: так, что стала заметна её мелкая, ознобная дрожь, неуместная в духоте влажного дня. Эспада насторожился, отбросил игривый тон, проглотил готовые сорваться с языка слова – и взялся, как было велено, неотрывно следить за чертой, едва заметной на палубе. Когда он охнул и закрыл глаза, а затем для надежности хлопнул ладонью по щеке и даже и ущипнул себя, Зоэ хмыкнула с мрачным удовлетворением.

– Теперь видишь?

– Но не верю. Она же пляшет! Будто не солнце трепещет, свеча на ветру, – настороженно и тихо выговорил Эспада. – Что за черт?

– То, – Зоэ покосилась в сторону алмаза-солнца и сразу отвернулась. – То, не знаю что…

– Детские сказочки, – оскалился Эспада из чистого упрямства, не желая признавать, что по спине ползет капля пота. – Утро вечера мудренее. Иди-ка ты в трюм. Я принесу одеяло, плотно закрою плащом щели, и ты отдохнешь от этой дряни в темноте. Теперь я вижу, почему ты сидишь тут, как привязанная, и зеленеешь все отчетливее.

– Но Рэй…

– Я сам посижу и погляжу, – заверил Эспада. – Если замечу хоть на волос перемены, дам знак на «Анду» и начну без лишнего шума обсуждать этот кисель с Вико.

– Обещаешь?

– Любить тебя вечно? – прищурился Эспада, клонясь к уху и шепча совсем тихо. – Обещаю. Зоэ, а почему ты не обещаешь мне ничего? Мы танцевали вдвоем, затем я так славно бредил у тебя на руках, наконец, я законная часть твоей семьи и притом не брат… Мы ведь договорились, что я не брат? Мы определенно договорились, или с чего б ты вдруг покраснела?

– Ты всем обещаешь что-то такое, – заподозрила Зоэ, двигаясь вдоль борта в сторонку и почти забывая о странном солнце и иных чудесах. Уши пылали, голос не желал звучать ровно. – Рэй…

– Н-ну?

– Ну, – Зоэ заморгала, старательно рассматривая палубу. – Ты все говоришь и говоришь… Про дружбу, которой нет, про братьев и прочее. Может, Альба тоже так думал? Он мой самый родной.

– Этому младенцу два годика, – возмутился королевский пес, и его ладонь медленно поползла по нагретой палубе в сторону руки Зоэ. – Он тебе не брат, конечно. Он тебя числил мамкой и дочкой сразу. С ним всё понятно. Ему еще расти и расти, а я уже вырос, вполне.

– Ага, весь город знает, что совсем даже вполне, – сдавленным шепотом буркнула Зоэ.

Она против воли говорила все тише и пыталась сообразить, слышит ли её еще хоть кто-то. Она ежилась от ощущения, что весь мир за ней наблюдает со смесью насмешки и любопытства. Как королева тогда, в последний спокойный день в столице…

Эспада возмущенно рыкнул, оглядел палубу: никто из моряков в сторону плясуньи не косился, старательно отвернувшись и найдя себе хоть какое дело, занимающее глаза и отвлекающее слух. Люди усвоили давно и накрепко, что дон Эппе выздоровел после ранения, что, лазая по реям и наслаждаясь морским соленым ветром, он изрядно окреп, а вот терпением и разумением не обзавелся. Вспыхивает гневом по любому поводу, а унять его способен лишь брат Тэо. Именно теперь, увы, брат-проповедник пребывает на флагмане – «Анде», где регулярно читает святые тексты и толкует их, радуясь многочисленности прихода и усердию верующих. Помимо пищи духовной Тэо внимателен и к потребностям бренного тела, его ждут с удвоенным воодушевлением: багряный сам проверяет вкус варева для моряков, беседует с поваром. Сверх того Тэо осматривает и выслушивает недужных: его дар лекаря невелик, но вполне достаточен для условий морского похода. Больные животы, нарывы, гнилые зубы, ломота в костях – все это обычные жалобы, и облегчение у больных наступает сразу после их изложения: то ли брат воистину близок к Мастеру, то ли сочувствует так искренне, что боль унимается…

– Зоэ, я не так плох, как обо мне говорят, – после паузы Эспада вернулся к теме.

– Н-ну, – передразнила Зоэ. – Говорят именно так, вовсе не плох. Прям все вокруг говорят, если даже до меня слухи во дворце доходили.

– Я более не слуга короля, – пожал плечами дон Эппе. – Зоэ, я пес, это неизменно. Псы не могут жить бездомными. Мне надо кому-то служить и во что-то верить… Если ты пнешь меня и выгонишь из семьи, я буду вынужден уйти под сень Башни. Что делать, я смирюсь и составлю компанию брату Тэо, ведь Мастер – он по-своему тоже собирает людишек в семью…

– Хватит с багряных наказания в виде святого Кортэ, – хихикнула Зоэ. Встала и побрела к трюмному люку, не оборачиваясь. – Рэй, не донимай. Я хочу выслушать Альбу. Это решено. Он ведь говорил мне много раз, что я солнце. Говорил, без меня его день пуст. Вчера ты сказал ровно то же самое, помнишь?

– Лучше бы я помолчал, – огорченно хмыкнул Эспада и последовал за плясуньей, косясь в сторону алмазного солнца. – Ну и жарит оно!

– Еще и тянет, – вздохнула Зоэ.

– Отдыхай, – строго велел Эспада, открывая люк и помогая спуститься.

Сам дон Эппе спрыгнул следом, мигом устроил годный лежак, сбегал и принес обещанный матрац, раздобыл подушку, едва ли не единственную на весь корабль. Пожелал еще раз хорошо отдохнуть и плотно прикрыл люк.

Зоэ обняла колени и скорчилась как можно плотнее. Алмазное солнце не могло пробиться сюда, в надежный трюм, наполненный грузом густого и сочного мрака. Голые пятки Эспады простучали над головой, расправленный плащ опустился на люк, изгоняя остатки света, пылью засевшие в складках бархатной тьмы. Зоэ полежала, ожидая, пока выцветет пламя солнца под веками – станет сперва зеленым кольцом с дыркой в середине, а затем растреплется, потемнеет и отдалится… Утонет, даруя хотя бы иллюзию отдыха. Позволяя не видеть того, что успешно не замечают все прочие люди на корабле, что остается тайной даже для капитана: пока Эспада смотрел на нарисованную пальцем черту, солнце постоянно смещалось. Потому что оно – рядом. А еще дон Эппе рассмотрел иное, выгнавшее пот: вторую тень от мачты, пляшущую и пьяно качающуюся, прозрачную, словно бы дрейфующую в ином слое мира. Потому что нет солнца, свет дает весь столп сияния – от спрятанной в облаке-обманке вершины и до основания, протыкающего море. И корабли, как дурные мотыльки, кружат и кружат, не замечая того, что попали в плен…

– Я не побоялась зверя из сна, – прошептала Зоэ, ложась удобнее и зарываясь лицом в старую, пропотевшую подушку, терпко пахнущую травяной трухой. – Я пошла к нему, и он признал меня. Тогда я увидела в своем сне странное море, гладкое и яркое. Совсем похожее на сегодняшнее море… Это был совет? Предостережение? Обещание? Не знаю. Не знаю! – Зоэ всхлипнула едва слышно и прикусила губу. – Но я разберусь. Отдохну немного и сразу разберусь…

Зоэ зевнула, улыбнулась тьме, обнимающей душу дружелюбно, легко. Тьма трюма казалась вовсе не страшной, она была родной, она пахла знакомо и привычно. Плясунья пощупала край одеяла. Хихикнула: Эспада приволок свое, рваное в двух местах и старательно заштопанное. Что делать… таково обычное состояние имущества этого неимущего дона. Эспада ничуть не умеет думать о том, что ценил дедушка Челито: о покое, достатке, выгоде и репутации. Как принимать сердце ухажера, если он не отягощен иным имуществом? Пожалуй, он более беспечен, чем ветер, легок на подъем, как перелетная птица…

– Рэй, – сонно прошептала Зоэ. – Смешной.

Уже накрываясь с головой сном и одеялом, она напоследок подумала – будто в щелочку подсмотрела обычный мир людских представлений: что значит для неё слово «смешной», хорошее оно или опасное? Шерстяной сон уже гладил щеку, баюкал, уводил все дальше. Бережно придерживая за пальцы, сон помогал пробраться через волокнистую мешанину сумерек, выйти на синюю упругую гладь моря и уверенно взглянуть на алмазное солнце. Во сне такое особенное солнце было – совсем не опасное, просто чужое. Ну и пусть. Не страшно! Ничуть не страшно, пока где-то рядом, за спиной, устроился королевский пес. Он ревниво и чутко присматривает за плясуньей, и никакие твари, самые отъявленно-жуткие, не смогут тайком подкрадываться, слизывать следы и отнимать уверенность в себе.

Во сне ничто не стесняло движения. Будто разговор с Эспадой, вогнавший в краску и такой неловкий, сделал мир… проще.

Зоэ повела плечами, вскинула руки, улыбнулась, рассматривая широкие радужные рукава. Они казались подобны крыльям, пахли весной и утренним дождем. Босым ногам Зоэ было замечательно приятно ступать по ворсистому мелкому бархату моря, похожему на траву, покрытую жемчугом росы. Зоэ танцующим шагом направилась к столпу света, вглядываясь в его стеклянное нутро. Там переливались, обдавая жаром и холодом, картины нездешнего. Неведомое копилось там, оно было манящим и недостижимым, оно ловко ускользало от прямого взгляда. Но искоса, боковым зрением, порой удавалось поймать краешек нездешнего. Вот мелькнул лиловый луг под дюжиной разноцветных светил, мгновенно меняющих его окраску. Вот пронеслась хвостатая звезда и сгинула во вспышке пурпурного тюльпана, раскрытого ей навстречу. Вот сказочная птица изогнула длинную бирюзовую шею, закрутилась, дрогнула – и сбросила оперение, делаясь чем-то совсем иным…

Стекло столпа дышало и лоснилось, трепетало маревом миражей, источало ароматы, рассыпало блики и тени – радость, огорчение, удивление. Только один луч, подобный гудящей натянутой струне, оставался неизменным. Он соединял Зоэ – и сокрытый в фальшивом облаке свет.

Плясунья улыбнулась, подставляя лицо легкому дыханию.

– Альба найдет меня сам, – шепнула Зоэ, испытывая непоколебимую уверенность в сказанном. Такая вера дана лишь спящим. – Ноттэ, ты должен был забрать меня с острова Серой чайки. Ты обещал вернуться! Это твой долг, и, кроме меня, его некому стребовать. Может, и нет иных струн, еще звучащих для тебя в моем мире. Может, в других мирах тебе куда интереснее. Но ветры путаются в моих волосах, значит, я смогу настоять на своем. Тут удобное место! Ты – дыхание моего мира. Ты родился здесь и вырос тоже здесь. Ты нужен здесь очень многим: мне, Кортэ, Альбе, королеве, дону Вико… У тебя большое сердце, а это дар, который для нашего мира – редкость и ценность. Ты умеешь отдавать, а ведь даже я привыкла копить для себя, не золото – так родню. Ты и Рэй, вы очень похожи. Вы беспечные, вы легко отдаете… и никто вас не понимает. Вы совсем непутевые, так это называется у людей, которые умеют жить сытно и благополучно. И всё же именно поэтому Рэй… смешной. – Зоэ улыбнулась, глядя в стеклянный столп света и более не беспокоясь о его чуждости. – Я буду танцевать с королевским псом. Завтра и… и всегда. А сегодня я хочу танцевать с тобой. Ноттэ, сын заката, я приглашаю тебя!

Зоэ рассмеялась, чувствуя себя сумасшедшей и пьяной, совсем как Рэй в тот памятный день, когда он перегородил лестницу и азартно шептал «ближе, еще ближе, я не ощущаю твоего дыхания»…

Плясунья скинула шаль с плеч, лишь теперь и заметив – была шаль, а вот теперь ее кружево легло пеной на шелк моря. Пальцы сжались в щепоти и раскрылись двумя бутонами, одному Зоэ дозволила расти на трепетных лозах рук, другой подняла высоко, к самому сиянию столпа, то ли желая подарить, то ли дозволяя ощутить его аромат. Но лепестки-пальцы уже сомкнулись вновь, руки упали… медленно, очень медленно и мягко перебирая струны тугого воздуха.

Руки двигались быстрее, рисуя гирлянду цветков. Мгновенно вспыхивали раскрытые пальцы-лепестками, снова прятались в бутоны сомкнутых ладоней. Достигнув зенита, ладони сошлись в уверенном хлопке, звук породил круговое колебание на поверхности моря. Одна ничтожная морщинка волны побежала все дальше, дальше… Ей вослед устремились новые волны. Ритм выстукивался, отщелкивался все яростнее и туже, пятки месили морской шелк, сминая его складками. Радужные рукава черпали дыхание ветра, вскидывали вверх, рассыпали охапками и снова набирали…

Сияние столпа слоилось, облако опускалось все ниже – или это море наполняло собою мир? Зоэ кружилась в танце, облитая дождем света. Она купалась в сиянии. Соцветия, сотканные пальцами, оставались висеть призрачным узором, движения рук рисовали густую сеть стеблей и листьев. Сотканный из танца виноградник вился по колонне света выше и выше, ощупывал её, крепился – и рос в неведомое, проникал в нездешнее, соединял миры.

Наконец, уверенная ладонь обняла пальцы плясуньи, крепко их сжала. Рука ощутила тепло кожи и радость встречи… Зоэ рассмеялась, встряхнула наполненными ветром кудрями, начала оборачиваться к тому, кто все же пришел и поймал её руку, приняв приглашение к танцу, – и проснулась.

За обшивкой корпуса корабля звенела бегучая вода. Крупные лобастые волны упирались в бок и толкали люгер, как игрушку, то на пенный гребень, то в пропасть гиблой тени… Ветер все еще насвистывал ритм, владевший танцем из сна, ветер и сам танцевал, не унимаясь и норовя стряхнуть с каждого корабля мокрую рубаху парусов.

Зоэ охнула, вскинулась, торопливо нащупала край люка и распахнула его, в последний момент запоздало сообразив: в шторм так поступать не следует!

На палубе было сухо и спокойно, голые реи прятали плотные коконы непроклюнувшихся парусов и лишь один – малый косой – выгибался и хрустел от натуги. На удалении в треть лиги пена большого шторма плела кружево в мешанине туч, слитых с волнами. Люгер был внутри бури и скользил по лишенным гребней пологим волнам спокойно и даже лениво, будто сон не иссяк. Зоэ старательно ущипнула себя за локоть, опустила крышку люка и пошла по танцующей сухой палубе на корму. Туда, где стоял у руля Рэй.

Эспада, подобный натянутой струне, неотрывно глядел вперед. Вот он оскалился в улыбке, заметив плясунью. Кивком подозвал.

– А где все? – удивилась Зоэ, еще раз огляделась, подошла вплотную и без возражений нырнула под руку, едва заметив приглашение. – Рэй?

– Таким ходом скоро догоним, полагаю, – хмыкнул дон Эппе. Помолчал, ожидая нового вопроса, не получил его и взялся отвечать по своему почину. – Постепенно я понял, что заката не будет, и столб света станет последним причалом для всех кораблей. Н-ну, дело ясное, так бы и случилось, если ничего не делать. Я вызвал Вико. Мы принялись прикидывать так и эдак. Народец тоже разобрал, что дело тухлое, струхнул. На «Анде» затеяли бучу – там не команда, а сброд свежего набора, гонору много, ума чуть. Они пошумели и предложили: тебя в бочку – и за борт. Умилостивить море по обычаю, человечиной. Н-ну, я умилостивил…

Эспада расхохотался, чуть поправил штурвал и покосился на Зоэ. Плясунья испуганно охнула, наконец-то заметив свежий шрам на спине дона Эппе и длинный шов по живому на руке.

– Рэй, как же это?

– Н-ну, как… обычно это. Даже весело. Тэо в один миг отпустил мне грех самоуправства, затем мы вдумчиво и основательно разобрались с прочими грешниками. Крюк на культе брата Тэо – сильная штука, очень полезная для проповеди, пробирает до печенок… Буза завяла до скучного быстро, мы набрали пяток толковых людей, оставили себе люгер. Вико обозвал прочих тухлой селедкой и корабельными крысами, скомандовал подъем парусов, кое-кем украсил реи, пообещал вернуться и прирезать меня, если я придумал все криво. Они ушли, их отпустило, а мы остались. Было тихо и сонно, я успел выхлебать кувшин вина, пока он не выявился. С тех пор штормит, но мимо нас. Я совсем недавно сменил у руля Тэо, прочие дрыхнут. Что еще рассказать?

Зоэ уткнулась носом в драную рубаху Эспады, опять немного пьяного, слегка нетвердо стоящего на ногах – но скорее от потери крови и усталости, чем по причине выпитого. На душе сделалось светло, как будто она листок, яркий осенний листок, оторванный ветром от старого стебля и отправленный в полет, на поиск нового места в ковре жизни.

– Рэй, зачем ты сказал тогда, во дворце, что не станешь со мной танцевать? И еще добавил…

– Спьяну? Н-ну, наверняка так и было, – охотно предположил Эспада, оживился и добавил: – вот протрезвею, скажу что поумнее. Зоэ, танцевать можешь вообще-то с кем угодно, разве ты виновата, что они путаются в волосах? Но с площади будешь уходить только со мной.

Зоэ закрыла глаза и долго молчала, словно могла так вот простоять всю жизнь. Под сильной рукой, ощущая медленно бьющееся сердце Эспады… Когда жар со щек немножко сдуло ветром, когда волнение чуть схлынуло, Зоэ осторожно открыла глаза.

– Я буду уходить с площади с тобой. Даже перестану всех подряд и сразу зазывать в семью. Ну зачем мне лишние… братья?

– Да, в смысле братьев список закрыт, – усмехнулся Рэй. – Разве вот Альба вернется.

– Да, Альба… Кстати, а где…

– Вон там, по курсу, – морщась, Эспада упрямо поднял заштопанную руку и указал вперед и вверх. Снова расхохотался. – Н-ну, развлекусь я, слушая визг корабельных крыс, когда мы догоним их при таком-то попутном ветре… и они увидят это!

– Это… – нахмурилась Зоэ, с сомнением всматриваясь в пену волн и туч, в быстрое мелькание серого и белого на невнятном фоне. – Это что? Кто…

– Я ж сказал, танцуй с кем угодно, – хмыкнул Эспада. – Даже с Ноттэ в его нынешнем виде.

Глава 12. Большой торг

Дорога в карете от столицы до поля боя для королевы оказалась худшей из пыток – добровольной, непрестанной и невыносимой. Упругие кожаные кольца и ремни наилучшего качества, исполненные превосходными мастерами изгибы сложных рессор, огромные колеса – все это обещало наивысшее удобство, а на деле создавало невыносимую тошноту и головную боль, помрачающую рассудок. Изабелла терпела, подозревая каретных дел мастеров в измене и тайном умысле извести правительницу, а заодно и пребывающего в утробе наследника. От своих нелепых подозрений, даже сознавая их надуманность, королева злилась ещё более. Перемогая тошноту, она ругалась грязно и многословно, угрожала карой любому подвернувшемуся некстати слуге – а некстати уже к полудню были все без исключения.

Несколько раз на закате, измотанная ненавистной дорогой, её величество клялась замковым камнем, фундаментом Башни и даже именем Мастера, что немедленно казнит предателя-еретика, если в её стране ей снова посмеют указывать, что верно и что неверно. Абу смиренно кивал, не утрачивая улыбчивого спокойствия, совершенно безумного по своей сути. Затем он открывал окошко и негромко распоряжался увести заседланного коня, поданного по приказу королевы: верховая езда строго запрещена для её величества, он лекарь и ему виднее.

Изабелла от спокойствия Абу вкупе со здоровым его видом и безразличием к угрозам приходила в ярость, кричала до хрипоты, что для неё же здоровой – немыслимо. Аше слушала, хмурясь и не прекращая полировать лезвие несравненного копья. Наконец, маари решительно сжимала губы, распахивала дверцу, молча прыгала в седло злосчастного коня, готового стать поводом к расправе над Абу. Она скакала во весь дух искать короля, патора или хотя бы настоятеля Серафино, пока нарочито нерасторопные слуги вытаскивали посла Алькема из кареты, связывали как можно тщательнее и медленнее, поглядывая по сторонам и ожидая отмены приказа о казни от тех, кто еще мог отменить его…

Накричавшись до изнеможения, подышав свежим воздухом в покое, без монотонного колебания мягких рессор, Изабелла постепенно успокаивалась. Пятнистый румянец покидал её щеки. Ослабевшие руки искали платок, и расторопные слуги подавали тот самый, что заранее приготовил Абу: смоченный в уксусе, смешанном с солями и вытяжками трав. Выпив медовый настой королева смолкала окончательно, опускала тяжелые припухшие веки, откидывалась без сил на подушки, пытаясь уравнять на невидимых никому весах тяжесть своего неправедного гнева – и груз доводов рассудка. Или, почему бы и не так: чувство вины перед лекарем – и право королевы быть всегда и во всем безупречной?

Кому ведомы тайные мысли наделенных властью… Пока Изабелла молчала, упрямо не давая распоряжения к отмене казни, пока слуги медлили, тем исполняя волю короля и патора, пока Абу философски размышлял о превратностях судьбы, наблюдая затяжку узла веревочной петли на своей шее – наконец-то прибывал один из тех, кто имел власть и желание эту судьбу переменить к лучшему.

– Бэль, как ты бледна, – искренне пугался король, если Аше умудрялась быстро найти именно его. – Эй, примите коня. Мы желаем ехать в карете. Бэль, может быть, всё же следовало остаться во дворце? Наш малыш…

– Получены важные новости из столицы, – строгим голосом врал настоятель Серафино, если спасать посла приходилось ему, не наделенному должной властью. – Может быть, стоит отложить казнь и рассмотреть прежде особые обстоятельства? Вот, например…

– В делах веры и ереси служители Башни разберутся своею властью, – мягко обещал патор, если Аше находила первым его. – Препроводите сего безбожника на беседу с братом Иларио. А я пока что позабочусь о том, чтобы общение с ним не оказало дурного влияния на тех, кто вынужден терпеть сие недоразумение в нашем походе…

Что бы ни было сказано, после спасительных слов дверца кареты звучно хлопала, отрезая продолжение разговора. Абу с прежней безмятежностью позволял развязать веревку на своих руках, снимал с шеи петлю, благодарно кивал Аше и занимал место в седле. На лице дикарки вспыхивала полуденно-яркая улыбка.

– Женщина-вождь умеет пить кровь! – с уважением сообщала маари. Свойски тыкала пяткой копья в бок Абу. – Ты хорошо ждал. Не воин, не колдун. Но – хорошо.

– Следующий раз бери не клячу, а своего Сефе, – ворчливо советовал Абу, растирая запястья. – Вороной резв и приметен, а я – учти – желал бы умереть чуть более старым.

– Смерти нет, мир цел, стекло – не бзынь, – успокаивала Аше, запрокинув голову и глядя в небо, словно сквозь хмурый дождь она способна различить путеводные звезды, многочисленные ярусы Башни или маяк света южан. Аше всматривалась в ведомое лишь ей, посвященной, смеялась и кричала мирозданию: – Поу слаб! Мой колдун сильный! Мой лев вернется!

Абу вздыхал, кивал и кутался в плащ, поданный одним из слуг. Кучер шевелил вожжами и отпускал тормоз, карета начинала двигаться и покачиваться, взбалтывая для королевы очередную порцию взрывоопасной головной боли…

Южная зима уродовала окрестности, как время – штукатурку стен: недавно гладкая и яркая, она постепенно блекла, трещины проступали сетью старческих вен, бурый лишайник гнездился в щелях затаенным унынием… Холмистая равнина полого поднималась к взгорью срединной Эндэры. Эти земли были отгорожены невысокими горами от моря и холодных северо-западных ветров, но, увы, замокали в дождях, готовых чуть севернее смениться мокрым снегом. Уцелевшая листва висела свалявшимися клоками. Мертвая, сброшенная – врастала в грязь и сама её создавала. Кочки, подобные мохнатым бородавкам старухи, уродовали бурый луг, негодный для выпаса. Небритая стерня сжатых полей казалась ковром из стрел, истыкавших поверженную пашню. Недокормленные овцы на склонах выглядели столь жалко, что дурачку-пастуху хотелось бросить монету подаяния, не торгуя для ужина сплошных костей под свалявшейся шкурой, без намека на мясо…

Армия Эндэры упорно и достаточно быстро шла к полю боя, но была она тусклой и ничуть не парадной. Война – любимая забава королей – только на летнем параде смотрится весело. Когда войска шагают по звонкой брусчатке, когда пушки начищены, кони сыты, враг далеко и наверняка слаб, а союзники верны без обмана, поскольку нафаршированы обещаниями и золотом, как праздничные пироги – начинкой…

Кровопускание – этот способ практичных людей торговаться по важным вопросам – располагает к хладнокровию лишь при использовании лекарского ножа на чужой шкуре, то есть территории, и при надежном, благоприятном для зачинщика, прогнозе по исходу операции.

Эндэра сейчас не имела оснований умиляться маршам красиво одетой гвардии, обновившей форму всего год назад и уже изрядно обмявшей её за время похода.

С северо-запада навстречу спешили пестро одетые наемники островного Галатора и недокормленные оборванцы – моряки его флота, сошедшие на берег и мечтающие о поживе. С севера катили свои знаменитые пушки пехотинцы Тагезы, их уже встретили с полным радушием и снабдили сопровождением бароны непокорного, много раз затевавшего мятежи приграничья Эндэры. Сейчас они очередной раз приняли сторону более сильной, по их мнению, партии. Недодавленные Коннерди гордо ехали во главе отрядов своих вассалов, мысленно уже примеряя свои гербы на ворота замков срединной Эндэры. Каменные тропы северо-востока ниже перевалов Понских гор стачивали копыта конницы Турании, составленной из вассалов короля и служителей ордена Золотого столпа, с некоторых пор в открытую именующих северную Барсу своей исконной землей.

Вместе эти силы, отягощенные бременем многочисленности вождей и невнятности общей цели, едва ли могли сломить оборону городов и замков, тем более быстро. Однако многозначительное молчание маджестика, внемлющего пророчествам бывшего патора Паоло, давало повод осознать: для рода Траста теперь невозможно сохранить корону, отсиживаясь за стенами. Да и нэрриха, союзники северной армии – при осаде крепостей они куда опаснее, нежели бочонки пороха в подкопах или пушки, заряженные тяжелыми каменными ядрами.

Эндэра приняла навязанный ей обстоятельствами чужой план, где исход всей войны отдавался в руки победителя главного сражения. У Эндэры, если разобраться, не было выхода. И потому королева ехала в карете и даже везла с собой наследника: похитить его могли откуда угодно и особенно из полупустого дворца, но никак не из-под надзора дикарки Аше и угрюмо-молчаливого Оллэ…

В полдень – так уж сложилась дорога – карета выкатилась на холм. Отсюда взгляд позволял оценить предстоящее поле сражения все, целиком.

Гвардия строила укрепления, прибывшие с вассалами отряды бестолково и вразнобой оформляли гирляндами повозок свои временные лагеря. Король красовался в начищенном латном нагруднике, снова ощущая в войне не только угрозу, но и прелесть большой игры. Он через третьих людей, окольно, умудрился выцыганить себе под седло рыжего Черта, коня нэрриха Оллэ, сокровище Алькема и наследство нэрриха Ноттэ. Нескладный облик скакуна не смущал короля, высокая передняя лука седла надежно оберегала его от позорного кувырка через холку. Вдобавок поодаль сменный вороной тагез лениво слюнявил серую траву и с долей презрения косился на тощего рыжего под седлом с золотым гербом: за что уроду досталась высокая честь?

Шатер для королевы разбили на склоне, выбрав место, удобное для наблюдения, но в то же время достаточно удаленное от предполагаемого боя. Король еще немного погарцевал на рыжем, пользуясь недурной погодой без дождя и делая смотр гвардии. Так он дождался без скуки подхода союзных войск, с нескрываемой гордостью пронаблюдал, как ровно движутся ряды конников. Хлопнул по гулкой латной спине любимого племянника – герцога Валериана Ламберто Траста, приведшего подкрепление из Барсы. Тепло приветствовал полки гвардии, обычно охраняющей перевалы долины Сантэрии от набегов из Алькема и морских пиратских налетов галер Риаффы. Теперь сухопутная граница лишена защиты, если не считать таковой слово Абу и витиевато-неопределенные, полные смутных намеков послания его отца, эмира Алькемского, доставленные голубиной почтой совсем недавно.

Еще раз осмотрев долину, пока вполне мирную и даже красивую, пеструю от знамен и гербовых лент на высоких пиках, король спешился и дал знак собирать всех, кого должно, на военный совет.

Изабелла следила за суетой с благодушием: подлинное счастье ведомо лишь тем немногим, кто перетерпел тяжелый недуг и ощутил его слом и свою победу, кто познал легкость послушного тела, заново звенящего силой и здоровьем. Сегодня королева не устала в пути, тошнота её не донимала, сон удался как нельзя лучше, а завтрак был съеден с аппетитом и прижился без бурчащих оговорок со стороны желудка. Королева подозревала, что во многом причина бесподобного состояния – прибереженные Абу для этого дня особенно сильные снадобья, может быть – весьма опасные для благополучия нерожденного наследника. Но в своем спокойном состоянии Изабелла к хитроумному послу испытывала лишь снисходительную благодарность. Из сопровождающего выезд королевы возка уже добыли любимое кресло, над ним торопливо натягивали полог. Королева прошла и села, щелчком пальцев потребовала подзорную трубу и принялась рассматривать суету в долине, давая слугам время обеспечить без лишней спешки обед, теплый шатер и все прочее, подобающее временному крову правительницы.

Далеко, у самого северного горизонта, темным опасным облаком шевелилась масса чужого войска: враг еще не перестроился из походных порядков, но уже опоздал выбрать место на поле боя.

За спиной тоскливо вздохнул Вион, строгим приказом Аше обязанный оберегать королеву.

– Красавчик, не лез бы к ней, как к девке, не сопел бы теперь мне в спину, – хмыкнула Изабелла с оттенком мстительного удовольствия.

Она отдала трубу слуге и осмотрелась, убеждаясь в отсутствии маари поблизости. Оглянулась на нэрриха, мельком оценив состояние шрамов: осколки склянки были вмяты полуживым Кортэ в лицо Виона, тогда принадлежавшего твари всем телом и почти всею душою. Первое время раны гноились, затем стали широкими грубыми рубцами. Но природа добра к нэрриха. То, что изуродовало бы человека пожизненно, этому везунчику подпортило красоту на несколько недель. Шрамы сгладились, выцвели, превратились в тонкие нитки на скуле и подбородке и, возможно, вскоре вовсе сотрутся. Пока же они добавляют лицу мужественности и взрослости, ничуть не менее того. Черты Виона снова правильны, румянец свеж, крупные глаза затенены длинными ресницами, разлет бровей, слегка подправленный коротким шрамиком на правой, стал даже интереснее.

По крайней мере половина столичных дур, – мысленно прикинула королева, – мечтает заполучить этого нэрриха к себе под балкон, чтобы затем сдаться на милость победителя и распахнуть для него окна спальни. Избалованный мальчишка понятия не имеет, что такое любовь, но сполна усвоил прелесть флирта. Ему лестно тешить самомнение и порождать сладко-соблазнительные слухи… Зачем ему Аше? Лишь затем, что не ждет и окна не открывает. Или – не так? Королева из-под век наблюдала мучительную скуку Виона, вынужденного охранять, исполняя докучный долг раба. Отметила – ни рвения, ни даже уважения…

– Малыш, ты можешь быть хоть трижды славным нэрриха и мастером рапиры, – сухо начала Изабелла, – но я в дурном настроении забуду то и другое, возьму да прикажу выколоть глазки… У вас, нэрриха, отрастают новые? А? – Изабелла помолчала, ожидая ответа. Вздохнула, вскипая гневом, пока что управляемым. – Молчишь… Еще раз промолчишь в ответ, как раз теперь велю проверить.

– Разве вам не требуется охрана? – огрызнулся Вион.

– Как раз теперь мне требуется ответ, – отрезала королева, вставая и оборачиваясь к нэрриха. Посмотрела на рослого Виона ровно так, как смотрят на подпрыгнувшую слишком высоко блоху, не ставшую оттого крупнее. – Что за чирей вырос на твоей симпатичной заднице, если он зудит нестерпимо и вынуждает портить настроение моей любимой Аше? Не бубни о любви, кроме себя ты никого не любишь. Не сопи прежде срока, в сказанном мною нет обиды! Подумай, – сладким голосом шепнула королева, цепляя нэрриха под локоть и обозначая жестом намерение прогуляться. – Подумай: умница Бэль опытна и тебе не враг… пока что. Она женщина, и женщина красивая. Она пожила в столице и много знает. Она умеет молчать. Умница Бэль человек, Аше тоже человек и тоже женщина. А тебе так и так некуда пойти и некому пожаловаться. Надеюсь, малыш, у тебя достаточно ума, чтобы не сплетничать о важном со шлюшками из свиты? Ну, не играй в обиженного ребенка. Или играй, мне даже нравится. Чертовски обидно, что я порядочная женщина… по долгу крови. Мы могли бы премило пошалить.

Вион едва заметно порозовел, несколько раз сморгнул, неуверенно упираясь, но все же следуя за королевой спотыкающейся походкой безвольной жертвы. Он не успевал оценить смену настроений её величества, не понимал смысла сказанного, выглядел ошарашенным – и, как верно подметила Изабелла, нуждался в возможности излить душу.

– Но я… я никогда не сплетничал с этими в столице, – сильнее прежнего порозовел нэрриха, шепча едва слышно и старательно создавая тишину, исключающую подслушивание. – Я… не понимаю вас.

– Ты писал мне под диктовку твари, – отметила королева, гладя рубашку нэрриха возле запястья и поправляя кружево. – Мол, люблю безмерно, теряю голову и вырываю из груди сердце. Я прочла письма, получив их от Бертрана. Мне понравился слог. Занятная у нас с тобой интрижка: мы не виноваты, но наказаны. Я отравлена и едва могу носить ребенка, ты опозорен, утратил доверие короля и вдобавок попал в зависимость от моей дикарки. Мы друзья по несчастью. Но мне-то жаловаться не пристало, я королева. Я молча думаю о своей горькой доле.

Изабелла покивала, быстро глянула на ошарашенного её логикой Виона и снова мелкими шажками двинулась вперед, придерживая одной рукой край платья и другой – локоть нэрриха. Вион спотыкался и сопел, не понимая ровно ничего, помня и угрозу выколоть глаза, и сердечное сочувствие, приправленное намеком на симпатию. То и другое сложно мешалось в сознании, настаивалось на многозначительной тишине, бродило и требовало выхода. Изабелла старательно приопускала веки, пряча искру азарта и приглушая чуть насмешливую улыбку до гримаски фальшивого сочувствия.

– Она… – не выдержал Вион, со всхлипом вздохнул и поискал взглядом Аше, как раз теперь занятую беседой с двумя великанами, Лало и Пабло. – Она удивительная. Я был почти мертв. Нет! Хуже, чем мертв, я был выкручен и смят, как грязная тряпка. Я впитал гнусь и не мог от неё отчиститься. Я захлебнулся в том, что трудно описать.

– В дерьме, – спокойно подсказала королева и добавила с грустным участием: – Увы, тогда все мы были в этом самом… по уши. Вспомнить жутко. Но ты держался, малыш. Кортэ был тобою горд, мне сообщили.

Вион поежился, нехотя кивнул, бледнея и сутулясь. Помолчал, подбирая слова и решая, стоит ли их доверять чужому слуху. Королева прекрасно знала: выворачивать напоказ душу не стоит никогда! Даже на исповеди. Слишком мощное оружие – знание чужих слабостей. Отдавать его в руки невесть кому, живому и способному переменить взгляды и однажды стать врагом…

Но Вион пока подобного не решил для себя, не обдумал. Потому молчание копилось и давило, понуждало его к откровенности лучше любых угроз. Изабелла вздохнула, снова погладила рубашку нэрриха, покачала головой.

– А какие стихи ты посвятил ей! Альба не сочинял подобных. Это было от души. Проникновенно.

Королева поморщилась, сочтя довод неудачным и слишком уж надуманным. Стихи Альбы она ценила высоко. Вот хотя бы тот сонет, что переврал, изуродовал под свои глупые мелкие цели завистливый выскочка-красавчик. Королева негромко стала их выговаривать, стараясь вспомнить точнее и ошибаясь в словах, и сердясь на неполноту памяти:

Полог темных кудрей,

и танцующих рук лоза,

круг ветров и людей,

на ресницах цветет слеза.

В шаре радужном свет,

а ответы укрыла тень,

Вьются в нить да-и-нет…

Вион снова тяжело вздохнул, королева досадливо поморщилась: отвлек. Она и без того часть слов подзабыла и заменила по своему разумению, а без музыки они и нужные вполовину не так хороши, как под перебор струн виуэлы.

Альба был при дворе столь же немыслим, невозможен, как и куколка Зоэ. Вся грязь столицы словно бы не смела касаться этих двоих. Плясунья доверчиво улыбалась всякому на улице, а новорожденный нэрриха верил в Мастера и хуже того: находил людей милыми, добрыми и искренними. Всех людей. Даже в тот страшный день, когда королевского пса Эспаду поволокли на казнь, когда сама королева была на волосок от гибели, Альба не потерял выдержку и не наделал глупостей потому, что полагал посильным всё объяснить и со всеми договориться по-хорошему. Как будто мир ещё молод, единый язык не утрачен грешными его обитателями, познавшими сладкий яд лжи, двусмысленности и иносказания…

Альба и Зоэ – со вздохом подумала королева – были для неё самой едва ли не единственным лекарством от душевной гнили. Как только их не стало рядом, слишком многое переменилось.

Изабелла ободряюще похлопала Виона по тыльной стороне ладони, дрогнула низко опущенными ресницами, замешкалась и крепче оперлась на руку, намекая невесть на что – ей было даже занятно, как далеко самомнение заведет нэрриха в чтении фальшивых намеков и призрачных миражей невысказанных обещаний.

– Мне никто не писал стихов, – грустно сообщила Изабелла, снова вздохнула, сочла свое поведение несколько нарочитым. Потому тут же отстранилась, бросила руку Виона и сварливо добавила: – Только ты и сочинял, пока тварь тебя пихала в ребро.

– Но я… – начал очередное бесполезное оправдание нэрриха.

– Ты любишь её? – королева подобралась к главному вопросу. – Скажем иначе: не любишь, но жаждешь. Это сильнее тебя, так? Она знала с самого начала, вот что занятно. Не зря приберегла на тебя управу, на короткий поводок посадила.

– Когда я был во власти твари и почти умер, Аше дышала для меня, – краснея, шепнул Вион, ниже опустил голову и заторопился: – Она… Я еще не очнулся, но уже ощутил её рядом. В ней были тепло, жизнь, радость. Все лучшее и главное сосредоточилось в ней. Ответы, тайны, мечты, и… и жажда. Это так мучительно и так… Даже если она жена учителя, даже если не моя и… и если я знаю, что так – правильно и честно, – Вион со стоном выдохнул, проморгался и стиснул зубы. – Простите. Я, кажется, говорю слишком много лишнего.

– Я королева, – назидательно напомнила Изабелла. – Мне можно и лишнее. Мы, черт возьми, воюем тут за мое право стать первой фигурой в игре, и никак иначе. Так что мне нужно – лишнее.

– А разве сейчас не вы… первая? – поразился Вион.

– Пока патором был Паоло, он полагал себя первым, – хмыкнула Изабелла, оперлась на локоть нэрриха, ускорила шаг и по пологой дуге повернула к готовому шатру. – Если мы с Факундо обо всем договоримся, если маджестик, запуганный и задобренный Оллэ, промолчит, если эта битва будет нам по силам… может статься, я стану для своей страны первой. Точнее – мы, род Траста, короли. Малыш, всякому ведома жажда. Моя посильнее твоей будет. Власть – сладкая отрава, вызывающая привыкание. И хватит о пустом. Мне пора вернуться к делам.

– А как же…

– Ах, да. Наша беседа, – кивнула королева. – Ты не влюблен, ты просто очарован. Это пройдет, но не сразу. Если бы Аше разочаровала тебя… кгм, хоть в чем-то, ты уже теперь был бы к ней равнодушен. Но все случилось именно так, как случилось. Частично вина моя, чего уж… Надо было не играть в интрижки, а холодно выискивать пользу и вред в происходящем, извлекая первое и устраняя второе. Аше!

Маари стояла в десяти шагах, задрав голову и делая какое-то важное внушение Лало и Пабло. Оба кивали, нагибая короткие шеи, сутуля плечи и делаясь особенно похожими на породистых быков, готовых к большому бою и в нетерпении роющих землю. Аше услышала зов, подпрыгнула, на полуслове оборвала увещевания – и опрометью бросилась к королеве. Изабелла улыбнулась. Из всех подданных, сколько их было, есть и будет, лишь дикарка умеет подчиняться власти королевы так, как это видится в мечтах. Неукоснительно, с полной самоотдачей – и восторженно…

– Отпусти его, – Изабелла указала на нэрриха. – Немедленно. Не фыркай! Отпусти. Я объясню, это хорошее решение, обдуманное: он подчиняется тебе против воли. Когда дело дойдет до прямой угрозы смерти, он преодолеет твою власть. Я знаю, о чем говорю, он из числа берегущих шкуру красавчиков, он лишен умения приносить жертвы, терпеть невзгоды и умирать за идею, тем более чужую. Отпусти его немедленно. Это сделает мою спину куда более надежно прикрытой: не уважаю фальшь, тем более теперь, когда всё решается окончательно и бесповоротно. Хорошо?

– Хорошо, – медленно выговорила Аше. Глядя на Виона прямо и строго, на ощупь нашла у пояса потертый свиток кебшей, неизменно хранимый под рукой. Подняла листки на вытянутых ладонях и резко порвала. – Иди! Женщина вождь всегда права. Мудрая. Зрит душу.

Вион проследил широко распахнутыми глазами падение обрывков истрепанной бумаги. Нагнулся, подобрал один и зачем-то пощупал, растёр, даже изучил на свет. Повел плечами, словно бы заново натягивая на себя этот день, данный ему – изменившемуся, свободному. Привыкнув к новому состоянию, Вион глубоко вздохнул и обернулся к королеве, церемонно поклонился ей, придерживая рапиру и подметая траву модным длинным хвостом капюшона. Когда нэрриха выпрямился, на его губах цвела легкая улыбка, эдакий намек на неизменное и неотъемлемое превосходство сына ветра над смертными.

– Что прикажет королева?

– Убирайся, – буркнула Изабелла. – У меня нет намерения приказывать Аше провести с тобой ночь. Иные твои желания недостаточно сильны, чтобы даровать верность слову. А мне теперь не требуются ненадежные люди за спиной… и тем более нелюди. Можешь присоединиться к армии Галатора и поискать среди островного отребья исполнителей мести учителю за то, что его жена верна ему или за то, что он погиб ради твоего выживания. За то, что он сильный и взрослый, а ты – завистливый и пока что щенок. Делай, что угодно, лишь бы вне лагеря моей армии.

– Но…

– Помни про глазки, красавчик, они точно отрастут заново? – визгливым тоном, едва прячущим крайнее раздражение, пригрозила Изабелла. Достала платок, промокнула пот со лба. – Где черти носят моего лекаря? Подлый еретик вечно оказывается не там, где надо и не тогда, когда требуется! Аше, убей его больно!.. Да, однажды я скажу это всерьез. Однажды.

– Я смиренно жду вашего справедливого гнева здесь, в одном ряду с обедом и лекарствами, – поклонился Абу, отворачивая край полога шатра, уже натянутого, выложенного изнутри коврами и наполненного нужными вещами. – Позвольте восславить вашу мудрость? Искренне, уверяю вас. Сегодня и после услышанного – только искренне!

– В стихах, – хмыкнула Изабелла.

Она прошла в шатер, села на низкое ложе, вздохнула, успокаиваясь и обретая надежду на скорое улучшение состояния. Увы, помстившееся утром здоровье обмануло, ссохлось хрипотой голоса, исчахло, потраченное на непростую беседу с нэрриха. В ноющей голове после разговора осталось опасное раздражение, почти переходящее в прямое озлобление.

– Дозволите расчехлить виуэлу Альбы? – неожиданно предложил Абу. – Я храню её с того самого дня, и, если будет позволено сообщить истину неоспоримую, я полагаю себя не худшим в столице ласкателем струн.

– Ласкателем, – хихикнула приятно удивленная королева, дозволяя расположить возле локтя столик с обедом и выбирая сочное яблоко. – Раньше не мог сказать?

Аше привычно устроилась рядом, отобрала яблоко, осмотрела, понюхала, лизнула и вернула. Подгребла подушки под спину и локоть королевы, возмущенно отшвырнувшей фрукт. Не отвлекаясь и предоставляя слугам ловить и выбрасывать ставшее мусором яблоко, маари подоткнула мех, предварительно устроив отекшие ноги Изабеллы на малой скамеечке. Завершив это важное дело, Аше расставила тарелки, нюхая пищу и при малейшем сомнении пробуя на вкус. Абу следил и не вмешивался, доверяя воистину звериной тонкости чутья маари. Когда та одобрительно цокнула языком и добавила неизменное «хорошо!», разрешая обедать, второй из трех слоев кожи уже был снят. Потревоженные струны виуэлы под последним слоем скрипели сварливо, совсем как больная королева… Изабелла ждала молча, не торопила Абу и даже предоставила ему полную свободу выбора мелодий и стихов: почему бы не дать себе короткий отдых от принятия решений?

После обеда ей еще слушать планы мужа и его родни по поводу сражения, затем уговаривать Оллэ не отмалчиваться в сторонке и высказать соображения, а после тонко льстить умному патору, не переносящему прямого восхваления. И не желающему без уговоров делать то, чего ждет от него королева: орден багряных пока не получил указаний выдвигаться на поле в первую линию войск. Сам Факундо вчера твердил нечто невразумительное и отвратительно миролюбивое о прощении грехов и ошибок и еще о том, что божьи воины вмешаются лишь в крайнем и худшем случае. А без их участия всё с самого начала станет крайним и худшим: ей ли не знать выучку багряных! Да и черные неплохи, пусть они попали в немилость и лишь накануне похода обрели – лучшая и наиболее надежная их часть – сомнительную честь именоваться «овцами отшельника Убальдо».

Хороши овечки, – усмехнулась Изабелла, рассматривая сквозь кубок с разбавленным вином полог шатра, словно бы окровавленный оттенком напитка, – даже дети знают, что новопризнанный святой при жизни всеми в обители именовался волком.

– Ушел, – негромко выдохнула Аше, поправила нож и отложила в сторону копье.

– Вион-то? Ящерка, временами я бываю малость не в себе, – нехотя признала королева, – но в людях разбираюсь. Даже если они не вполне люди. Этот не умеет понять, что для него главное в жизни и смерти. Пока не справится, будет бессилен и ничтожен. Он даже на большую ошибку не сможет решиться. Ему требуется пример для подражания. Свеженький! Он не любит вспоминать о прежних неудачах, потому не обратится со своими сомнениями к Оллэ, хотя стоило бы. Красавчик теперь галопом помчался прочь, не выбирая дорогу и не пробуя истратить хоть миг на мысли о том, отчего он делает так и куда спешит. – Изабелла зевнула, пряча опаску и интерес. – Надеюсь, ты и без него сможешь обеспечить мою охрану.

– Есть колдун, есть воины, есть Пабло, – серьезно перечислила Аше. – Женщина-вождь утром будет видеть всю большую охоту. Всю! Пока есть колдун и есть я, никто не посмеет пить кровь женщины-вождя. Никто!

Аше потрясла сжатыми кулаками, рассмеялась и убежала выполнять приготовления, делающие возможным столь смелое обещание. Она скользнула меж кромок полога, впустив лишь одну струйку холодного воздуха и узкий блик розового предвечернего солнышка, вздумавшего озарить сиянием день и проверить, способна ли красота природы умягчить воинственный пыл людей.

– Восход грядет красный и ветреный, – грустно шепнул Абу, подстраивая виуэлу. Улыбнулся, повел руками. – Не надо о завтрашнем дне, понимаю. Позволю себе начать с любимой мелодии Альбы, я горжусь тем, что это песня моей родины.

– О войне? – поморщилась королева.

– Что вы, как можно не знать привычек Альбы. О невинной, почти детской любви, – укорил её Абу. – Ни в одной из тех песен, что он исполнял, люди не умирали, даже по причине разбитого сердца. Как он, бедняга, два года протянул в нашем мире при подобной наивности…

Изабелла лениво отщипнула вареное птичье мясо, темное, несколько жилистое. Мнение посла Алькема о предстоящем багряном рассвете она разделяла полностью.

Время, отведенное на отдых, исчезало с пугающей быстротой.

Ночь натягивала шатер мрака со сноровкой, вызывающей зависть у опытных воинов. Лагерь едва развернулся, укрепления в тяжелую, пропитанную влагой землю врастали кое-как, шум работы не умолкал – но люди уже едва различали друг друга в густом вареве сумерек, приправленном ледяной сметаной тумана. Его призрачную плоть тут и там прожигали искры костров, и ночь казалась зрячей тысячеглазой тварью, с шелестом натачивающей свои ядовитые когти.

Королевские шатры таились на холме сонные, временный кров патора и его ближних тоже принадлежал отдыху. Расположившиеся на склоне чуть ниже багряные служители первыми завершили устройство лагеря и укреплений, обеспечив себе право отужинать и начать копить силы, которые, как известно, прибывают надежнее всего от праведного сна, предваренного молебном. Утром силы будут нужны: патор на закате сменил исходное решение и согласился выделить значительную часть воинов в рясах для усиления главной линии обороны.

Изабелле ничего не снилось. То ли снадобья тому причиной, то ли врожденное умение откладывать переживания до удобного момента. Сейчас было важно запасти бодрость на долгий день, может статься – важнейший в жизни. И королева копила по капле, по вздоху, – пока резкое движение не оборвало сон. Прежде никто не смел будить её величество, бесцеремонно заткнув рот и болезненно вывернув руку. Изабелла резко вскинулась, с трудом гася гнев и удивление: не могли так поступить без причины!

Бездонные глаза Аше смотрели в упор, полные губы были сведены плотно и строго. Маари прикрывала свободной ладонью свечу так, чтобы уронить на полог шатра как можно меньше света. Жестом она показала: надо сидеть тихо. Встряхнула за руку, дождалась кивка согласия и поползла по кругу, рисуя знаки, сопутствующие всякому её колдовству. Изабелла набросила на плечи шаль, подтянула ближе свечу и стала держать ладонь как следует, пряча огонек. Сон сгинул, холодок неведомой беды гулял по спине и делался все заметнее. Потому что иных дуновений и движений воздуха просто не было! Осознав это, королева ощутила настоящий страх.

В щель полога скользнул Оллэ, сел рядом.

– Нас не услышат, – он хищно усмехнулся и добавил: – А пожалуй, и не увидят. До поры.

Следом протиснулся Абу, поклонился и замер в тени, придерживая ткань и пропуская короля, его племянника, а затем и патора. Изабелла прикусила губу, наверняка зная, что именно сейчас услышит.

– Нэрриха не стали ждать рассвета, – подтвердил худшие опасения Оллэ. Ненадолго замолк, уточняя сведения своими нечеловеческими способами. – Их достаточно много. Есть опытные. По крайней мере трое достигли пятого круга и выше… мои ученики.

– Они не знают, что ты здесь? – смутно понадеялась королева.

– Они помнят, что однажды я уже умер от яда, приготовленного моим учеником, – глаза Оллэ блеснули чистым льдом. – Не только людям ведомо тщеславие. Обычно я усердно объясняю, чем оно чревато… Видимо, придется повторить урок. Королева, я понимаю и принимаю ваше решение отослать Виона. Могу добавить: его уровень не дает надежной защиты вам и наследнику, а его верность не тверже масла. Увы, скажу совсем прямо: я тоже не защитник вам, я не могу позволить детям ветра пройти наш авангард насквозь и посеять панику. Моя задача – встретить их там, вне боя людей.

– Значит…

– Надеюсь, Аше знает, что следует предпринять, – завершил пояснения сын шторма. – Желаю вам встретить рассвет в здравии. Это все.

– Желаю и вам встретить… в здравии, – прошептала Изабелла.

– Для меня это едва ли существенно, – усмехнулся Оллэ. – Но все же спасибо. Да, – он обернулся к королю и патору. – Не стоит размещать людей ближе, чем в десяти каннах от меня. И еще. С северо-востока идут войска, мне недосуг отвлекаться и смотреть подробно, чьи именно. Не желаю отвлекаться и давать о себе и тем более о них лишние сведения кое-кому. Однако же я предупредил.

– Люди того лагеря, – патор скупым точным жестом указал позиции противника, словно видел их сквозь ночь, – готовятся к атаке?

– Активно? Нет, люди пока что в лагере, в шатрах, – Оллэ на миг задумался. – На холме есть движение. Ночь бессонницы у королей… Видите ли, когда дети ветра устраивают спор, люди не вмешиваются… Вот они и ждут. Зато мне пора. – Нэрриха погладил Аше по плечу и шепнул просительно: – Береги себя, твой лев простит мне любые ошибки, кроме одной. Я ухожу с тяжелым сердцем. Но я должен, Абу просил. У меня не так и много учеников, сохранивших право просить… И умеющих это делать.

Оллэ покосился на королеву и патора, убеждаясь, что его слова расслышали и поняли верно, относя надежное союзничество сына шторма целиком и полностью к заслугам посла Алькема. Это делало вклад Абу в успех сражения весомым, требующим должной оценки, а затем и благодарности.

Ветры молчали, свеча в ладони Изабеллы сияла светом, лишенным испуганной дрожи. Нэрриха широким жестом обвел шатер, поклонился Аше и протянул ей горсть, старательно перелил незримое в подставленную лодочку ладоней. Затем Оллэ содрал с волос ремешок, отстегнул оружие, освободил подол мягкой застиранной рубахи и удалился, ступая бесшумно.

– Кто оставаться, не уйти отсюда совсем, – строго предупредила Аше, принимаясь торопливо, резко чертить на пологе шатра знаки. Она неплохо освоила речь Эндэры, но как обычно, увлеченная своим делом, стала делать больше ошибок и строить фразы совсем просто. – Быстро-быстро решать.

– Бэль, – как обычно в спешке, Бертран смутился и стал похож на мальчишку. Он виновато развел руками. – Ты сама все знаешь. Пойду. Надо заняться людьми, раз нелюдей берет на себя дон Оллэ.

Изабелла улыбнулась мужу, старательно контролируя лицо, приопуская веки и выказывая полнейшую уверенность в успехе боя и собственной безопасности, хотя то и другое вызывало лишь паническое смятение, готовое выплеснуться наружу с жалким, сдавленным стоном. Изабелла прикусила язык, острой болью вытесняя животный страх, недопустимый для королевы. Бертран поклонился и вышел, так же точно сберегая иллюзию монаршей уверенности, запечатанную молчанием. Валериан, герцог Траста, на миг замешкался, обернулся.

– Мой человек приглядит за вами и наследником, – шепнул он, помялся и быстро добавил: – Это очень толковый человек, правда. Дозвольте мне небольшое самоуправство.

Королева не успела ни обдумать эти слова, ни высказать возражения. Оттесняя Валериана, в шатер пробрался Лало, сутулясь и разгребая полог входа, низкий для его массивной фигуры. Следом шагнул и сразу же опустился на колени Пабло, – и сразу стало весьма тесно. Патор осенил обоих служителей знаком краеугольного камня, даруя благословение в важном деле. Затем свершил охранный знак стены для королевы и наследника, покосился на Абу, оставил все сомнения невысказанными и покинул шатер. Пропустив его, в щель бесшумной тенью скользнул человек герцога, закутанный в плащ. Он прошел, не глядя по сторонам, лишь поклонившись королеве, и замер в глубине шатра, рядом с кормилицей наследника. У входа встали два вестовых и два гвардейца, обычный набор людей.

Сквозь щель неплотно закрытого полога шатер выстуживался все более, по крайней мере, королева старательно себя убеждала: холод зимней ночи и есть единственная причина озноба, безжалостно дерущего спину, сбивающего дыхание.

– Надо время! Чуть, ещё чуть, – шептала Аше, завершая круг знаков.

Вне шатра шелестели шаги, и королева знала: это бывшие чернорясники, ныне гордо именующие себя воинами маари, создают круг. Стоит его замкнуть, впуская в мир колдовство, не одобряемое Башней, но и не осуждаемое явно патором – и охрана наследника даже без Виона сделается надежна. Обязательно так и получится, хотя в эту ночь к шатру может прокрасться через все заслоны непосильный людям противник – нэрриха.

В иное время Изабелла призналась бы себе, что, как истинная последовательница Мастера, она не верит в колдовство… Но честность вдруг сделалась некстати. Куда удобнее отгородиться от страха надеждой на чудо. Пусть не Башней созданное, пусть непонятное, пусть творимое буднично и ничуть не ярко. Иного-то нет…

Маари вдруг шагнула в круг свечного рыжего света, встала рядом, заглянула в глаза Изабеллы так глубоко, что мороз продрал уже не спину – все тело королевы, насквозь. Длинные пальцы Аше, липкие, пахнущие кровью и чем-то еще столь же тошнотворным, мазнули по векам Изабеллы, коснулись её ушей, на миг шапочкой накрыли голову.

– Ещё чуть! – жалобно попросила Аше, глядя вверх, в полог шатра и за него, в неведомое.

Абу молча поклонился и покинул шатер. Королева хотела удержать его, но не успела. Чудо, чужое и неяркое, вдруг расцвело во всей полноте, превратив саму Изабеллу в центр некоей сети, столь сложной и непостижимой, что реальность утратила смысл, отдалилась.

Тошнота накрыла королеву и придавила её, возникло головокружение, сопровождающее падение в бездну. Изабелла впилась обеими руками в мех плаща, застонала, тяжело дыша и приспосабливаясь к новому состоянию.

– Мастер, прости меня, но я вижу то, что вижу, – виновато шепнула королева. – И я не откажусь от дара.

Кровь… светилась! Теплая живая кровь людей – вся, на сколько хватало дальности нового зрения. Багряная и алая, кровь вспыхивала золотыми искрами сердцебиения. Кровь ощущалась без каких-то усилий, естественно. Изабелла, постепенно привыкая к дару, изучала узор крови и узнавала в нем план укреплений, расстановку авангарда и флангов, засад и резервов. Все было точно, горячие угли шатров вмещали множество спящих, тусклых сгустков багряного света. Яркие штрихи бодрствующих дозоров выделялись отчетливо. В авангарде без шума и зычных команд будили людей – и пламя их жизней разгоралось все теплее.

Лишь один участок поля не был таков, каким его изображал план. Кровь особенно бурно пульсировала, двумя кольцами охраны опоясывая шатер королевы Эндэры. Пространство меж колец оставалось бездной, ледяной и мертвой. Как ветки и листья, прячущие ловушку на крупного зверя, падали слова торопливого говора маари, и алость в кольцах пылала все ярче, а бездна таилась все незаметнее. Теперь королева верила в способность Аше создать надежную охрану. Почти верила: ведь именно теперь из тусклой ночи, мерцающей тысячами искр-кровинок, подобных светлякам, приближалось, подкрадывалось нечто серебряное. Это неожиданное, несхожее с иной кровью серебро пульсировало ровно и редко. Прекрасное и яркое, приятное новому зрению – и пугающее очнувшийся рассудок.

– Нэрриха, – сквозь зубы шепнула Изабелла, не сомневаясь в догадке.

– Взрослый, сильный, – откликнулась Аше, золотой огонек её пульса бился быстро и перемещался по кругу, наполняя сиянием его внутренний контур. Голоса маари королева вроде и не слышала, но слова возникали в сознании, узнавались. – Чужой. Еще чуть! Надо еще чуть…

Изабелла прикусила язык, сглотнула соленую слюну, наконец-то обретая холодную уверенность самообладания, пусть и созданную не надеждой, но лишь отчаянием. Нэрриха подкрался слишком близко. Маари не успевала замкнуть круг, знала это – и продолжала свое дело без ошибок, паники или излишней поспешности.

– Приветствую тебя, о сын шепчущего песка, – слова Абу, сказанные им далеко, вне шатра, тоже проникли в сознание помимо слуха. Голос казался обычным для посла Алькема, в тоне несколько нарочито проступала радость и притом звучание оставалось ровным, без намека на замешательство. – Мы не пили вина за общим столом и не слушали пения свирели долгих пять лет, если память моя крепка.

– Память крепка, – насмешливо прошелестел незнакомый голос, сухой и чуть скрипучий, приближающийся с каждым звуком. – Но помолчи, мне недосуг вспоминать прошлое. Я теперь верую в Башню, я узрел свет и познал истину. Ползи прочь, жалкий самовлюбленный червь-еретик. Ползи и тщетно надейся выжить.

– О, тебе до сих пор сладка и желанна тайна моей живучести, – гордо отметил Абу. – Эо, сын штиля, был старше тебя на круг, но я оказался свидетелем его гибели. Я выжил, он – сгинул. Я, смертный червь-еретик, узрел гибель величайшего бессмертия.

– Он… пощадил тебя? Эо? – в голосе несмазанной петлей скрипнул интерес, приоткрывая дверь неутолимого любопытства. Нэрриха, как многие до него, попался на уловку посла, даже сознавая, что Абу тянет время – и допуская эту игру, и надеясь на свою силу, способную проломить любую оборону, сколько её ни готовь. – Говори, и ты, возможно, еще немного поживешь. Кто убил его?

– Ноттэ.

– Ты вдруг стал немногословен, – отметил ядовитый голос.

Серебро крови более не приближалось к защитному кругу. Изабелла щурилась, смаргивала слезы, плохо сознавая себя. Она терла глаза, хотя видела не глазами, а дарованным Аше неведомым способом. Она не сомневалась, что нэрриха, этот серебряный узор на бархате реальности, замер рядом с Абу и отдался своему любопытству: ему можно и не спешить, так и так он непобедим… Он успеет убить тех, кого велит найм, путь даже чуть позже.

Нэрриха сиял ярко. Рядом с ним Абу казался багряно-тусклым и маленьким.

– Я желаю знать правду, – вкрадчиво сообщил нэрриха. – Я даже подарю тебе жизнь, как подарил он. Пока что ты солгал. Глупо солгал! Ноттэ не мог убить Эо. Сын штиля был гораздо сильнее, я знаю. Я слабее Эо, а ведь Ноттэ проиграл бы мне.

– Трудно проверить ваше утверждение. Ноттэ, клянусь маяками света, одолел того, кто вам был бы трудным противником. Одолел и погасил окончательно.

– И снова ложь. Уж конечно Ноттэ не исхитрился бы забрать раха и впитать такую прорву могущества. Наконец, исполнив невозможное, отчего он сам сгинул позже?

– Жажда быть обласканным на стороне победителей вынудила тебя предать веру, ты лишен света маяков в пустыне познания, ты ослеп… Увы, о мой бывший друг, душа моя истекает кровью. Ты был мне ближе брата.

– Да неужели? – фыркнул нэрриха, сраженный такой наглой и напыщенной ложью. – Абу, я сын ветра, но твои слова всегда звучали странно. Даже мне трудно найти в них ложь. Ведь все они – ложь, разного толка, в разной обертке… – Голос звякнул металлом: – Короче! Я устал от глупостей.

– Увы… о скорбь… о горькая утрата, – не унялся Абу. – Ты нарушил свою же клятву, однажды искренне данную моему отцу. А ведь ты многим обязан Алькему, – более деловито отметил Абу. Он не спешил, словно беседовал с другом за пиалой чая. – Увы, друг мой, увы… я все еще не вижу причин для вражды, я лишь ощущаю боль в душе. Здесь. И пусть жажда слыть победителем погнала тебя на север, в злую зиму, ненавистную тебе, в мир последователей Башни, пусть… Это минутная слабость. Неверные обольстили тебя! Презираемые тобою, дважды причинявшие тебе гибель в давние времена.

– Вернись к теме.

Изабелла услышала, как шипит сталь, покидая ножны. Как коротко и нервно смеется Абу… Вероятно, сталь коснулась его шеи, – предположила королева, и ей стало холодно. Аше все еще металась по шатру, круг оставался незамкнут. И время, выигранное Абу, все еще не обещало победу…

– Скорбный удел – бессмертие, – вздохнул посол Алькема. – Я сейчас говорил тебе о старой дружбе, чтобы пригласить вернуться на юг. Неужели подобное невозможно? Для тебя открыта свободная жизнь в той вере или этой, под гарантии моего отца или королей Эндэры.

– Слабая и глупая попытка.

– Я понял. Увы, я не умею завидовать бессмертию. Я видел много детей ветра, без сомнений, я любимейший ученик величайшего Оллэ… – Абу дождался хмыканья нэрриха и добавил, – среди людей. И я решил: лучше отдать единственную жизнь за идею, чем снова и снова умерщвлять идею во спасение червя личности.

– Я не друг тебе, еретик. Я смерть твоя! Расскажи всё, – в голосе нэрриха надтреснутым бубенцом звякнула злость. – Быстро!

Королева скрипнула зубами, снова ощутила на языке соленую слюну. Там, вне круга охраны, стал заметен клинок, – он проявился, как только по холодному лезвию потекла струйка крови. Нэрриха играл с жертвой, угрожая незащищенной шее Абу, но пока что он срезал лишь тонкий лоскут кожи.

– Ай-ай, зачем портить славную беседу! Зачем просить невозможного, о мудрейших из мудрых? Сам ведь ты однажды сказал: или точно, или быстро, – Абу вещал с прежним, воистину безумным, спокойствием мягкого назидания. – И, дозволю себе напомнить: люди говорят только с целым горлом.

Нэрриха выругался. Абу вздохнул свободнее, было заметно, как он сел, наверняка по обычаю юга скрестив ноги.

– Эо вовсе не дарил мне жизнь, как можно вообразить подобное, зная его! Увы, сын штиля не успел наказать меня, хотя я был неподражаем, я так извёл его…

– Как и меня, – скрипнул нэрриха.

– Почти, о терпеливейший и славнейший из детей ветра, когда-либо посещавших…

– Короче.

– Ноттэ отвлек сына штиля, уже вознамерившегося наказать меня. Эо в то время был ранен и слаб после боя с людьми, его подстерегли опытные воины. Добавлю: он был ещё и измотан переходом и, не умолчу, рассержен моими попреками. Ноттэ его зарезал в одно движение, я не мог сего рассмотреть в деталях, увы мне, я лишь слабый человек и зрение мое…

– Дальше.

– Мое несравненное знание гор, моя доброта дарителя скакунов и моя щедрость в…

– Короче.

– Невозможно пересказать короче то, что длилось и было наполнено смыслом! Я проводил их до города, их обоих – нэрриха Ноттэ и герцога Валериана. Увы, это все, чему я лично был свидетелем, – с отчетливой издевкой завершил рассказ Абу и вздохнул, собираясь наживить новую полуправду на оголившийся крюк любопытства и повторно приманить опытного, но излишне самоуверенного собеседника.

– Оа-три-э-раа, – звонко пропела Аше.

Может быть, слова звучали чуть иначе, но королева разобрала именно так. Оба круга живой крови багряных служителей, выстроившихся вне шатра, вспыхнули солнечно-ярко – и слились в сплошное кольцо сияния. Лязгнула сталь, Лало басом загудел убогий, прямо-таки деревенский, напев. Еще одна нить багрянца протянулась от узора крови Аше к шатру, словно путеводная нить. Маари расхохоталась, взмахнула копьем, которое сделалось отчетливо видимым, едва его омыла кровь, нанесенная на лезвие и древко одним ловким движением.

– Что… Что это? – недоуменно пробормотал нэрриха и сразу взвизгнул зло и резко: – Ты знал? Ах ты червь…

– Апу, назад, – жалобно охнула Аше и метнулась в охранное кольцо, как в густой тростник, впустивший посвященную и сомкнувшийся за её спиной.

– Нет… – королева попробовала приказать обстоятельствам, с болью понимая, что именно теперь её власть ничтожна.

Клинок нэрриха сделался виден весь, он перерезал узор жизни Абу, алое и багряное расплылось пятном и стремительно потускнело, иссякло мелкими стежками капель. Королева выдохнула боль – и снова проглотила тошнотворный солоноватый привкус собственной крови. За время мучительного переезда из столицы она много раз желала увидеть, как навсегда смолкает южный всезнайка, как неуемный еретик бледнеет и признает величие рода Траста фактом своей гибели. Она клялась свершить казнь и молила Мастера о помощи, она самонадеянно твердила: высшая кара падет на голову болтливого еретика и уничтожит его!

– Нет, не надо, – еще раз жалобно попросила королева у Мастера и всех остальных, кто мог бы исправить неисправимое. – Пожалуйста…

Когда свет жизни иссяк, кровь Абу сделалась невидимкой, а нэрриха, сопровождаемый в каждом движении вихрем перламутра, метнулся вдоль пламенного кольца. Он рычал, размахивая оружием, с присвистом выдыхал зов родному ветру и приказ ему же: найти проход сквозь неведомое, немедленно открыть путь туда, куда сына ветра вел долг найма! Хотя, пожалуй, его вдвое сильнее гнала злоба обманутого, а значит – униженного. Нэрриха рычал проклятия на всех известных ему наречиях, свистел пустынным ветром, сплетал от травы ввысь ростки туманных вихрей, умеющих ощупать незримое и найти неприметное… Но двойное кольцо охраны шатра пока что оставалось непреодолимой преградой. Огненный тростник колебался, гнулся, но не раскрывал врагу тропы.

Королева на миг отвлеклась от ближнего, отметив в долине движение множества людей и яркое скопление серебряных бликов, похожее формой на созвездие Арки Мастера. Сознание потянулось туда, вовлеченное в круговерть перестроений группы нэрриха и перекличку их ветров – и не способное уже отстраниться. Незримое взгляду сперва не давалось и разуму, не открывало себя, рябило, но постепенно прояснилось и выстроилось во внятную картину.

Западный ветер ровным потоком омывал фигуры нэрриха, замерших в напряжении. Двое стояли в классических позах приветствия, принятых у носителей длинных клинков. Еще двое ласкали пальцами древки копья и алебарды. Последний и младший – Изабелла не сомневалась в верности ощущений – дрожал, потел, вздыхал со стонами и неуверенно пробовал натяжение тетивы.

Оллэ – его королева заметила последним и узнала резко, рывком – двигался навстречу противникам вместе с ветром, отрешенно спокойный и неторопливый. Широкие рукава ветхой рубахи плескались рваными парусами, свободно пронизываемые дыханием запада. Пустые ладони разведенных, опущенных рук трогали родной ветер кончиками пальцев, как ласкового кота. Оллэ постепенно сделался понятен весь, от встрепанных волос, забрасываемых ветром ему в лицо и вынуждающих моргать – и до крадущейся поступи босых ног. Серебро раха – того, что дает жизнь детям ветра – не проступало в нем подобно узору сосудов человеческой крови, но наливалось светом, словно весь сын шторма был создан из переливчатого тумана. Сердце билось медленно, в глазах отражался далекий полдень, на губах играла улыбка, не обещающая добра, подобная малой тучке, предвестнице страшнейшего морского шторма. Оллэ замер в трех каннах от противников, поклонился, последовательно изучил каждого.

– Что привело вас сюда и втравило в склоку людей? – тихо спросил Оллэ.

– Твой ученик убил младшего и трусливо сбежал на запад, за море, где его прячет от нас твой ветер, – с вызовом молвил ближний нэрриха, шевельнув в приветствии парные клинки.

– Ложь. Альбу убили люди. К тому же это произошло не намеренно, а по недоразумению, подстроенному врагами Эндэры. Обычная политика, игра властителей мира людей, – отозвался Оллэ. – Кортэ погиб, спасая Виона. Два дорогих мне сына ветра ушли из мира… Кого же я прячу за морем, или вы сомневаетесь в моих словах?

Все пять нэрриха на краткое мгновение дрогнули, ветры смутились и заплясали в хороводе кругового вихря, взбивая туман слоистой шерстью, спрядая его в нить смерча.

– Но как же тварь? – жалобно упрекнул младший, ослабляя тетиву и скрюченными пальцами пробуя удержать стрелу, готовую клюнуть неповинную траву.

– Тварь выпустили люди, – отозвался Оллэ. – Власть над ветрами сладка и желанна, а еще более вожделенна людям долгая жизнь, которую можно вырвать у нас вместе с раха. Так они полагают… Уходи, малыш. Не мсти мне, покорно следуя людской лжи, а равно не поддавайся гневу и не мсти людям, обманувшим тебя. На этом поле сошлось слишком много обманов и полуправд, обид и расчётов, они сплелись, перепутались… И будут разрублены без жалости. Еще не поздно отойти в сторону. Ты свободен, как любой ветер.

– Но ведь – долг чести, – виновато возразил младший. – Я поклялся наказать тех, кто погубил одного из нас, самого слабого и беззащитного.

– Разве ты не накажешь виновных, юный сын полудня, просто оставив утлые лодки их жизней – моему шторму? – голос Оллэ прошелестел ласковым ветерком, щекочущим лапы винограда.

– Пожалуй, – с облегчением выдохнул лучник, уронил стрелу, с отвращением бросил лук, порвав тетиву. – Что должно приключиться, чтобы я еще раз поверил словам людей и их беде?

– Поживешь – узнаешь, – улыбнулся старейший нэрриха. Он поклонился, провожая взглядом шагающего прочь бывшего противника. Затем синее озеро взгляда Оллэ подернулось льдом, сын шторма обернулся к вооруженным и не готовым согласиться на мир. – Значит, вам нужен я. Фальшивые пологи не держатся на большом ветру, они сорваны… Отныне правда очевидна: вы желаете уничтожить меня и поделить мою силу. Разве я плохо учил вас?

– Разве мы плохо учились? – усмехнулся обладатель парных клинков. – Я сам наставник и обучен не хуже твоего, но я умнее, я даю младшим многое, но оставляю себе лучшее и тайное, чтобы они не восстали против меня и не пожелали назваться старшими.

– Ты никогда не верил в себя, – сухо предположил Оллэ. – Я обычно отдаю всё, без остатка, как отдавал тебе и иным, сочтенным готовыми принять знание. Это мой грех: долгое время я не оценивал учеников по их душам, принимал во внимание лишь опыт. Не было для меня ничего острее и глубже ощущения нити собственной жизни, режущей пальцы, готовой, как тетива лука, лопнуть в единый миг… и навсегда. Приходится признать: я создал вас такими, и я же вынужден остановить вас теперь. Выбор сделан. Вы не уходите из боя.

– Мы остаемся, – шепнули четыре ветра, петлей обвивая шею Оллэ. – Тебе пора уйти. Ты стар.

Все пространство воздуха в долине уплотнилось, чаша земного прогиба наполнилась тишиной, нехотя пропускающей стремительные, неразличимые глазу человека движения стали и живых тел, отмеченных серебром раха. Изабелла охнула, попыталась обхватить голову, закрыть глаза и зажать уши, спасаясь от жути – но не смогла… Руки плыли к лицу слишком медленно. Она видела, не желая смотреть и слышала, не превозмогая отвращения к безжалостному в своей полноте дару, полученному от Аше.

Оллэ зарычал, и звук поднял дыбом шкуру травы. Кинжально-острый шквал ударил с запада, разорвал слабую петлю, накинутую на шею старшего. Нэрриха с клинками нырнул к самой земле, пропуская порыв чужого ветра. Вот он воззвал к своему и прыгнул, перекатился, теряя клочья одежды, взрезанной непомерно быстрым движением. Сталь прогнулась, зазвенела струной – и лопнула, встретив ладонь Оллэ. Гвозди его криво ощеренных пальцев вошли в плоть. Брызнуло жидкое серебро… и быстро угасло веером бликов.

Нэрриха с копьем уже ловил сына шторма точно там, куда Оллэ привела стремительная атака. Но, вопреки замыслу, сам оказался пойман: задохнулся со смятым лицом, слепой, изуродованный. Вот вооружённая рука отпустила копьё и проскребла траву в двух каннах от тела, шевеля пальцами, бестолково разыскивая горло непосильного врага.

Оллэ зарычал второй раз, ниже и жутче прежнего. На губах сына шторма вскипела пена, остро запахло кровавым безумием.

Алебарда врубилась в плечо Оллэ, стесала клок кожи, разорвала мясо, дотянулась до сосуда с кровью, напаивая серебром сияния все лезвие – и жалобно захрустела! Сталь распалась в крошево под пальцами старшего из детей ветра. Свободной рукой Оллэ сломал, как сухой сук, шею противника…

Не тратя ни мига, сын шторма нырнул в густой, неподатливый воздух, поплыл навстречу тяжелому мечу. Оллэ пропускал, изогнувшись, лезвие по своему боку. Он позволил стали резать кожу и рвать жилы, но взамен забрал жизнь изуродованного, однорукого врага. Выдрал его раха рывком – весь клубок серебра, до крохи!

Последний противник запоздало ужаснулся, захлебнулся мокрым кляпом западного ветра, замер. Хрустнула и вросла в землю синяя молния! Луговину посекли осколки льдинок…

Нанятый Галатором нэрриха успел извернуться, он ушел от прямого удара, прыгнул, пропустил второй удар Оллэ низом, покатился по ранящей, острой стерне травы… Он тек бесхребетным вьюном, раз за разом избегая встречи с ужасными гвоздями-пальцами. Но лапа Оллэ достала жертву, сгребла за спину, поддела позвоночник и выдрала, как выдирают кости из проваренной рыбины.

Оллэ зарычал в третий раз. В стремительном движении острые, режущие кожу хлысты собственных волос хлестнули его по щеке, причинили боль и подстегнули ярость.

Сын шторма выпрямился. Вот он встряхнулся, разбросал кольцом брызги потемневшего серебра исчерпанных жизней… и пошел вперед, хрипло втягивая носом и продолжая гладить родной ветер окровавленными ладонями. Теперь западный ветер не казался кошкой, он стал диким зверем и жадно лизал кровь, готовый к прыжку.

Изабелла с отчаянием осознала: сын шторма – не просто красивое имя. Такова сокрытая до поры суть этого нэрриха, в бою буйного и не способного унять себя. Оллэ, обыкновенно невозмутимый и мирный, вдруг обернулся штормом – ужасающим, сокрушительным, не отделяющим врага от союзника в ослеплении бешенства… и девятый вал гнева еще не грянул! Увы, люди лишь подгоняют злой ветер, ярят его гнев. Вот сокрытый в засаде отряд лучников дал залп! Не по команде, просто от отчаяния – ведь Оллэ мчался к ним.

Изабелла испытала к ничтожным людишкам, наемникам с враждебных островов – настоящую жалость. Королева сопереживала их последнему мигу, их обреченности перед оскаленной яростью старейшего сына ветра, уничтожившего противников, живого и могучего вопреки всему и всем.

Оллэ взбешенным быком пер вперед. Он бежал все быстрее, он уже сам стал порывом ветра, смазанным и нечетким. Темное тело в потеках крови, обрывки одежды подобны клокам звериного меха, они окончательно облетают при немыслимом, ужасающем темпе движения…

Порох на полках ружей нового отряда, ставшего целью Оллэ, рассеялся потрескивающими искрами. Порох оказался сожран вихрем, жадным до тепла.

Над сыном шторма, целиком укутав его фигуру, вырос тугой вьюн урагана, он швырял во все стороны льдистые стрелы, выл стаей волков, хохотал… Взбесившийся смерч гулял по полю, ломал, сминал, уничтожал все на своем пути. Трепещущие огоньки человеческих жизней гасли, задутые ураганом.

Смерть вершилась так обыденно и страшно, так неотвратимо, что зрелище нагоняло мучительную тошноту.

Изабелла, наконец, донесла ледяные руки до пышущих жаром щек, охнула, обжигаясь – и застонала. Кто-то невидимый обнял королеву за плечи, утешая и кутая в теплую шаль. Кто-то бережно и настойчиво вложил в слабую ладонь чашку и заставил пить, пропускать в сжатое спазмом горло мелкие глотки травяного настоя, очень похожего на те, что обыкновенно готовил Абу. Нынешнее средство оказалось не менее целительно, дыхание Изабеллы выровнялось, тошнота унялась, судорога медленно, будто бы нехотя, отпустила спину.

Отдышавшись и очнувшись, королева снова стала воспринимать Оллэ далеким и едва различимым. Это было огромным облегчением: не сопровождать сына шторма в его безумном боевом порыве, уничтожающем жизни без счета и меры.

Изабелла нацелила обретенное с помощью Аше чувство крови на изучение всего поля. Негромко приказала, уверенная, что услышат и передадут. Лало не напрасно объявлен колдуном, он обеспечит доступность сообщения для короля или патора: надо укрепить левый фланг, Галатор копит в дальнем перелеске силы для удара. А ценных воинов конного авангарда следует вывести в резерв, незачем им гибнуть под огнем пушек Тагезы, на заклание довольно и дешевых наемников.

На поле завершалось перестроение, лучники и вооружённые пороховыми ружьями стрелки выходили вперед и втыкали колья, наспех обеспечивая себя защитой от атаки конницы. Лошади уже рвались в галоп, полыхая золотом разгоряченных, бешено бьющихся больших сердец. Кровь мешалась, смазывалась, брызги её летели все гуще и, кажется, жгли глаза…

Взор обратился к ближнему, спасаясь от волны жути, от зрелища стремительно темнеющей, гаснущей долины. Там, на поле боя, терялись во множестве отблески жизней-светлячков. Все они были людьми и все – или почти все – веровали в Мастера. Однако же не вытесывали камни деяний и не строили лестницу, ведущую ввысь, но лишь разрушали. «Как когда-то давно, – грустно подумала Изабелла, – в легендарные времена, породившие притчу о разделении наречий».

От притч мысль сразу повернула на темную тропку большой боли, и чутье нехотя, с трудом опознало место, где неподвижное тело Абу скорчилось у стены огненного тростника. Совсем близко, в недрах круга нездешнего, скользила Аше, различимая в тростнике лишь по следу волнения стеблей. По двум следам: на расстоянии вытянутой руки от маари крался Пабло, подобный зверю и столь же бесшумный.

– Он нашел тропу, – охнула Изабелла, впиваясь ногтями в руку, подсунувшую новую порцию травяного настоя. – Абу… То есть… Ах, не важно. Лало! Этот нэрриха нащупал путь.

– Опытный, – пробасил Лало у самого уха, используя для пояснения любимое словечко Аше. – Взрослый. Одна беда: злости в ём, что мучной пыли в нашем мельнике. Вона: аж вывертывается весь. Ну мы это, мы пособим ему. Ну, чтобы наизнанку и без возврата!

Королева снова стала моргать, щуриться, стараясь не упустить и малой детали происходящего рядом с Аше, в круге нездешнего. Вздрогнула, отвлекаясь и пробуя дотянуться до Оллэ. Он может помочь! Он справился с четверыми, что ему – пятый? Он наверняка сам желал бы защищать и беречь, а не уничтожать и стирать… Но, увы, сын шторма все еще пребывал в безумии упоения боем, он смотрел в ночь слепыми от ярости глазами, слушал гудение урагана и удалялся, поднимаясь по холму, сквозь ряды чужого авангарда, в панике бегущего прочь. Оллэ шел, не отвлекаясь на людей, лишь досадливо смахивая с пути подвернувшихся под руку, он крался, напружинив кривые когтистые лапы, к пушкам, выплюнувшим первые заряды, к вспышкам огня и грохоту разрываемого в клочья воздуха, к пороховым бочонкам, накопившим про запас невзрачную россыпь готовой смерти.

– Оллэ! – крикнула Изабелла, все еще надеясь вплести свой голос в нужный ветер.

– Не, зазря, – сокрушенно вздохнул Лало. – Осерчал люто, вон как прет-то. И не шумите, уж очень прошу. Этот-то, значит, близковато пролез, может и разобрать.

Королева послушно замолчала. Снова прищурилась, всматриваясь в ослепляющее колыхание огненного тростника. Нэрриха, которого Абу назвал сыном шепчущего песка, медленно продирался сквозь волокнистое пространство, наугад размахивал клинком, призывал свой ветер, пригибался, пережидал волнение тростника – и снова нащупывал путь, шаг за шагом. Аше кралась невидимкой совсем рядом. Вот она выбрала место, жестом указала Пабло его положение. И королева с ужасом осознала: то, что она полагала до сих пор похвальбой дикарки – не преувеличение, а настоящая, до донышка, правда.

Маари умеют охотиться на самых страшных и крупных зверей, имея в руке лишь недлинное копье, а за спиной – одного спутника. Посвященных именно так и проводят через обряд. Аше, маленькая охранница с гибкой фигуркой танцовщицы – Аше не солгала, хвастаясь убитым ею в день посвящения «зверем с рогом на морде, сильно большим, тяжелым, как пять Лало». Сейчас маари вышла на большую охоту, и за спиной у неё был надежный союзник – Пабло. Вокруг колыхался и шуршал биением сердец волокнистый мир, незнакомый и враждебный даже для детей ветра. Мир, позволяющий маари подобраться к врагу вплотную и быть достаточно быстрой.

В последний миг сын песка все же ощутил угрозу. Он начал оборачиваться, заслонился левой рукой от пламени и широкой дугой провел перед собой клинок, удерживаемый в правой. Аше припала к земле, уходя из-под удара. Лезвие лишь срезало несколько косичек и распустило весь тяжелый пук волос, они змеями заплясали в огненном ветре…

Окровавленное копье маари вошло под ребра нэрриха, ударило глубоко и точно, вынудило отпрыгнуть назад. Темное серебро крови сына ветра скрутилось нитью – и влилось в почву нездешнего мира, накрепко привязывая к нему. Аше отпрянула, перекатилась и юркнула к заросли, уступая место Пабло. Тот навалился на нэрриха со спины, подмял его вооруженную руку, локтем разыскивая горло.

– Нет! – второй раз попросила у безжалостной ночи королева. И прошептала непослушными губами: – О Мастер…

Нэрриха успел отправить вслед Аше ядовитое жало ножа, резко вывернулся из захвата Пабло, дотянулся до оружия и пропорол бок служителя. Рванулся из последних сил к краю тростника – тому самому, внутреннему, скрывающему шатер королевы. Изабелла беспомощно смотрела, как сворачивается обиженным ребенком Аше, зажимая рану на боку и не имея возможности прекратить течение крови из-под лезвия, взрезавшего спину. Рядом с ней бледнеет фигура Пабло, теряется в игре искр и теней огненного тростника.

Враг – тусклый, полумертвый сын песка – все еще жил. Он полз, на ощупь выбирал путь и раз за разом, вопреки всему – не ошибался. За слабеющим телом тянулась рваная бахрома крови, но упрямец извивался, подтягивался, щупал пальцами тропу – и не терял ни капли ярости, накопленной в чаше стремления убить. Сын песка явился сюда, чтобы исполнить найм, совпавший с личной местью… Кто из людей поймет, за что именно он мстил? Кто перечислит все грехи и ошибки мертвых предков, памятные лишь для нэрриха?

Крепкие руки Лало отодвинули королеву, как ребенка. Служитель Башни и дикий колдун, – усмехнулась Изабелла, откидываясь на мягкое и продолжая в оцепенении следить за нэрриха и думать о Лало – только его простой рассудок не находит странности в столь несочетаемом и греховном соединении ереси и веры.

– Во тварюка, – прогудел Лало со смесью уважения и отвращения. – Ить доползет.

Колдун на ощупь нашел свой меч, широкий и короткий, как мясницкий тесак. Клинок он получил два дня назад из рук Оллэ, и с тех пор норовил показывал его всем, по-детски сияя гордостью, позволяя себе простецкую похвальбу и не забывая ни на миг о необходимости совершенствовать навык вооруженного боя.

Меч солидно прошелестел, покидая ножны. Рука нэрриха все же пробила мрак, заскребла по земле у полога шатра, тело стало просачиваться в мир из небытия. Лало откинул ткань шатра, примерился – и опустил клинок, вогнал его в землю глубоко, по рукоять. Вторая рука сына песка успела наказать убийцу, вспарывая ему бок спрятанным в ладони ножом… а срубленная голова уже катилась прочь, отдавая серебряную кровь обоим мирам – привычному и чуждому, поделившим тело надвое. Королева следила за подпрыгивающим движением жутковатого шара, который поворачивался к ней то мертвым удивленным лицом, то испачканными кровью волосами затылка…

– Плохо, – выдохнул Лало, упал на колени, зажимая рану. Он чуть помолчал, морщась и всматриваясь в чуждый мир. Тихо, сквозь зубы, добавил: – Пока-то я держу нитку, а ить надобно вынуть оттоль Аше. Я не управлюся, кровь предаст меня, раненому соваться туда нельзя. Ну, буду держать, значит. Вы уж покричите Оллэ. А ну как он проветрился, мозгами поправился? Ить помрет Аше, и всем, кто край держит, придет конец. Да и нам несладко будет, так-то.

– Оллэ! – крикнула королева, пробуя рассмотреть сына шторма в ночи, густеющий и смыкающейся сбывшимся кошмаром. – Оллэ…

Огоньки чужой крови делались едва различимы. Серебро сияния жизни нэрриха тускнело и смазывалось: Аше отдала «женщине-вождю» многое и не скупясь, но теперь, когда сама она оказалась на грани гибели, дар утратил полноту.

– Плохо, не отзывается… Так ить, одно остается, – решительно, с нажимом убедил себя Лало. – Она сказывала: не положено, а токмо я уж послушал умников на острове у Энрике, оказался кругом неправ. Ежели я есть главный колдун, сам патор по ихней вере… получается, я знаю, как правильно, а как гадко.

Королева выслушала нелепого колдуна, едва разбирая его деревенские доводы сквозь гул крови в ушах. Дар Аше сошел на нет, зато обычный слух возвращался. Остальные чувства тоже восстанавливались. Кожа снова различала тепло и холод, мягкость меха. Глаза слезились, резь донимала все мучительнее, зато тканевый потолок шатра угадывался на своем законном месте.

Темная фигура человека герцога заслоняла свет, это беспокоило.

Знакомая чашка с южным узором позолоты и синей краски возникла возле носа и пообещала временное, но жизненно важное избавление от тошноты. Королева приподнялась на локтях, внимательно наблюдая, как Лало рычит, ладонью зажимает рану. Вот он упрямо встает в рост, пьяно шатается и шагает к краю темного мира… Теперь Изабелла не видела тростникового огня, замечая лишь стену мрака, которая изгибалась вне шатра сплошным куполом. Лало старательно извозил свободную руку в собственной крови, нарисовал поверх тьмы кривой знак кровли намерений, и тот вспыхнул золотыми бликами. Служитель припечатал знак пятерней и прорычал нечто невнятное. Пошатнулся… и без сознания сполз наземь.

– Помоги ему! – резко приказала Изабелла человеку герцога. И шепотом добавила: – Я не могу потерять всех… Я дурно перенесла ночь, я растеряла здравый смысл и готова отдать полстраны за право выбирать в свиту людей из числа погибших. Я уже не хочу укреплять свое влияние… такой ценой.

Изабелла зло смахнула слезинку, мешающую видеть. Проглотила ком горечи. Человек герцога возился у края тьмы, срезая одежду и осматривая рану Лало.

А во тьме, в самых глубинных её недрах, медленно разгоралось нечто рыжее, большое и подвижное. Оно переливалось и прорисовывалось все ярче, отчетливее – продиралось сквозь плоть мрака к его поверхности. Оно определенно было живым и несло… тело! Изабелла вскрикнула, оттолкнулась от ложа и сама шагнула к кругу. Прикусив губу и не желая думать о дурном, королева опустила руку вглубь мрака, подобного ледяной проруби. Тьма обожгла кожу, отняла чувствительность, силу и подвижность пальцев. Но королева все же поймала холодную безвольную ладонь маари и рванула на себя, изо всех сил!

Тело Аше появилось целиком, вынырнуло в явь. В первый миг оно было призрачно, почти прозрачно – но постепенно плотность и тяжесть вернулись к нему, вынудили плывущее тело упасть… и потянули следом королеву.

Пребольно ударившись локтем, Изабелла оттолкнула маари. Голова кружилась, но Изабелла упрямо воздвигла себя в сидячую позу, продолжая неотрывно следить за рыжим огнем по ту сторону полога тьмы. Королева ощущала острый вкус крови и страха – и опасливо, виновато обнимала ладонями крупный живот, утешая нерожденного еще наследника…

То, что доставило Аше в явь, рвалось из сетей иного мира, испепеляло и крушило волокнистую тьму, ломало преграды – и вопреки всему прорастало в жизнь прихотливыми завитками сизого, иззябшего огня.

Лало очнулся, глянул во тьму, выругался, буркнул «извиняйте», отвесил укутанному в плащ человеку герцога подзатыльник и приказал:

– А ну живо, повертай служителей мордами… ну, лицами то бишь, во так, посолонь, из круга-то! Всё, управились мы. Быстрее, косорукий. Ребята еле живы, понимать надобно.

Аше лежала бледная и совсем маленькая. Бесчисленные косички обвивали её тело, как водоросли, маари выглядела утопленницей в их спутанном ворохе. Королева неуверенно тронула пальцами щеку маари: холодная…

В бездонном мраке распахнутых глаз Аше даже теперь отражается пламя иного мира, колышется огненным тростником. Пламя не желает отпускать лучшую в диком племени охотницу на нэрриха. Что ей делать в окружении слабых, никчемных «людей берега»? Здесь всегда требуют больше мяса, чем могут съесть, хотя добыть это мясо желают обманом, чужими руками… Сами-то смелости для большой охоты не накопили.

– Аше, – шепнула королева. Она гнала тревожные мысли, не желала верить в худшее и упрямо растирала холодную смуглую руку, словно так можно согреть её, – ящерка, как же я теперь?

Стена мрака постепенно бледнела, за ней проступали очертания долины. Грязные следы пушечных дымов пятнали хмурый рассвет. Факелы, пожары и костры рисовали сажевый узор войны на обожженном блюде долины. Ржали кони, свистел и выл ветер Оллэ, звонко перекликались трубы, стрекотали барабаны…

Наконец, морок иномирья полностью сгинул. Тьма нездешнего впитывалась в сырой воздух, делая звуки гулкими, а цвета – мрачными. Только рыжий шар, явившийся со дна нездешнего мира, не утрачивал яркость и не пропадал: подобный цветку, он покачивался на незримом стебле.

Шар висел близ королевского шатра, он излучал свет и жар, окрашивал окружающее в тона крови. Когда мрак истаял весь, огонь ослепительно вспыхнул, испепелил свой же стебель… и покатился, с шелестом обгладывая траву, поедая влажную листву и оставляя прах в обугленной колее следа.

Лагерь патора взволновался, сэрвэды заголосили, сразу почуяв: шар катился именно к ним! Кто-то первым крикнул про тварь и великое зло. Панику, как пожар, подхватили новые голоса.

– Прекратить визг, зачинщика найти и прилюдно казнить, – приказала королева, вполне точно зная, что её голос расслышат и что этот голос не дрогнет, если подобное важно для дела. – Хакобо!

– Он сопровождает короля по вашему приказу, – напомнил с поклоном человек герцога. – Он приказал мне исполнять поручения. Я принадлежу к роду де Панга и…

– И ты слышал приказ, – напомнила королева тоном, звенящим угрозой. – Найти и казнить. Эй, куда побежал! Я еще не сказала «исполняй». Ты разве не человек герцога Валериана?

– Мы пришли вместе, – осторожно уточнил потомок рода де Панга. – Герцог был непреклонен и требовал, чтобы его человек составлял для вас лекарства и не отходил от колыбели наследника. Мне же следовало…

– Исполняй, – хмыкнула королева, получив достаточно сведений. Теперь она с интересом наблюдала из-под ресниц, как глотает недосказанное новый в её окружении человек, не привычный к обхождению и потому открытый, не умеющий спрятать лицо под маской учтивости. Вполне довольная увиденным, Изабелла чуть мягче добавила: – Иди, паника недопустима. Разберись там, что за шар и велики ли…

Грохот прокатился по лагерю патора, уничтожил все звуки, вытеснил без следа.

Королева поморщилась. Её перебили! Подобное не случалось весьма давно, в общем-то с раннего детства. Но взрыв поглотил слова приказа и оглушил всех!

Когда войлочная глухота плотно заткнула уши, человек Хакобо опрометью бросился к лагерю патора, он зачем-то пригибался на бегу. Достал стилет и мельком, небрежно свершил знак стены – скорее для порядка и по привычке, чем от большого страха.

– Вполне занятный мальчик, старательный, к тому же не трус, – сказала королева, обращаясь к Аше. Она заглянула в опустевшие глаза и продолжила упрямо полагать маари живой, способной слушать… – Эй, там! Зеркало.

В вытянутую руку немедленно легло зеркальце, похожее на брюхо драгоценной черепашки, чей панцирь ювелир изобретательно украсил некрупными алмазами. Задник у зеркала был шершавым, но без острых граней. Поколебавшись миг, королева поднесла зеркало к губам Аше, обещая себе рассмотреть самое слабое замутнение и зная: если таковое не появится, она придумает его и уговорит себя увидеть. И других заставит рассмотреть то, чего нет! Потому что страх донимает, и это даже не страх – это смертное отчаяние…

Нет более Аше и Абу, без их поддержки королеве – она знала это с пугающей отчетливостью – не выносить ребенка. Хуже: рожденный ранее младенец-наследник едва ли переживет холода, он слаб. Если всё так, зачем нужна эта война? К чему сложные игры с патором и маджестиком, обещания искренние и лживые, взятые на себя долги, оплаченные альянсы? Зачем вся суета, если древний род Траста близок к исчерпанию? Неужто зря погасли многочисленные огоньки жизней, еще вчера ярко горевшие во имя славы Траста, в оплату величия единой страны…

Зеркальце затуманилось слабо и неровно. Но королева возликовала, поднесла вещицу еще ближе к губам маари. Снова полированный камень помутнел, но куда слабее. И еще раз…

– Она жива, она обязана жить, – приказала невесть кому Изабелла, ощущая приступ спазматической обреченности. Повторила громче, из последних сил пряча нотки визгливой паники: – Она жива, и Абу тоже. Лекаря сюда. Немедленно. Эй, там!

Из-за спины скользнул человек, склонился над маари. Некоторое время королева буравила взглядом ссутуленные плечи и затылок под низко опущенным капюшоном. Новый приступ злости, порожденной отчаянием, выплеснулся к резком движении. Рука королевы сдернула капюшон…

– При мне, в моем шатре, с покрытой головой? – отчитала лекаря Изабелла. Хмыкнула и отпустила ткань. Помолчала, дыша ровнее, освобождаясь из тисков ужаса. – Так… Если получится вернуть Абу к жизни, я немедленно прикажу казнить его повторно. Как давно он устроил подлость за моей спиной?

Лекарь сморгнула, поклонилась и снова накинула капюшон, пряча длинные волосы. На щеках обозначился румянец, веки дрогнули. «Девушка диво как хороша, много интереснее, чем обещал Абу», – отметила про себя королева, и снова мстительно сдернула капюшон. Она уже не сомневалась в том, что рассматривает сестру покойного посла Алькема.

– Наш брак… Это было сделано, когда вы отослали прочь плясунью Зоэ, – негромко выговорила южанка. Она не поднимала глаз от своих рук, испачканных в крови Аше. Ворочала тело маари, взрезала одежду, – брат приказал мне поехать, поговорить с герцогом. Невозможно было ослушаться, он старший. Он мудр.

– Значит, два месяца назад, и это самое малое, ты прибыла в долину Сантэрии, – уточнила королева, продолжая рассматривать девушку и старательно не глядя на Аше, ведь так удобнее счесть маари живой. – Слишком долго гостить в доме чужого мужчины нехорошо даже по нашим законам. По вашим получается вовсе отвратно.

– Но мы знакомы два года, – возразила южанка, склоняясь над маари и ощупывая ловкими пальцами её спину. – Я писала письма, он тоже. Мы хорошо знакомы, хотя по нашим законам это не принято. Я прочла приказ брата и исполнила в точности. Поехала тайно, взяв лишь двух слуг и надежного провожатого. Мы сразу обратились к настоятелю ордена Лозы, близкому другу гранда Кинто.

– Ха… он должник Кортэ, мне ли не знать, – зверским свистящим шепотом добавила королева. – Как посмел? Впрочем, если ящерка Аше будет жить, я обдумаю случившееся более спокойно. Как тебя зовут?

– Айше, это мое прежнее имя, – отозвалась южанка, протирая руки и разгибаясь. Она глянула на королеву в упор. – Теперь меня зовут Адела, муж выбрал это имя для обряда принятия веры в Мастера еще два года назад, когда мы начали переписку. Вам едва ли придется спокойно обдумать сказанное. Эта женщина ранена в спину, клинок прорвал легкое и вскрыл главный сосуд возле сердца. К тому добавлю, она была в недрах стены мрака, что-то произошло с кровью. Я подобного ни разу не видела. Кровь черная, она свернулась и даже, я бы сказала, высохла. Ни один лекарь, пусть под страхом смерти или во имя великой цели, не сможет изменить такого. Если позволите, я займусь ранами служителя. Его можно спасти.

Адела отвернулась, быстро пересела к Лало и принялась за дело. В сторону скрюченного, замершего поодаль тела брата она старалась не смотреть. Изабелла тяжело вздохнула, еще раз погладила холодную руку маари. Долго смотрела на зеркальце, слегка затуманенное по краю от близкого тепла руки, удерживающей его. Изабелла горько усмехнулась. Её надежды были обманом с самого начала, смерть давно забрала то, что в её власти, указуя королеве границу людских прав…

Изабелла некоторое время сидела, прикрыв лицо ладонями и медленно, с немалым трудом, вынуждая себя не проявлять полноту отчаяния. Боль нельзя выказывать. Всякий приметит и воспользуется, а враг еще и порадуется… Королева погладила живот, припомнив и этот повод сохранять спокойствие, предписанное ей строгими указаниями Абу, лучшего из лекарей – а в этом он определенно не солгал.

– Деяния наши создают последнюю лестницу, иди с миром по ступеням её, – шепнула королева.

Она совсем собралась тронуть веки Аше, навсегда закрывая пугающе бездонные глаза… Но в эту ночь обстоятельства, видимо, имели склонность не подчиняться желаниям королевы.

Со стороны лагеря патора стал расти шум голосов, ругались так яростно и причитали так обреченно, что Изабелла помимо воли заинтересовалась, отвлеклась от скорбного занятия.

По обугленному следу огненного шара босиком пер человек. Он поднимал волны праха и пепла, он был рослый и – вот уж пикантная неожиданность – совершенно голый, если не считать одеждой тряпку, небрежно завязанную на бедрах и тлеющую по всей поверхности.

От кожи исходил пар, густой и отчетливо видимый в свете пламени, пожирающего лагерь патора. Сэрвэды сторонились голого, неловко и суетливо тушили пожар, охвативший два шатра. Рядом с голым вприпрыжку бежал всего один человек. Тот самый – отправленный Изабеллой гасить не пожар, а панику. Увы, он ничего не гасил, он сам предавался отчаянию и истошно, визгливо протестовал, не надеясь быть услышанным.

– Вы не можете в таком виде… Я умоляю! Именем короля, да побойтесь же бога!

– Заткнись, – рявкнул голый, встряхнулся и похлопал себя по дымящимся плечам. – Чего встал? Добудь воды, в аду и вполовину не так жарко, как в этой дерьмовой жизни. Пшел!

– Я по рождению дон, и я не позволю…

– Бегом! – рявкнуло голое чудовище во всю глотку и проследило, как дон удаляется резвой рысью.

Выругавшись вслед трусу, дымящийся гость, запачканный в саже по самую макушку, стал приближаться к королеве. Он продолжал сопеть, расчесывать себе плечи и встряхиваться, ругаться со все возрастающей изобретательностью. Королева испуганно сморгнула, сочтя невозможным то, что ей почудилось. Затем осторожно улыбнулась и подвинулась в сторонку, щелчком пальцев вызвала слугу и приказала добыть воды, всю, сколько есть. А сверх того вино, сок – опять же так много, как можно найти в шатре и поблизости.

– И сидр, – добавил от себя дымящийся гость, рухнув на колени рядом с Аше. – Черт, что за паскуда эта жизнь? Все вы, люди, сволочи. Мудрюк этот – гнида. Неужели не могли уберечь её?

– Дон Кортэ, – королева осторожно выговорила имя, заглянула в неузнаваемо опухшее, обожженное лицо и невольно стала рассматривать многочисленные волдыри на плечах и руках, а заодно и сами руки, и внушительную фигуру. – Но… но разве нэрриха не требуется вода, морская вода, чтобы явиться в мир?

– Слушай… те, – обозлился Кортэ, с рычанием выдохнул злость и склонился над маари. Молча, с сомнением рассмотрел свою черную от сажи руку, пышущую жаром. Добавил чуть спокойнее. – И вы туда же. Как будто у меня был выбор! Или было время? Какого черта вы тут затеяли? Как… Ага, лей на голову и плечи. Ровнее лей, не брызгай, зубами не лязгай, вон – королева признает, что рядом нет моря. Даже источника нет, реки, озера или колодца. Что, нельзя выбрать нормальное место для боя? Мозги-то у кого подпеклись?

Кортэ подставил лицо под струю, дождался, пока иссякнет содержимое бурдюка, жестом отослал слуг и снова обернулся к маари. Некоторое время смотрел, как пар густо поднимается от его собственных рук. Наконец, сын тумана осторожно тронул волосы Аше кончиками пальцев. Провел по щеке, убеждаясь, что сам он остыл, и вреда от его рук – нет. Хмыкнул, почесал в затылке, обернулся к Лало.

– Орал ты славно, знак путеводный дал яркий. Молодец, я там заплутал, долго брел бы без указателя. Как теперь быть, знаешь?

Служитель покачал головой, бледнея не от боли – от огорчения. Кортэ хмыкнул, отмахнулся и наклонился над маари. Опять принялся драть толстыми короткими пальцами затылок, хотя и без того все волдыри лопнули и кожа выглядела ужасно. Это была даже не кожа – голое обожженное мясо в лохмотьях грязи и нагноений. От зрелища и запаха королеву мутило, но надежда на чудо помогала перетерпеть дурноту лучше, чем лекарства.

– Никто ни черта не вызнал заранее о главном, обычное дело. Так… Что помню я? Как она говорила? Четыре лепестка, древо жизни, слои стекла, Поу, бзынь… и прочая дребедень. Ага… главное было и есть – дыхание.

Кортэ склонился ниже, заглядывая в мертвые глаза жены, словно в них мог прочитаться ответ. Затем сын тумана резко и неловко повернул маари, подтянул ближе и обнял, зажимая рану на её спине. Забормотал едва слышно неизменную и, как подозревала королева, единственную известную ему наизусть молитву отдания почестей. Закончив святой текст, Кортэ упомянул имя Мастера, с чувством обозвал его бездельником и швалью. Посопел, сотворил знак замкового камня, потерся носом о волосы маари, шепнул «прости» – и безжалостно вмял кулак в живот Аше, склоняясь вплотную к её губам.

Королева испуганно зажмурилась, не в силах понять происходящее. Она отчетливо услышала хруст ребер. Она поняла: с этим звуком уходит навсегда, ломается и гибнет последняя, пусть и фальшивая, надежда на спасение маленькой охранницы. Но спорить с Кортэ еще опаснее, чем звать лишенного рассудка Оллэ, когда тот вдохновенно исполняет в бою танец смерти – и не способен остановиться.

– Мастер, прости нас, мы не ведаем, что творим, – жалобно шепнула королева, уже не зная, кого и о чем следует просить.

Адела туже перетянула рану служителя. Ткань повязки хрустнула, и Лало зашипел, пробурчал нечто невнятно-одобрительное об успехе лечения. Изабелла на миг отвлеклась, позволяя себе смотреть на выжившего и радоваться тому, что на черном поле войны угасли не все свечи людских душ. Незадачливый колдун поклонился и покинул шатер, опираясь на руки и не особенно смущаясь из-за того, что вынужден ползать и мычать в присутствии правительницы Эндэры.

Когда королева обернулась к Кортэ, когда нехотя заставила себя снова смотреть на нелюдя, сломавшего ребра своей уже мертвой жене… Аше лежала, плотно укутанная руками нэрриха, почти незаметная в ворохе косичек. Сам Кортэ тоже лежал, навалившись и прижимая маленькое тело, по-прежнему плотно залепляя ладонью рану на спине маари и второй рукой то безжалостно толкая грудину к самому позвоночнику, то поддевая под ребра и норовя оттянуть, заглядывая в глаза и плотно прижимаясь лицом то ли к щеке, то ли к подбородку маари, внятно и не разобрать. Зрелище было отвратительным, нэрриха словно издевался над несчастной, сойдя с ума. Королева очень хотела отвернуться и не смотреть, но не могла.

– Адела! Прикажи найти Оллэ и доставить сюда, – велела она, подставила ладонь и получила кубок с травяным настоем. – Немедленно. Чего бы это ни стоило. Что замерла? Быстро.

– Сын шторма уже идет, я видела, когда помогала Лало покинуть шатер, – пояснила южанка, вытирая со лба королевы испарину и мягко, но настойчиво усаживая Изабеллу, подсовывая под спину подушки и устраивая ноги на скамеечке. – Вот так. Вам нельзя волноваться, мне весьма далеко до уровня знаний и тем более опыта брата во врачевании. Он, если вы не знаете, написал десять книг, это безупречные трактаты лекарства, я же всего лишь прочла их и переписала, как было велено, на наречиях Алькема и Эндэры, не более того… Учтите это, умоляю. Пожалейте себя и ребенка.

Королева неопределенно фыркнула, но промолчала. Сделав усилие, она заставила себя не смотреть на Кортэ.

В тумане за откинутым пологом шатра дрожало тусклое предутрие. Оллэ брел по колено в траве, и был он страшен не менее, чем обожженный сын тумана, невесть откуда и как явившийся.

Оллэ был сплошь в коросте чужой и своей крови, присохшей, много раз стертой и снова налипшей. Сплошная маска войны, позволяющая вместе с тем впервые рассмотреть настоящее лицо сына шторма… До поры он казался наиболее мирным и рассудительным из детей ветра. Отрешенно-мудрым, безразличным к страстям и заботам людей. Но безмятежный покой, оказывается, был всего лишь маской.

Оллэ добрел до тела Абу, нагнулся и без видимого усилия поднял посла Алькема на руки, понес к шатру, бережно поддерживая под голову. Уложил на плащ, расстеленный догадливой Аделой. Сам Оллэ уселся рядом, поклонился королеве и хмуро оглядел поле боя – вроде бы с недоумением, совсем как человек, протрезвевший и страдающий похмельем.

Большая битва исчерпала запасы людей-дров и теперь вяло тлела отдельными очагами стычек отступающих и преследователей. Подошедшие с северо-востока войска, о которых предупреждал сын шторма, оказались тяжелой конницей Черного принца, его гербовые ленты и стяги, саму его приметную фигуру в вороненом панцире, королева узнала сразу – и окончательно успокоилась по поводу исхода войны. Повела бровью, пробуя оценить, кто именно – патор или все же скромный брат Иларио, распорядитель золота Кортэ – оплатил принцу наемников и, по сути, сменил правителя за Понскими горами.

Принц, воинственный до безумия и бездарный в переговорах, для своей страны не подарок, – решила Изабелла, – однако же он не союзник маджестику в игре против Эндэры, что куда важнее именно ей и прямо теперь. Конечно, принц попытается обеспечить себе выгоду в деле: скорее всего, по-простому запросит перевалы и кус земель к югу от них, непременно с лучшими виноградниками. Но это детали, и они пока не важны. Главное – пушки Тагезы смяты и перевернуты, отборные войска Галатора своими латами покрывают склон, как галька – морской берег. Бертран жив и вроде бы здоров: вон он, гарцует на холме, уже рассмотрел нового союзника и намерен скакать навстречу, перед тем сменив неутомимого рыжего коня на более рослого и мощного вороного. Правильно, принц – теперь уже, пожалуй, надо именовать его королем Турании – ценит лишь надежный доспех и мощных лошадей. По правую руку от буйного вояки гордо разбирает поводья огромного рыжего коня некто, весьма похожий на нэрриха Виона. Пожалуй, он и есть: глупыш отыскал нового покровителя и заодно – образец для подражания. Подходящий ему, простенький…

А вот и патор. Широким жестом принял бумаги, прочел, дал знак своим людям и торжественным шагом поехал к чужой стороне долины, обсуждать условия мира в шатре проигравших. Башня, как известно, войн не одобряет, и роль Факундо в замирении должна быть наглядна и красиво подана. Не зря багряные, отложив оружие, растянулись по полю частой цепью, тормошат лежащих, отделяя живых от убитых и всем, еще способным поправиться, отыскивают место в быстро разворачиваемом лагере лекарей, не разделяя людей на врагов и союзников.

– Теперь у меня никого не осталось в том доме, на юге, – совсем тихо сказала Адела.

Королева вздрогнула, прекратила изучать поле и лишь теперь запоздало удивилась: как отчетливо она все различает, а ведь сумерки сильны, туман клубится плотной занавесью, всякое дерево норовит прикинуться человеком, а всякий покойник кажется корягой или тенью в траве.

– Нельзя вылечить? – сухо уточнила Изабелла у сына шторма, указав на Абу.

– Я так стар, что уже не знаю верных ответов, – задумался Оллэ, глядя то на Кортэ, продолжающего терзать тело маари, то на мертвого скорченного Абу. – Я всю жизнь отдавал младшим не то, что следует. Учил убивать и так пытался избавиться от собственного безумия, пугающего меня куда более угрозы поражения… Я щедро делился смертью и оставлял без внимания жизнь. Даже сегодня я выдрал две пряди раха лишь потому, что гнев того потребовал. Слепой гнев. Не знаю, каких богов благодарить за то, что Кортэ отказался учиться у меня. Он и без того был несколько… вспыльчив. Я наставлял бы его, требуя сдерживать порывы и строго учитывать свои желания и страсти, как скупердяи учитывают накопленное золото. Я превратил бы его в ничтожество, а без меня он оказался свободен стать кем-то новым и интересным. Даже золото он теперь умеет не просто копить, но и пускать в дело.

Оллэ обернулся к слугам, доставившим воду в двух больших бочонках. Покинув шатер, сын шторма долго мылся, отфыркивался, отскабливал кровь. Пил воду, снова мылся. Наконец, облился с головой, натянул добытую расторопным слугой рубаху и снова приблизился к королеве, учтиво исполнив поклон. Сел рядом с Абу, тронул запястье южанина, проверяя пульс – вдруг да ошибся? Не выявив чуда, сын шторма нахохлился и покосился на королеву.

– Я был дурным учителем и смог вырастить лишь двух учеников, которыми горжусь. Ноттэ – он взял у меня лучшее, а затем так упрямо и настойчиво отказался от прочего, что мы разругались. Абу… – нэрриха улыбнулся грустно и даже горько. – Абу получил то, что пожелал. Он обманул меня, избежав и ссоры, и навязываемых мною лишних знаний. Я пытался сделать его воином, я давал ему понимание трав, чтобы он мог постепенно перекроить свое нескладное тело, предпочитающее жиреть и отдыхать, пока рассудок трудится. О, упрямый безумец был лучшим из учеников, он смог втереться в доверие и заставил меня делать то, что было важно ему. Лезть в вашу войну, выходить на бой против детей ветра и отказывать в защите ему самому, Аше и даже вам, королева. Он управлял мною, а я позволял ему плести интриги и забавлялся тем, как он ловок и как сам я смешон… иногда. И вот я доигрался. – Оллэ бледно улыбнулся. – Ноттэ вернулся в мир, но произошло это весьма далеко отсюда, и пребывает он в каком-то ином виде, к тому же не моими стараниями сбылось долгожданное. Даже новость я узнал не от родного ветра, а лишь из привета, присланного сыном заката, он по-прежнему умеет быть вежливым… Кортэ, не задумываясь, перекроил под себя законы мироздания и продолжает уродовать их, незыблемые, отчаянно выдирая то, что полагает важным, за что готов платить любую цену. А я сижу и чувствую себя опустошенным.

Оллэ склонился над Абу, закрыл лицо руками и замолчал. Королева из вежливости тоже помолчала. Но быстро устала от затянувшейся паузы, прокашлялась и возобновила разговор, желая решить важное для себя дело.

– Я приказала найти вас, чтобы прекратить это безумие, – она указала рукой в сторону Кортэ, по прежнему обнимающего маари и норовящего сломать ей все ребра.

– Не вмешивайтесь, лучше сами покиньте шатер, – распорядился Оллэ. Снова подхватил тело Абу, укутал в плащ и пошел прочь. – Вряд ли можно наверняка знать, где заканчивается безумие и начинается наитие. Где упрямство отделяется от упорства? Право, мне самому интересно.

Изабелла еще раз осмотрела поле, отметила: Бертран в сопровождении Черного принца едет к холму, где его ждет патор. За спиной Факундо стоят проигравшие, и они уже готовы обсудить и принять условия неизбежного мира. Рассвет, который должен был дать начало битве, пропитан по самый горизонт темной кровью ночного сражения. Он зреет утомленный, траурно-мрачный. Рясы багряных запятнаны так основательно, что отмаливать и даже попросту отстирывать победу им придется весьма долго.

Слуги вынесли наружу походное кресло, королева покинула шатер, села и закуталась в шаль. С долей раздражения проследила, как Адела садится рядом прямо в траву, как она бережно и ловко держит на руках наследника, агукает, улыбается и нянчит малыша. Не особенно общительный и весьма крикливый мальчик тянется к южанке, смеется, охотно пьет и играет.

– Меня выставили из моего же шатра, – посетовала Изабелла, ни к кому не обращаясь.

– Свежий воздух вам полезен, – утешила Адела. – Позволю заподозрить, у мальчика была не лучшая кормилица. Если вам угодно, я займусь выбором пищи, времени отдыха и игр.

– Может, и угодно. Ты почтительна и не склонна спорить, – буркнула Изабелла, не зная в точности, жалуется или хвалит. Резко обернулась и глянула в лицо той, кого вовсе не желала видеть женой племянника Бертрана. – Хочешь крутить двором и управлять мною?

– Там, где я родилась, не принято так далеко распространять женское влияние, – вздохнула Адела. – Мы, как вы изволили сказать, крутим и управляем, если таковое нам по силам, лишь своими детьми, и то в старости. Уважение к матери значимо у меня на родине. Увы, матушка эмира не благоволила Абу. Нашу маму отец ввел в дом, когда бабушка была в отъезде. – Южанка помолчала, удобнее усадила на коленях наследника рода Траста. – Бабушка умерла полгода назад. Абу мог бы теперь стать наследником, отец его по-своему любит… любил.

Адела старательно сморгнула несколько слезинок, не позволяя себе ярких проявлений душевной боли. Королева хмыкнула, отвернулась и потребовала распорядиться относительно завтрака. В шатре творилось невесть что, там сопели и вздыхали, но никак не от горя. Любопытство и отвращение сложно мешались в сознании королевы, пока что уравновешивали друг друга и позволяли сидеть, ждать завтрак и исполнять просьбу Оллэ, слишком уж похожую на приказ: не смотреть и не вмешиваться в непотребство.

Копье маари лежало совсем рядом, в кольце тусклой травы, все заметнее отличающейся от прочей: словно её выкрасили темной краской, да еще и тени прочертили тушью резко, прямо-таки до ненатуральности. Слуги побаивались лишний раз наступить на измененную траву, предпочитая ходить от шатра и к нему по следу пепла, оставленному при движении огненного шара. Копье лежало довольно далеко от следа и выглядело старым, каменья не блестели, по древку вроде бы плелась паутина. Широкое лезвие тронула ржавчина.

– Подай мне эту штуку, – приказала Изабелла. Заметила колебание южанки и упрямо прищурилась: – Исполняй!

– Нельзя брать! – громко остерег знакомый голос. – Плохо. Там лежит вреда нет, там – змея вещь, змея след. Надо обжигать, надо ждать. Много-много ждать!

Королева старательно зажмурилась и заткнула уши.

Голос не мог существовать в мире живых, он почудился… и все же это к лучшему: безумие иной раз желанно. Ушедшая маари сообщит еще много важного. Конечно, голос – совсем не то же самое, что ящерка Аше, единственное существо, которое Изабелла иногда позволяла себе считать не слугой и не вассалом – а подругой… Руку королевы бесцеремонно отодрали от уха.

– Мой лев вернулся!

Теперь Изабелла не только слышала, но и видела маари. Живую. Аше смешно подпрыгивала от значительности события, от его огромности, от желания кричать во весь голос то, что важнее любых иных слов.

– Мой лев! Он пришел. Он сильный. Он сделал так, я не просила, так слишком много. Никто не делал, никто не мог. Все жадные. Все хотят себе, берут. Он отдал. Он мой лев. Собственный!

Изабелла попробовала сохранить на лице подобающее королеве выражение, не смогла, смахнула слезинку и рассмеялась. Поймала маари за руку, потянула к себе, обняла, надеясь хоть так окончательно поверить: Аше дышит, её сердце стучит как сумасшедшее – еще бы, от радости. Ворох косичек пахнет паленым, одежда грязна и изодрана, на спине – Изабелла проверила – грубый шрам на месте недавней раны. Лицо бледное, оно в ничтожный срок осунулось и стало каким-то серым, словно Аше иссохла в пустыне без пищи и воды. Щёки запали, губы треснули до крови в нескольких местах, глаза лихорадочно блестят и кажутся еще огромнее. Узор татуировки, прежде черный с красным и золотом, вьющийся от уголков глаз к вискам, изменился: он теперь тоньше, сложнее, в черном проявилось несколько оттенков, а золотой сменился на огненно-рыжий. Да и волосы посветлели, отдают медью. Королева нахмурилась, насчитав слишком уж много перемен, невозможных и непонятных. Все это требовало пояснений, и дон Кортэ мог бы их предоставить. Пришлось обернуться и найти взглядом нэрриха… Чтобы снова исключительно не по-королевски охнуть и всплеснуть руками.

Ни один ожог не пропал с тела сына тумана, хотя, глядя на ожившую Аше, королева предполагала, что увидит Кортэ совершенно здоровым. Но волдыри надулись даже там, где их прежде не было, многие лопнули и повторно налились, на щеке обозначилась крупная язва, глаза гноились двумя щелями опухших век, лишенных ресниц. Не уцелел ни единый волосок на груди и руках, сгорели даже брови. В уголках век наметился сплошной опухолью черный узор свежей татуировки… точнее, сложного фигурного ожога, как предположила недоумевающая королева. Узор напоминал тот, что украшал – или уродовал, все зависит от вкуса и воззрений – лицо Аше. Насколько велико сходство рисунков, понять не удавалось: кожа нэрриха частично облезла и даже смотреть на Кортэ было неприятно, почти больно. К тому же плотное тело высохло, делая нынешнего нэрриха лишь тенью прежнего массивного бойца.

– Кожа и кости, – ужаснулась королева.

– Да уж, жрать и жрать, в три горла, – хрипло посоветовал самому себе сын тумана. Он с размаху сел на только что расстеленный слугами ковер у ног королевы, удобно облокотился спиной на ножку кресла. – Как же тут хорошо! Если сидр уже несут.

– Несут, – пообещала Адела, сорвалась и убежала распоряжаться.

– Меняю сидр на сведения, – королева попробовала полушутливо торговаться, придавая лицу должное выражение, но сразу же открыв веер, позволяющий ей незаметно для прочих – глупо улыбаться, глядя на заботливую Аше. Маари уже добыла для своего льва плащ и воду, а теперь суетливо укладывала подушки под его больную воспаленную спину. – Могу я рассчитывать на правду?

– Правда стоит так дорого, что даже я не надеюсь обзавестись порцией, – Кортэ закашлялся усталым смехом. – Черт его знает, что приключилось… Хотя ему-то откуда б выведать? Мастер, пожалуй, знает. Молитесь и обрящете. Он по, слухам щедр, хотя милостынькой не брезгует. Тот еще мудрюк, вроде Оллэ.

– Показная ересь – фальшивая монета тех, кто не знает ответа… или не желает знать, – разочарованно определила королева. – Хорошо, торгуйтесь вы.

– Титул графа, – Кортэ поймал жену за волосы и усадил рядом, обнимая и прижимая к себе. – И владения. Я хочу права на всю пустыню, населенную народом маари. Я знаю, пока что она не входит в состав Эндэры и значит, вам ничуть не накладно подарить её. Но также я знаю иное: вы кротки, набожны и миролюбивы настолько, что уж наверняка в ближайшие полвека прихватите земли к югу от заселенных и хорошо обороняемых портов Риаффы. Отдайте мне клок шкуры неубитого вами зверя – новую провинцию… скажем, я дам ей название Маара, иное-умное мне в горелую голову не влезло. По рукам? И я ка-ак возьмусь отбалтывать язык, так уж и не уймусь.

– Нэрриха не могут владеть…

– Так то – нэрриха, – насмешливо протянул Кортэ. – У нас с Аше теперь на двоих одна жизнь, она объяснила, я доволен. Погуляю чуток в столице, прижму к ногтю говнюка Иларио, выясню, сколько успел извести моего золотишка и на что именно. Дождусь Ноттэ, потолкую с Оллэ, разберусь, как там Альба, то да се… А после уйду в пески. – Кортэ прищурился весьма решительно. – Видите ли, королева, торговаться со мной не следует. Я все равно получу клок, запрошенный у вас сегодня и пока что по-хорошему. Цена и способ не имеют значения… Надеюсь, вы не относите меня к добрякам-губошлепам? Маари будут жить спокойно. Это важно для Аше, это важно для всех нэрриха, это важно для мира в целом и это будет так, как я, черт возьми, решил. Я сгинул отсель, когда дохлый Поу утянул меня адски глубоко. Там, за краем, я впервые оставался в сознании и при своей памяти. Успел мельком заметить миры, доставшиеся целиком ублюдкам вроде Поу. Они сгнили наподобие червивых яблок, королева. Они лишены полноты сияния света единого. Тварь их выжирает изнутри, омертвляет и ползет дальше, оставив позади сплошное дерьмо… Хотя бывает и так, что вам, людям, нравится сидеть по уши в дерьме, там тепло и вдобавок своей вони не слыхать.

– Грубо, – поморщилась Изабелла.

Адела вернулась с корзиной припасов, поставила её рядом с Кортэ и жестом предложила угощаться – хотя вежливость запоздала, сын тумана угостился сразу, едва дотянулся. Захрустел бараньими ребрышками, перемалывая их вместе с костями и хрящами. Забулькал сидром, зачавкал, вытирая жирные руки об лоснящуюся от ожогов кожу лица, шеи и плеч. Южанка сокрушенно покачала головой и протянула Аше склянку с мазью, предлагая лечить нэрриха.

– Позвольте, – вздрогнула королева, – вы сказали, дон Кортэ, что вы… не нэрриха. Что это значит и кто вы такой, если говорите о нас – «вы, люди»?

– Я уже граф? – прочавкал сын тумана, загребая в свободную руку изрядный кус свинины.

– Вы уже невыносимы, – с долей симпатии посетовала королева и улыбнулась Аше. – Вас бы следовало изгнать, но Аше… Мне заранее нравится зеленый тон кожи дур из свиты, вынужденно кланяющихся дикой графине. Значит… внести в казну сто тысяч золотом для вас не будет сложно?

– Умеренная цена, – похвалил Кортэ.

– За каждого.

– У вас хороший аппетит.

– И немного…

– Переедать чертовски вредно.

– Адела, найди рапиру или эсток, мы желаем возвести дона Кортэ в графское достоинство, – велела королева, вполне довольная торгом. Усмехнулась и добавила: – С патором вы уж разбирайтесь без меня. Не знаю, может ли еретичка и дикарка быть признана законной женой графа, не имеющего души.

– Я плачу за два титула, – мстительно хмыкнул Кортэ, – и представляю вам всю головную боль вместе с золотом, ваше мудрое величество. Ха… черт с ним, с золотом, я добавлю от щедрот всякий раз, когда моя семья прирастёт. Или окажу услугу. Единожды.

– Что за…

– Дети ветра обладают бессмертием, они свободны в выборе мира и сроке пребывания в нем, хотя давно забыли, какова их подлинная задача, – Кортэ смачно облизнулся, допил сидр и сыто вздохнул. – Люди тоже понятия не имеют, есть ли в их жизни смысл и что по указанному поводу думает Мастер. Тот ведь хуже Оллэ мудрюк: набрал учеников и не учит. Ну да пес с ним, я никогда не был настоящим сыном ветра, я принадлежу более позднему и низменному сучку древа единого, так пояснила моя Аше. Но в нашем заляпанном дрянью мире моя сила кое в чем поважнее высшего и трепетного дара ветров. – Кортэ с отчетливой насмешкой глянул на королеву. Изабелла ожидала внятного пояснения, не получила его и теперь сдерживала гнев из последних сил. – Помните: я пообещал или золото, или услугу.

Королева поморщилась, нехотя поднялась из кресла, погладила ножны эстока и отбросила их в сторону. Она повела плечами, медленно и торжественно уложила лезвие на плечо Кортэ как можно плотнее к его горлу, испытывая мимолетный восторг от призрачной, но столь близкой возможности зарезать наглеца.

Когда должные слова были сказаны, граф хмыкнул, прокашлялся… и вместо присяги потребовал повторить сидр. Прикончив кувшин – выпив и разбив – сын тумана натянул принесенную слугами рубаху, нехотя влез в штаны, шипя проклятия и жалуясь, как трудно жить без кожи. Аше суетилась рядом, хозяйски нацепив на сгиб локтя корзину с припасами, принесенную только что. Кортэ все шипел и бормотал: ветер знобкий, пятки в волдырях, а надо их трудить – искать Оллэ, к тому же война войной, но пройдоха Иларио обязан составить отчет, независимо от того, жив или нет.

Оллэ явился сам. С первого взгляда было заметно: он стал мрачнее прежнего. Прискакал верхом на рыжем Черте, спешился и бросил повод южанке, глянул на неё пристально, виновато вздохнул, всерьез пугая Аделу. Безразличным тоном сын шторма сообщил, что единоверцы Абу готовят все для похорон по обычаю Алькема, что герцог Траста в бою показал себя героем – то есть неразумным и отчаянным мальчишкой, лезущим в первый ряд. Что совсем недавно был он при смерти, но для нэрриха с опытом несложно выделить малую толику раха и вернуть человека, пока тот еще дышит. Адела метнулась в седло и умчалась, не глянув в сторону королевы.

– Надо же, побелела так, что поверить можно, всерьез переживает за мужа, – хмыкнула Изабелла. – Герцоги не женятся по любви, но мерзавец Абу умудрился и тут обмануть нас и получить выгоду для семьи. Дон Оллэ, неужто совершенно нельзя было вернуть его? Очень уж хочется… гм… казнить злодея.

– Ваши королевские шутки пусть дождутся внимания свиты, – тихо предложил сын шторма. Повернулся к Кортэ. – Преклоняюсь перед упорством, недоступным мне. Даровать и возвращать жизнь – удел богов, вынашивать и вводить в мир – прихоть людей, а мы, нэрриха, лишь отнимаем и разрушаем. Печальный рок. Ты вдруг отказался от привычного нам пути и сразу покинул последний круг нашего роста, поскольку стал иным…

– Как же я горд собою, – восхитился Кортэ, пробуя выпрямиться, вскинуть голову и улыбнуться, хотя все это причиняло боль. Но сын тумана переупрямил и болезнь, и непослушное тело. Хитро подмигнул Оллэ, разом сбросил маску бравады и позволил уголкам губ траурно опуститься. – Я тоже был его другом. Мне больно… Долго будет больно и пусто внутри, тут. Но я теперь знаю, как исправить если не все, то кое-что. Он ушел, исполняя задуманное. Его дело не должно сгинуть.

Кортэ усмехнулся, обнял маари и побрел прочь, опираясь на её плечо, прихрамывая и пошатываясь. Чуть погодя и отдельно ушел Оллэ.

Королева долго смотрела вслед, моргая и убеждая себя, что глаза слезятся из-за соринки, трущей веко. Слабость правителей, любая – это повод помыкать ими. Она, Изабелла Атеррийская, выросла во дворце и не хуже покойного еретика знает, что всякое сочувствие ядовито, что любая помощь лишь хитрый ход, сулящий выгоду кому-то из игроков. А дружба… Полноте, только нищие могут всерьез рассуждать о подобном! Иногда беззаботность их бытия вызывает зависть у королей. Нищие бездельники вправе целый день оплакивать свои ничтожные беды и рвать душу болью утрат. Короли куда рачительнее распоряжаются временем.

– Хакобо!

– Мое имя, если будет позволено…

– Полагаешь, мы должны запоминать твое ничтожное имя? – вкрадчиво уточнила Изабелла, покосившись на случайного собеседника и пообещав себе убрать его из свиты как можно скорее. Простоват. Недопустимо и непочтительно. К тому же красавчик, а ревность Бертрана опасна для покоя столицы. – Что взорвалось в лагере патора?

– Так… – смешался юный дон, кланяясь и багровея во все щеки, – изрядная бочка святой воды, ваше величество. Патор приказал везти запас от самого родника Ступеней духа, дабы свершить большой молебен. Увы, тот шар, как утверждают сэрвэды, прошел доски насквозь и снутри рванул. Пара столб, грохот и все такое.

– Снутри, – поморщилась Изабелла. – Деревенщина. В университетах благородные доны редко обучаются, вам лишь бы жрать с моего стола и золото казны переводить на безделье. Рапира у тебя с дорогой гардой, а цена ей медяк, если поставить против Эспады, нищего королевского пса… – Изабелла вздохнула, щурясь и глядя в сторону лагеря патора. Рассмеялась негромко. – А ведь придется признать Кортэ обладателем души, святая вода и ересь – несовместимы. Вели подать карету. Мальчики уже, пожалуй, наигрались и в войну, и в переговоры. Пора прочесть то, что написано по их распоряжению. И малость подправить.

К полудню в большом шатре патора необходимые бумаги были подписаны.

Королева скромно смотрела в пол, пряча удовольствие. Она получила желаемое, выбив Галатор из материковых портов и поссорив с Тагезой, не ущемленной условиями мира ничуть, если не считать потерю малой горной долины, получившей статус независимого княжества. Впрочем, можно ли огорчаться: остался с носом наглец Кортэ, недавно и громогласно объявлявший Вольмаро своей вотчиной. Именно такое условие – унижение сына тумана – ставил сам король Тагезы, и оно было принято, ведь, как со вздохом признала Изабелла, кровные связи сильнее иных долгов и обязательств.

Теперь победительница гладила веер, из-под ресниц наблюдая за мужем, подписывающим договор о мире. Рассматривала южан, толкущихся снаружи и ожидающих права войти и поклониться. Прибыли кстати, сообщили о разгроме флота Галатора, сделав островного короля серым, а ведь указанный цвет так идет чужим дрожащим щекам, когда твои собственные цветут румянцем… Факундо, бедолага, уже знает о взрыве бочки со святой водой и от задумчивости так рассеян, что подписывает молча, хотя договор для него, представителя власти духовной, не выгоден, хуже, почти неприемлем: внизу есть строчка, расписаться в которой должен посол или соправитель Алькема, именуемого «южной провинцией Эндэры, особыми правами наделенной». Изабелла прикрыла веки, не позволяя воображению рисовать Абу, подписывающего лист последним и сияющего отвратительной, вызывающей зависть улыбкой. Эта его улыбка осталась видна даже на мертвом лице…

Подпись поставил, конечно же, не Абу. Бледный, но достаточно уверенно опирающийся на трость герцог Валериан быстро провел пером по бумаге и захромал к креслу, размещенному удобно для раненого, близко к столику с договором.

– Эмир хотя бы знает, что теперь у него имеется соправитель? – едва слышно поинтересовался король Галатора, на миг оживившийся.

– Говорят, на островах еретики кишат, пусть они и иного толка, чем наши, – шепотом припомнила Изабелла, подзывая Аделу и делясь с нею мыслями так, что прочие могли при некотором усердии расслышать. – А нам вот пока что не интересно, пишут ли они письма на юг или нет. Горы у них, вроде бы, каким-то мятежом охвачены… Впрочем, сплетни.

– Дурные сплетни, – рявкнул на весь шатер Черный принц. Повернулся к Бертрану, хлопая его по плечу исключительно по-родственному. – Слушай, ваши поплыли на запад, дело занятное. Нам бы золотишко не помешало, если там что найдется, не молчи. Мои наемники – ну, сам видел, парни не промах. Дороговато встали, но уж когда надо и когда вскладчину, то это…

– Принц, вы хотели побеседовать с доном Оллэ, – напомнила королева, морщась и едва сдерживая себя, чтобы без поспешности прервать поток опасных слов. – Он здесь и спрашивал о вас. Хакобо проводит.

Радующий взор желчно-нездоровым видом и перекошенным лицом король Галатора отвернулся и покинул шатер, не прощаясь. Повелитель Тагезы покосился на заметный животик Изабеллы, подцепил под локоть «брата своего» Бертрана и повел прочь, шепотом намекая на пользу близкородственных союзов и свою исключительную склонность ценить долгосрочные перспективы. В конце концов, мир велик, и объединяться можно и нужно, усиливая позиции юга в большой политике. Королева погладила живот и усмехнулась. Родня из Тагезы, ядовитой занозой торчащая в душевной ране детских воспоминаний и привязанностей… Родня, готовая воевать на стороне врага – а затем, как ни в чем не бывало, подбирать партию для нерожденного еще ребенка. Стоит признать: с Армарой отношения хороши именно у тетушки, и если родится девочка, был бы прямой смысл помириться на время и обдумать общую выгоду.

– Новый посол Алькема, – шепнул в ухо все тот же юный дон, оставшийся безымянным и продолжающий надлызать некстати и без такта. – Там, вне шатра. Он настаивает…

– Мальчик, убирайся с глаз моих, – посоветовала королева. Пригласила патора занять соседнее кресло. – Каюсь, я сегодня грешна, гнев и гордыня, увы… Но все решительно не готовы признать очевидное: договор подписан, и настаивать в этот день могу только я. Это слегка кружит голову. Факундо, я вам благодарна, вы поддержали меня, хотя могли воспрепятствовать многому. Почему так?

– Не все строители Башни единой равно оценивают способы, допустимые для возведения стен её и главного всхода, – посетовал патор. – Мой предшественник Паоло, да не оставит его провидческая сила, полагал ересью и университет, и врачевание, и много иных дел, согревающих мою душу. Может статься, он ближе к Мастеру… Но теперь в этой стране вы решаете, что дурно и что хорошо. Вы пожаловали университету право называться королевским, вы передали в его библиотеку ценнейшие труды. Полагаю, такой путь строительства ступеней праведности весьма хорош. Я допускаю порой, что признание ереси Алькема частью жизни грешных людей, не требующей немедленного искоренения вместе с указанными людьми – не зло. Их лекари должны отдать Башне то, что мы сочтем благом.

– Начнут они с передачи в университет трактатов, составленных Абу. Вот только откуда бы взяться новому послу, если мирза Абу погиб в ночь, только что? – задумалась Изабелла и жестом разрешила впустить тех, кто ждал приема.

Пожилой южанин долго и старательно кланялся, припадал лбом к ковру, повторяя приветствия на двух наречиях и стараясь соблюсти все правила вежливости. Наконец он счел церемонию исполненной и, не поднимаясь с колен, принял у спутника сверток, извлек бумаги, украшенные гроздью печатей. Протянул, чуть подождал и по милостивому кивку Изабеллы сам развернул доставленное, вдохнул всей грудью – и гнусаво, нараспев, зачитал послание.

Эмир желал «сиятельной звезде Атэрры» крепчайшего здоровья и полнейшей победы над врагами. Эмир длинно, косвенными словами, соглашался признать законным новое положение своего края, как «обособленной части» Эндэры. Далее, удивляя королеву, правитель юга обрушивался с многочисленными упреками на мирзу Абу, «предателя с черной душой, лишенного отныне змеиного яда и потому безопасного». Эмир отрекался от сына и отдавал его жизнь и смерть – явно подразумевая второе – в полную власть правителей Эндэры. Посланец дочитал письмо, помолчал, стараясь прогнать тень печали, слишком заметную на его лице. Справившись, он достал второе письмо, объявляющее его самого новым послом Алькема.

– Если будет дозволено похоронить мирзу после казни… по нашему обычаю, – сбивчиво пробормотал южанин, кланяясь снова так, чтобы коснуться лбом ковра и заодно спрятать лицо. – Позвольте просить вас…

– Адела! – королева возмущенно отшвырнула веер и жестом предложила герцогине не мешкать и подойти ближе. – Переведи с вашего южного еретического на здешний политический: что все это означает? Мне дурно, язык маари проще в понимании!

– Мой брат прогневил служителей веры, – шепнула Адела, бледнея и испуганно глядя на бумаги. – Отец искал способ сохранить мир внутри края и не утратить надежду на благополучное разрешение переговоров с вами. Он полагал, что Абу впал в Атэрре в немилость и желал сделать вам подарок… В Алькеме иногда приносят голову врага в мешке. Это знак высокого доверия. Не будет мести, не будет долгов и не будет спора. Алькем теперь слаб, у нас больше завистников и врагом на юге, чем здесь, нам нужен мир.

– Ну да, любой ценой. Милая у вас семейка, я уже ощущаю родство, – хмыкнула Изабелла. Потянулась за веером, довольно отметила: Адела успела нагнуться и подобрать вещицу, подала вежливо, соблюдая церемонии, но без задержки. – Вот мое решение, посол. Абу мог быть сколь угодно мерзким еретиком и насмешником, однако я обязана ему жизнью трижды – своей, наследника и нерожденного ребенка. Мало кто в ночном бою отдал короне больше, и не важно, чем руководствовался – выгодой, долгом или пониманием того, что вернуться ему некуда… и дома его не ждут. Вы сообщите эмиру, что его сын погиб достойно, Адела составит подробное письмо. Я дозволяю похороны по обычаю юга. Более того, я допускаю право сторонников мирзы чтить его память, именуя величайшим лекарем Эндэры. В обмен требую полного отчета по делам и союзникам нэрриха, именуемого сыном песка. Он предал нас всех. Если желаете порадовать меня мешком, набитым дохлыми врагами… Что ж, извольте. В жизни не наблюдала зрелища приятнее, чем прыгающая по кочкам голова сына песка, чей клинок не дотянулся до моей шеи!

Изабелла отдышалась, обмахиваясь веером и постепенно успокаиваясь. В шатре было исключительно тихо, слуги замерли бледными изваяниями. Патор перебирал четки, без высказанных вслух слов творя молитву Мастеру о ниспослании покоя и милости: Изабелла разобрала ритм перебора костяных шариков. Герцог сидел и, кажется, опасался пошевелиться, со своеобразным восторгом вслушиваясь в эхо сказанного. Посол не поднимал головы, пришибленный недоумением. И только Адела сияла искренней безмятежной улыбкой, делающей её воистину похожей на брата если не чертами лица, то особенным блеском глаз и умением иногда забывать, что на свете есть страх. Валериан негромко прокашлялся, скрипнул тростью, поднимаясь из кресла.

– Вы не гневаетесь на моё самоуправство, – предположил он, устраивая руку на плече жены. – Я благодарен. Адела стоит многих жертв… Всегда мечтал выступить из Сантэрии и дойти до берега моря, покоряя иноверцев. Но война вынудила бы меня брать штурмом один из интереснейших городов мира, превращая его в руины и лишая населения. – Герцог поцеловал жену в висок. – Очень красивого и преданного мне населения.

– Будет ли мне дозволено спросить, – Адела дождалась кивка королевы и повернулась к послу: – Советник Али, отец назвал наследника? Кто это?

– Мирза Агат.

– Он почти так же мало ценит оружие, как Абу, – кивнула южанка и пояснила для Изабеллы, грустно усмехнулась. – Однако же нет никого, способного лучше разобраться в делах торговли с востоком и пустынным югом за проливом. Или в торге дворцовом, дарующем уважение одним и немилость иным…

Полог шатра озарился близкой вспышкой, большое пламя загудело певуче и жадно. Изабелла жестом предложила послу подняться с колен и передать бумаги герцогу, быстро покинула шатер, потакая любопытству.

На склоне холма, на обнаженном скальном уступе, лишенном травы и почвы, суетились люди Абу, подвозили телегами песок, сыпали в наспех собранные каналы из плотной ткани, мятых щитов, обломков копий и доспехов. Оллэ сидел у самого края обрыва, задумчиво наблюдая и не вмешиваясь. Маари бегала и кричала, раздобыв себе обломок копья, длиной и формой похожий на прежнее её оружие. Аше хлопала людей по плечам, проказливо целилась острием пониже спин, торопила, раздавала указания, мешая слова всех известных ей наречий. Кортэ солидно восседал на унаследованном – наверняка без воли на то покойного – коврике Абу, расстеленном внутри прямоугольника каналов, похожих на основание стен намеченной впрок постройки.

– Туда-сюда! Мой лев сильный! – привычно сообщала миру и людям Аше в полный голос. – Сыпь! Так! Много! Хорошо! Пошли все, пошли! Теперь туда!

Последнее распоряжение исполнили особенно быстро и усердно, увели, нахлестывая без жалости, коней, впряженных в телеги. Убежали сами, пригибаясь и опасливо поглядывая на сына тумана. Тот кивнул Оллэ, и нэрриха подставил лицо родному ветру. Шквал с запада ударил с грохотом, бросил в долину пригоршню дождевых капель, пахнущих далеким морем. Оллэ тряхнул волосами, дождь пошел гуще, сплошным потоком заливая скалу и уделяя прочей долине жалкие брызги случайных капель.

Кортэ запрокинул голову, расхохотался, вытянул вверх руки, маари повторила его движение – и из недр скалы вынырнула с новой волной пушечного грохота сияющая спина огненного змея. Ткань и сами палки истлели в единый миг, щиты и доспех побагровели, теряя кожаную и деревянную отделку. Ослепительно вспыхнуло пламя, загудело уже знакомым голосом – и песок потёк полупрозрачным стеклом, играя причудливыми искрами бликов чешуи змея, скользящего по каналам точно так, как указывали руки Кортэ и Аше. Дождь превращался в пар, не долетая до шкуры змея, вся скала окуталась многоцветным, играющим переливами оттенком огня, туманом. Гул стих и внутренний свет погас, но дождь продолжал поливать горячую скалу, выстуживая её, осаждая туман.

– Теперь я вижу, насколько он отныне не сын ветра, – отметила королева. – Пожалуй, стоит сберечь про запас услугу, золотом подобного не окупить и не создать… если вдруг понадобится.

Коней снова гнали к скале и опять натягивали ткань, отгребали выгоревшую шелуху старых щитов и доспехов, ставили новые, сыпали песок, обжигаясь и торопясь. Стена теперь была заметно выше, Кортэ скрылся за ней по пояс, а палки все укрепляли и наращивали вверх, рывками, азартно, ссыпая в канал из мешковины тяжелый мокрый песок. Изабелла отметила: южанам помогают люди Черного принца, и даже сам он, бестолковейший из правителей, бегает от телеги к стене из ткани в мокрой от пота рубахе, с крупным бочонком – хвастается силой? Норовит выслужиться перед Оллэ? Или ему в радость мужицкая работа, позволяющая выказать удаль и сжечь злость, не растраченную в слишком коротком бою?

Снова люди отступили и спрятались, дождь ударил тугими струями, змей послушно заплясал по указке Кортэ и его жены.

Адела подошла, опустила на плечи плащ и, едва касаясь руки, предложила кресло, вынесенное из шатра. Королева села, намереваясь смотреть на скандально творимое чудо, пока оно не иссякнет, а результат не сделается очевиден.

Стены выросли весьма быстро, со сводами и круглым куполом крыши дело пошло медленнее: Кортэ, выбросив прожженный в нескольких местах коврик подальше, морщился от избытка жара, старательно уклонялся от потоков жидкого стекла, скалился – и не покидал невыносимой жары. Змей теперь вился у самых его рук, не только расплавляя песок в стекло, но и придавая ему форму правильного шара. Порой сын тумана гладил золотую чешую, обжигался, взрыкивал от боли – но не унимался.

– Огонь святой долины, это величайшее чудо Башни, снисходит в наш мир лишь раз в год. Он не обжигает людей, – заинтересованно отметил патор, опираясь на подлокотник кресла королевы. Он склонился и шепотом добавил в самое ухо: – Признаюсь вам за неимением рядом духовника: я едва сдерживаю себя, я желаю подойти и дотронуться до этого существа, я тешу себя самоуверенной надеждой, что жар пощадит меня, если творить молитву Мастеру.

– Отпустила вам грех, – поморщилась королева, – но увы, сама сижу, как на гвоздях. Вдруг вблизи еще занятнее?

Факундо сокрушенно покачал головой, свершил знак замкового камня – и размеренным шагом двинулся в сторону чуда. Сэрвэды немедленно подали коня.

– Они создают захоронение для Абу, – шепотом выдохнула Адела.

– Стал бы рыжий еще для кого-то лезть из кожи. Все его друзья отпетые грешники, – согласилась королева, прикидывая, есть ли у Кортэ на теле хоть клок целой кожи теперь, когда он находится в окружении ожившего пламени.

Аше заметила патора и побежала к нему, вцепилась в узду коня. Аше часто мотала головой с полурасплетенными косичками, выкрикивала запреты и не подпускала к скале, куда теперь не ходили люди, лишь бросая песок издали. По склону песок сыпался и тек к стенам, едва огненный змей выныривал из влажной, исходящей паром кучи – и навивал жидкое стекло на свое призрачное тело.

Кортэ наконец-то покинул гробницу, постоял у её стены, закинув голову и принимая потоки дождя, как благословение и лучшее лекарство. Оллэ, сторонясь пышущей жаром стены, добрался до патора, подставил плечо и повел, а вернее потащил его на себе прочь. Скоро к ним присоединился и Кортэ. Все вместе они долго спорили, Черный принц молчал рядом, тяжело дышал, вытирал пот и – по лицу видно – наслаждался причастностью к чуду и возможностью быть в одном деле с двумя сильными и загадочными существами, Кортэ и Оллэ. С тремя: как истинный туранец, принц не забывал кланяться Аше и выказывать ей внимание, пусть в своей грубоватой манере, толкая в бок и пробуя отобрать копье – то есть напрашиваясь в оруженосцы…

К немалому удивлению королевы, патор отспорил свое, кивнул, сбросил плащ и вместе с Кортэ пошел обратно к стене, уже изрядно подостывшей в потоках ливня.

Снова люди стали таскать песок и трамбовать его. Оллэ советовался с южанами, прорисовывал руками контур купола. Кивал, снова что-то спрашивал.

– Иди, он все же твой брат, – разрешила королева, хотя Адела не посмела просить. – Я так понимаю, скоро закончат. Попрощаться позже станет невозможно.

Тело Абу как раз теперь доставили на носилках, застланных белой тканью. Усадили в должную позу… Адела едва успела добраться на уступ и постоять рядом, глядя в мертвое лицо брата, пока Кортэ выслушивал указания, кивал и запоминал, уточнял и снова кивал.

И снова змей вился в расплавленном песке стен, и жар вынуждал людей отступить. Только патор упрямо оставался на месте, да Оллэ стоял рядом, окутывая себя и спутника вихрем ледяного ветра. Патор широкими жестами намечал узор, змей скользил, вплавлял замысел в недра стены. Когда высший служитель Эндэры и Тагезы потерял сознание, сын шторма подхватил его и унес подальше от чудовищного жара, передал на попечение сэрвэдов.

Кортэ последний раз кивнул, подхватил тело Абу и понес в гробницу, усадил правильно и выбрался из невыносимой жары.

Начали заделывать проем двери. Королева еще немного посмотрела издали, скучая без должной свиты. Приказала подать карету и поднялась на холм, принюхиваясь к прокаленной жаре. Воздух был плотным и влажным, оттого жара казалась вдвойне невыносимой. Адела, всхлипывая, съежилась в уголке кареты, герцог сел рядом с женой, беспомощно вздыхая и гладя её по голове.

В недрах слоистой, частично прозрачной и потому выглядящей загадочно и объемно стены гробницы, королева заметила след узора, созданного трудами патора: кровлю намерений, знак, единый для двух верований, пусть и с несколько разным внутренним смыслом.

Последние работы завершились, огненный змей сгинул, чуть погодя унялся ливень. Оллэ, утомленный до крайности и заметно осунувшийся, подошел к карете и поклонился.

– Мне пора, ваше величество. Я проиграл битву, не сохранил ученика и не оказал вам помощи, когда она была особенно важна. Примите мои извинения, я стар и едва ли снова спущусь с гор в населенные долины. Там… – он поморщился и сглотнул. – Там дышится легче. Прощайте.

Отвернуться и удалиться сыну шторма помешал шлепок по спине, едва не сваливший его с ног. Кортэ выглядел много хуже, чем утром – если такое вообще возможно. Королева невольно поежилась и плотнее закуталась в шаль, ужасаясь зрелищу сплошных язв и волдырей, шрамов и кровоподтеков. Было совершенно неясно, почему упрямец еще на ногах и каким чудом он жив, сохраняет сознание, сожженное болью…

– Точно, мы отбываем на остров Отца ветров, – прохрипел Кортэ, повиснув на плече Оллэ. – Там вдоволь воды, свежего воздуха и прохлады. Туда уходит в ночь Энрике, он выжил и это для всех – хорошо! Иларио тоже с нами, он выжил и это для него – адски плохо!

– Вы, граф, стали склонны к простым речам, полагаю, таково влияние жены на вас, – Изабелла разрешила себе улыбку. – Позволите предложить вам карету?

– Как же, позволю. Буду благодарен.

– Пустое, – королева отказалась от мелочного торга. – Дон Оллэ, вы отбываете все вместе? Тогда лучше заложить две кареты.

– Я сам по себе.

Оллэ попробовал усадить сына тумана наземь и вывернуться из-под его руки, вцепившейся намертво в ткань рубахи. Не получилось, старший нэрриха страдальчески скривился, сел рядом и, не глядя на упрямца, буркнул:

– Что еще?

Кортэ прокашлялся, выхлебал кувшин воды, вовремя принесенный Аше. Вылил остатки на голову и зажмурился, позволяя жене бережно, едва касаясь, наносить целебную мазь. Сам он перехватил руку Оллэ, сжал запястье крепче прежнего, и заговорил тихо, но внятно.

– Ты не упирайся, я все решил. Пойдешь со мной. Ты впал в отчаяние, это так. Можешь лгать кому угодно, но не мне. Отчаяние лишает нэрриха всего, делая долгую жизнь проклятием. Но я, великий и несравненный сын тумана, – Кортэ горько усмехнулся, уловив в сказанном тон Абу, перенятый и невольно использованный. Помолчав и сглотнув комок горечи, Кортэ продолжил серьезно и строго: – Я предлагаю тебе стать моим учеником. Я не умею драться, как ты. Я не понимаю ни черта в травах и лечении. Я знаю об истории мира только то, что случайно подслушал с чужих слов. Пусть. Но я умею радоваться и не волоку на хребтине камень старой вины. И не позволю тебе таскать подобный. Ненавижу святош, худосочных праведников и постно кающихся бездельников. Ну что, будешь носить вместо камня мой мешок и называть меня наитуманнейшим графом де Маара?

Эпилог. У самого края

В яркий полдень, когда лепестки цветов лоснятся шелком, раздарив ветру и солнцу все до единой жемчужины росы, над столицей прошумел юго-западный ветер. Смахнул в ладонь перламутр пыльцы, взвихрил рой бабочек и мотыльков, надул парусами шторы – и умчался азартной гончей, провожаемый птичьим свистом… На рынке ничего необычного не отметили, в гостериях не зародился даже слабый слушок, слуги во дворце немедленно поправили шторы. Вот разве патор заинтересованно приподнял бровь и долго смотрел в окно, позволяя себе отдых от разбора скучной почты – а затем поручил надежному человеку съездить в «Курчавый хмель» и глянуть, «как оно там». Потому он первым и узнал, что в указанном заведении намеки ветра поняли правильно и принялись поспешно выпроваживать гостей из дальнего зала, освобождать лучшие комнаты и закупать отборный ячмень, тот самый, что нравится вороному капризнику Сефе.

Вечером сэрвэды Башни встретили за городскими воротами гостей и смогли передать патору куда более точные сведения, полученные от них напрямую. Еще слуги с поклоном уточнили у гостей, в какое время будет удобно накрыть стол и где. Именно полученный ответ собрал в немыслимую рань перед рассветом, на балконе, выходящем в парк, пестрое общество: мучительно зевающую королевскую семью, патора, двух гостей-нэрриха и Аше.

Кортэ к лету успел отъесться до вполне здорового вида, хотя по-прежнему был на себя мало похож. Восстановив кожу и окрепнув, он смог расправить плечи, ширина которых не убавилась. Однако же сына тумана словно заново перекроили: тело обрело сухость и гибкость, их дополняла привычка замирать надолго в одном положении. Кортэ мог теперь сидеть часами, глядя в упор и не мигая… Но мало кто выдерживал и несколько мгновений под прямым гипнотическим взглядом. Еще более удивляло всех, кто знал прежнего Кортэ, его новообретенное равнодушие к напиткам. Вот и теперь: доверенные люди королевы расстарались и добыли тот самый сидр, из Вольмаро… но сын тумана даже не глянул на кувшин.

Зато Аше в роли графини смотрелась ровно так, как и следовало ожидать. Она сидела вплотную к боку мужа – босая, в расшитом золотом синем бархате. Покрой одежды был очень свободный, ничуть не сообразный с придворными понятиями о платье. В руке Аше держала новое короткое копье, украшенное неброско, серебряной насечкой и алмазами, вплавленными в основание лезвия невесть какими силами. Камни и насечка образовывали герб графства Маара.

– Мы долго беседовали, однако же не без пользы, – прикрыв веки, завершил рассказ Оллэ и передал патору бумаги, сопроводив жест вежливым поклоном. Усмехнувшись, он подвинул кубок, отхлебнул сидр и добавил: – Учитель советует мне побольше пить, разнообразно ругаться и крушить все, что попадется под руку. Собственно, я лишь передал слова туманнейшего графа, без подробностей, и маджестик отчего-то резко изменил решение. Чудо острова признано, наш Энрике – хранитель, и Гваделупе, благодарение Мастеру, не святая. Её пребывание в молитвенном экстазе признано доказательством чудодейственности дивного острова.

– Как толков мой ученик, – Кортэ повернулся к королеве, прекратив всматриваться в стену за затылком герцога Валериана, едва способного дышать под тяжелым взглядом. – Вот, учу его: если ты готов отдать все ради обретения чего-либо, платить едва ли придется. Упертость, упертость, еще сто раз она же – и камни сделаются мягки в твоих руках.

Изабелла позволила себе кивнуть – ей тоже нелегко давалась беседа с новым Кортэ… Взгляд королевы охотно переместился на его жену, Изабелла подарила Аше теплую улыбку. Маари как раз теперь хихикала и невнятно бормотала над колыбелькой новорожденной инфанты. Взгляд королевы задержался на личике малышки – обрел опору и отдых…

Даже для повелительницы Эндэры, привычной к самым разным гостям, был жутковат худощавый Кортэ, с его движениями – неправдоподобно гибкими, с его привычкой подставлять лицо востоку и замирать с трепещущими ноздрями в предвкушении рассвета. Татуировка змеиной чешуи на коже Кортэ лоснилась слишком уж естественно, радужные блики пробегали, обозначая морщинки улыбки у глаз. В зрачках светом близкого дня вспыхивал огонь – и выдержать взгляд рыжего нэрриха становилось невозможно.

– Дон Кортэ, дон Оллэ, что было причиной вашей настойчивости в выборе столь раннего времени трапезы? – уточнил король, спасая жену от внимания сына тумана и принимая на себя тяжесть его взгляда.

– Ноттэ переслал сообщение со своим ветром. Сказал, раннее время ему удобно, – повел плечами Кортэ.

– Вы не выпили ни глотка…

– Прежние страсти Кортэ стали пеплом, – отозвался Оллэ, поскольку сын тумана отвечать не собирался, снова уставясь на восток. Оллэ подвинул к себе кубок и отхлебнул большой глоток. – Сидр хорош… Но наш прежний Кортэ выгорел дотла, чтобы нынешний заново родился в мир, пророс. Его корни – Аше, его радость – Аше, его кровь и жизнь – ну, вы сами понимаете, что я скажу. К чему же ему сидр! Такие мелочи… И ладно бы лишь сидр! Когда Иларио все же решился сообщить о растрате в немыслимо короткий срок половины вверенного ему громадного состояния, наш рыжий златолюб не придушил злодея. Мирно спросил, был ли Абу согласен с расходами – и кивнул. А мы с Энрике ждали самое меньшее камнепада и извержения вкупе со взрывами и пожарами… Готовили убежище. Увы, скучный был день.

– Брат Иларио купил себе корону и заодно сан патора? – заподозрил Бертран Барсанский.

– Увы, нам всем не повезло отделаться столь дешево. Брат Иларио обзавелся надежнейшим планом избавления человечества от грехов и пороков, – тяжело вздохнул патор. Свершил знак стены. – Спаси нас Мастер от столь рьяных праведников. Брат покинул обитель, увел невесть куда людей самого странного толка, от бывших Зорких и до лавочников из золотого квартала. Я, не скрою, пригрозил ему отлучением от света истиной веры и закрытием врат Башни… Но тщетно. Он и прежде не умел слушать любые голоса, кроме своего же внутреннего. Кстати, где теперь пребывает сие исчадие фанатичной праведности?

– Гостит у Энрике, на острове. Молится о ниспослании твердой поддержки своему начинанию, – хмыкнул Кортэ, отвлекаясь от созерцания рассвета. Во взгляде вспыхнула бешеная искра. – Говнюк разозлил меня! Если б не Оллэ, я б ему выжег печёнки. Он, видите ли, отныне миролюбив. Он, кол ему в… Гм… Он затевает починку фундамента Башни. Он, чтоб ему пониже спины напекло, моим золотишком рассчитался за «раствор».

– Именует себя каменщиком, одним из многих, – подтвердил Оллэ, делая новый большой глоток. Он прищурился, отвернулся и позволил порыву ветра прочесать свои волосы… и поднялся из кресла. – Время указано точно.

Первый луч рассвета золотой иглой проколол полотно тумана, блеснул и спрятался – нырнул, свершив первый стежок узора дня. Кортэ вздохнул, потянулся и тоже шагнул в перилам. Он повел плечами, с хлопком уложил на перила ладони – правую и левую, чтобы стоять крепко, широко. Золотой блик снова проявился, блеснул ярче и шире. Аше сунулась под руку Кортэ, хихикая и толкая его локтем в ребра. Вот она рассмеялась громко, хлопнула себя по бедру – и указала копьем в облачную высь.

Королева спрятала зевок в складках веера, собралась было встать, но передумала, по вскинутым лицам отмечая: то, что стало причиной общего волнения, не так уж далеко и значит, вот-вот явится на балкон.

Ноттэ и прежде предпочитал захаживать в гости ночью или на рассвете, – знала Изабелла по опыту. Сын заката не уважал суету и сплетни, он возникал призраком, обсуждал важное и пропадал, оставаясь невидимкой для любых дозоров, даже для сплетен дворца. Вот и сейчас проберётся по крыше, зацепится за густые пряди вьющейся кудрями лозы – и вмиг спрыгнет на балкон.

– Клянусь седалищем мученика Хосе, – король ни с того, ни с сего припомнил одну из любимых присказок опального пса Эспады. Охнул и попятился, оградив себя знаком стены.

Оллэ сделал два шага назад, даже Кортэ качнулся от перил, улыбнулся, блеснув радужной складкой змеиной чешуи на висках. Королева начала подниматься из кресла – но сразу села вновь, обмахиваясь веером.

– Адела! Сделай мне успокоительного, и покрепче, – велела она, рассматривая гостя и щелкая пальцами. – Патор, это по вашей части. Мы видим то, что видим? Или нам зажмуриться и отвернуться от ереси? Боже, как мудро было назначить разговор на время крепчайшего сна придворных!

– Скоро пропадут, не тревожьтесь, – прошелестел вплетенный в ветер голос Ноттэ, знакомый и почти не изменившийся. Новый гость рассмеялся и добавил: – Можете отнести исчезновение к заслугам нашего достойного патора. Факундо, как я рад видеть именно вас в столь высоком сане и вдобавок – в добром здравии.

Сын заката, одетый в светлую рубаху и узкие штаны до колена, присел на перила, помогая себе кончиками пальцев держать равновесие и постепенно складывая крылья – длинные, жемчужно-серые с белой изнанкой, формой напоминающие те, какие бывают у крупных чаек. Постепенно ветер, поднятый их движением, иссяк. Ноттэ повел плечами, встряхнулся – и крылья стали медленно, словно бы нехотя, пропадать.

– Зоэ удивительная плясунья, выволокла меня сюда, хотя время мое иссякло, – отметил Ноттэ, спрыгивая с перил. – Весьма странно опять пребывать в теле, но я стараюсь вспомнить то, что следует.

– Нот! – голос Кортэ сошел в хриплый шепот, сын тумана рванулся вперед и сгреб гостя в охапку, то ли удушая, то ли обнимая. – Вот черт, и вправду, настоящий ты. Дыши, и не вздумай пропадать!

– Учитель, – Ноттэ осторожно высвободился и шагнул к Оллэ. Чуть кивнул, скользнул к креслу и неуверенно, опираясь на подлокотники, сел. – Так… я справился.

– Однако же вы снова явились, удивляя меня, – признала королева. – Что это было – ну, слегка похожее на крылья?

– Зоэ вернула меня, – повторил Ноттэ, рассеянно озираясь. – Все вроде бы знакомо… Жизнь весьма хороша, она для нас – почти то же, что для вас, людей, детство. Это невозможно забыть, это ярче самоцветов и драгоценнее власти, столь важных взрослым, это всегда с тобой… и невозвратно, как сорвавшееся с губ слово. Но, пока живет в мире Зоэ, я буду гостить тут, даже и взрослый.

– Взрослый – кто? – сварливо уточнила королева.

– Ветер, – улыбнулся Ноттэ. – Ах, ваше величество, теперь я отчетливо вспоминаю свою любимую игру в вопросы и ответы. Мне казалось, что вопросы и ответы – ворох криво разорванных листков. Что у меня копятся их половинки, и если я смогу подобрать к каждой пару, точно совмещая узор разрыва, то явится понимание. Я искал правду. Позже поумнел, как мне казалось, и вздумал выслеживать в путанице изгибов смысла – истину…

Ноттэ откинулся в кресле, наконец-то найдя удобную для себя позу. От крыльев не осталось и следа. Ноттэ недоуменно осмотрел стол, кубки, блюда с пищей, осторожно потянулся и тронул цветок в маленькой вазе. Снова откинулся в кресле, длинными пальцами оплел подлокотники.

– Ждешь вопроса о разнице между правдой и истиной, – заподозрил Кортэ, занимая соседнее кресло. – Я сам-то до такого б не додумался.

– Тебе такое – зачем? – Ноттэ насмешливо повел бровью. – Правда проста и фальшива, потому что во всяком «да» есть тень «нет» и очень много цветных мазков прочего, неучтенного простотой. Истина безмерно сложна, и потому не менее фальшива, она отрицает любые ответы, поскольку вмещает слишком многое. Но, следуя по тропе разума, мы задаем вопросы и пробуем подобрать к ним ответы, как ключи к сундуку. Оллэ дал мне много, и я в какой-то момент осознал, что вокруг сундука есть целый мир! Что именно он – сокровище, и куда большее, чем всякий ответ. Еще я понял, что, слившись с миром, не утрачу себя, не буду разбит в осколки беспамятства, если, – Ноттэ хитро подмигнул, – сосуд наполнен должным содержимым.

Кортэ расхохотался в полный голос, багровея радостью, как жаром: он помнил слова старого волка Убальдо и счел сказанное приветом от того, кого не надеялся уже услышать или встретить. Отдышавшись, сын тумана приготовил вопрос – и махнул рукой, отказываясь от намерения облекать его в слова.

– Ко всем толковым ответам есть вопросы, – шепнул Ноттэ. – Их много, узор мира богат, мы рассматриваем его и выбираем те ответы, какие нам годны. Так они становятся и правдой, и даже иногда истиной. – Ноттэ улыбнулся королеве. – Я здесь, поскольку согласился передать привет от Зоэ, она переживает за вас. Подозреваю, высочайший титул не избавляет вас от мысленного причисления к семье моей неугомонной плясуньи. Да, я должен сообщить: она просит вас о даровании позволения на её брак с доном Эппе. Вот уж истина без изъяна, я здесь, чтобы передать именно эту просьбу.

– Если я вдруг и не дозволю, она все равно вцепится в пса, как голодная блоха, – хмыкнула королева, пряча за веером торжествующую улыбку. – Но ладно же, при таком посланце отчего бы и не отменить приказ о казни злодея. Мы его прощаем, если король не возразит.

– Мы признаем недоразумением тот указ, – поморщился Бертран, с долей опаски всматриваясь в воздух за спиной Ноттэ, норовя и в тоже время опасаясь разобрать в пустоте контур крыльев. – Что вы намерены возвестить? Подобные гости не приходят… гм… не прибывают без повода.

– Вы меня с кем-то путаете, – старательно удивился Ноттэ. – Я не вестник, я ветер. Мой мир взрослости лежит вне вашего. Грань тонка, однако же прочна. Пока она пребывает в должном состоянии, все благополучно, мы сосуществуем, как воздух и вода, смыкающиеся на поверхности. И я, нет смысла таить это, постараюсь, чтобы штормы не поднимали волн, губительных для живого в вашем мире. Единственное существо, кому я могу и даже должен передать весть, – Ноттэ встал и поклонился Аше, – ты. Люди удивительные создания, в вас соединено разрушение и созидание, сила всех стихий. Люди могут безмерно много и не желают верить в свой дар, выбирая слишком малые цели. Только маари знают свою силу и не сомневаются в том, что прочие ловко обозвали «невозможным»…

– Наш грех прощён? – Аше поклонилась гостю, упала на колени и оттолкнула в сторону копье. – Тот, древний, он лишил нас внимания детей ветра, убил девять из десяти ветвей посвященных. Мы спрашивали, мы ждали прощения, но ветры за краем молчали.

– Неверный вопрос, нет к нему ответа, – покачал головой Ноттэ, с интересом наблюдая, как рыжий нэрриха сгребает жену и сажает себе на колени, запрещая кланяться, просить и огорчаться. – Когда-то жил человек, он верил в силы нэрриха, а не в свои. Он болел, с прядью раха к нему пришло исцеление. Так и я однажды вылечил дона Вико де Льера. Но капитан вернул мой дар, а тот человек оказался жаден и пожелал большего. Он создал печати сабха и долго оттачивал копье коварства, как сказали бы маари. Он назвал себя королем королей и поработил детей ветра. Он велел именовать себя нэрриха, и ему поверили: те, кто знал правду, умерли по его приказу, а прочих в свой срок забрала старость. Он жил, питаясь силой детей ветра, он завоевывал земли и искал путь к краю, готовый бросить вызов взрослым ветрам и всему мирозданию. Он забыл, как мал мир в бесконечности единого… И как уязвим.

Ноттэ помолчал, присматриваясь к Кортэ. Осторожно присел на перила, улыбнулся… Сын тумана тоже улыбнулся дню, сыто прищурился, глядя на солнышко и вбирая золото рассвета.

Утро прогревало воздух и делало чуть заторможенного, склонного подолгу сосредоточенно смотреть в одну точку Кортэ – привычным рыжим непоседой, кипящим азартом действия.

– Давай дальше, – поторопил Кортэ, скалясь в широкой улыбке.

– Тот король искал маари, желая выйти на край мира и раздвинуть границы владений. Посвященная обещала исполнить запрошенное, но сделала всё по-своему. Король на время разделил печати сабха меж доверенными людьми, опасаясь оставлять все их у кого-то одного. Король ушел в пустыню. Посвященная открыла ему тропу за край и там начала большую охоту на короля, – Ноттэ покосился на копье маари, на Кортэ, плетущего из волос жены косичку и получающего от простого занятия немалое удовольствие.

В три шага Ноттэ добрался до кресла и снова устроился в нем, напряженно цепляясь за подлокотники… Со стороны казалось, что тонкий и почти прозрачный нэрриха боится взлететь и цепляется за кресло, как за ветку. Вот он вздохнул, заставил себя расслабить пальцы. И продолжил рассказ ровным, мягким тоном.

– Ближний раб того короля, урожденный нэрриха, тоже был слаб и жаден. Он не смог сравниться с тобой, сын тумана, ни упрямством, ни великодушием. Он не вынес из-за края женщину, которая отвоевала для него свободу. Возможно, он был труслив… или разучился верить в себя, прожив среди людей слишком долго.

Ноттэ выскользнул из кресла, неловко взмахнул руками, едва справляясь с поведением тела. Опустился на колени и осторожно погладил Аше по запястью, кланяясь ей.

– Дети ветра виноваты перед твоим народом. Вскрытие печатей сабха подарило свободу рабам короля, и те упивались местью, гибли и рушили древние устои сосуществования, налаженные между нэрриха и людьми. Многое было утрачено, горы рассыпались и реки высыхали, народы ушли с привычных земель, ставших пустыней. Но мир пережил бурю. Все забылось… пока не настало время новых перемен. Оллэ помог мне повзрослеть и дал повод шагнуть за край, Зоэ научила, как не утратить связь с миром, а Кортэ вернул вам старый долг, когда вынес тебя из небытия. К тому же он обременил меня обязанностью проводника, потребовав доставить обратно в мир малыша Альбу. И вот я здесь… Я исправлю старую ошибку. Маари опять будут дышать у края без ущерба для себя. Юноши племени станут охотиться в нездешних краях, чтобы подарить невестам перья радужных птиц и нарисовать на тростниковых хижинах и дурно обожженной глине кувшинов – лиловое небо миров, неведомых более никому, танец летающих змеев или десять лун, бегущих хороводом. Вы снова сделаетесь миражем, а пройти в ваши селения сможет лишь тот, кто получит приглашение от огненного колдуна.

– Хорошо, – обрадовалась Аше, хлопнула гостя по плечу. Рассмеялась и стукнула сильнее. – Совсем хорошо!

– Не хорошо, – уперлась Изабелла. – Маара аж с самой зимы наша провинция, и я желаю посещать её по своей прихоти в любой день, я королева.

– Женщина-вождь не носит копьё, но отдает приказы сильным! Кто запретит ей ходить, где она желает? – удивилась Аше.

Ноттэ кивнул, прошёл к краю балкона, осторожно трогая спинки кресел и ступая несколько неуверенно. Патор первым понял, что гость вот-вот исчезнет, полагая разговор завершенным, а ложные и лишние вопросы – недостойными ответов.

– Погодите, а как же плаванье на запад, новые земли? – быстро перечислил он.

– Дон Эппе просил передать, что корабли возвращаются и войдут в порт Парады в полдень третьего дня от нынешнего. Да, я не ошибся, – Ноттэ обернулся и сел на перила, кивнул королеве, хотя она не задала вопроса. – Дон Эппе управляет кораблями, а вернее усталыми людьми на борту. Он и Бэто… Дон Вико де Льера по-прежнему за морем и строит порт, брат Тэо тоже остался на том берегу и старательно вытесывает фундамент Башни. Он пугающе усерден, уважение местного населения к нему растет куда скорее, нежели того желали бы местные власти… Впереди трудные времена больших возможностей и обильной крови, проливаемой во имя самых ложных на свете вопросов, не достойных и одной слезинки, к тому же безответных. Но вы – люди, это ваш способ жить. Помнится, мне он тоже нравился.

Крылья с шелестом развернулись, сперва полупрозрачные, а затем настоящие, плотные и яркие, отражающие розовый свет утра.

– Не могу не спросить, – решил патор, быстро сотворив знак замкового камня и тем ободрив себя. – Все же, если есть ответы ко всем вопросам, то вы… ангел?

– Выгляжу весьма похоже, – с заметным ехидством отметил Ноттэ, шевельнул крыльями и разбудил ветерок. – Но делами людей ведают те, кто вам много ближе. Вы когда-то избрали для них облик, сочтенный выгодным и загадочным: подобные мне по эту сторону от края миров оказываются редко и смотрятся… внушительно. К тому же ваше оружие мало впечатляет нас, любое. Я не отвечаю за дела людей. Я занимаюсь целостностью края и простором вне его, посему скорее всего правдивый ответ таков: нет, я не ангел. Но, если поверхностно взглянуть на ситуацию и учесть крайности… То для Кортэ, застрявшего на грани меж горением и дыханием, правдив был бы нелепейший вопрос: уж не черт ли он? Кстати о Чёрте, – Ноттэ шире раскрыл крылья, – коня я дарю сестре Абу. Так решил её брат.

Перья взблеснули позолотой, ветер подхватил крылатого – и унес ввысь.

Кортэ рассмеялся, утирая слезинки косичкой, сплетенной из волос Аше.

– Вы слышали? – шумел он, едва отдышавшись и снова принимаясь хохотать. – Сперва этот мудрюк проел нам мозги правдой и истиной, затем назвал вопросы так, как назвал, и ответил на них так, что выщипать из сказанного нельзя ни единого пера смысла! Вцепиться-то толком не во что… И ведь какой дури наплел? Все для отвода глаз, только-то! Яснее ясного, малышка Зоэ его прижала как следует, и мы еще много раз побеседуем на тему правды, истины и прочих глупостей.

– Моя куколка возвращается, и плясала она весьма удачно, – согласно улыбнулась королева.

…А Зоэ дремала в каюте, слушая звон и шелест волн. Сквозь сонный их перебор различала далекий берег, маленькую девочку с темными грустными глазами, жмущуюся к руке Альбы. Видела она и названого брата… Альба сидел на сухой коряге у озерного берега. Сын зари напевал песенку и старательно выстругивал из цельного дерева гриф для виуэлы.

Чтобы ни твердил Ноттэ о предрассудках и суевериях, о случайности своего крылатого облика по эту сторону от края миров, о глупости моряков, шепчущих при одном его появлении молитвы и норовящих упасть на колени и покаяться в грехах – пусть говорит.

Зоэ поняла без слов: у той девочки теперь есть хранитель. Альба уж конечно гораздо надежнее, чем нарисованные на сводах храмов ангелы с отрешенно-спокойными лицами и иногда даже с окровавленным мечами, будто им неймется покарать грешников.

Еще Зоэ знала: Альба более не станет оберегать её спину. С болью, но Зоэ приняла необходимость отпустить брата в большой мир, не звать его всякий день… и не требовать к себе внимания. Ведь она уже взрослая.

И – разве можно удержать ветер?

Разве честно удерживать его, желая весь оставить для себя одной?

Примечания

Меры длины. Лига – примерно соответствует 3 километрам. Канна – близка к 2 метрам.

Башня – основа устройства религии Эндэры и её северных соседей. С точки зрения догм и воззрений башней именуется путь духовного самосовершенствования, где каждое благое дело – вытесанная трудами ступень. Визуально башня изображается либо как строение, либо как винтовая лестница (чаще второе). Как религиозная организация Башня строго иерархична, первое лицо веры – маджестик, его интересы представляют паторы и препаторы. Помимо храмового служения существуют и стабильные общины разной степени замкнутости. Они могут быть мирными, нацеленными на толкование священных текстов, их сбережение и распространение, или же воинственными, утверждающими веру «огнем и мечом».

Нэрриха – дети ветра, так их называют люди. Существа, которые приходят в мир уже во взрослом теле и живут очень долго по меркам людей, в среднем 5—7 веков. Все дети ветра знают свой родной ветер и по мере роста опыта все полнее с ним взаимодействуют. Их способности также нарастают с накоплением опыта, причем скачкообразно, в каждом круге опыта проявляются новые дары. Основой жизни нэрриха является «раха» – прядь ветра. Точного понимания сути раха у людей нет. Нэрриха имеют привычку брать прозвище, повзрослев. Так, Ноттэ, сын юго-западного ветра – «сын заката», Кортэ, сын северо-западного ветра – «сын тумана», Оллэ, сын западного ветра – «сын шторма».

Немного о географии.

Эндэра – страна на юго-западе известного мира, омываемая с запада океаном и с юга – проливом-морем, разделяющим её и берег эмирата на юге – Риаффы. С востока страна ограничена горной цепью, с севера тоже, по перевалам проходит граница с Туранией.

Тагеза – «близкородственный» сосед Эндэры, занимающий северо-западную часть того же полуострова. Располагает сильным флотом и плотно общается с островным Галатором.

Галатор – островное государство к северо-западу от Эндэры. Еще севернее – Уркеза и далее богатая и крупная Армара.

Вольмаро – небольшая горная долина у границ Эндэры на севере. Интересна как опорный пункт в горах у перевалов.

Алькем – последний на просторах полуострова, вмещающего Эндэру, Вольмаро и Тагезу эмират некогда великой страны последователей веры в пустынные маяки света. К югу от пролива располагается страна с единой для него верой – Риаффа.

Семь дочерей хозяина огня[1]

Старшая дочь

Сын эмира загнал последнего из взятых в путь скакуна, третьего и любимого. Пена еще капала с губ, точеные ноги бессмысленно вздрагивали, конь хрипел на боку – пытался вынести своего седока из гибельных песков, оставаясь верным ему и по смерти… Мирза последний раз произнес вслух имя рыжего, вскрыл ножом вену на его шее и выхлебал остатки жизни, тепла и верности. Он знал: кони созданы для бега. Еще мирза знал, что только один из сыновей эмира сам однажды назовется новым эмиром.

Дальше мирза шел налегке. Сердце пустыни подобно совершенному алмазу, оно не содержит слабости и не приобретает царапин, соприкоснувшись с грубостью жизни и смерти.

– Я уважал одного мирзу, и ради него выслушаю тебя, пусть вы и не братья. Но память греет мою душу, – лениво сообщил повелитель огня, заметив мирзу на гребне бархана.

– Одолел я пустыню смертную во имя великой любви. Огнедержец, о светоч во мраке, дозволь мне, ничтожному, беречь сокровище души, ибо взлелеял я самовольно мечту, сжигающую меня с того дня, как узнал я имя несравненной, – прохрипел сын эмира.

– Ты перепутал сухость и жжение с живым огнем. Совсем пустая голова, – поморщился человек с волосами, более рыжими, чем грива погибшего коня.

– Мир снизойдет на степи и море, стоит солнцеподобной ступить в земли мои. Клянусь всеми…

– Ага, дерьмо высохнет, мухи передохнут… К тому же земли пока что принадлежат твоему папаше, – хмыкнул повелитель огня, ковыряя обломком ветки в зубах. – Оно того стоит?

Меднокожая дочь повелителя вышла из хижины, посмотрела на мирзу, поправила золотое облако волос, улыбнулась и кивнула.

***

Слабым мир крут, жадным мир пуст, трусливым мир темен, ищущим он – мал, стены его тесны. Край всюду найдется, когда рвешься вовне, исступленно ударяясь оземь и проверяя, что упрямее – камень или человек? Что сокровеннее и честнее – быль или сказка?

Невозможное от возможного отделяет наша привычка называть одно так, и другое – иначе. Вырви язык, чтобы унять его ложь, выколи глаза, их вина не меньше. Нет стен и нет тесноты, есть лишь край. Стену же мы строим сами, возводя из безмерных страхов.

Семь знаков оставлю у края миров, семь, как дней в неделимом, как нот в неразрывном… Я вырежу знаки сталью, отсыплю солью, окроплю водою, брошу семя травы таал и кровью вскормлю его. Слово изначальное прижму к зубам, прокачу по языку, приласкаю губами, – выпущу в полет.

Дорога далека, не для людей она, и не пройти по ней живому, а мертвым она не надобна… путь избирает нас, но готовы ли мы сделать хотя бы первый шаг? Прочнейшие узы связывают нас с привычным, но тончайшая паутинка дивного тянется вовне. Я нащупал её, единственную нить. Я – иду.

Край хрустит, рвется и пропускает.

Птица обнимает лиловое солнце, вспарывает бирюзовыми когтями закат, пронзает дугою клюва тело его и пьет жар умирающего дня. Шея её легка, сталь оборвет хрупкий танец крыльев быстрее, чем вздох вгонит в межреберье обжигающий восторг… Сталь сокрушительна и холодна, она льнет к безразличной руке.

Путь мой далек, я зачерпну лиловость долгим взглядом, напою душу, но сталь я запру бессильно томиться в ножнах. Пусть танцует золотая птица, я вдохну её красоту, я не задержусь, паутина тонка, я иду…

Вторая дочь

Сорок красных верблюдов привел купец, сияющий среди подобных ему ремеслом, как полная луна – рядом с жалкими восковыми огарками. Повелитель огня зевнул, смежил веки и задремал под величайшим деревом края песков. Он пребывал в благодатной тени, он излучал свет, пляшущий рыжими бликами на древесной шкуре.

Гончар терпеливо ждал пробуждения, сидя рядом с огнеголовым и заранее устроив кувшины и чаши на месте обжига.

– Мечта владеть цветком пустынь гнала меня и лишала сна, – осторожно шепнул гость.

– Мечта не требует владения, лишь брюхо жаждет лопнуть в истоме обжорства, – сонно пробормотал хозяин, щелчком пальцев затеплил огонь на красных камнях, проследил, чтобы пламя ровно укутывало глину, румяня её. – В словах твоих не заметно живого огня, но кто я такой, чтобы учить иных разводить костры? Оно того стоит?

От колодца поднялась по тропе, неся на голове кувшин, дочь повелителя огня, и были её волосы чернее сажи, и вспыхивали они искрами ночного пожара. Девушка внимательно осмотрела красные спины верблюдов, и закат обозначил рыжими бликами её интерес.

***

Я подставил ладонь, и золотая птица пролила кровь заката мне в горсть. Холодный закат, чужой. Бирюзовый коготь царапнул кожу, и я отдал каплю жизни здешнему песку. Еще я подарил птице сталь в ножнах, не выпуская хищный оскал наружу. Пусть знает жажду безразличного металла, дольше проживет. Нить натянута, пора. Цепочка отпечатков моих босых ног украшает берег, как ожерелье, тягуче-медовое море заполняет их, и каждый следующий пятипалый сосуд мельче предыдущего, я ухожу. Птица обнимает зеленую первую луну своей многоцветной ночи, звонко смеется мне вслед – иди, легконогий. Догоняет и дарит перо. Я сохраню жажду закатного танца, и так я дальше пройду…

Край рвется с треском и пропускает туда, не ведаю – куда. Взгляд синей ночи налегает на плечи мои. В нем покой мешается с высокомерием, в нем мысль перетерта с горькими запахами травы и льдинками лунного света. Паутина моя не висит на ветвях здешнего волокнистого, чуткого леса, и я иду дальше, подарив синему взгляду слово изначальное. Что он дал мне в ответ и дал ли хоть что? Мы люди, и мы – глухи, откуда нам знать ответ к такому редкому вопросу?

Третья дочь

Всю долину под великим древом заполнил цветами властитель севера. Лютни и арфы пели, сам он молчал, одаривая избранницу лишь взглядом. Не посмел пришлый обернуться и направить взор к повелителю пустыни. Его, коварнейшего и хитрейшего, опасались называть вслух нечистым, хотя шепотом передавали: он обольщает души даже в молчании, одним лишь взором огненным… Не зря пустыня нанесена на все карты мира лишь символом огня, короной с тремя дрожащими зубцами…

– Ты изуродовал и обокрал весну, – поморщился огнеголовый, придирчиво изучая копье темной стали и бережно вправляя в основание лезвия крупный алмаз. Металл под пальцами бурел, алел, плавился до нестерпимой белизны и тёк, принимая нужную форму. – Нет огня в твоей щедрости за чужой счет. Оно того стоит?

Одна из пяти непросватанных дочерей повелителя огня выбрала вялый цветок из груды таких же умирающих во имя её красоты – и заложила за ухо. Желтый глаз весны в сиреневых ресницах лепестков очень шел к её волосам цвета древесной коры.

***

Тьма за краем не обрела ни веса, ни звука, ни дыхания. Она сухо струилась песком, она терлась игривой кошкой по коже, она рвала тело когтями ледяного ничто и искушала душу жутью своего бытия вне бытия…

Я не мог ничего подарить ей, погребенный в сыпучее, проницающее меня ничто. И она взяла сама, разрезав тончайшую нить дивную. Моя путеводная паутинка зазвенела, вздохнула, лопнула возле плеча, отнимая право вернуться и сам обратный путь. Не жаль, там я был, позади простерлось привычное, но нет в нем единственного незаменимого…

Средняя дочь

Шаман пришел к хижине, уложил на красные камни три ровных обломка железного дерева и поклонился.

– Дыхание великого огня должно пребывать с народом песков и края, – попросил он. – Я научу её звучанию истинных слов и сокровенному письму, я передам ей копье, допущу на большую охоту.

– Долг перед племенем сродни огню, – задумался рыжеволосый, рассматривая редкостные дрова и движением брови обращая их в пепел. – Ты хотя бы попытался… Но и ты вступил в торг со мною, не обратившись к дочери напрямую. Страх убивает огонь, даже если страх – отражение почтения, а не трусости или лжи… Оно того стоит?

Сидящая ближе всех к повелителю девушка – старшая из четырех оставшихся – похожая на отца цветом кожи и тоном волос, тряхнула головой, убежала в хижину и вернулась с коротким копьем, тем самым, содержащим у основания лезвия алмаз.

– Я ушла бы завтра сама, – расхохоталась она. – Большая охота, да!

– Ты желаешь греться, но не дарить тепло, – грустно отметил рыжеволосый, сгреб пепел в горсть и развеял по ветру. – Пусть так… дыхание пламени пребудет с народом края. Пока оно – лишь пепел, но пламя неистребимо, мне ли не знать?

***

Край треснул нехотя, затем провалился и сгинул. Я не знаю льда, не видел севера… Но чутье вещает: так и должен звучать лед. Темная пустота ссыпалась со спины мурашками боли. Мир лег во все стороны слепящий, невыносимый. Синее солнце выжигало кожу и плавило разум, облизывало огненным жаром левое плечо. Хоровод сумасшедших лун мчался, играя огнями и бликами, творя непрестанный обман, жестокую пытку для взгляда…

Ни травинки, ни дерева, настоящее сердце пустыни. Холод сух и жесток, равно как и наша – из полузабытого родного мне мира – жара…

За спиной шакальим лаем зашелся голос ледяных песков. Я отодрал примерзшие стопы – с кожей, с мясом – и побежал, слыша стаю призраков за спиной. Они визжали, клацали когтями и слизывали кровь со льда. Кровь, вплетающую всякого живого в бытие мира, где она пролита. Но нить моя не принадлежит здешним холодным равнинам. Я отдал ледяному краю всю соль, до крошки.

Призраки восторженно взвыли, теперь они обжигали спину дыханием, и я отбивался коротким копьем, не оборачиваясь. Тот, кто идет по нити дивной, следует ей и только ей…

Призраки нагоняли, один поравнялся, теперь знаю: он подобен льву – столь же прекрасный и могучий, достойный быть дичью большой охоты… как и я, человек. Мы мчались, еще не проверив, кто из нас отстоит право охотника. Он лязгнул когтями и распахнул радужные крылья, до поры прижатые к бокам. Он рванулся вперед и вверх, готовя к удару все шесть лап – я упал, вьюном утек сквозь заросли когтей и зубов, я перечеркнул снежный пух брюха стальным копьем.

Он рухнул крошевом обломков, мокрым комом плоти, журчанием голубой озерной влаги, пахнущей весной.

Край уже трещал и стонал, но я успел выдрать из этого вороха серебро клыка. Славная охота. Прекрасный враг. Памятный, да.

Пятая дочь

Дочь повелителя огня, подобная черной упругой ветке, разогнулась из-под полога хижины. Прошла, крадучись, к отцу. Села у красных камней и гордо тряхнула мраком волос.

– Я похожа на мать, – заверила она себя и мир. – Почему я должна ждать? Почему должна соглашаться? Сама возьму то, что выберу. Сама выберу то, что возьму! Прощай.

– Плохо не знать цель похода до его начала, – вздохнул повелитель огня. – Но поход твой, тебе и решать. В огне я вижу много дыма и мало жара, зависть чадит… Но – иди. Посмотрим, очистит мир тебя или же ты опалишь его.

– Дай мне силу огня, – приказала девушка.

– Как можно дать то, что есть от рождения в каждом? Только ты сама способна взять или отказаться, все в народе песка знают истину. Иди.

Черной молнией взвилась уязвленная ответом дочь, выхватила копье, описала в воздухе сверкающий круг и ударила красный камень. Безупречное лезвие зазвенело смехом, запело. Искры брызнули и угасли, оставив от гнева лишь запах паленого и широкую язву трещины.

– Отец, ты жесток, – тяжело дыша, укорила девушка. – Младшая пожелала огня – и ты дал ей, почему же я…

– Она обманула себя и меня, – тихо и грустно молвил рыжеволосый, погладил трещину в камне, вскипевшую алой пеной и затянувшуюся. – Ты знаешь, какова расплата. Людям непосилен дар, пока не вызрела до взрослости их душа. Иди и взрослей.

***

Спина вмерзла в лед, пришлось ворочаться и вытягивать, выламывать себя из края – туда, куда вела дивная нить, все дальше, вперед. Под ногами ощущалось ровное и упругое, подобное глади вод и столь же ласковое. Целительное для израненных стоп…

Во всю ширь окрест укладывался туман, подобный пуху бережно подготовленного гнезда. Свет сеялся из воздуха, отовсюду, лишая очередной не нужный мне мир теней и бликов. С каждым шагом приближалось то, что высилось впереди. Стена? Но преград нет для идущего к цели, отринувшего даже право вернуться.

Туман отполз, образовал круг. Из зеркала, подобного стоячей воде, по звенящей струне паутины, раздвигая пряди тумана, шагал воин, он был – я… Или все же я шел и делался – им? Рослый юноша с широкими плечами бойца и легкими ногами бегуна, с копьем первого охотника народа края песков. Сам повелитель огня вплавил алмаз в основание лезвия, он редко поступает так… И лишь один человек, получив копье и улыбку огнеголового – отвернулся от большой охоты. Что дурного сделал лев, понуждая меня заступать в его след, обагрить лезвие копья? Какую славу добуду я, напоив кровью сухой ненасытный песок?

Человек с кожей цвета железного дерева шел по моей нити. Он смотрел на меня глазами мрака, полными лиловости нездешнего заката. Перо невесомого золота трепетало в его мелких кудрях и щекотало мое плечо. Рана на груди и боку – память о снежном звере – все еще рисовала нити темной крови на коже… мы шли, вдыхая в такт. Мы были на нити и не могли уступить её… себе. Мы поклонились и первый раз скрестили копья, цокнув алмазами в основании лезвия.

– Никогда не беги от себя, – сказал повелитель огня в тот день, когда я обрел копье.

Неужели я уходил все дальше… и ошибся тропой? Нет, неисправимая ошибка казнила бы меня ударом в спину.

Я улыбнулся. Он рассмеялся в ответ. Паутина одна, она звенит и тянет вперед. Она требует больше, чем я могу отдать, но разве я не знал цены с самого начала, пожелав несбыточного?

Копья крадучись отползли на полный локоть назад, подобные жалам ядовитых змей.

– Можешь уклониться, – сказал я двумя слитными голосами. И рассмеялся. Опора на левую, плечо уходит вперед, я знаю, где искать сердце, и лезвие тоже – знает, дважды оно не ошибется, на двоих у нас одна тропа и одна нить, разрезанная пополам и обрекшая нас на встречу.

Боль вспыхнула пламенем, горячая, как полдень родной пустыни. Боль натянула нить до предела, окрасив её алым, проявив. Мы стали одно целое, две стороны «я». Мы все еще шагали к последнему краю, смерть куда менее, чем жажда идущего – двигаться к цели. Огонь взметнулся и затопил весь мир-гнездо с его туманами, сиянием и гладью упругих вод, я падал и тянулся к краю остывающими пальцами… Я впитывался в пламя каждой каплей крови, всей плотью своей. Но я еще шел.

Шестая дочь

– Получить воду из ваших рук, есть ли честь выше и чудо огромнее, – лукаво улыбнулся гость, пряча блеск глаз в узкую щель век, как золото – в недра подвалов. – Испейте и вы со мною, хозяин щедрого дома.

Рыжий, веснушчатый и массивный, лишенный рогов – хотя весь север уверен, они найдутся, стоит всмотреться – повелитель огня расхохотался, выхватил кувшин и раскрошил с маху о камни. Разбил обе глиняные чаши, свою и гостя.

– Ты первый из всех дурней, протопавших через пески, достоин приглашения к обеду, – хохотал рыжий. – Вздумал отравить меня, не щадя и себя. Велико пламя, давно не грелся у подобного огня, но – зачем ты жжешь себя, путник? У нас не холодно днем…

– Ты тьма и ересь! – вскинулся гость, бледнея и нашаривая саблю.

– О! Дальше.

– Ты обрек степь на чудовищное, неправедное рабство, вверив эмират ничтожеству…

– Разве? Он пришел и ушел, я не уделил ему и искры внимания, – отмахнулся огнеголовый. Понимающе хмыкнул. – Он вернулся домой и сказал вам иное, дочь моя добавила от себя… Всегда знал, язык у неё раздвоенный. Но, гость, не всякому слову верь, старый эмир знал это правило. Он сделал выбор. Он, не я. Новый эмир прикрылся моим именем, как щитом, он тоже сделал выбор. Пусть в свой срок узнает правду: ложь обоюдоострое оружие.

– Но люди, ты искусил их и обрек…

– Я всего лишь живу в пустыне, – зевнул повелитель огня. – Не перхай, у нас тут жарковато, иные говорят – пекло, но знаешь, я по-своему честен. Я не покидаю здешних мест. Какого черта ко мне в пекло лезут грешники, да еще и прежде смерти? И какого черта им, извергнутым даже пеклом, верят?

– А купец? Ты дал ему золота более, чем есть в мире и…

– Золото не годно для охоты на львов. Моя жена не уважает мягкий металл, – подмигнул рыжий. – Ты наивнее мотылька, вылупившегося поутру. Веришь купцам.

– Но король севера, он привез домой теплые зимы и ранее лето, – возмутился гость.

– Луну с небес и золотой горшок для отхожего места, – заржал хозяин хижины. – Зря я вылил яд. С твоей простотой в мире жить – мучение превыше сил…

– Что же, ты и огню не хозяин и даже не этот… нечистый?

– Мылся с утра, – шепотом сообщил рыжий, забавляясь от души.

Он раскрыл ладонь и позволил золотому цветку пламени качаться на тонком синеватом стебле. Бережно ссадил на камни и полюбовался маленьким чудом. От селения по тропе поднялся юноша, как раз успел подойти. Благодарно поклонился, протянул темную руку, раскрыл розовую ладонь – и поманил цветок к себе. Свел пальцы в горсть, пряча танцующее золото огня, просвечивающее насквозь через кожу, проявляющее темную багровость костей и алость плоти… Юноша поклонился, улыбнулся – и пошел вниз по тропе, пританцовывая от радости.

– Подарит дочери вождя, – объяснил рыжий. – Пламя не упорхнет, он толковый малыш.

Из хижины за спиной повелителя огня выглянула девушка, закатная бронза её кожи сделалась ярче от румянца. Красавица приопустила ресницы, поклонилась отцу и пошла по тропе к селению, легкая, как травинка и такая же гибкая. Ее шарф бился на ветру беспокойным огоньком.

– Она лекарка, как и ты, – пояснил повелитель огня. Задумался и добавил: – Только она поумнее. Не сыплет яд в кувшин на глазах у жертвы.

– Простите…

– Надо же, не «пощадите», а душевно так, глупо и мило – простите, – улыбнулся рыжий. Свел брови и грозно добавил: – Чего замер? Беги, все одно, на меня не глядишь, как её увидал. М-мотылек… Вдруг хоть у тебя получится.

– Получится – что? – обернулся гость, уже сделавший несколько шагов по тропе.

– Жить, – пожал плечами повелитель огня, и взгляд его потемнел. – Пять дочерей отказались гореть, моя боль велика… Шестая трепещет на ветру огоньком, лечит, греет, но самой ей холодно. А седьмая… Солнышко мое, – горько усмехнулся повелитель огня.

Он снова вырастил в ладони золотой цветок, пересадил стебель на красные камни, полюбовался игрой света. Встал, опираясь ладонями в колени, потер спину, вздохнул и побрел от хижины прочь, по каменной тропе, уводящей в скалы. Гость засомневался, разыскал взглядом далекий, мельче искры, алый огонек платка. Девушка спустилась по тропе – и пропала, затерялась в селении. Гость широко улыбнулся, окинул взглядом всю долину – отсюда она вроде большой корзины, заплетенной зеленью. Никуда не денется красавица, да и сам гость уже не стремится вывалиться из уютного плетения вовне, в большой мир, там ведь никто не ждет. Как и обещали умные люди, пугая и отговаривая от похода, разговор с повелителем огня выжег прошлое, перемешал ложь и правду. Лукавый тем и страшен, что не выглядит чудовищем. Хотя – страшен ли?

Гость осторожно присел у красных камней и потянулся к золотому цветку. В ушах зазвенело нездешнее, придвинулось, прошумело ветерком над головой. Светлый стебель качнулся – да и ужалил палец ожогом. Гость рассмеялся, снова погладил цветок, едва касаясь лепестков, отдернул руку, улыбнулся пьяно и восторженно, оглянулся на селение внизу. Искра платка не мелькнула.

– Эй, погодите! – крикнул горе-отравитель.

Бегом промчался по каменной тропе, отталкивая тесно натыканные скалы и прыгая через острые обломки, скользя по крошеву и уклоняясь от хватки колючего вьюна. Площадка перед пещерой открылась неожиданно, гость налетел на спину рыжеволосого, сдавленно охнул и отпрыгнул. Рассмотрел свою ладонь: не сгорела и не обуглилась, хотя, если верить людям, всякий коснувшийся повелителя огня обращается в пепел…

– Ну кого ты слушаешь, – упрекнул огнеголовый.

– Мысли читаете…

– Было бы, что читать, ты ж пустой пока что, вроде младенца! Своего ума в тебе на одну запись не достанет, – отмахнулся рыжий.

Гость оглядел площадку, удивленно отметил: еще два человека стоят, одного он знает – вождь, в селении рослому мужчине кланяясь, прижимая руки к сердцу. Уважали… Второй человек – воин, пожилой, и, по всему видно, опечаленный. Стоит, как каменный, смотрит на корявые царапины, посыпанные чем-то белым. На капли темного, собравшие песок в сухие свернувшиеся шарики. Вот воин заговорил, закричал, норовя ткнуть палкой вождя.

– Что с ним? – шепнул гость.

– Проклинает, – зевнул повелитель огня. – Обычное дело. Сын отказался взять жену по выбору отца – он проклял сына. Я подарил малышу копье охотника – он проклял меня. Сын его ушел в дальний путь, отказавшись от большой охоты, а виноват вождь… – Огнеголовый улыбнулся. – Люди такие. Зовут меня нечистым, а что понимают в пламени? Им и злость – огонь, и ненависть, и боль, и месть. Тлеют, чадят, позорят собою свет.

– Ох, как кричит…

– Требует вернуть сына. Меня опять проклинает. Мою младшую дочь. Вождя. Снова меня. Мою жену… теперь и себя заодно.

Из сияния выплыло облако, невозможное посреди пустыни. Накрыло тенью всех, оставив яркой лишь рыжину волос повелителя огня. Воин смолк на полувздохе – и застонал. Из облака падал мелкий пепел, складывался в тень человека… Воин выл все громче. Над головами громыхнуло, синяя тощая молния вгрызлась в камень, брызнула крошевом – и оставила в скале копье, погруженное по основание лезвия.

– Славный день, – кивнул повелитель огня.

– Что он теперь говорит? – шепотом уточнил гость.

– Я нечистый и убил его сына, еще я рогатый и прикончил собственную дочь, вдобавок все мы мерзавцы и пустыня наша – пекло, – хмыкнул огнеголовый. – Зря шумит. Я сразу сказал, что младшая у меня – не от мира сего, и человек из неё не получится. И кто меня слушал? Никто.

– Она… умерла?

– Ушла.

– Сын этого человека тоже умер?

– Ушел следом. Решение, достойное мужчины, – гордо кивнул повелитель огня.

– Но жизнь их иссякла, ведь так? Чему тут радоваться? – закричал гость, снова щупая саблю и желая зарубить чудовище.

– Жизнь в себе люди затаптывают сами. Иначе её ничем не уничтожить, она и есть – огонь истинный, – по лицу рыжего тек дождь, капля за каплей, слезными дорожками к улыбающимся губам. – Убери железяку, дурак. Да, они ушли отсюда, мир наш оказался им тесноват. Они уже добрались до места и не растратили упрямство, не истратили себя в пути. Разве это не повод для праздника?

Младшая дочь

В трещину края впиталась одна-единственная капля крови. Упала в соленую воду, скользнула ало-черненой нитью, погружаясь все глубже. Мрак смыкался и рос, мрак густел, наращивая на нить слои плоти, одевая гибкое тело в перламутр бликов, не нуждающихся в солнечном свете. Каждая чешуйка сияла сама, и чем глубже – тем ярче.

Мир здесь – сумасшедший, он кипел огнями и яростно бушевал штормами. Я тоже стал иной, обвитый узором нити дивной, опутанный, привязанный к яви. Я чертил хвостом знаки, утратившие силу. Я выпускал слова изначальные, но получался всего-то рык…

Глубины исчерпали себя, показав брюхо скального горячего дна. Здесь тоже кипело и шипело, обдавало жаром и грохотало, разлом кровоточил жидким камнем, красным, как дикое мясо. Я извернулся, греясь в восходящем токе воды, взлетел ввысь, к сиянию дня. Я взмыл над волнами – черное тело в безупречной броне. Я воин и любовался своими когтями, лишающими смысла само слово «копье».

Снова я рухнул в воду, очнулся, осознал наконец-то себя самого, путь свой и цель. Прорычал то, что было куда важнее слов изначальной речи полузабытого мира людей. Имя не распалось, имя стало крылато и взлетело первой птицей. Я несся следом, резал волны, процеживал сквозь зубы прохладу соленой пены.

Её имя принадлежало этому миру, и я пришел, я смог. Могу признать, я – в гневе… Разве уходят в путь без возврата – вовне, всего лишь желая доказать отцу свою взрослость? Разве уходят, оставляя обещания и обрекая гореть и корчиться, сознавая их неисполнимость и свою ничтожность? Разве…

Я узнал её сразу, она ничуть не изменилась, прекрасная от белых клыков и до кончика хвоста. И я откушу ей хвост, если она посмеет меня не вспомнить.

Примечания

1

Нельзя считать эту маленькую историю прямым продолжением рассказа о Кортэ. Однако же такова легенда, живущая в народе маари. От себя как автор могу добавить: это определенно связка двух моих книг – мира «Земных ветров» и мира повелительницы вод Сиирэл, где разворачивается цикл историй «Безупречный враг».

Content

Ветры земные
Книга 2. Сын тумана
Оксана Демченко

Глава 1. Королевские игры

Глава 2. Грехи наши тяжкие

Глава 3. Семейные ценности

Глава 4. Золотая столица

Глава 5. Избыток святости

Глава 6. О наполнении сосудов

Глава 7. Тот, чье время прошло

Глава 8. Ложь во спасение

Глава 9. Собачья жизнь

Глава 10. О молчании бога

Глава 11. Другой берег

Глава 12. Большой торг

Эпилог. У самого края

Примечания

Семь дочерей хозяина огня

Примечания