Эммануэль Арсан

Нея

Благопристойно сносить вечные нападки.

Ничего не бояться.

Он практикует среди слепых.

ЖАН КОКТО. «Дневник незнакомца»

Если женщина осмеливается лечить,

не имея на то квалификации,

она — ведьма и должна умереть.

ЖЮЛЬ МИШЛЕ. «Ведьма»

к Л. Дж.

Это невольное отражение на расстоянии не стерлось с зеркала.

Шармэ, октябрь 1974 г.

Дорогая Эммануэль!

Настоящая тетрадь представляет собой описание событий на основании личного опыта, накопленного за десять прожитых лет. Пожалуй, это довольно необычное признание, но оно полностью отражает мою жизнь.

Я — социолог, поэтому, вне всякого сомнения, некоторые моменты покажутся тебе слишком абстрактными и растянутыми; возможно, ты выразишь сожаление по поводу отсутствия тех ярких деталей и того стиля, которые восхищают меня в твоих собственных книгах и делают их такими понятными.

В любом случае, если ты захочешь предать гласности факты из моей жизни, которые я считаю поучительными во многих аспектах, пожалуйста, не раздумывай над тем, вырезать или перефразировать: я знаю, ты не навредишь мне. Лишь результат имеет значение. Если я передаю тебе эти страницы и через тебя предлагаю их всем тем, кто стремится лучше узнать самого себя, то это потому, что на свете все еще существуют ханжи. Они любят нравственность так, как жестокий человек своих детей: они хотят, чтобы молодое поколение непременно получило причитающуюся ему долю тех невзгод и тягот, что разжижают их собственную кровь и превращают их внутренности в кислоту.

Я была их ребенком и наследницей. Некоторое время я радовала их. Но другая страсть охватила меня. Если бы они почувствовали ее пыл, они назвали бы это грехом.

Позднее я узнала, что эта страсть могла скорее согреть, нежели кого-либо сжечь. Тогда эта страсть была названа «счастьем».

Я получила письмо Неи и рукопись в октябре 1974 года. Она совершенно права. Ее жизнеописание заслуживает прочтения. Она несколько преувеличивает свои литературные изъяны, но тем не менее я с уважением отнеслась к ее желанию. Поэтому исключила некоторые замечания, которые, возможно, загипнотизировали бы врачей и социологов. Что касается ее стиля, то он имеет свой, характерный только для нее отличительный признак: ее анализы и соображения по поводу любви существенно отличаются от моих, однако мы сходимся в нашем взаимном уважении к правде и свободе. Именно читатель должен сделать выбор между нами и определить, что на этих страницах принадлежит Нее, а чему они обязаны Эммануэль.

Эммануэль Арсан

Часть I

ЦЕЛЬ МОЕЙ ГРУСТИ

Как если бы, увы, день за днем я ждал

Тебя, любимая, и твоего радостного возвращения,

Вот на этом я сосредоточил цель моей грусти.

Луиза Лабе

Глава 1

В ЧЕТВЕРГ СНОВА В ШКОЛУ

Я говорю вам снова и делаю это в последний раз.

Пусть кровь просочится, пусть кровь просочится!

Св. Мари-Мадлен Паззи.

«Поэтическое вдохновение»

(книга II)

Сейчас я уж больше не стремлюсь найти разгадку и даже не могу ее себе представить. Воспоминания, факты и впечатления, иногда ретроспективное отображение — все это было со мной. Прежде всего, никакой критики и меньше всего — суждений. Явное противоречие: мое христианское имя (или имена) — Нейоми-Анна. Моя мать сразу же назвала меня Нея…

В то утро я лежала нагишом в своей постели. Я не думала о завтраке (еще не было семи часов), а размышляла о первом впечатлении от первого четверга в новом школьном семестре.

Каждый год в начале октября в нашей ньюилльской квартире из стекла и нержавеющей стали мама упорно продолжает готовить в медном тазу фрукты для консервирования, чтобы поддержать нас зимой: пятьдесят банок, прикрытых кружками жиронепроницаемой бумаги, смоченной в бренди, и герметично укупоренных при помощи целлофана и резинки. Я предпочитаю варенья, купленные в магазине, но, чтобы не огорчать мать, невзначай бросаю, что нет ничего лучше домашнего приготовления. Такие мысли вызывают и еще кое-какие видения, например: семейного дома, проданного после различных запутанных территориальных дрязг, о которых я слышала лишь обрывки разговоров, совершенно не понимая их причины или значения. Перед моими закрытыми глазами вереницей величаво прошли теперь неиспользуемая мебель, гарнитуры, книжные шкафы, бильярдные столы… И комната бледно-желтого цвета, где находилось тридцать томов журнала «Мод Иллюстрэ», принадлежащих прабабушке Обуа.

Когда я вот так лежу нагишом, то почти всегда могу вызвать в памяти воспоминания и воспроизвести чувства, которые заставляют меня дышать глубже, чувствовать себя так, как чувствует тот, кому хочется петь или плакать горькими слезами. Мысли о лете, например, вполне могут повергнуть меня в депрессию.

Но в это утро я не грущу. Открываю глаза, снова натягиваю на себя простыню и остаюсь лежать в постели. Затем принимаю другое решение, вскакиваю в комнатные туфли и бегу к тазу с водой, быстро и тщательно чищу зубы и умываюсь.

Я собираюсь засесть за уроки. Сегодня грамматика. Я сильна в грамматике, хотя и ни во что не ставлю ее. Во всяком случае, по этому предмету у меня наивысшие оценки; учителя и даже одноклассницы поражены моими способностями. Я знаю: все, что требуется для выполнения грамматического разбора упражнения, — это достаточно хорошая память. Но, с другой стороны, никто не представляет себе мои затруднения в стилистическом оформлении задачи. Это дает куда более веские основания для гордости, но те же самые девочки, которые хорошо успевают по французскому языку, утверждают, что математика для них ничего не значит. Поэтому свой снобизм я держу при себе и продолжаю поиски совершенства, раздражающие каждого, и в первую очередь — моего преподавателя математики. Вся эта область интеллекта приводит меня в замешательство. Что кажется простым для меня, поражает учителей и родителей: то, что я пытаюсь познать, кажется им несущественным. Может быть, они более невежественны, чем я себе представляю, а мои родители — еще более наивны? За пару минут я набрасываю длинное предложение, включающее четыре или пять причастий прошедшего времени, согласующихся с подлежащим в качестве прямого дополнения или остающихся без изменения. Я подобрала три примера в двух временах — чтобы получить высший балл.

Закончено. Ни одной мысли, как будто впала в транс.

В квартире какое-то движение. Мать по меньшей мере дважды выходила из своей комнаты. Она уже не в комнатных туфлях. Ее каблучки постукивают по узким медным окантовкам спиральной лестницы, соединяющей два этажа квартиры. Отца пока не слышно. Он ненавидит утреннюю суматоху в доме, но поскольку его автомобиль попал в аварию два года назад, он больше не ездит на службу. Управляющий отца регулярно навещает его, равно как и начальники отделов по обеспечению слесарно-водопроводных работ. Поэтому, чтобы уклониться от встречи с женой и не быть обязанным высказать свое мнение по поводу меню на день, он запирается еще с рассвета. Каждый знает, что ему нечем заняться, кроме как чтением газеты, но никто не осмелится заявить прямо, что вся его работа днем — притворство. Так или иначе, но он стал непревзойденным мастером разгадывания самых сложных кроссвордов.

Долорес, новая служанка, испанка по национальности, которая помогает Марселле, гладит белье в бельевой. Запах еще теплого и уже полежавшего белья проникает всюду, несмотря на отличное кондиционирование воздуха и вытяжные установки на кухне.

Я принимаю решение разбудить свою сестру Сюзанну. Медленно иду в конец коридора, к двери напротив двух комнат наших родителей.

Сюзанна приоткрывает глаза.

— Нея? Ты принесешь мне завтрак?

— Уже несу.

Я закрываю дверь, скатываюсь вниз по лестнице и налетаю прямо на Марселлу.

— О, извини, Марселла! Ты не поможешь мне приготовить поднос для Сюзанны?

— Если вы думаете, что у меня есть время, мадемуазель Нея…

Марселла еще колеблется, не зная, что предпринять, но тем не менее уже повернулась в сторону кухни.

С подносом на вытянутой руке я возвращаюсь в комнату Сюзанны.

— Спасибо, — говорит сестра.

Я люблю свою сестру, и мне нравится, как грациозно она пытается поудобнее устроиться на двух подушках: большой белой с розовой полоской по краю и меньшей, розовой с известково-зеленой кружевной отделкой.

— Какая красивая георгина! Ты, Нея?..

— Да, я вытащила ее из букета, присланного, вероятно, тем болтуном-гомосексуалистом, который обедал здесь вчера вечером.

— Морис приехал?

— Еще слишком рано!

Морис — жених Сюзанны. Они собираются расписаться в октябре. Еще один невыразимо приятный момент, заставляющий по-глупому биться мое сердце: Сюзанна обручена, Сюзанна в объятиях мужчины, Сюзанна падает в обморок от любви.

Я догадываюсь, что отец на стороне Мориса, но мать, хотя и не признается в этом открыто, не любит его. Все же внешне родители никак не проявляют своих эмоций. Морис — инженер или юрист, я точно не знаю. Что-то вроде консультанта в химической фирме, и скоро он возглавит сектор (или отдел?) этой компании.

— По существу, твой Морис простой коммивояжер, — разочарованно говорит мама Сюзанне.

— Нет, мама, он специалист по коммерции…

Отец поддерживает ее:

— В настоящее время доминируют дублирующие области. Реклама сферы деятельности…

Я верю этому, но не совсем понимаю.

У Мориса, следует заметить, нет ничего от коммивояжера. Мама ошибается. Его длинные руки покрыты пушистыми светлыми волосиками. Я видела его в рубашке с короткими рукавами этим летом. Его матово-белое лицо всегда безмятежно. Губы очень четко очерчены, как у статуи, словно выгравированы, но довольно бледны. Узкие скулы, а вокруг серых глаз — бесчисленные мелкие морщинки. Чтобы насмешить меня, он надувает щеки наподобие шаров и становится похожим на огромную мигающую сову.

Полгода назад Сюзанне исполнился двадцать один год. Иногда она и мама ссорятся. Мать отчитывает ее:

— Верно, ты взрослая, поэтому не рассчитывай, что я и впредь буду приводить в порядок твои платья или убирать за тебя в шкафу. Ты знаешь, я тоже люблю поваляться на диванчике с хорошим романом…

Даже не остановившись, чтобы перевести дух, я спускаюсь на первый этаж и начинаю рыскать по кухне между сверкающей кухонной утварью и универсальной плитой, обеспечивающей подачу горячей воды для централизованного отопления. Мама временно доверила миску с вареньем Марселле, у которой я прошу чашку какао, Марселла протестующе ворчит, но соглашается и дает вдобавок почти целый рожок, разрезанный посередине, намазанный маслом и посыпанный солью именно так, как я люблю.

Я снова поднимаюсь в свою комнату. Утро вроде прохладное, но, похоже, день будет чудесным. На улице тихо и спокойно, роса уже высохла на балконных геранях. Мухи с характерной для осени неуклюжей тяжестью тыкаются в стекло, обреченно жужжа. Благодаря двойным оконным рамам в доме тихо, даже когда на улице проезжают машины.

Я сажусь за свой оранжевый пластиковый письменный стол. Выдвигаю ящик, беру дневник в зеленой кожаной обложке и вычеркиваю дату в календаре на первой странице. Ровно через неделю мне исполнится шестнадцать. Мама дарит мне фотоаппарат, тетя Алина — последние тома собрания сочинений Александра Дюма, всего сорок книг. Она преподносит мне их частями в течение вот уже двух лет. Деньги от отца, которые будут отложены вместе с теми, что я скопила для покупки мотороллера. Я прикинула, что, возможно, смогу заплатить за него сразу, взяв немного взаймы и добавив к подарку отца. Сюзанна может легко помочь мне в этом. Может быть, уже даже сегодня я смогу полностью собрать нужную сумму, чтобы заказать мотороллер и реально иметь его ко дню рождения. Решено!

Откладываю дневник и вытаскиваю учебник. Существуют определенные ритуалы, которые мне нравятся. Я чувствую себя немного схожей с монахинями из Сен-Мари, украшающими алтарь тщательно и благочестиво. Я заигрываю с собой в саду чистой совести. В то время, как все девушки жалуются на то, что им слишком много задают на дом уроков, я почти на неделю опережаю учебную программу, хотя меня никто к этому не принуждает. Мои родители это одобряют. Каждый вечер я говорю им, что выполнила двойную норму перевода с английского до ланча и написала очерк днем. Тетя Алина, которая всегда завтракает здесь по четвергам, беспокоится:

— Эта юная леди слишком много работает. Ей не следует так переутомляться.

— Нет, нет, — говорит мама. — Пусть, она такая способная, ей все дается легко.

Я люблю производить хорошее впечатление!

Сюзанна просто конфетка, у нее замечательные белые груди с очень темными сосками, очерченными большими коричневатыми кругами. Мои соски розового цвета, и кажется, будто маленький ореол, окружающий их, менее белый, чем остальная кожа. Но что хуже всего — они маленькие и остроконечные. У Сюзанны же бархатистые и закругленные, как настоящие груди. Когда она громко разговаривает или наклоняется вперед, они мягко подрагивают. Напрасно я, раздевшись до пояса, наклоняюсь над раковиной, выгнув плечи вперед: мои собственные груди всегда остаются похожими на носик хорька. Они не кажутся мне женственными. Я безжалостно издеваюсь над большой задницей Сюзанны, хотя на самом деле завидую ей. У нее действительно роскошные ягодицы. Я бы, честно говоря, с таким удовольствием бы их гладила. Интересно, ласкают ли любовники ягодицы друг друга?

Мама отрывает меня от размышлений, чтобы загрузить работой в наказание за мои слишком уж грубые, по ее мнению, замечания.

Сюзанна только смеется и усаживается в стоящее рядом кресло почитать или послушать музыку.

— Если придет Морис, попросите подождать меня в гостиной, — говорит Сюзанна, вставая.

Она не любит излишней поспешности. Во всяком случае, и сама мама всегда внушала ей мысль, что иной раз разумно заставить мужчину подождать.

Сюзанна сняла ночную рубашку, потянулась. Уже несколько лет мы с ней занимаем разные комнаты и редко раздеваемся друг перед другом. Все же я всегда кое-что замечаю. Поэтому я тут как тут, когда, например, Сюзанна моется или хочет переодеться. Мне нравится смотреть на черную массу волос с густыми завитками под небольшой складкой в низу ее живота, совсем как у тициановских обнаженных женщин. Я стесняюсь смотреть на голую Сюзанну, но я люблю это чувство стыда. Пушок над лобковой костью — лишь шелковистое затемнение на губах, которые все еще кажутся детскими. Треугольник у Сюзанны слегка переходит на бедра, он густой и жизнерадостный, словно ковер «мокет».

Сюзанна скрывается в ванной в тот самый момент, когда слышится звонок у входной двери. Я бегу открывать. Это Морис. Увидев его, такого спокойного, безмятежного, я, находясь под впечатлением наготы Сюзанны, ее ягодиц и особенно черного треугольника, внезапно начинаю способом наложения подгонять возникший в моем воображении образ сестры к образу ее жениха. Глаза мои также моментально раздели Мориса. Я действительно видела однажды его голым — прошлым летом, когда он натягивал плавки на пляже. Тогда там не было даже небольшой кабинки для переодевания с водой и душем. Он думал, что кругом никого нет, и я увидела его, увидела его член, длинный, толстый, противный, болтающийся между ног. Вид этого громадного отвратительного предмета так поразил меня, что я никак не могу понять отношения к нему Сюзанны. Очевидно, они с Морисом должны тереться друг о друга, но если начистоту, не знаю, лучше ли было бы, если бы я имела эту странную разновидность палки вместо поросли. Возможно, если бы у мужчин был только волосяной покров, как у Сюзанны, было бы приятнее о него тереться. Но в отношении этого аппарата я не уверена, хотя мне определенно нравится смотреть на статуи, особенно греческие. У мужчин там такие замечательные маленькие краники, а вовсе не эти жуткие большие булавы. У них довольно привлекательные штуки, более похожие на маленькую птичку в своем гнезде; с плотными и круглыми яичками, находящимися под половым членом — еще прелестней. Но все равно это не так красиво, как маленький черный треугольник, такой бархатистый и пышный.

— Морис! Сюзанна просила передать, чтобы обождал в гостиной. Самое большее через четверть часа она будет готова.

А как насчет отца? Интересно, он тоже трогает раздутые и треугольные груди мамы? Или он живет один в своей комнате, потому что она не разрешает ему больше делать такое? Наверное, его это обижает. Возможно, он не любит женщин. Я знаю, существуют гомосексуалисты, которые не воспринимают женщин, они любят других мужчин и смотреть на них голых. Но у гомосексуалистов довольно высокие голоса, их манера поведения похожа на женскую. Отец не такой. Во всяком случае, иногда я слышу, как он шутит по поводу гомосексуалистов и их дам сердца, а это значит, что он таковым не является. Правда, мама и папа уже старые. Их не заботит секс и все такое. Это как если бы поздно ложиться спать: они не представляют, как счастливы бы они были, если бы могли вовсе не спать, как только им этого захочется, или же видеть друг друга голыми, если они не хотят при этом обидеть кого-то. Однако, возможно, и я, та, которая каждый раз хочет ложиться спать в полночь, постепенно привыкну к этому, и, может быть, со временем созерцание милого треугольника поросли не будет вызывать во мне никаких ассоциаций.

Тетя Алина пришла к ланчу и теперь выражает свое беспокойство:

— Нея действительно плохо выглядит. Я считаю, что она слишком много работает…

— Чего ты так волнуешься? — раздраженно перебивает мама. — Ребенок в добром здравии. Если бы только она часами не читала в постели каждую ночь…

— Это несправедливо, мама, прошлой ночью я выключила свет в одиннадцать…

— Нея кажется мне белой, как лилия, с розоватым оттенком, — говорит Морис, чтобы разрядить обстановку.

Я смотрю на него и краснею. Совсем скоро он, несомненно, будет трогать грудь Сюзанны.

— А почему мне не иметь молочную шею и зубы, похожие на нитку жемчуга, — сердито и резко бросаю я, чувствуя беспокойство и досаду.

Не знаю почему, но иногда Морис меня раздражает.

— Во всяком случае, мне не нравится такая непонятная осенняя погода.

— Она, конечно же, плохо на тебя действует, — говорит тетя Алина. — Эта холодная телятина и рисовый салат — неплохая мысль, — добавляет она.

— Что мне нравится, — комментирует мама, — так это наша чудесная минеральная вода «Фанташе»…

Когда продали бабушкин дом, маме с присущей ей настойчивостью удалось включить в договор купли-продажи пункт, дающий нам право при ее жизни получать свежую весеннюю воду из парка. Раз в неделю посыльный мальчик из фирмы отца находит время, чтобы наполнить у нас четыре большие оплетенные бутыли этой знаменитой минеральной водой. Это почти что религиозный напиток здесь, его употребление больше похоже на ритуал, нежели просто на традицию. Благодаря этой воде, по-видимому, мы никогда не болеем, а если все же мы заболеваем, то потому, что просто мало ее пили.

Морис и папа затеяли длинную дискуссию о производительности труда. Я слушаю. В своих сочинениях я стараюсь употреблять в основном их лексикон, даже если эти слова не всегда имеют отношение к школе. Я высокомерно выставляю их напоказ, отыскивая в своей памяти. В классе они обеспечивают мне соответствующую репутацию: «Берите пример с Неи, она знает, как точно использовать нужное слово…»

Дома у нас обычно не бывает полуденного отдыха. Но по четвергам, возможно потому, что я дома и надо мной никогда не висят обязанности по домашнему хозяйству, у меня создается впечатление, что я нарушаю обычный дневной распорядок. Мама заявляет, что не хочет оставлять меня одну, и вместо того, чтобы отправиться за покупками, начинает заниматься всевозможными трудоемкими работами, так что я вижу ее даже реже, чем обычно. Если она начинает что-то делать, уже ничто не может ее остановить. Она забирается в чулан, где хранится куча всевозможного барахла, накопившегося за последние двадцать лет. При этом мое присутствие ей просто необходимо. Отец по обыкновению закрывается в своем кабинете, но после обеда вместо разгадывания кроссворда ухитряется смотреть начинающийся в три часа сериал по телевизору или читать детективы.

— Нея, любовь моя, как насчет того, чтобы прилечь ненадолго? — говорит тетя Алина.

Я не упускаю возможности исчезнуть. Окно моей комнаты выходит на запад, солнце после обеда заливает комнату. Я задергиваю шторы. Темнота как бы воссоздает прохладу каникул.

Закрыв дверь, я могу различать шаги домашних: мамы, немного тяжеловатые, и нерешительные — отца, легкую скользящую походку Сюзанны. Я как будто в прострации. Тетя Алина ушла. Морис, скорее всего, сказал, что ему надо прочесть отчет, он обычно так поступает. Являясь «консультантом по коммерции», он не обязан слишком строго следовать служебному расписанию и теоретически наносит визиты своей клиентуре в течение всего дня. Однако, поскольку он влюблен в Сюзанну, я не знаю, идут ли и теперь его дела хорошо, но фактом является то, что он ухитряется все организовать так, чтобы можно было остаться у нас на все послеобеденное время. В нашей семье ненавидят нежничанье обрученных пар. Поэтому Морис придумал этот предлог с чтением отчетов. Отец считает вполне нормальным, что он идет напролом и таким образом в какой-то степени посягает на нашу собственность. Мама всегда поражается редкостному пониманию нанимателей Мориса и бросает грубые намеки по поводу того, как обрученные проводят время на самом деле, когда остаются одни в квартире. Уже не единожды Сюзанна приходила в бешенство от поведения матери и ее едких комментариев. Во всяком случае, когда наши влюбленные полагают, что находятся вне постороннего наблюдения, Морис проскальзывает в комнату Сюзанны. Я видела их. Снаружи есть пожарная лестница, огибающая верхний этаж квартиры на уровне балкона, проходя как раз рядом с окном моей сестры.

Конечно, Сюзанна не задергивала шторы — она вообще никогда ничего тщательно не делает, — и я могла незамеченной взбираться на пожарную лестницу и вытягивать шею, чтобы разглядеть их лежащими на кровати. Она снимала юбку и панталоны, а он пялился на ее сокровенные места и гладил их. Она постанывала, и я прекрасно понимала отчего — ведь я сама порой в постели вот так же играла, лаская себя своей рукой. Он расстегивал ширинку брюк, и я уже не могла четко разглядеть ни его, ни, конечно же, его половой член. Я только различала контуры того, что выглядело с моей точки наблюдения как волосы на лобке. Я почти наверняка догадывалась, что они там внизу спорили: Морис пытался овладеть Сюзанной. Она же не сдавалась и просила его уйти. Ясно, что она опасалась, как бы кто-либо из домашних не вошел в комнату в самый неподходящий момент.

Я бывала разочарована, ведь мне так хотелось наконец-то абсолютно точно узнать, как мужчина и женщина занимаются любовью. Теоретически все казалось простым. Но я совсем не понимала, почему тот факт, что мужчина прижимает женщину, должен вызывать у обоих более сильные чувства, нежели те, которые возникают у меня ночью, когда я играю с собой перед сном? Очевидно, это действительно были значительно более острые ощущения, ведь каждому хотелось бы этим заниматься. Если же нет, тогда им не бывать в высшей степени счастливыми, совсем как мне, даже с моими восхитительными ночными исследовательскими манипуляциями, бессвязными мечтами и смутными видениями.

Несмотря на то что шаги приглушаются коврами, я всегда слышу, как Морис проходит мимо моей двери к комнате Сюзанны. Он не теряет времени зря. Теперь, когда в комнате темно и тепло, меня охватывает сильное желание. Я быстро раздеваюсь и прыгаю в постель. Но вместо того чтобы утолить эту жажду испытанным способом, я чувствую новую потребность, наподобие удовольствия, которого Морис добивался от Сюзанны. Я вспоминаю, как губы отца касались моей щеки, когда я была маленькой, как он целовал меня, так мягко и нежно, что можно трепетать от счастья, пока в какой-то миг не уснешь. Слезы набегают на глаза, и мой палец вместо интенсивного потирания губ моего лобка в нерешительности выжидает, затем едва касается их, и я шепчу: «Морис, Морис…»

Сильное оцепенение наваливается на меня. Моя правая рука покойно лежит на правой груди, затем плавно переходит на левую. Впервые в жизни я начинаю понимать смысл слова «сладострастие». Эта рука может дать мне что-то еще, кроме удовольствия — сладострастие, удовольствие сверх удовольствия. До сих пор я знала лишь, как вызвать нечто похожее на вспышку молнии. И тем не менее… Сколько раз я оставалась неудовлетворенной, мое влагалище пылало страстью, а рука жаждала. Мне удается достичь оргазма только после бесчисленных попыток. Но сегодня моя рука — это рука Мориса. Я закрываю глаза…

Громко, словно он был здесь и мог слышать меня, я повторяю: «Морис, Морис…»

И Морис появляется. Он просто открывает дверь, которая, как мне казалось, была заперта. Меня охватывают испуг и ярость. Чертова дверь со своим замком, вечно неисправным… И к тому же мама всегда отказывается дать мне ключ: «Девушке твоего возраста не следует запираться».

Чего хочет Морис? Он видел меня? Я натягиваю простыню до подбородка и как можно более сердито смотрю на него. Я ненавижу его.

— Ты ведь ничего не можешь здесь разглядеть, — говорит Морис. — Почему ты задернула шторы в такой чудесный солнечный день? Ты звала меня?

— Нет… О… да. Будь так добр, закрой дверь.

Морис выполняет это, его глаза постепенно привыкают к темноте.

— Полуденный отдых? Ты могла хотя бы открыть окно.

— Я хотела бы узнать… — говорю я, садясь прямо, все время держа простыню на груди.

Я лихорадочно размышляю: о чем бы его спросить? Что бы ни произошло, он не должен уйти. Он подумает, что я идиотка. Я повторяю:

— Я хотела узнать… Я пытаюсь решить задачу по геометрии и фактически зашла в тупик. Ты не мог бы?..

У Мориса кислый вид. Должно быть, Сюзанна уже поджидает его. Однако, как бы то ни было, он всегда говорит, что любит меня и что я так непохожа на Сюзанну. Вообще-то он прав. Мне бы хотелось взбираться на Эверест и плыть по океанам. А Сюзанна, напротив, подчиняется условностям и уступает маме, точно так же, как и мне, докучающей ей. Они обручены, что еще? Но почему мама вправе запрещать Морису проделывать с Сюзанной то, что доставляет ей удовольствие, от чего они оба в восторге? Они любят заниматься любовью. А почему бы ему не попробовать и со мной? Вне всякого сомнения, я готова пойти на это!

А что в этот самый момент думает Морис? Хочет ли он Сюзанну немедленно или же говорит себе, что, заставив меня отбросить простыню, он мог бы… Но нет, что толку от моих маленьких грудей и узкой щели с едва наметившимся затемнением между ног? Его это вряд ли заинтересует. Несомненно, чего ему в действительности хочется, так это замечательных черных завитков в нижней части живота Сюзанны, куда он может погрузиться. Возможно, в этом весь секрет: в толщине волос Сюзанны и Мориса, в нежном трении друг о друга этих упругих барашков, приносящем гораздо большее удовольствие, нежели слишком сухое, недолгое и незрелое удовлетворение, доставляемое самой себе?

— Твоя задача не займет много времени? — улыбается Морис.

— Не беспокойся, ты сможешь отправиться к Сюзанне, как только захочешь.

— Хорошо, — говорит Морис, усаживаясь на край постели.

Его глаза, должно быть, привыкли к мраку, потому что он вскоре находит мой учебник по математике, лежащий на письменном столе. Читает вопрос на странице, которую я ему указываю.

— Но это же так просто, Нея!

Я смотрю на руку Мориса: и на пальцах у него растут волосы. Я вслушиваюсь в его голос, несколько резковатый, но вместе с тем мягкий — как песок, сыплющийся сквозь пальцы. Я люблю математику, она мне всегда легко давалась. Все же, я думаю, Морис мыслит более логично, более ясно, чем мой учитель. Урок продолжается, и я счастлива. Мне даже удается поверить в то, что я хочу задержать Мориса здесь из-за задачи. Я забываю, что уже поняла ее. Благодаря ему я обнаружила, что могу преуспеть в логике. Я выдвигаю различные возражения, логично спорю, он воспринимает меня серьезно. Мне нравится спокойное «дерганье» моих слабых мыслей в море интеллекта. Я настолько поглощена своей сообразительностью, что даже совсем неожиданно забываю о своем теле. Простыня соскальзывает, и я вижу, как она падает. Тут же я убеждаю себя (лицемерно, конечно, но думаю об этом позже), что не заметила этого. Я собираюсь снова натянуть ее, но внезапно улавливаю новый оттенок в голосе Мориса. Мне кажется, речь его становится невнятной. Даже в полутьме я ощущаю на себе блуждание его глаз. Поэтому меняю тактику. Решившись, хотя и не без колебаний, я оставляю простыню там, где она находится — чтобы выяснить прежде всего, действительно ли он предпочитает большие белые титьки Сюзанны? Поймет ли он, что и у меня есть грудь? Кажется, он и впрямь так считает: вон даже читать стал быстрее, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове. А я сейчас просто воплощенное спокойствие: лишь внимательно слежу за его пристальным взглядом, снова остановившемся на мне, — да, изучающе!

Я придвигаюсь ближе к Морису и, не колеблясь, кладу ему руку на плечо. Он вздрагивает. Его живот напрягается и выпячивается над голубыми брюками. Я вижу выпуклость и узнаю ее: однажды я уже почувствовала ее бедром во время танца на вечеринке по случаю дня рождения Сюзанны. Я знаю, что он больше не в состоянии контролировать ее. Я часто находилась в обществе ребят и знаю: иногда это с ними случается. И каждый раз я унижала их, дабы в другой раз они не терлись о меня. Моя рука опускается вниз по руке Мориса. Это, наверное, то, что можно было бы назвать лаской. Такое впервые со мной… Если он оставит мою руку, я буду продолжать? Как далеко я зайду? Когда наши пальцы соприкасаются, он с пренебрежительным смешком неуклюже убирает мою руку.

Если он думает, что своим смешком может принизить значение этого действия, то крупно ошибается. Правда, меня снова одолевают сомнения: теперь я в трудном положении. Но я решаюсь рискнуть дальше — и раздвигаю ноги. Смятая простыня все еще здесь и позволяет мне некоторый дрейф, обеспечивая линию отступления, но, однако, внезапно я сбрасываю ее с углубления между ног.

И вот Морис видит все, должен видеть, даже если бы в комнате было еще темнее. Если бы я была на месте Мориса, то была бы дико счастлива. Сколько раз мой взгляд останавливался на очертаниях мужских плавок или женского купальника, на декольте или на выпуклости под некоторыми брюками, даже не смея рассчитывать на большее?

Для него все по-другому, он мужчина, он знает, что делать. Если он не делает этого, то, видимо, только потому, что он не находит во мне ничего привлекательного. Наверное, он пока не думает обо мне как о женщине.

— Почему ты так странно на меня смотришь? — спрашиваю я.

— Ты не можешь здесь ничего разглядеть, — отвечает Морис. — А как я должен смотреть на тебя? На что я должен смотреть, Нея? Что ты имеешь в виду?

— Я ничего не имею в виду, но я вижу тебя, поэтому и ты определенно можешь меня видеть.

— Нея, давай вернемся к твоей задаче…

Я забираю у него учебник, беру его руку, горячую и дрожащую. Подношу к своему лицу, кладу на щеку и целую ладонь. Он как-то смешно на это реагирует неуклюжим движением. Я оставляю его руку в своей и тяну к себе, так что он весь повинуется мне, словно марионетка.

Кажется, он не понимает. Я думала, он все должен знать, но он не знает, напротив, можно подумать, что он хочет, чтобы решение принимала я. А почему бы и нет? Но я не знаю наверняка: кто же должен решать? Может быть, мужчина ожидает сигнала? Возможно, это какой-то тайный знак? Я слышала, что масоны делают специальный знак пальцем, при рукопожатии, так, может быть, здесь что-то похожее?

Итак, я притягиваю его руку и кладу ее себе на грудь. Ну вот, это решит исход дела: если ему все это совершенно безразлично, тогда, как я и боялась, с моими бугорками что-то не так, и для него я всего лишь маленькая девочка. Крошечный сосок тверд, как жемчуг, и его рука не просто лежит на нем, она шевелится. Теперь он поглаживает мою грудь, ведь он должен убедиться, что это на самом деле грудь. Он положил палец на затвердевший сосок — немного больно, на самом деле ничего хорошего — он давит слишком сильно, — но тогда он должен находить это приятным. Я не теряю времени даром и кладу другую его руку себе на грудь. Он начинает снова, но опять надавливает слишком сильно! Он больно захватывает мою кожу! Он… Я не знаю, чего он хочет. Но все равно странно. И все это — ласки?.. Я… как бы поточнее выразиться… Я совсем иначе представляла себе все это. Однако я решаюсь идти до конца.

— Закрой дверь, нам не должны помешать, — говорю я ему.

Он послушно встает и молча закрывает дверь.

— Так не пойдет, мама может зачем-то войти. Я не хочу, чтобы она помешала нам заниматься математикой. Может, ты вставишь ножку стула в дверную ручку, тогда она не сможет открыть дверь? Так я обычно делаю. Она не любит, когда я запираюсь, говорит, что в моем возрасте не следует закрываться. Она не понимает. Когда я работаю, я не хочу, чтобы кто-нибудь околачивался здесь. Иди сюда и сядь рядом со мной!

Морис повинуется. Он по-прежнему не произносит ни слова и садится на прежнее место. Если я снова о нем не позабочусь, он не шевельнется. Потому я снова беру его руку и направляю ее к моей груди и животу. Скоро мы проверим мою «секс эпил» (сексуальную привлекательность)! Я чрезвычайно счастлива, что темно. У меня появляется чувство, что мой пушистый холмик стал сверхтолстым. Я решительно сбрасываю с ног простыню и кладу руку Мориса туда, где обычно лежит моя. Он наконец начнет действовать напористо, ласкать, как ласкал Сюзанну? Но как же сказать ему об этом? Это… происходит не совсем так. Сначала он действует гораздо быстрее, его палец слишком тверд… А потом то, что он должен делать, именно то, что мужчина делает с женщиной. Ибо совершаемого им сейчас явно недостаточно для него, когда он находится с Сюзанной; поэтому то, что он делает со мной, не должно на этом закончиться. И возможно, несмотря на мою грудь и его руку… в этом случае, наверное, он действительно не воспринимает меня как женщину.

— Нет, Морис…

Он отпрянул.

— Но, Нея, я не имел в виду… Извини, я потерял голову!

— Нет, Морис, я не сержусь, совсем наоборот. Иди сюда.

Он подходит и садится рядом со мной. Я снова вижу вздутие в его брюках и вновь думаю, что, возможно, самое время мне показать пример. Я кладу свою руку на его бедро. Он не шевелится. Я трогаю выпуклость под ширинкой. Он остается неподвижным, как будто превратился в камень. Я немного паникую. Время идет. Отец скоро закончит просмотр своего сериала, у мамы появится какой-нибудь сумасшедший план, в осуществление которого она захочет вовлечь и меня, — нельзя терять ни секунды. Я расстегиваю ремень. Морис по-прежнему не двигается. Тяну вниз молнию. А это довольно сложно, ведь застежки-молнии вовсе не так просты, как вам кажется. И я опять чувствую там выпуклость. Его трусы имеют разрез спереди. Я просовываю туда руку — и вот он, как странно! На самом деле я и не представляла его себе таким! Твердым, громадным. Что он собирается им делать? Я не уверена… Поэтому говорю:

— Морис, пожалуйста, давай…

Он встает, спускает брюки, снимает туфли, затем трусы. Нижняя рубашка свисает до бедер. У него действительно не слишком красивые бедра — довольно узкие и длинные. Все же чудесные светлые волосы на его руках очень возбуждают меня. Не знаю почему, но эти замечательные светлые волосы на теле Мориса, равно как и его пристальный совиный взгляд, вызывают у меня желание поцеловать его и прижать к себе!

— Теперь ляг на меня.

Он, по-прежнему молча, повинуется. Ничего, абсолютно ничего не происходит. Я не чувствую его растительности, как предполагала. Его твердый член — как барьер между нами. У него какой-то одержимый взгляд — а интересно, чем одержимый? Что касается меня, то я не чувствую ничего, кроме чего-то похожего на спазм в животе. Морис тяжелый, и мне больно. Так, уже лучше: теперь он раздвигает мои ноги. Я позволяю ему это сделать, ведь у него, конечно же, намного больше опыта. Я должна полностью подчиняться ему, иначе допущу какой-нибудь промах, и он поймет, что я абсолютный новичок в этом деле.

Он еще шире раздвигает мои ноги. И вот оно! Конечно! Я всегда это знала. Я же видела котов и собак. Во всяком случае, я знала из уроков по половому воспитанию, что его половой член должен войти в меня.

Но я думала, это произойдет после занятия любовью. Значит, ты занимаешься любовью, и в это время член входит в тебя. Интересно, как это может быть? Такой большой предмет, такая палка никогда не сможет пролезть в это очень маленькое отверстие, кажущееся таким плотным вокруг моего пальца.

Но все же я раскрываюсь, такая влажная, как если бы играла сама с собой. Я ожидаю, а ожидание меня всегда волнует. Кроме того, недавно я заметила за собой одну уловку: когда ласкаю себя, иногда держу руку в нескольких дюймах от моего лона в то время, как мне больше всего хочется погладить себя. Это длится порой в течение нескольких минут.

Мое влагалище увлажнено. Можно даже сказать, весьма обильно увлажнено. Иногда я даже испытываю большие затруднения, так как, если ласкаю себя слишком быстро, появляются и капли.

Я готова — и вот он пронзает меня, опустошает!.. Больно… Кажется, я вот-вот закричу во весь голос. И вроде даже кричу. Нет, конечно, нет, потому что Морис на мне, в этот раз он во весь рост лежит на мне, локти на постели по обе стороны моего тела. Его голова во впадине моего плеча, он вздыхает, что-то говорит:

— Это было изумительно, Нея, Нея, моя любимая!.. Нея, теперь ты женщина. Это было чудесно! Ты женщина. Чудесно, это было чудесно, Нея!

Не знаю, что в этом было такого чудесного? Мне было слишком больно. Но я уверена, это было именно то, чего я ожидала. То, чем мы только что занимались, конечно же, и есть любовь. Еще я знаю, что, даже испытывая невероятную боль, я почувствовала, как что-то словно взорвалось во мне: я чувствовала судороги внутри себя и моментами испытывала нечто очень похожее на удовольствие. Ничего похожего на то, что я давала себе каждый день. У меня, однако, появилось предчувствие того, что в будущем я начну совсем иначе воспринимать такое удовольствие — полно, неистово и с куда большим удовлетворением.

— Я женщина, Морис?

— Да, Нея…

— Я твоя женщина, Морис?

Глава 2

МОЯ СЕСТРА, МОЯ ВЛАДЫЧИЦА

Она поддавалась мне, как игрушка; я не злоупотреблял своей властью; вместо того, чтобы подчинить ее своим желаниям, я стал ее защитником.

Шатобриан. «Посмертные записки»

Морис ушел. Он еще раз закрыл за собой дверь. Я почти не двигалась. Опять я в объятиях этого медленно тянущегося и ленивого полудня. Нежно провожу пальцем по своему бедру. Немного поворачиваюсь, чтобы лучше видеть. Уже высохшая кровь имеет оттенок розовой акварели. Но я знаю, что та, другая жидкость, по консистенции похожая на яичный белок, — сперма, мужская сперма. Со знанием дела повторяю запрещенное название. Не важно, как часто употребляют его в разговоре, но родители и учителя, словно ненормальные, по-прежнему стараются заставить нас поверить, что сейчас от нас ничего не утаивается, — но как только вы попытаетесь произнести слово «сперма», как если бы сказали «хлеб» или «трава», вы сразу увидите, как вытянутся их лица! Слово «сперма» — запрещенное слово, потому что и само занятие любовью остается запретным. Во всяком случае, для девушки моего возраста.

И даже для Сюзанны — поэтому она не должна напускать на себя важность! Возможно, это случилось с ней точно так же, как и со мной (и я счастлива сказать это: «со мной»!): ее завлекли, ею овладели, ее любили — не знаю, какой из этих глаголов использовать. Она, конечно же, была в постели с мужчиной, хотя и ей это тоже запрещено. Мать рассвирепеет, а отец просто не поверит. Что же касается парней, то я слишком хорошо знаю, что они думают о девушке, которая спит с кем попало. Они первыми пользуются подвернувшейся возможностью, но я слышала, что они говорят потом!.. И девушки тоже. Может быть, они кое-чем и занимаются, но тайно, ибо, как говорится, лучше грешным быть, чем грешным слыть.

Но, конечно же, ко мне все это не имеет отношения, ведь Морис любит меня, он сам сказал мне.

Я никогда не забуду эти странные нотки в его прерывающемся, печальном голосе. До последнего вздоха я буду теперь повторять не только слова, но и саму интонацию: «Это было изумительно, Нея! Нея, любимая Нея, теперь ты женщина. Это было чудесно, чудесно! Нея, Нея, ты женщина».

Да, я могу повторить каждое слово и, больше того, раскрыть значение последней фразы. Когда это происходило, мне было слишком больно, но я счастлива, что он разговаривал со мной во время акта, хотя, скорее всего, это было вызвано упоенностью собственным положением, а не чем-то иным. Повторяя его слова снова и снова, я опять возбуждаюсь. Вполне естественно, мой палец перемещается с бедра к этому небольшому отверстию, которое я обычно заполняю другими образами, другими мыслями. Но это уже не мой палец, не моя рука, не привычка, даже не половой член Мориса, такой твердый и толстый, это весь Морис внутри меня, хотя больше и не причиняет мне боли.

Дорогой, дорогой Морис! Чудесный, замечательный Морис! Я очень нежно повторяю про себя «дорогой» и «замечательный», потому что слова уже сами по себе доставляют мне наивысшее наслаждение.

Вообще-то мне нужно воссоздать всю сцену: дверь открывается, я вхожу в комнату, а там голый мужчина развлекается с горничной-испанкой, например. Он задирает ей юбку, стискивает ягодицы или засовывает руку в лифчик, так что ее груди набухают и твердеют — и готово: мои груди, хотя и маленькие, сами набухают и делаются твердыми.

А затем мой любимый маршрут: от грудного соска, минуя мой чувствительный к щекотке пупок, вниз. Я напрягаю и расслабляю мышцы живота; такие движения мышц под кожей вызывают у меня дрожь. Затем я играю с волосами на лобке: вычерчиваю зигзаги и арабески, задерживая на этом свое внимание как можно дольше. Когда я не в силах больше сдерживаться, погружаю палец или даже всю руку во влагалище, где иногда так влажно, что я даже вытираю там своей ночной рубашкой или простыней.

Так как я не хочу, чтобы кто-нибудь заподозрил, то прежде чем отправиться в постель, я беру в ванной комнате небольшое полотенце, задираю ночную рубашку и кладу полотенце себе под бедра. Позднее я возвращаю его в ванную, поэтому никто ни о чем даже не догадывается. Сегодня я не предпринимала никаких мер предосторожности, и моя постель, должно быть, выглядит как после битвы. Но это — наименьшая из моих тревог. Мой дорогой замечательный пальчик делает все, что нужно, так быстро, что я даже не успеваю как следует подумать. Я мчусь как сумасшедшая со склона, откуда я обычно скатывалась, когда была маленькой, на луг, простирающийся от дома до берега реки. Я ничего не понимаю… нет, я понимаю одно: до Мориса я, должно быть, доставляла сама себе наслаждение, но сегодня то, что я пережила, было экстазом. Я поняла это сразу, мгновенно уловив разницу между испытываемым мною обычным механическим удовольствием и настоящим экстазом, который поглощает тебя всю.

Однажды я слышала, как двое юношей (можно даже сказать, молодых мужчин, ведь им было как минимум по двадцать лет) употребляли слово «экстаз». Но это было лишь слово, простой звук, как «половой член», «грудь» или «лоно», слово, помогавшее мне самой достичь наслаждения. В действительности же экстаз — это нечто большее, нежели простое механическое удовлетворение. Экстаз, и в этом вся суть, случается только когда занимаешься любовью. Когда мы были близки с Морисом, я была удивлена, и мне таки было довольно больно, в противном случае я достигла бы экстаза, как у меня обычно бывает. Поэтому ощущение кульминационного момента, должно быть, жило во мне подспудно, и только сейчас он наступил по-настоящему. Интересно, смогла бы я когда-либо достичь его снова, без Мориса?

Такой ход мысли все еще очень четко прослеживается моей памятью, но дальше вдруг — пробел. Должно быть, я уснула. Помню, как в ногах появилась какая-то тяжесть, хотя голова, наоборот, остается абсолютно ясной. Я тщательно вычищаю простыню и поправляю постель. Моюсь в тепловатой воде, которую постепенно делаю все более горячей до тех пор, пока могу выносить ее тепло. Биение в висках. Я чувствую, как струйки пота сбегают вниз по обе стороны носа. Хочу, как иногда это делаю, поласкать себя в ванне. Иногда во второй раз все происходит так неожиданно быстро, что я почти теряю сознание. Или еще может случиться так, что я пытаюсь получить удовлетворение, но оно от меня ускользает. В таких случаях я, задыхаясь, сдаюсь или испытываю лишь нечто вроде сухого облегчения, в результате чего я остаюсь скорее неудовлетворенной и раздраженной. Теперь происходит что-то совершенно другое: с самого начала я не испытываю вообще никаких чувств, как если бы моя кожа представляла собой толстую ткань, разделяющую мои чувства и мое настоящее тело. Образ Мориса не помогает мне: наоборот, кажется, я только становлюсь еще суше.

Я быстро вылезаю из ванны и закутываюсь в легкое шелковое кимоно, которое отец привез из деловой поездки в Японию. Это было тогда, когда он еще ездил в командировки. Это был подарок для мамы, но она никогда его не носила — не знаю, почему она отдала его мне. Я люблю его, потому что это самый женственный предмет одежды, который у меня есть. В нем я выгляжу высокой и стройной. Мои волосы падают на плечи, и если я укладываю их в прическу, то выгляжу намного старше своих лет. Я одолжила у Сюзанны косметику и приступила к работе над собой: глаза, губы и даже (актрисы обязаны это делать) внутри ушных раковин. Я уверена, если бы какой-нибудь мужчина увидел меня в этот момент, он бы подумал, что я вполне искушенная женщина.

Но, конечно, для занятия макияжем я выбираю время, когда нахожусь одна в квартире. Маме бы это не понравилось, она вообще считает макияж нездоровым развлечением. Если бы она, бедная, знала! В самом деле, кажется, она считает все, чем занимаются девушки, напрасной тратой времени. Она даже не представляет себе! Она считает себя женщиной с широкими взглядами и всегда говорит нам об этом, особенно когда что-то нам запрещает. В кимоно я не просто чувствую себя старше — у меня всегда возникает непреодолимое желание, которое гонит меня прямо в кресло, заставляя раздвигать ноги и удовлетворять себя немедленно, лишь бы как, торопливо, бездумно.

Мне кажется, во всем виноват шелк, его мягкость и запах.

Однажды я взяла какие-то очень резкие, содержащие мускус духи из маминого туалетного столика. Духи эти очень дорогие, мама никогда ими не пользуется, предпочитая туалетную воду с сильным лимонным запахом. Мое кимоно благоухает мускусным ароматом, смешивающимся с запахом моего тела. Смесь заставляет меня вспомнить фильм «Жижи», экранизированный по роману Колетт, который я видела в фильмотеке. Мне кажется, кокотки должны пахнуть именно так, это тот вид запаха, который придает чувство собственной значимости, ощущения своего тела.

Мне, вообще-то, не очень нравится мое физическое развитие. Сюзанна во много раз лучше в этом смысле, но в какой-то момент я забываю о своих недостатках, размышляя лишь над своими лучшими качествами. Например, моя кожа. У меня очень нежная кожа, ее чудесное бледное матовое строение больше напоминает китайское. У меня никогда не бывает прыщей или угрей. Более того, мысли о своей коже имеют такой же эффект, как и размышления о кимоно и его запахе: это один из моих способов просыпаться — что отнюдь не является автоматическим процессом. Что же касается школы, домашней работы и спешки то в одном, то в другом, то у меня действительно остается мало свободного времени. Но мастурбирую я так часто, как только могу; получается как минимум один раз в день.

Внезапно я начинаю видеть Мориса в другом свете: он кажется далеким, а его образ все более расплывчатым, и я начинаю как бы дискутировать сама с собой. Я интеллигентна, теперь я женщина, женщина, которую он выбрал. Сюзанна ничего не знает о том, что случилось… Что будет? На меня накатывает странная волна гнева по отношению к Морису и прилив неудержимой любви к Сюзанне. Как он осмелился предать ее? Возможно, я и радуюсь этому или испытываю чувство самодовольства, но сама мысль об этом невыносима. Как будто она сближает меня с сестрой, восстанавливает против Мориса и его отказа от нее. По крайней мере, Сюзанна должна знать, что я люблю ее. Он не является членом нашей семьи. Она всегда находила и будет находить мужчин, сколько захочет. Может быть, из-за своей чрезмерной внушаемости она вскоре примирится с этой мыслью: конечно, мама не слишком расстроилась бы, если бы отношения между ее старшей дочерью и «коммивояжером» не получили дальнейшего развития…

Я дождусь подходящего момента. Что касается меня, то в действительности не существует никакой проблемы: я не буду ханжой, как Сюзанна, которая позволяет Морису только брошенные мельком взгляды на ее плоть или полупоцелуи украдкой, когда их никто не видит. Да, я буду любовницей Мориса до тех пор, пока не стану его женой. Но чем больше я убеждаю себя, что события неизбежно найдут продолжение, тем большую нежность я испытываю к своей сестре.

Нет, невероятно то, что я думаю. Я не могу питать недоброе чувство к Морису. Нельзя негодовать в отношении того, кто любит тебя, а он меня любит. Все же я в долгу перед Сюзанной. Речь идет не о компенсации или утешении. Морис явно не был предназначен для нее, как и она для него, потому что я — противоположность Сюзанны, а Морис изменил свое мнение и выбрал меня. Что я должна Сюзанне — это саму себя. Не много, но это все, что я имею, у меня нет ничего, кроме меня самой. Разве не утверждают, что любовь — это собственный яд? Сейчас я ни одного человека, близкого или далекого, не люблю так сильно, как люблю Сюзанну. Эту повседневную невидимую любовь я и должна открыть ей.

Верно, так и должно быть, я не буду терять время напрасно. Босиком иду по коридору и бесшумно открываю дверь ее комнаты. Она опустила шторы и уже легла в постель. Мориса в комнате нет. Я была уверена, что после обладания мной он не мог, как обычно вернуться к своей невесте или, что более точно, к экс-невесте.

Это своего рода наука. Я не испытала трепета от этого, все случилось так, как я и ожидала. Моя логика безупречна, и как только я вижу Сюзанну, отвергнутую, раскрытую, я подавляю рыдание. Возле кровати глубоко вздыхаю.

Пристально разглядываю ее.

В том, как она возлежит на постели, обнаженная, само воплощение лени и беспечности, даже не удосуживаясь как следует отвернуть покрывало, даже не положив подушки поудобнее — вся Сюзанна, дорогая, чудесная Сюзанна. Да, Сюзанна, ты прекрасна и восхитительна! Я бормочу слова, как совсем недавно это делал Морис.

Лежа на животе вполоборота, одна нога слегка согнута, другая вытянута, моя сестра демонстрирует мне свои красивые округлые груди, два атласных шара с незаметными углублениями в районе талии, и затененное продольное расширение между бедрами, которое в моем воображении шевелится темной массой, колышется под моим пристальным взглядом. Я ложусь рядом с ней, распахиваю кимоно и прижимаюсь к ее телу. Поначалу она даже не замечает; тогда я просовываю свою левую руку ей под голову. Она слегка приподнимается, как будто хочет облегчить мою задачу, но по-прежнему рассеянна. Моя другая рука обнимает ее, соединяется с ее собственной рукой, лежащей полураскрытой на груди, и эта рука смещается, как будто хочет освободить место для моей. Это только рука, хотя она так податлива, Сюзанна почти засыпает.

Впервые я ощущаю в своей ладони этот темноватый сосок, этот большой коричневый околососковый кружок, предмет моей огромной зависти; темный сосок возвышается подобно моему, околососковый кружок сжимается и дрожит.

Почти бессознательно я выдвигаю свои бедра вперед, чтобы еще крепче прижаться к ней: я чувствую нечто похожее на настойчивость и слегка раздражаюсь от того, что у меня отсутствует мужское начало, нет полового члена, чтобы вонзить в нее. Этот член, который согласно моему воображению мне следовало бы иметь, чтобы войти в Сюзанну, как Морис вошел в меня, должен быть твердым, вздутым, подергивающимся, его небольшая вена выпуклой, а головка — красного цвета…

Но я останавливаю себя, пристыженная, смущенная. Сюзанна подумает, что я сошла с ума или, еще хуже, — омерзительна. Она придет в ужас от моего бесстыдства. Я содрогаюсь от стыда, мое сердце готово выскочить из груди, а слово «бесстыдство» задевает меня, как плевок. Еще одно слово: всегда эти слова, которые мне нравятся, которыми я обычно так удачно пользуюсь, но которые тоже могут восстать, оборачиваются против меня, клеймят меня навечно, возвещают о моем стыде. Что я отвечу Сюзанне, если она скажет: «Прекрати эти пакости, прекрати, ты, потаскушка, что ты делаешь, грязная сука»?

Однажды я подслушала, как, выходя из туалета, Жанна Мьяле сообщила Мишель Фарно, что слышала, как в соседней кабинке две девушки занимались какими-то пакостями, и она узнала голос одной из них, Луизы Менего.

С того самого дня под пакостями я всегда подразумевала двух девушек, возбуждающих друг друга среди сортирных запахов. Должна признаться, меня месяцами преследовал образ Луизы Менего и другой девушки, занимавшихся своими грязными шалостями, но лишь до тех пор, пока я не предпочла лучшее: забавляться с собой. И, кроме всего прочего, бесстыдница Луиза Менего была совсем непривлекательной, хитрой, сутулой, с землистым цветом лица.

Но с того времени, как я узнала об этих «пакостях», я была очарована ее очень тонкими, почти белыми губами, представляла их прилепленными к своей коже подобно глубокой царапине, подобно неизгладимому воспоминанию о порезе бритвой.

У отца есть набор бритв. Замечательная коробка красного дерева с подкладкой из темно-фиолетового бархата, в которой находятся семь вышедших из употребления опасных бритв. Каждое широкое лезвие инкрустировано золотом. А ручки — из слоновой кости, пожелтевшие от времени, истертые и настолько гладкие, что кажутся отполированными державшей их рукой. Должно быть, мне было семь или восемь лет, когда я взяла одну из бритв и порезала себе левую ладонь.

Сейчас, лежа неподвижно, я ощущаю, что Сюзанна продолжает мои прежние действия на свой страх и риск. Значит, она не чувствует отвращения ко мне! Стыд исчезает, как по мановению палочки, на смену ему приходит возбуждение. Какое счастье! Моя рука оставляет грудь, на которой лежала, и опускается на живот Сюзанны, в то время как все мое тело снова движется в унисон с нею. Я не могу больше ждать. Я не могу больше попусту терять время. Мой палец проскальзывает в «барашки» Сюзанны.

На этот раз больше нет восторга, лишь настоящее исступление: Сюзанна под моей рукой «взрывается» с неистовой силой, открывается в последовательности глубоких ритмичных волн. Я ласкаю ее языком, захватывая лопатку. У меня такое чувство, как будто я тону в ней, впитываю ее, поглощаю ее целиком. Моя действующая рука не может дальше продвинуться ни вперед, ни назад, потирая, изучая, возвращаясь, погружаясь в глубину, выходя назад. Я не могу больше остановить себя. Я никогда не остановлюсь! Вместе мы больше не срываемся вниз, мы летим, мы проносимся над поверхностью, не касаясь ее. Я твой мужчина, моя женщина! Я твой фаллос, моя маленькая рабыня! Я бормочу все, что приходит на ум. Я не знаю, что говорю, я произносила неизвестные мне слова. Быстрее, быстрее, палец — мой резвый член, быстрый ствол, скоростной механизм; быстрее, Сюзанна, чудесно, мой член на твоем клиторе, давай, давай продолжай…

А затем я сразу, без перехода, успокаиваюсь. Я подаю ей команды: на спину, не двигайся, раздвинь ноги. Здесь моя работа несколько замедляется. Даже останавливается, так как я чувствую, что она почти в экстазе. Она дрожит, мне это знакомо: когда вдруг теряешь контроль над желанием или страстью, просто твоего тела не существует, и ты забываешь почему.

Она издает стон разочарования. Я улыбаюсь и утешаю ее. Моя Сюзанна… Я должна успокоиться даже больше, чем она, поскольку не знаю почему, но я совершенно была настроена на то, чтобы в любом случае не допустить кульминации.

У меня такое чувство, что все, что бы я ни завоевала для себя, я краду у нее.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мне удалось снова приблизить ее к себе. Если воспрепятствовать исполнению ее желания, то и мое тоже не исполнится. Она с раздражением раскрывается, однако она все еще слишком близко, чтобы отказаться от оргазма.

Я снова обретаю чувство ориентации, а это случается со мной так часто, что именно сейчас я превосхожу саму себя. Все ее тело в поту. Подмышки мокрые и горячие, как и влагалище. Я погружаю в одну из них свой нос, язык. Она покорно поднимает руки, закидывает их себе за голову. Я позволяю своим губам и языку касаться ее влажной кожи, добавляя свой собственный пот и слюну. Характерный для диких зверей запах ее тела усиливается благодаря моему, и я опускаюсь ниже. Мой рот дотрагивается до ее лона, и я раздражаюсь, будто нахожусь под гипнотическим влиянием. Я знаю слишком хорошо, как это закончится. Я не хочу этого! Я мешкаю, колеблясь. Теперь моя очередь испытать неудовлетворенность.

Наконец-то именно она обхватывает мою голову руками, грубо наклоняет ее к своему лону, сопровождая это нетерпеливым и (я почти готова поклясться) сердитым вздохом. Я укушу ее, закричу! Однако чем большее отвращение я чувствую, тем большее желание испытываю быть неистовой, кусать ее; чем более нежным становится мой язык, тем более утонченными мои поцелуи и мягкими мои губы. Что-то подсказывает мне, что это единственный способ превратить мое отвращение в любовь.

Пронзительный вскрик Сюзанны звучит так страстно, ее оргазм настолько полон и глубок, что кажется, все разрешается безвозвратно, раз и навсегда.

Я никогда не забуду чудесно изнуренное лицо Сюзанны после экстаза, охватившего ее. Благодаря ей я познала рано — как познавала всегда — счастливую мимолетность обретенного удовлетворения. Она лежит на боку, разглядывая меня. Нежно гладит мои волосы. И смотрит на меня с удивлением.

— Ты намного сильнее меня, Нея, — говорит она мне. — Я всегда хотела другую девушку. Но мне никогда не приходила в голову мысль испробовать все.

— Почему нет?

— Я не знаю… Я привыкла думать, что одинока в ощущении определенных желаний… И потом… как мне объяснить — я не осмелилась бы… Я не смела…

— Ты не смела. Но во всяком случае, у тебя было сильное стремление…

— Да. Ладно, не совсем, но… Это было давно, когда я проводила свои каникулы в Шотландии у своей подруги Мари Макгарре. Мы с ней хорошо ладили. Она бывала в обществе со славным парнем. Я должна была быть ее спутницей. Ее родители оказались очень строгими католиками. Даже не возникало вопроса, чтобы предоставить Мари самой себе хотя бы на несколько минут. Но нам троим разрешалось подниматься наверх в комнату девушки, где стояло пианино. Считалось, что мы поем старинные шотландские баллады. К ее счастью, я играла на пианино. Сразу же, как только мы оказывались в ее комнате, они ложились вдвоем на кровать Мари. Я играла так громко, как только могла, и они подпевали более или менее в унисон.

Нужно ли мне говорить, что бывали моменты, когда я пела в единственном числе, и поверь мне, это всегда было нелегко, когда я могла слышать, как они вздыхают и тяжело дышат позади меня. Я просто не могла помочь себе, я должна была обернуться. Мари была такой же юной, как и ее дружок, имя его я забыла — что-то типа Джеримайа или Джошуа. Я не знаю, одно из этих библейских имен, только английское, прости, шотландское, может подойти. Самое смешное, что парень совсем не бросался на меня. У него была очень бледная белая кожа, местами розоватая — а меня это вовсе не привлекает. Мари, напротив, была совершенной красавицей, и, более того, она получала такое наслаждение от занятий любовью, что это сводило меня с ума. Я выводила эти шотландские народные песни на пределе своего голоса, но напрасно, потому что я могла думать только о ней…

— Но разве ты никогда не хотела заняться любовью с ними обоими?

— Нет, это было нереально, такую идею я ни разу не воплотила в жизнь. Но послушай, Нея, удивительно, что ты задаешь мне такие вопросы.

— Что в этом удивительного? Ведь не является больше удивительным то, что ты спишь с Морисом.

— Неправда, я не сплю с ним… Он действительно хочет меня, но я считаю, что с моей стороны было бы неразумно ему уступить.

— Неразумно, ты говоришь? Но, может быть, это потому, что ты на самом деле не хочешь…

— О да, я хочу… Послушай, я не совсем уверена. Я до этого занималась любовью с ребятами. Но дома я бы постоянно беспокоилась, хотя… Ты ведь знаешь, мама…

— Я не думаю, что это из-за мамы. Ты уверена, что Морис любит тебя?

— Конечно… Почему же он тогда женится на мне?

— А что, если он изменил свое решение?

— Если так, то, конечно же, я не буду цепляться за него, — ответила Сюзанна довольно резко.

Это, как я считала, не любовь. Если бы кого-то попросили спросить меня об этом же, я бы ответила: «Буду бороться не на жизнь, а на смерть».

Я на самом деле думаю, что все происходящее между Морисом и мной будет намного честнее. Я смотрю сестре в глаза: мне бы хотелось заставить ее объясниться. Она действительно не доверяет мне…

— Я не совсем понимаю, Сюзанна. Почему ты ничего не сказала, по крайней мере, Мари?

— Ты знаешь, Мари шотландка и католичка; хотя она поступала так, потому что ей этого хотелось, и могла совершенно забавно вести себя, вопросы, подобные этим, просто не обсуждались. Кроме того, что бы я ей сказала?

— Что ты тоже хочешь переспать с ней.

— Женщины не спят вместе. Они…

— Почему?

— Это считалось бы гомосексуализмом.

— А как насчет того, чем мы только что занимались?

— Это не то же самое, Нея… Ты моя сестра… Это моя ошибка. Я не должна была. Но я почти уснула и действительно не сознавала, что делаю.

— Тебе понравилось это?

— Конечно. Но не следует делать такое впредь.

— Почему, если мы занимались этим? Я никогда не слышала, чтобы ты стонала так с Морисом.

— Я объяснила тебе, что Морис и я никогда по-настоящему не занимались любовью.

— Все равно, когда он ласкает тебя, это что-то значит для тебя. А разве ты не ласкаешь себя, когда остаешься совершенно одна?

— Послушай, Нея, ты невозможна, задаешь такие вопросы… Ласкать себя — что это значит?

— Ну, я занимаюсь этим с десяти лет. Однажды, совершенно случайно, я начала, потому что моя ночная рубашка сбилась кверху между ног. Я не знаю, как это случилось. Я потерла немного, и это оказалось так чудесно, что я начала снова. Я проделывала это со своей рубашкой почти в течение года. Но каждый раз мне нужно было вставать и застирывать, поскольку она быстро становилась мокрой, поэтому я предпочитала пользоваться пальцем и играть с собой подобным образом. Да, я часто занимаюсь этим, каждый день, иногда несколько раз в день. Не говори мне, что ты не…

— Да, но…

— А когда ты начала играть сама с собой? Я смотрю на тебя, Сюзанна, и мне кажется, что ты еще ребенок. Вся напугана. Но то, о чем я спрашиваю тебя, так элементарно…

— Мне было по меньшей мере тринадцать, когда я начала…

— Ты уверена?

— Мне кажется так. Я не помню. Во всяком случае, не стоит подробно останавливаться на всем этом. Но ты не испорченная девушка, Нея. Ты всегда получаешь такие хорошие табели успеваемости…

— Я не уделяю этому все свое время. Так или иначе, у меня слишком много работы, и в школе, и вообще. Есть множество других вещей, которые мне нравятся. Хотя, честно, это одна из самых замечательных, не так ли?

— Нет, это не одна из самых замечательных вещей, — отвечает Сюзанна, опираясь на локоть.

Лицо ее принимает угрюмый вид, и она продолжает:

— Это детская привычка, которая в один прекрасный день должна исчезнуть. В твоей жизни появится мужчина, ты полюбишь его, и в этом все дело.

— Любовь — самое важное, ты права.

Я полностью согласна с Сюзанной. Именно поэтому Морис одним махом перечеркнул все мое прошлое. Однако я не могу сказать об этом Сюзанне. Морис сам должен объясниться с ней. Сейчас мы, она и я, занимались любовью, и она очень хорошо знает, что никогда это не сравнится с тем, что было между ней и Морисом. Хотя, что касается меня, я испробовала это с ними обоими.

По сути, существуют те, кого называют великими влюбленными. Минуту назад я думала о Джульетте, Джульетта была великой влюбленной. Великие влюбленные — это женщины, более подходящие для любви по сравнению с другими. Может быть, я в большей степени способна любить, нежели Сюзанна. Или иначе — и это более подходит — она еще не встретила мужчину, который ей нужен. Морис тоже ошибается. Все абсолютно очевидно: ты можешь сказать, точно ли ты любишь кого-то, когда спишь с ним. В этом смысле я люблю Сюзанну, люблю ее сейчас как никогда ранее.

— Мне кажется, если бы ты спала с Мари, ты бы знала точно, действительно ли вы любили друг друга… Стоило бы рисковать?

— Откровенно говоря, я почти переспала, — спокойно произносит Сюзанна. — Я никогда не забуду этого. Я упустила ее однажды вечером, когда Джеримайа или Джош, или как там его звали, пришел к ней в гости. Они забавлялись у меня за спиной, пока я тренькала на пианино, и, должна признаться, меня это чрезвычайно взволновало. Парень ушел, тогда я вернулась в свою комнату и разделась.

Я была как полусумасшедшая. Я говорила себе, что непременно вернусь в комнату Мари и скажу ей, что замерзла, скажу ей что угодно, но проскользну к ней в постель. Затем — мы подождем и посмотрим. Я стояла у ее двери и была готова постучать, когда поняла, что она уже погасила свет. Неожиданно я испугалась, я просто стояла как вкопанная, дрожа, в одной ночной рубашке. Я подумала, что она может пойти в ванную комнату, и в этот момент я воспользовалась бы возможностью присоединиться к ней. Но она не вышла. О, я стояла почти час. Мое сердце готово было выскочить из груди, но в конце концов я вернулась в свою комнату.

— Ты даже не играла с собой?

— Да… Это было не то же самое.

— О, мне все это слишком хорошо знакомо.

Не знаю, стоит ли все рассказывать Сюзанне? Ей нужно открыть глаза. Но одновременно я считаю, что это меня не касается. Она может подумать, что я переспала с ней сегодня лишь для того, чтобы утешить. Это неправда, я спала с ней, потому что люблю ее, так же сильно, как и Мориса. Трудно объяснить людям, что человек подразумевает под любовью. К счастью для Мориса, он мужчина. Вполне естественно, что он говорит и поступает в соответствии со сказанным. Хотя я маленькая, худая, плоскогрудая, это не вызывает у него отвращения. Он любит меня так сильно, что ничто больше не имеет для него какого-либо значения.

— Ты знаешь, Сюзанна, с Мари это определенно была любовь, и ты должна была сказать ей об этом. Я говорю тебе и знаю, что это правда — когда ты любишь кого-то, это совсем нетрудно. С самого начала вы спите вместе. Это очень важно, потому что только так вы будете уверены друг в друге. Если вы спите вместе, вы можете пожениться, если хотите, или принимаете решение жить вместе, в этом все дело…

— Да, ты кое-что знаешь, — улыбается Сюзанна.

Она спрыгивает с кровати и хватает меня за руку.

— Давай-ка иди в свою комнату. Я должна одеться. Морис будет искать меня, а я не готова… Значит, если я должна прислушаться к твоему совету, мне следует переспать с ним сегодня же ночью, чтобы определить, любит ли он меня…

— О нет, не с Морисом… Слишком поздно.

— Что ты подразумеваешь под этим «слишком поздно»?

Как глупо я поступаю! Нечаянно сорвалось с языка. Но, в принципе, положения вещей это не ухудшает. Когда Морис заговорит с ней, она вспомнит, что я ей сказала.

— Ты знаешь, Сюзанна, хотя ты только учишься, есть одна вещь, которую ты не должна забывать.

— Что это?

— Я люблю тебя, дорогая.

— Я тоже так считаю, дурочка.

— Нет, Сюзанна, не так, я действительно люблю тебя, люблю как мужчина.

— Как мужчина? Ты моя сестра! Хотя это не имеет значения, я люблю тебя тоже. Может быть, не как мужчину, но люблю.

— Как тебе больше нравится, но не забывай, что я тебе сказала, Сюзанна. Пожалуйста, никогда не забывай!

Глава 3

ХОЛОДНЫЕ КАНИКУЛЫ

Возможно, эта пустота как вакуум,

Но все же бездонная такая, что Бог и Дьявол вместе

Не заполняют ее.

Ненависть там умирает от удушья,

И никогда не проникает сильнейшая любовь.

Валери Ларбо. «Поэмы А.О. Бариабута»

На каникулах я всегда теряю голову. Будто бы с наступлением этих дней открывается какой-то шлюз, и хлынувший поток захлестывает все и вся. Я, всегда такая прилежная и трудолюбивая, в начале каникул вдруг обнаруживаю, что мне нравится сама мысль о ничегонеделании. Ну вот, бездельничать — и все!

Каникулы — это добровольное заточение в дальней комнате или сарае, бесконечные прогулки в одиночестве, свидание со старыми любимыми книгами моего детства: серьезными и смешными, новыми или заново переплетенными и отреставрированными — «Трактир „Шестое счастье“»», «Приключения Марко Поло»», «Маленькие женщины» или томики стихов Рембо и Верлена.

Рождественские каникулы в этот раз особенные. Я не забыла ни о своих книгах, ни о хорошем запасе английских леденцов, которые можно найти только в Париже. Но если что и заставляет меня сейчас чуть ли не прыгать от радости — так это любовь. А любовь и каникулы, как говорится, две большие разницы. Любовь — отнюдь не вечный праздник, скорее постоянное ожидание приключения и таинства, о которых я до сих пор узнавала лишь из книг, имея, в общем, слабое об этом представление. Любовь — исследование, восхитительная мука счастья, такая неожиданная, такая незаслуженная, что постоянно боишься растерять ее случайно.

Морис женился на Сюзанне. Мои чувства, однако, совсем не изменились. Напротив, стали еще сильнее. Я достигла зрелого возраста и понимаю: Морис действительно меня любит. Именно потому он и женился на моей сестре. После нашей с ним близости я была так счастлива, строила так много планов… Однако очень скоро я вынуждена была признать их призрачность и полную безнадежность. Не нужно быть гадалкой, чтобы понять, что родители вообще никогда не позволили бы мне выйти замуж за кого бы то ни было. Разве что если бы я забеременела…

Я хорошо знаю взгляды моих родителей. Однажды во время еды у нас зашел об этом разговор. По их мнению, девушка шестнадцати лет, которую они содержат, еще не созрела для материнства. Я представляю, что бы они сказали мне, если бы я поставила их перед свершившимся фактом. Но я не полная дура. Если бы Морис без обиняков объявил о нашей с ним связи, его просто моментально вышвырнули бы из дома. Поэтому единственный шанс для него сохранить меня — ничего не менять и жениться на моей сестре, став членом нашей семьи. И уже спокойнее ожидать подходящего момента.

Конечно, он все-таки должен был предварительно обсудить это со мной. Я немного дулась на него, но Морис был со мной так мил, что я простила его. Он знает, что я тоже люблю Сюзанну, а он отнюдь не хочет причинять ей боли. Поэтому ему не было нужды спрашивать моего мнения, ведь и я не хотела зла любимой сестре. Только кажется, что он все же должен был бы прямо сказать мне еще раз, что именно я — его женщина. Для него ведь вовсе не тайна, что отныне для меня не существует никого, кроме него. Вообще-то, предполагаю, что он потакает мне из чувства такта, будучи не совсем уверенным в моей любви. Выходит, он оставляет за мной право выбора?

— Я не хочу корчить из себя занудливого папашу, малышка, — сказал он мне спустя несколько дней после свадьбы. — Но мы с тобой, Нея, должны сейчас быть на высоте, в том числе и в нашей работе. Ты обязательно должна продолжать так же учиться, как и всегда, чтобы получить степень бакалавра. А я обязан сделать счастливой Сюзанну. Ты ведь тоже любишь ее, правда?

— Конечно, люблю!

— Вот видишь, — продолжал он, — перед нами обоими одна и та же проблема. И мы не должны разочаровывать твоих родителей.

— Это я знаю. Слишком хорошо знаю. Если мать и отец что-то пронюхают, мы пропали.

— Я рад, что ты это понимаешь.

По его внешнему виду мне показалось, что он как будто вдруг почувствовал огромное облегчение от того, что наконец высказался. Именно тогда мне все стало ясно.

С одной стороны, он готов принести себя в жертву ради меня, поэтому не повторил мне вновь о своей любви, не строил планы на будущее. Однако дал мне ясно понять, что, как и я, любит Сюзанну, скорее братской любовью, как сестру. И если он облегченно вздохнул, то лишь потому, что четко усвоил: малейшего подозрения со стороны родителей будет достаточно, чтобы разлучить нас навсегда. А он, в отличие от меня, не смог бы этого перенести. Я глубоко благодарна ему за правду. Я, откровенно говоря, сомневалась в нем, теперь же почти готова просить у него прощения. Но разве не так ведут себя наивные молодые девушки? Нет, я тоже должна просто ждать; наше воссоединение от этого будет только еще более радостным. Ведь быть женщиной означает также знать, когда нужно хранить молчание. Я собираюсь доказать Морису, что он не ошибся.

Я молчала, хоть это и было нелегко. Бракосочетание сестры с Морисом само по себе не создало для меня каких-либо дополнительных проблем. Прежде всего, я люблю свадьбы, а эта, в известном смысле, была моей собственной. Мэрия, церковь, подписи — во всем этом я находила успокоение. В самом худшем случае, если бы отец и мать неожиданно узнали, что произошло между Морисом и мной, им уже пришлось бы с этим смириться, пусть даже выразить недовольство. Теперь Морис их родственник.

Свадебный обед был отменным. Я много и вкусно ела, танцевала. Жирный краснолицый парень, пустозвон, бывший одноклассник Сюзанны, ходил за мной буквально по пятам, сраженный наповал. Морис тоже заставил меня с ним танцевать, и не однажды, а четыре или пять раз! Он раньше никогда не говорил со мной так, прижимая меня к себе и повторяя снова и снова: «Маленькая Нея, теперь я знаю, что могу рассчитывать на тебя. А ты тоже во всем можешь положиться на меня. Вот увидишь…»

Может быть, он слишком много выпил. Не хочу сказать, что он был пьян, но обычно он более сдержан, а в этот раз говорил больше и громче обычного. Мама, однако, в какой-то момент в присущей только ей одной манере вновь обратилась к нему как к «коммивояжеру», а он отплатил ей той же монетой, назвав своей «тещей». Я не помню дословно его комментарий, но это было очень смешно, и мама отвернулась от него в ярости, не найдя, однако, повода обвинить его в плохих манерах — так мило он сформулировал ответ.

Сюзанна и Морис уехали в шесть или семь часов пополудни. Я даже не сразу заметила их отсутствие. Меня это не касалось. Я танцевала со своим жирным кавалером, который дышал мне в шею и сжимал мою левую грудь. Я дважды поиграла с собой, прежде чем уснуть, думая о Сюзанне и Морисе. Я чувствовала себя Динарзаде, младшей сестрой Шехерезады из «Тысячи и одной ночи». Каждый раз, читая эту книгу в переводе Мардруса, я представляла себе, как на исходе каждой ночи «царь Шахрияр делал с Шехерезадой то, что он делал обычно». Наверное, эта Динарзаде (то есть я) постоянно падала в обморок от удовольствия, когда после такого большого количества волнующих кровь историй Повелитель Правоверных занимался любовью с ее сестрой.

С другой стороны, для меня было жестоким испытанием привыкание к мысли о том, что Сюзанна — жена. Я просто не представляла, насколько это обстоятельство может изменить наши отношения. Она и Морис поселились в квартире неподалеку от нашей — на рю Леонс-Папийяр, буквально в двух шагах от Порт-Майо.

— Вы будете жить почти что дома, — сказала мама. — Но со всеми преимуществами независимости.

В общем-то, я никогда четко не представляла, что это значит, пока не увидела Сюзанну, занимающуюся различными домашними делами, хлопочущую на кухне. Но во всем остальном она не слишком изменилась: по-прежнему так же долго валяется в постели по утрам, и именно мама должна идти на рынок Сен-Пьер, чтобы приобрести немного дешевых продуктов, а заодно заняться своим любимым делом — всласть поболтать с торговцами.

Однако, нравится мне это или нет, мне нет места в их жизни. Сюзанна однажды приглашала меня на ланч. Мы чувствовали себя как-то скованно в компании друг друга, неловко пытаясь завязать беседу. Казалось, этому ланчу не будет конца. Я удалилась, сославшись на срочную работу над домашним заданием. На самом деле я пошла в кино в полном одиночестве. Должна признаться: я плакала. Нечего особенно шуметь из-за этого, но этот завтрак отчетливо показал: Сюзанна стала мне чужой. И какой-то чванливой. Оглядываясь назад, могу сказать, что в каком-то смысле я тогда успокоилась — Морис ведь тоже не мог развлекаться, как прежде. Бедная Сюзанна! Она мила, но поверхностна, чего-то в ней недостает. И поскольку Морис больше не чувствует к ней физического влечения, можно только удивляться, как он может оставаться с ней.

Я пытаюсь показать Морису, что понимаю ситуацию. Но это нелегко. Я знаю, он должен играть наверняка. Однако меня интересует, не переигрывает ли он немного? Практически у меня нет возможности остаться с ним наедине. В последний раз, когда это случилось, он, явно необдуманно, завел такой разговор:

— Нея, ты ведь обещала мне…

— Что обещала?

— Ты отлично знаешь. Теперь я женат на Сюзанне. Ты должна понимать, что это значит.

— Верно, я понимаю, но ведь это ничего не меняет, не правда ли?

— О чем ты говоришь?

— Я только спрашиваю себя, Морис, меняет ли это что-нибудь? Я не изменилась и никогда не изменюсь. Ты знаешь, что ты мне сказал, Морис. Я теперь женщина. Но не бывает женщины только для нее самой. Она всегда чья-то женщина. Жена — для мужа.

Морис прекрасно меня понял, но поскучнел и выглядел так, как будто ему все смертельно надоело. Ничего, он должен зарубить себе на носу, что такое положение вещей не может быть вечным. Я тоже люблю Сюзанну. Мы оба не хотим причинить ей боль, в чем и согласны. Но мы не найдем выхода из нашей ситуации, если и впредь будем мешкать. Совсем наоборот. Мне подумалось: несмотря ни на что, он по-прежнему обращается со мной как с девчонкой. Наверное, я телепатически уловила его мысли:

— Ты все еще лишь дитя, Нея, — он кладет руки мне на плечи, глядя прямо в глаза. — Прежде всего, ты должна устроить свое будущее, подумать о себе.

— Но ты все еще любишь меня, не так ли?

Теперь моя очередь взглянуть ему прямо в лицо. Я не то чтобы всерьез обеспокоена, но время от времени мне нужно слышать от него это, иначе я не смогу жить дальше.

— Конечно, я люблю тебя, моя маленькая Нея!

Он придвигается ближе, обнимает правой рукой за плечи и прижимает к себе.

Его толстый твидовый жакет царапает мою щеку. Он намного выше меня: моя голова едва доходит ему до груди. Я опускаю глаза и смотрю на его длинные ноги, ступни. Внезапно я вспоминаю его голым, вдавливающим меня в кровать, и этот толстый свитер, царапающий меня, его руку, сжимающую меня чуть сильнее, чем следует, и заставляющую горбиться… Воспоминания и надежды, прошлое и настоящее — все сливается воедино, переходит в простое чувство узнавания: вот что такое мужчина! Что-то одновременно грубое и очень нежное, мужчина, чьей женщиной я являюсь… Я снова поднимаю глаза, наши взгляды встречаются. Выражение его глаз кажется мне весьма достойным.

— Ты правда любишь меня как раньше и будешь любить всегда?

— Не усложняй, Нея.

Он смеется, на мой взгляд, несколько неестественно, хотя, надеюсь, этот смех принесет мне облегчение.

— А как насчет тебя, ты по-прежнему любишь меня?

— Ты ведь знаешь, да.

— Если так, то не унывай. Я люблю малышку Нею веселой. Не забывай, менее чем через неделю мы все вместе будем отдыхать в загородном шале. И ты, и Сюзанна тоже — мы не должны забывать о ней сейчас, не так ли? Все вместе в шале на праздниках. Ты ведь по-прежнему ценишь такого рода праздники, когда все вновь собираются… Тебе не кажется, что в данный момент это — лучший ответ, который я могу дать тебе?

Конечно, лучший. Этот праздник, который мы собираемся провести вместе — первый шаг. Но, мне кажется, это и долгожданная возможность многое прояснить, ведь мы все будем очень близки. Сюзанна тоже любит меня, и кроме всего прочего, мы разделили с ней нечто, что вполне можно назвать сильным сладострастием… В любом случае, Сюзанна сохранит нас, Мориса и меня. Мы не собираемся оставлять ее, потому что мы любим друг друга. Морису лишь нужно сказать мне правду. Он первым почувствует себя лучше от этого, я уверена. Во-первых, не нужно, разумеется, посвящать в тайну наших родителей. Они, безусловно, не поймут. С другой стороны, между нами тремя все упростится. Не нужно будет больше тщательно скрываться. Морис явно станет намного счастливее, и кто знает, возможно, мы откроем Сюзанне глаза: она сразу же заметит разницу между чувством Мориса ко мне и жалкой пародией на любовь, которую они испытывают друг к другу. Но прежде всего, принимая это за настоящую любовь, она, в свою очередь, подготовит себя к тому, что уготовит ей судьба. Шепотом я повторяю: «Что уготовит ей судьба». Мне очень нравится это выражение. Возможно, я где-то вычитала его. С удовольствием отмечаю про себя, что это мысль настоящей женщины. Я женщина! Морис сказал это, не я. Не только сказал, но и доказал это: я женщина. Вот потому, что я женщина, Морис и выбрал меня. И сегодня, если я неприлично подпрыгиваю, словно маленькая девочка, лишь только подумаю о рождественских праздниках, то это потому, что уверена в исходе дела и раз и навсегда докажу мужчине, которого люблю, что он не ошибся, что я его женщина навсегда.

Наше шале находится в Грюйере неподалеку от небольшой деревушки Шармэ. Это большой деревянный жилой дом на ферме, украшенный охотничьими трофеями, прибитыми гвоздями к южной стене. Размеры дома внушают мне ощущение надежности: в нем много ниш и крошечных комнатушек, в которых чувствуешь себя защищенной. Все окрашено в цвет меда: стены из покрытых лаком бревен, сосновые перегородки, ступеньки и лестницы, огромный кухонный стол, большая труба, скамейки для ног и кресла-качалки у очага.

Как всегда, мама внесла свой собственный штрих, разбросав везде цветные подушки в тон нежным старинным шторам. Мадам Мортье, вдова, и ее дочь Жаннетта живут в маленьком флигеле и присматривают за домом в течение всего года. Мы можем приехать без предупреждения: за несколько минут будет разожжен огонь в большом камине в гостиной и других комнатах с тем неповторимым смолистым запахом традиционных сельских домов Грюйера. Каждый раз, приезжая сюда, я испытываю обостренное чувство радости при виде издали вырисовывающейся на фоне голубого декабрьского неба черепичной крыши, покрытой снегом, толстой шапкой нависающим над фасадом и северной стороной дома. Черепицы, перекрывающие друг друга пластинки светлого цвета, напоминают бок какого-то огромного кита.

Морис и Сюзанна идут впереди меня, я наблюдаю за ними с каким-то радостным и нежным чувством. Я подбираю пригоршни снега, леплю большие снежки и разбиваю об их меховые шапки. Они не остаются в долгу и бомбардируют меня. Жан-Марк, наш дальний родственник, по возрасту немного младше меня — мама регулярно приглашает его на Пасху и Рождество, — включается в битву, но неожиданно я теряю к ней всякий интерес и прошу его прекратить. Как и все юноши его возраста, он не способен понять, когда следует остановиться, и продолжает швырять снежки, которые, разбиваясь, превращаются у меня на спине в маленькие замерзающие ручейки. Я яростно ругаюсь с ним. Морис и Сюзанна прилагают огромные усилия, чтобы меня успокоить. Но мы уже входим в свои комнаты, и вскоре, лежа в чудесной горячей ванне, я забываю о своем дурном настроении. Когда спускаюсь в гостиную, все уже пьют вино.

Чета Пампренье, подруга детства моей мамы и ее муж, адвокат из Миди, пришли к нам в гости, как делают это уже много лет. Равно как и старушка мадемуазель Эчевери, баскская леди, которая помогла отцу во время войны выбраться в Испанию. И, наконец, Жан-Марк; он раздражает меня, хотя, должна сознаться, он выглядит лучше, чем большинство ребят его возраста. Он довольно высокого роста, с вьющимися черными волосами, большими карими глазами каштанового оттенка и длинными ресницами. С этой точки зрения он в порядке, даже ни единого прыщика на гладкой коже. Но не очень находчив. Любит теннис и очень гордится своим умением кататься на лыжах. Он завоевывал награды с семи лет. Я довольно хорошо хожу на лыжах, но мне наплевать на все это, и когда он начинает рассказывать мне о своих подвигах и расхваливать Валь д’Изер в ущерб Шармэ, я прошу его прекратить. Мне безразличны склоны в Валь д’Изере, и я просто счастлива без всяких претензий кататься на лыжах вместе с немецкими швейцарцами и мелкими буржуа французами, приезжающими в это непритязательное местечко. Если же я, скажем, пытаюсь поговорить с ним о понравившейся книге, он отвечает шаблонными фразами — все это выше его понимания. Мое единственное удовольствие, серьезно беспокоящее Жан-Марка, заключается в подшучивании над ним. В тот момент, когда мы действительно беседуем, я принимаю свои меры.

— Приходи ко мне в комнату сегодня ночью, я хочу кое о чем поговорить с тобой.

— Ночью? Но твои родители не позволили бы нам этого!

— Конечно, но они и другие гости не приедут до следующей недели, до сочельника. Мы будем одни шесть дней, и я хочу воспользоваться этим.

— Не кажется ли тебе, что Сюзанна…

— О, Сюзанна может заниматься своими делами! Она не собирается играть роль суровой мамы только потому, что вышла замуж. И ты будешь делать то, что я скажу.

Жан-Марк стучит в мою дверь ровно в полночь. Я не могу точно объяснить почему, но в моей голове этот визит связывается с рассказом Сюзанны о том, как она была с Мари Мак-Гарре. Я заставляю Жан-Марка немного подождать. Он стучит еще раз, а я по-прежнему не двигаюсь с места. Должно быть, он заметил свет, пробивающийся из-под двери, но не решается подать ни звука, скорее всего, из боязни разбудить других. Однако не уходит. Я не знаю, как долго должна заставлять его ждать. В моем воображении возникает Сюзанна, взрослая Сюзанна, моя дорогая Сюзанна, не решающаяся войти в комнату Мари. Можно подумать, я хочу наказать Жан-Марка, заставив его пережить все случившееся с Сюзанной. Но когда я понимаю, что он собирается уходить — слышу его удаляющиеся шаги, — вскакиваю и распахиваю дверь:

— Быстро входи, — произношу я шепотом. — Что ты делаешь? Я давно жду тебя.

— Я… стучал дважды.

— Ладно, должно быть, я уснула. Знаешь, я думала о тебе.

До чего же безобразно выглядят халаты и пижамы у мужчин! Он действительно смотрится жутко в каком-то фиолетовом одеянии, собравшемся в складки поверх полосатых пижамных брюк, откуда нелепо торчат его лодыжки.

— Ну и видок у тебя!

— Если ты не рада меня видеть, просто скажи, — Жан-Марк сердится.

Мне он, пожалуй, нравится. Хоть у Жан-Марка отвратительный характер и он выходит из себя совершенно беспричинно, тем не менее он добр и честен, и это мне в нем нравится. Всегда говорят — по крайней мере, учителя и определенная категория взрослых, — что у юноши или девушки открытое лицо. Я не выношу открытых лиц. Более того, я хорошо понимаю, что это значит. Я часто изучала свое лицо в зеркале, и оно не могло быть более открытым или честным. Люди реагируют на него положительно. Однако, если бы они знали, что я думаю на самом деле! Почему же одно должно отличаться от другого? Действительно, те, кто смотрит вам прямо в глаза, всегда беспокоят: они, как правило, в конце концов подкладывают вам свинью. Обычно я предпочитаю тех, кто смотрит в сторону или вверх, или вниз — не важно куда — так долго, пока ты не перестанешь казаться им любопытным животным. У Жан-Марка есть хорошая манера опускать глаза. Если бы он знал, каким милым он становится, когда так делает… К счастью, ему это неизвестно — и я, разумеется, не скажу ни слова.

— Сними ты это ужасное рубище!

— Мой халат? Что за…

— Он отвратителен. Ужасно!

— Ты, наверное, считаешь, что сама одета нарядно! — сердито возразил Жан-Марк.

— Уж получше, чем ты!

Все еще ворча, он снимает свой безобразный халат. Его пижама далека от идеала, но, возможно, потому, что он выглядит очень худым в ней и к тому же очень расстроен, я чувствую, что хочу крепко обнять его. Хотя и не собираюсь этого делать. Он был бы слишком счастлив, идиот, и мог бы все испортить.

— Сядь в кресло.

— Почему ты пригласила меня?

— Я всегда должна объяснять тебе мотивы своих поступков?

— Нет, но я просто хочу знать, почему ты хотела, чтобы я пришел сюда?

— Ты не хотел?

— Ты действительно сущее наказание, вечно ставишь людей в положение виноватого! Ладно, я рад. Ты довольна? Я счастлив, что пришел сюда, но скажи мне, почему ты этого хотела? Уверен, это не трудно…

— Я хотела поговорить с тобой.

— Хорошо, ты разговариваешь.

— Что ты думаешь обо мне?

— Не знаю.

— Ты думаешь о том, привлекательна я или уродлива?

— Господи, что ты хочешь сказать? Хорошо, у тебя прекрасная фигура.

— Ты не хотел бы увидеть меня голой?

— Иногда ты просто невыносима… Что ты хочешь узнать?

— Это…

В этот момент я смотрю ему прямо в глаза, пристально и глубоко, как будто хочу пригвоздить его к земле и отрезать путь к отступлению. После Мориса я стала наблюдательной. Я очень хорошо знаю, что происходит, когда мужчины говорят со мной об этом или внезапно начинают пялиться, или же вдруг их голоса какую-то долю секунды звучат напряженно… И тогда — оп-ля! — они ведут разговор гладко независимо от его темы и кажутся более уверенными, чем когда бы то ни было. Думают, ты поверишь, что они невинны как овечки. Больше меня это не устраивает! Сегодня Жан-Марк не ускользнет! А он и не собирается. Я сразу понимаю, что он пропал.

Одним движением я стаскиваю ночную рубашку. Она падает на пол, подобно увядшей розе. Готова поклясться, что Жан-Марк даже не заметил этого: он уставился на меня, неподвижный и онемевший.

— Доволен?

— Да, — бормочет он.

Его руки так вцепились в колени, что побелели косточки. Он пытается встать.

— Нет, не двигайся, не надо. Если ты сделаешь хоть одно движение, я снова оденусь, а ты уйдешь из этой комнаты.

— Нея…

— Замолчи, не хочу тебя слушать. Решения здесь принимаю я.

Отодвинувшись от него, я стою теперь перед большим, почти в полный рост, зеркалом на двери ванной комнаты. Я смотрю сейчас не на Жан-Марка, а на его и свое собственное отражение. Широко раздвигаю ноги. Левой рукой поочередно ласкаю соски, и они набухают и твердеют. Моя правая рука медленно опускается по животу вниз, пока не достигает моего пышного лона, и вот палец лениво проскальзывает внутрь. Я никогда раньше не ласкала себя стоя, иногда только представляла это в своем воображении. Одно время это была одна из моих любимых фантазий. Сегодня очень ясные воспоминания о предыдущих мечтах возвращаются вновь. Именно так, как я всегда представляла себя, — стоя перед мужчиной. В самом деле, намного труднее возбудить себя стоя. Мне нужно закрыть глаза, иначе удовольствие будет не слишком продолжительным. Мой клитор сухой: если я стану слишком быстро и жестко потирать его, то он просто возбудится, что совсем ни к чему. Я смачиваю палец языком и очень мягко опускаю его на крошечный бутон блаженства. Я едва шевелю им, но мгновенно вызываю резонанс, и — о, счастье! — все снова приходит в движение. Моя вульва увлажняется, теплеет: я вспоминаю… Я возвращаюсь к сценарию, знакомому по последним нескольким месяцам, в течение которых я ночь за ночью переживала экстаз, доводя себя до изнеможения, чтобы снова ожить, два или даже три раза подряд, пока не засыпала, переполненная радостью и усталостью. Я гуляю по лужайке, отделяющей сады Тюильри от арки на Пляс-дю-Каррусель. Разглядываю все статуи обнаженных женщин, одну за другой, и желание достижения оргазма нарастает во мне, как если бы каждая из каменных фигур доставляла себе удовольствие прямо у меня на глазах. Мои ягодицы и грудь округляются, полнеют, я тяжелею, и каждый шаг дается мне все с большим трудом. Я подхожу к пустому пьедесталу, взбираюсь на узкий постамент и там несколькими почти незаметными движениями сбрасываю одежду. Мне не нужно ничего ни расстегивать, ни развязывать. Моя одежда спадает с меня сама по себе (совсем как сейчас ночная рубашка); она падает, словно лепестки, как гонимое ветром облако, и совсем без труда я принимаю чудесную удобную позу, как если бы мои бедра поддерживались самим воздухом. Прохожие ничего не замечают. Они не знают, что я — настоящая женщина; в их глазах я просто статуя, как и все другие — до тех пор, пока один из них не обращает на меня внимание и не останавливается передо мной, тоже выскальзывая из своей одежды, подобно змее, сбрасывающей кожу. Он появляется перед моим взором в первозданном виде, но его нагота не похожа на наготу мужчин, которых я видела до сих пор без одежды: у него отличные пропорции, сложен в точности как те греческие статуи в учебниках по древней истории, с небольшой выпуклостью груди и маленьким компактным членом, туго свернутым, с плотными барашками волос. Он останавливается, смотрит на меня, кладет свою руку на член, словно щит, скрывая его от меня, и в этот момент моя собственная рука закрывает лоно, и мой пальчик незаметно проникает в глубь влагалища. Я преодолеваю препятствие с некоторым трудом, поворачиваю чуть быстрее, и экстаз наполняет меня именно тогда, когда стоящий передо мной мужчина убирает свою руку, и вместо члена возникает зверек, похожий на ласку или выдру, с острой мордочкой, сверкающими глазами и толстым коричневым, шелковисто блестящим мехом. Тем же самым движением мужчина и зверек вспрыгивают на меня, и нижнюю часть моего живота начинает пожирать живой жгучий рот: мужские ласки, укусы зверька и не знаю, кого еще. Я открываю глаза, испускаю стон, и в ответ раздается стон Жан-Марка: он сидит, развалясь в кресле и сжимая правой рукой возбужденный член. Внезапно я говорю ему: «Нет, хватит!»

Жан-Марк полуудивленно повинуется, странно глядя на меня. Испуганный, покорный, инертный взгляд. За что Жан-Марк должен поплатиться, так это за мое раздражительное настроение.

— Извини, Нея… Не знаю, что на меня нашло…

— Не будь глупцом, Жан-Марк, ты увидел, как я вхожу в экстаз, и захотел того же. Умереть проще, я помогу тебе.

— Ты любишь меня? — спрашивает Жан-Марк без всякого выражения.

— Конечно, нет.

Игнорируя мой ответ, Жан-Марк встает и направляется в мою сторону с вытянутыми руками. Очевидно, он хочет поцеловать меня. Он выглядит совершенно нелепо в приспущенных пижамных штанах, причем верхняя часть их не допускает появления на свет Божий и его все еще упругого члена, и бедер, и икр ног, кажущихся уж слишком тонкими.

— Подтяни пижаму и сядь.

— Я люблю тебя, Нея, ты знаешь…

— Оставь эти глупости, ты возбудился, наблюдая меня в экстазе. Это нормально, но я предупреждаю тебя: не пытайся трогать меня, тем более — целовать, иначе ты окажешься на площадке, прежде чем поймешь, что тебя ударило.

Жан-Марк едва ли понимает, что с ним происходит, и опять это меня радует. Определенно, он довольно мил. Особенно сейчас, в голом виде. Даже худоба его привлекательна. Каждый раз, когда я с ним заговариваю, его пенис вздувается, твердеет, увеличивается, как будто исполняет свою собственную музыку. Я восхищена. Я подхожу к нему и останавливаюсь возле кресла. Он не может видеть меня. Я нежно провожу рукой по его плечам, затем по рукам. Когда наши руки сближаются, он пытается схватить меня. Но я успеваю остановить его: «Я сказала тебе не делать ничего до тех пор, пока я не попрошу. Держи руки при себе».

Я продолжаю ласки. Мои руки скользят по его животу, избегая касаться члена, бедер, колен. Он наклоняется вперед, дрожа, словно листок, и вздыхает, странно и коротко. Все это мне чрезвычайно нравится. Я продолжаю то же самое несколько минут, а затем беру его пенис в правую руку. Левой я нежно ласкаю его губы, приоткрываю их, засовываю по одному свои пальцы ему в рот, так, как если бы это были крохотные мужские члены, проникающие в «домик». Это еще один из моих любимых сценариев. Я раскачиваюсь взад-вперед, думая о такой миниразновидности любви. Но он едва ли в силах больше вытерпеть. Неожиданно ощущаю, что для меня тоже достаточно. Надо кончать. Я ускоряю ласки. Все происходит очень быстро. Он конвульсивно напрягается, увеличивает темп, я тоже действую все быстрее и быстрее: он противен, надоел. Я хочу избавиться от этого и закончить — и я кончаю. Он дергается, орошая свой торс и ручки кресла спермой. Неожиданно я ощущаю прилив нежности, мне хотелось бы прижать его к своему сердцу и сказать много очень ласковых и добрых слов, но почти тут же вид спермы, беловато-липкого вещества на его гусиной коже и кресле, вызывает у меня раздражение, и я ограничиваюсь тем, что сухо говорю:

— Встань и приведи себя в порядок, особо займись креслом. Посмотри, что ты наделал, все кресло запачкано! Предупреждаю, в следующий раз — это твоя проблема. От этих пятен трудно избавиться, они внушают отвращение.

— Хорошо, — кротко отвечает Жан-Марк.

Он встает, идет в ванную и моется.

— Не пользуйся моим полотенцем… В шкафчике есть немного средства «Клеенекс»…

Он возвращается в комнату, одевается и снова приближается ко мне, как будто собираясь поцеловать.

— Нет, я уже сказала тебе, это не подлежит обсуждению.

— Как хочешь, Нея. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Не двигаясь, по-прежнему голая, я наблюдаю, как он уходит. Он закрывает за собой дверь. Я клянусь себе, что делаю это в последний раз.

Однако на следующий день я снова этим занимаюсь. И через день тоже.

Теперь всякий раз, как Жан-Марк видит меня, у него появляется выражение висельника. Я не могу удержаться от полных сарказма колкостей в его адрес, высмеивая его в компании, унижая первым пришедшим в голову способом. Он превращается в постоянную мишень для шуток в эти праздничные дни.

— Где же твой козел отпущения?

— Что бедный Жан-Марк тебе сделал?

— Оставь Жан-Марка в покое…

— Жан-Марк, когда ты собираешься поставить на место этого маленького сноба?

Иной раз все это меня развлекает, а в другое время мое сердце наполняет сожаление, но я не могу иначе, вот в чем все дело…

К счастью, Рождество в шале объединяет нас всех в той лавине традиций и смеха, что каждый год обрушивается, сметая все начисто, не оставляя времени ни вздохнуть, ни поразмышлять над нашими мелочными проблемами.

Морис здесь впервые, и вначале у него была небольшая проблема с адаптацией. На этой неделе личная собственность отменена, ее больше нет. Каждый входит и выходит из комнаты другого совершенно свободно, а завтрак или напитки подаются куда угодно — на край кровати, на огромный стол в гостиной, а также в маленькую библиотеку отца, обычно священное и неприкосновенное место, независимо от того, где отец находится в данный момент. Мы едим как свиньи, катаемся на лыжах как лунатики, спим как бревна.

Упитанность Сюзанны может выдержать соперничество со свежеиспеченным хлебом. Она так прекрасна, что должна бы быть коронована королевой Шармэ, королевой нашего шале. Я говорю об этом, а она доброжелательно отвечает, что я сумасшедшая. Не знаю почему, но с тех пор, как мы прибыли сюда, она за меня очень беспокоится.

Двадцать четвертого мы обсуждаем посещение полуночной мессы, затем отвергаем эту идею. В итоге решено, что мы рано отправимся спать и вскроем наши подарки на следующее утро после одного из тех обильных завтраков из холодного мяса, сыра, черного и белого домашнего хлеба, булочек и всего прочего, в чем, по словам Мориса, заключается очарование Шармэ.

Жан-Марк находит все эти трогательные каламбуры и семейные шутки несколько излишними. Нельзя упрекать его в этом. И я не прилагаю больших усилий, чтобы заставить его чувствовать себя свободнее. Он несколько смущен тем, как я постоянно меняю свои взгляды в отношении того, что его больше заботит: ласки — да, поцелуи — нет, удовольствие — конечно, но без привязанности. Он действительно не понимает ни происходящего, ни моих поступков.

Ну разве же я виновата, если, честно говоря, не хочу встречать Рождество вместе с ним, и Сюзанна приносит мне в комнату мой замечательнейший подарок, зайдя перед сном, чтобы поцеловать меня в постели. Целуя меня точно так же, как мы целовались раньше, как будто желая укрепить нашу связь… Она нежно убаюкивает меня, утешает в печалях, которых у меня нет, осыпает любовью. Забравшись вместе под пуховое одеяло, мы на время совершенно забываем о Морисе.

А именно его-то и не следует забывать, и он приходит, чтобы сделать замечание Сюзанне и поддразнить меня, но целует меня спокойно, тем самым давая понять, что время спать.

Я наблюдаю, как они вместе уходят: она обняла его, положив голову ему на плечо, затем неожиданно оставляет его у двери, чтобы подбежать к моей постели и снова поцеловать меня: «Счастливого Рождества, дорогая Нея, счастливого Рождества!»

Она присоединяется к нему, но, прежде чем закрыть дверь, у порога снова оборачивается, как будто хочет послать мне свой последний, полный любви взгляд. И меня осеняет новая мысль: если я не уверена в Морисе, то это только потому, что я по-прежнему больше доверяю Сюзанне. Она никогда не была так доступна, так близка мне с тех пор, как стала принадлежать ему. На самом деле моя уверенность носит двоякий характер: это потому, что я люблю их обоих, а они оба любят меня, потому что, разумеется, между ними ничего нет.

Я вспоминаю эту последнюю неделю в декабре как постоянный взрыв смеха, похожий на певучий смех в опереттах, полный трелей и отраженных звуков, возможно, немного фальшивый, но такой выразительный из-за своей поверхностности, что все присутствующие не могут не участвовать в нем.

С завидной скоростью я прочитала «Златоокую девушку» Бальзака, «Верную нимфу» Маргарет Кеннеди, «Дилоу-железнодорожника» графини де Сегюр и «Владельцев инициативы», научно-фантастический роман какого-то американца, забыла фамилию. В течение двух дней просмотрела все заданные мне на каникулы тексты. Написала письмо мадемуазель Мюлле, нашей преподавательнице латыни, которая уходит из лицея из-за плохого здоровья. Она всегда была очень добра ко мне, и именно благодаря ей я являюсь лучшей ученицей. Все это не помешало мне совершать лыжные прогулки каждое утро в течение четырех часов и всякий раз добрых три минуты умолять Жан-Марка съехать со склона. В иные дни меня осеняет мысль, что я могла бы попробовать себя еще и в другом, но я не знаю в чем. Я люблю включать в распорядок дня все новые пункты, чтобы заполнить день. Но когда бы у меня ни выдалась свободная минутка, я думаю о Морисе и Сюзанне. Сейчас они сливаются воедино в моей голове: когда я играю с собой перед Жан-Марком, то думаю о Морисе. Я по-прежнему думаю о нем, когда ласкаю Жан-Марка, но разговаривать с Жан-Марком я буду о Сюзанне. Это всегда проходит одинаково: я усаживаю его совершенно голого в большое, обтянутое мебельным ситцем кресло в моей спальне. Сама располагаюсь позади него, ласкаю его плечи, грудь, живот и опускаюсь по направлению к его пенису, все это время описывая Сюзанну в деталях. Каждый вечер я придумываю новую сцену: либо с уже голой Сюзанной, поэтому я раздеваюсь перед ним, или с Сюзанной, приближающейся ко мне, ложащейся рядом с моим телом, и я ласкаю ее. Иногда я мастурбирую в присутствии Жан-Марка четыре или пять раз подряд. Естественно, я не сказала, что предлагала ему Сюзанну. Это не его дело, но это ее тело, ее глаза, руки, все ее жесты — именно то, как она реагирует на ласки, и то, как она ласкала меня — я демонстрирую ему. Я буквально пресыщена удовольствием. Почти в таком состоянии, что мне дурно от него, как если бы я съела слишком много пирожных с кремом. Должна заметить, что именно Жан-Марку хуже всего в такие минуты. Я ему ненавистна. Я знаю это, но ничего не могу поделать, он раздражает меня этой своей хныкающей манерой поведения. Если ему что-то не нравится, ладно, никто не заставляет его приходить ко мне в комнату. Я не пойду искать Жан-Марка в его комнате, если однажды ночью он не придет ко мне.

В это утро мне трудно поверить, что еще только двадцать восьмое декабря. Конечно, время летит очень быстро, но дни настолько заполнены, что каждый из них кажется нескончаемым, как эти старые романы в нескольких частях Ксавье де Мантепина или Понсон дю Террайля, которые я нашла в библиотеке шале. У меня было время для ходьбы на лыжах, и мы взобрались на Вунес, где и провели три приятных часа.

Вернувшись назад, в шале, к ужину, я чувствую себя измученной и изголодавшейся. Мы готовим себе колоссальный омлет с ветчиной на закуску и чай. Затем все смотрим по телевизору старый фильм и обедаем. Жан-Марк начинает с исступленным восторгом смотреть на меня. Я говорю ему, что чувствую себя разбитой и не хочу больше видеть его. Его лицо омрачается. Мне наплевать, поскольку я в хорошем настроении.

После обеда Морис начинает игру в покер с четой Пампренье и супругами Жоффрей, чрезвычайно неинтересными соседями, с которыми мы всегда встречались и раньше просто потому, что они тоже приезжают в Шармэ на большинство праздников.

Я забираюсь в свою комнату и начинаю готовиться к вечеру, который хочу организовать как можно лучше: продолжительная ванна в масле с ароматом трав, выпрошенном у мамы, запретившей мне пользоваться им по причине его чрезмерной дороговизны. Я надеваю ночную рубашку, расшитую лилиями, подаренную мне отцом на прошлый Новый год. Бросаю три диванные подушки на свою кровать, включаю телевизионный канал на повтор, где показывают концерт Боба Дилана, разворачиваю плитку молочного шоколада и раскладываю связку книг, чтобы выбрать из них ту, которую мне больше всего хотелось бы почитать: старый детективный роман «Черная маска», «Доктор Фу Маншу» Са Ромера, третий том трилогии Жальпа (первых два я уже прочитала) и массу комиксов Лакки Льюка. Наконец я остановила свой выбор на комиксах.

Должно быть, сейчас где-то около часу ночи. Закончены телепрограммы, и я вдруг ощущаю голод. Собираюсь спуститься вниз на кухню в халате, но, стоя на лестнице, слышу внизу голоса. Странно, так как обычно все засыпают к одиннадцати. Поскольку я не чувствую себя готовой к общению и не хочу выслушивать какие-либо замечания по поводу моего запланированного набега на кладовую, на цыпочках крадусь вниз по лестнице, чтобы разглядеть, кто там находится.

Свет везде выключен, за исключением одного японского фонаря в углу. Огонь в большом камине освещает гостиную, и в его свете я могу различить Сюзанну и Мориса, лежащих на огромной белой медвежьей шкуре в центре. Они взяли большую диванную подушку. Морис лежит на спине, а Сюзанна — рядом с ним на боку, положив голову на его плечо. Как обычно по вечерам, на них обоих джеллаба[1]: на Морисе — чудесная белая шерстяная, а на Сюзанне — голубая шелковая, расшитая многокрасочными цветами. Они представляют собой замечательную пару. Я страстно желаю сбежать вниз и обнять их обоих, но, хотя это и может показаться глупостью, я робею и остаюсь прикованной к месту, не осмеливаясь спуститься или же вернуться в постель из-за боязни быть услышанной.

Отсюда, однако, я могу разобрать их шепчущиеся голоса так отчетливо, как будто нахожусь позади них.

— Обещаю тебе: это последний год, дорогой.

Сюзанна только что шепотом произнесла эти слова. Наклонившись вперед, я могу разглядеть, как ее рука проскальзывает в вырез джеллабы Мориса.

— Поверь мне, — говорит Морис, опираясь на локоть. — Я люблю их всех. И эти семейные сборы доставляют мне огромное удовольствие, только хотелось бы, чтобы в таких случаях мы оставались одни. Я работаю круглый год, мотаюсь по командировкам, отправляюсь на два дня в Безьерс и три провожу в Лондоне — и при этом никогда не возвращаюсь домой даже к завтраку. Ладно, но мне бы все же хотелось, чтобы мы были вместе, особенно в такие праздники, как этот…

— Я понимаю, — отвечает Сюзанна. — Но ты знаешь, каковы родители, особенно мать. Понимаешь, она не любит тебя. Наша женитьба, в сущности, ее не волнует. Поэтому мы можем легко найти оправдание одному или двум незначительным обстоятельствам… И потом, существует Нея.

— Нея — дитя.

— Она моя сестра… Мы всегда жили вместе. Она нуждается во мне.

— Еще неизвестно! — говорит Морис. — У тебя какие-то иллюзии насчет Неи. Это маленькая мадам, вполне способная позаботиться о себе.

Ну и тон! Как может Морис говорить так обо мне? Понятно, он хочет скрыть свои чувства от Сюзанны, но все-таки говорить обо мне так холодно, как если бы я была чужой, даже надоевшей всем! Я содрогаюсь.

— Ты знаешь, Нея кажется разумной девушкой. Действительно, она отлично занимается. Но ты не можешь себе представить, насколько она чувствительна…

— Хорошо, давай обсудим, насколько Нея чувствительна! — говорит Морис. — Мне кажется, она слишком много читает. И это порождает в ней всевозможные скороспелые идеи. Не думаю, что ваши родители достаточно строги с ней. Может, было бы лучше для нее отправиться в какое-нибудь закрытое учебное заведение?.. Тогда бы ты была избавлена от исполнения роли старшей сестры…

Что с ним случилось? Неужели это Морис говорит о моей отправке? Тот, кто едва ли три месяца тому назад назвал меня своей женой? Тот, кто доказал мне, как он меня любит, кто лишил меня девственности?! Девственность. Я чувствую комок в горле и подавляю его. Я чуть не закашлялась.

— Довольно о Нее… Тебе не кажется? — протестует Сюзанна, в ее голосе слышатся резкие нотки.

При этих последних словах ее рука перемещается на плечо Мориса, и она начинает стягивать с него джеллабу. Морис немного поворачивается, чтобы помочь ей. Потом он садится и снимает джеллабу сам. Наклоняется вперед и, в свою очередь, раздевает Сюзанну. Оба они в чем мать родила.

— Ты совсем сошел с ума, — произносит Сюзанна, слегка улыбаясь. — А что, если кто-нибудь откроет дверь и увидит нас?..

— Ну и что из этого, мы женаты, не так ли? Я всегда мечтал заняться любовью перед огнем камина.

— Ты неосторожен… любовь моя…

Морис лежит на Сюзанне, гладит ее грудь. Его рука скользит вниз по бедрам и непроизвольно раздвигающимся ногам.

Я так часто ласкала себя, думая о них, занимающихся любовью, но теперь будто мороз пробежал у меня по коже. Это не только не возбуждает меня — я охвачена чем-то близким к панике. Тем не менее невозможно не смотреть…

— Осторожней! Ты делаешь мне больно, — жалуется Сюзанна.

— Извини… Я введу его как можно мягче, обещаю, — говорит Морис.

Он лежит на ней, я вижу, как извиваются их тела. Сюзанна вздыхает так хорошо мне известным вздохом. Дыхание Мориса я узнаю сразу, нечто похожее на удушье, насколько я помню. Я могу почти побиться о заклад, что его дыхание будет учащаться.

И действительно все так, как я и ожидала.

— Так, хорошо…

— Я не делаю тебе больно?

— Нет, нет, Морис. Совсем наоборот. Введи его глубже, энергичнее. Дальше. Пронзай меня, пока он не воткнется в горло! Расколи меня… Глубже.

— Ты меня любишь, Сюзанна?

— Ты знаешь, что люблю, — шепчет Сюзанна. — А ты?

Морис отвечает не сразу. Его дыхание становится хриплым, тяжелым. Вздохи — громче, резче.

— Сюзанна, моя Сюзанна… Моя жена… чудесно, Сюзанна… ты изумительна… ты моя женщина, моя жена… изумительная, чудесная… моя жена…

Лжец! Он говорил все это — «жена», «женщина», «чудесная», «изумительная» — точно так же, тем же тоном, таким же дрожащим голосом — и мне. Лжец, я не буду ждать его! Я никогда больше не буду ждать! Я вскакиваю и направляюсь в свою комнату, совершенно не заботясь об осторожности. Их головы сейчас заняты совсем другим.

Лжецы! Какую игру ведет Сюзанна? Моя родная сестра! Почему она пришла и поцеловала меня в моей комнате? Почему она решила, что я кто-то особенный для нее? Что же касается его, то он обманывал меня. Мама права. Она никогда не доверяла ему, а я думала, что она излишне подозрительна и несправедлива. Она была абсолютно права… Какой обман! Как нечестно! Что я могу сделать? Я его жена — так сказал мне Морис. Даже если он говорил Сюзанне то же самое, это только доказывает его лживость. Я его жена. Нельзя иметь двух жен. Я его жена.

Глава 4

ПОСТАНОВКА СЦЕНЫ

Что есть главное сражение?.. Это серьезная физическая борьба, а не незначительное столкновение для достижения второстепенной цели.

Карл фон Клаузевиц. «О войне»

Я не вижу причины, по которой Морис должен безнаказанно поступать так только потому, что он взрослый человек. Я не заставляла его уверять меня в том, что я — его женщина. Если он думает, что может менять свое мнение, когда ему вздумается, то он ошибается. Я не позволю ему спокойно упрятать меня в пансион в то время, как он и Сюзанна будут подсмеиваться надо мной.

Все они одинаковы — Морис, мать, отец: они думают, мы ничего не знаем о любви и непристойностях жизни… Эксгибиционисты, например. Мне все было известно о них, еще когда я была вдвое младше, чем сейчас, — тогда я впервые увидела одного из них. Я ничего никому не сказала об этом. Нас было трое или четверо в младшем классе небольшого лицея, кто всякий раз от души смеялся при виде старого Папы Пипи. Мы называли его так в своем кругу, потому что, как только мы его замечали, он расстегивал свою ширинку и широко улыбался при этом. Мы смеялись над ним и убегали якобы в испуге, ничуть не боясь. Откровенно говоря, я даже была о нем довольно хорошего мнения. И испытывала некоторое удовольствие, увидев его с расстегнутыми брюками. Это заставляло меня чувствовать себя так, как будто я почесываюсь, вызывало желание распрямить конечности и смеяться, и таким образом я привыкла смеяться громче других. Однажды мы не встретили его снова и узнали, что он арестован. Я знала, что людей, просивших маленьких детей идти за ними, арестовывали. К сожалению, никто никогда не предлагал мне конфетки! Мне кажется, я бы точно взяла, потому что это запрещалось. Я всегда знала, что то, что меня заботит, будь то человек или ситуация, не может оказаться опасным.

О том, что существует изнасилование, я узнала из газет. Если мужчина спит с женщиной, которая этого не хочет, то это изнасилование, и мужчина отправится в тюрьму. Ну вот: нет необходимости больше беспокоиться об этом.

Если я захочу, Морис отправится в тюрьму. Именно он хочет упрятать меня в пансион. Если он поймет, что я могу позаботиться о его заключении, он дважды подумает об этом. Это не трудно: я скажу, что он меня изнасиловал, а как только они будут готовы упечь его в каталажку, я объясню, что это неправда. Он будет признателен мне за спасение, он будет благодарить меня со слезами на глазах. Мы все вместе вернемся домой, и тогда я скажу своим родителям, что согласна жить с ним и с Сюзанной. Мы все разработаем план устройства нашей жизни. Скоро, может быть, мы сможем любить друг друга, не скрывая этого. Что касается Сюзанны, то я уверена, она будет это только приветствовать.

Я сказала, что знаю, что такое изнасилование. Сейчас я понимаю, что это не совсем верно. Как в точности все происходит? Что необходимо, чтобы это считалось изнасилованием? Я понимаю, если я допущу ошибку, они быстро распознают неправду.

И на этот раз я закончу в пансионе, как и предлагает Морис. Со мной будут обращаться как со лгуньей и накажут. Нет, так не пойдет. Я действительно должна подробно выяснить все, что касается изнасилования.

Благодаря мадемуазель Эчевери я смогу сделать это без особых проблем. В течение двух дней стоит ужасная погода. Чета Пампренье без конца играет в бридж, а пожилая, пуританского типа старая дева, убежденная, что дети должны больше бывать на свежем воздухе, на самом деле не может видеть, как я слоняюсь по дому. Обычно она сидит в кресле-качалке в углу у камина, читая довоенные английские детективные романы в издании «Таухнитц». Дом заполнен ими. Кажется, собирал их мой дедушка.

В своем толстом черно-белом твидовом костюме она напоминает героиню романов Агаты Кристи. Когда я подхожу к ней, она смотрит на меня поверх очков и резко произносит: «Ради всего святого, только не говори мне, что тебе нечем заняться. В твоем возрасте никогда…»

— Вовсе нет, мадемуазель, — весело отвечаю я. — Совсем наоборот. Я решила воспользоваться возможностью отличиться в начатой работе, и вы мне нужны… Я не люблю просить, но мне надо съездить в главную библиотеку во Фрибуре за кое-какими нужными мне книгами. Может быть, вы смогли бы отвезти меня на старом автомобиле отца, «рено-4», который он оставляет здесь, у шале? Я знаю, он все равно не обратит внимания…

— Ладно, если ты обещаешь сначала совершить продолжительную прогулку, что не помешает для здоровья… Два часа перед ланчем — хорошо?

— О, спасибо, мадемуазель!

Свежий воздух действительно довольно приятен после заточения в доме. Ветер пощипывает щеки и мочки ушей, тем не менее всему моему телу тепло: на руках варежки, ноги обуты в утепленные сапоги. И во время прогулки я могу спокойно обдумать свой план. Я на вершине счастья.

К ланчу я умираю с голоду. Ем за четверых, и мадемуазель Эчевери поздравляет меня.

Проглотив последний кусок десерта, садимся в «рено», и к трем часам пополудни мы уже в библиотеке во Фрибуре. В читальном зале никого — видимо, по причине праздников. Мадемуазель Эчевери несколько минут беседует с библиотекарем, толстой, глупо улыбающейся курицей, лезущей из кожи вон перед нами, французскими леди, из готовности услужить. Представившись, мадемуазель Эчевери говорит мне, что вернется, чтобы забрать меня в пять тридцать, затем уходит.

Теперь передо мной непредвиденная проблема. Существует целый ряд определенных книг, которые можно взять, не заполняя карточку: словари, книги по истории, атласы, даже медицинскую энциклопедию. Так и есть, все говорит за последнюю книгу: я перелистываю ее, но не нахожу ничего действительно интересного в статье «Изнасилование» за исключением перечня названий книг, среди которых в глаза бросается «Курс судебной медицины» профессора Карла Мульштейна. Однако, если я сделаю заявку на учебник, боюсь, библиотекарь станет задавать вопросы.

Идиотизм! Как бы ни пыталась, я не вижу выхода из создавшегося затруднительного положения. Но, должно быть, сегодня счастливый для меня день. Библиотекарша вызывает помощника, старика с белыми усами, что-то вроде сторожа или служителя. Она шепчет ему несколько слов, и он согласно кивает головой. Она встает, надевает пальто и перчатки, шляпу, украшенную фазаньим пером, словно шашка рассекающим воздух, и исчезает.

Старик занимает ее место. Я больше не колеблюсь и протягиваю ему бланк, который он даже не читает. Он ограничивается лишь тем, что громко повторяет номер заказа, и, шаркая ногами, скрывается за какими-то полками, чтобы вскоре появиться снова, протягивая мне большой том в новом черном переплете.

Я возвращаюсь на место, но и через час, увы, едва ли достигаю какого-то прогресса. Я только переписала себе в тетрадь единственный абзац, до сих недоступный моему понимаю: «Если пенис остался снаружи девственной плевы, то в медицинской юриспруденции это означает непристойное изнасилование, то есть судебно наказуемый проступок, подразумевающий тюремное заключение без отмены или приостановления судебного решения. Если вхождение внутрь завершилось ultra hymene[2], то было совершено уголовное преступление, влекущее за собой наказание в виде тюремного заключения с привлечением к тяжелому труду».

Я знаю все о девственной плеве, но здесь, признаться, мало что понимаю. И уж во всяком случае, не могу извлечь никакой практической пользы из вышепрочитанного. К счастью, имеется еще библиография. В ней я нахожу название, которое должно указать мне нужное направление: «Общество и сексуальная репрессия. Десять лет уголовному праву и морали в кантоне Басль».

Я не ошиблась. Как и в первый раз, помощник дал мне нужную книгу, проверив только номер заказа. Я едва избежала опасности, поскольку библиотекарша вернулась буквально через минуту после того, как я получила книгу. Я читаю подробное описание различных изнасилований с иллюстрациями. Одно из них особенно меня потрясло. Это случай с мужчиной совсем старым, в возрасте примерно пятидесяти лет, арестованным за приставание к двенадцатилетним девочкам. Он жил в том же квартале, что и они, и после школы во второй половине дня умудрялся завлекать их в свою квартиру, обычно предлагая сладости и показывая им картинки. Эти картинки, украшение книг, были особого рода: отсутствовали какие-либо дополнительные подробности. После этого он заставлял их раздеваться, и они играли вместе, разглядывая, трогая друг друга, прижимаясь друг к другу. Потом он отсылал их домой, одаривая подарками — куклами, шарами, наборами игрушек. Маленькие девочки очень любили его и ничего никогда не говорили своим родителям. Именно консьержка, войдя неожиданно в квартиру, когда старик забыл запереть входную дверь, застала их врасплох. Она сообщила родителям и вызвала полицию. Маленькие девочки горько плакали, когда человека, которого они считали своим «лучшим другом Мишкой», арестовали. Он называл их своими двумя маленькими медоносными пчелками. Когда комиссар полиции утешал их, говоря, что мерзкий человек больше не будет их беспокоить, они плакали еще больше, выбалтывая, что он не был отвратительным и что они тут же хотели бы увидеть его снова. Автор подробно комментирует: «Это серьезный случай развращения поддающихся внушению несовершеннолетних».

Целая вечность уходит у меня на то, чтобы понять, что все это значит. Вначале эта история трогает меня больше, чем я могла предположить. Я прекращаю чтение: мое сердце учащенно бьется, глаза закрыты и — странно — я вдруг снова вижу перед собой образ старого Папы Пипи. Это он — и все-таки не он: как если бы он преобразился. Его волосы вместо грязносерого цвета чудесно отсвечивают серебром. Его бледное морщинистое лицо светится, словно на религиозных картинах. Его пальто превратилось в халат чудесной расцветки, скорее похожий на бежевый халат отца из шерсти ламы-вигони, теплый и мягкий. Я вижу его стоящим в комнате, похожей на ту, куда старик приглашал маленьких девочек; он пересекает комнату, открывает мне дверь, и я вхожу, я повинуюсь, когда он подходит и опускается передо мной. У него приятная, нежная улыбка. Он просит меня поднять юбку, и я делаю это; снять панталоны — и это я тоже немедленно выполняю. Он развязывает шнурок своего халата. У него длинное, очень белое тело, кожа немного морщинистая. Он скорее худой, нежели мускулистый, но я продолжаю отмечать, что кожа у него белая и довольно упругая. Он шепчет, что я могу поиграть с собой, если того желаю…

Тут я открываю глаза. Я не могу ждать. Встаю со своего места и иду в библиотечный туалет, где и запираюсь. Моя спина касается стены, щеки пылают, мышцы живота подтянуты.

Я снова закрываю глаза.

«…Да, поиграй с собой», — продолжает шептать мужчина с серебристыми волосами.

Мягко кладу свой палец между губами, у входа во влагалище. Маленькая девочка моей мечты опускает глаза и пристально смотрит на пол. Я плотнее прижимаю палец, так я могу еще больше усилить эффект воображения. Поджимаю губы и стискиваю зубы, словно ем лимон. Моя другая рука, левая, лежит на бедре, и я нежно поглаживаю себя от колена до ягодиц — так оно и есть, мужчина с серебристыми волосами приближается, наклоняется вперед и начинает гладить меня своей старой, но очень чистой и гладкой рукой, тогда как его толстый член, твердый и коричневатый, легонько постукивает по моей щеке. Тут моя левая рука хватает его вздутый орган, в то время как я все быстрее ласкаю себя. Я открываю рот, я хочу проглотить этот чудесный коричневый член, но не могу, он слишком большой, а мой рот слишком маленький, поэтому я высовываю язык, и он очень нежно скользит по коже, мягкой, как персик.

«Знаешь, когда я был совсем юным, — продолжает мужчина с серебристыми волосами, — я обычно мечтал, чтобы как-нибудь ночью в мою комнату вошла тетя Клер и распахнула свой ночной халат, как я только что сделал это для тебя, и чтобы она находилась так же близко ко мне, как и я к тебе, и чтобы терлась своим животом и пушком о мое лицо точно так же, как я гладил твою щеку своим петушком, и именно в тот момент, когда ее поросль коснулась бы моих губ, я достиг бы оргазма, точно так, как и теперь…»

Это фонтанирует из него, такое же похожее на молочко и теплое, как у Жан-Марка, но куда более мощное и обильное. Под его рукой я испытываю чувство, как будто все мое чрево тоже взорвалось, как будто оно плавится, горит, извергается, словно из вулкана.

Я возвращаюсь на свое место и тщательно переписываю интересующие меня места. Я не могу использовать историю со стариком и двумя маленькими девочками. Это заинтересовало только меня лично. Что-то произошло со мной, что-то важное, значение чего я пойму позже: за имеющееся в моем распоряжении время я запишу каждую подробность, которая могла бы мне пригодиться. Сейчас я спокойна и очень довольна. Все складывается хорошо и у меня есть все, что нужно. Когда приходит мадемуазель Эчевери, я обнимаю ее за шею.

— Мое эссе будет великолепно!

— Ты всегда одинакова! — весело восклицает мадемуазель Эчевери, сбрасывая мои руки.

Она не выносит излишнюю сентиментальность.

— Ты единственная девочка из всех, кого я знаю, которая выполняет домашнее задание так, как будто ест пирожные с кремом, — добавляет она, нежно проводя рукой по моей щеке.

Я чувствую ее одобрение, и оно меня радует. В машине мы щебечем как скворцы.

— Мы очень хорошо провели время, — запыхавшись, объявляет она супругам Пампренье, падая в кресло, вместо того, чтобы по обыкновению сесть очень прямо на стул.

Я пристально разглядываю ее вытянутое костлявое, худое лицо. Глупо, но я не могу не любить мадемуазель Эчевери.

Я не разрешаю Жан-Марку приходить ко мне в комнату вот уже два дня. Он отказался от лыжных прогулок и делает все, что может, чтобы остаться со мной наедине, но я без труда обманываю его и уклоняюсь от довольно очевидных уловок. Я уверена, он плачет иногда от жалости к себе. Его глаза припухли и покраснели. Переживет…

Сегодня тридцатое декабря, день приезда моих родителей, день, когда Морис узнает, на что способны юные девушки, день, когда — говорю для начинающих — я утешу Жан-Марка.

У меня нет здесь никаких дел. Я остаюсь в постели все утро, так как погода ужасная, небо затянуто свинцовыми тучами, так что крыши соседних шале едва различимы, а долина окутана желтоватым туманом. Мы так угрюмы, что Сюзанна, просто чтобы поднять всем настроение, решает приготовить и ланчу большое блюдо из яиц и плавленого сыра, хотя на самом деле оно обычно подается к обеду. Когда супруги Пампренье и мадемуазель Эчевери пьют кофе, я приглашаю Жан-Марка, Мориса и Сюзанну сразиться в «Скраббл»[3]. Жан-Марк и я составляем одну команду. Он благодарит меня улыбкой, но как бы сквозь слезы. Мы, конечно, выигрываем.

— Пошли, — говорю я ему в конце игры. — Я поставлю тебе новую долгоиграющую пластинку «Уэавулфс» («Оборотни»»). Подожди, пока не услышишь, она великолепна, американский импорт. Папа привез мне ее из последней поездки в Нью-Йорк.

Мадемуазель Эчевери удаляется в свою комнату на полуденный отдых. Что касается супругов Пампренье и Мориса с Сюзанной, ничто не может оторвать их от бесконечной игры в бридж.

— Почему ты избегаешь меня последние два дня? — с жалобной печалью произносит Жан-Марк.

— Я избегаю тебя сейчас? Ты здесь, не так ли. Так на что же ты жалуешься?

— Я не жалуюсь, — торопливо объясняет Жан-Марк, — но мне интересно, что ты имеешь против меня…

Я пожимаю плечами, начинаю расстегивать клетчатую шерстяную рубашку и снимаю лыжные брюки.

— Что, если кто-нибудь войдет? — заикаясь, произносит Жан-Марк.

— Ты можешь спрятаться под кроватью подобно чудесной маленькой мышке, трус…

Однако, когда Жан-Марк видит меня обнаженной, его тон полностью меняется. Он перестает пугаться, что называется, собственной тени. То, как он на меня смотрит, могло бы даже испугать меня, если бы я не знала, как заставить его быть кротким агнцем.

— Ты не собираешься раздеваться? — говорю я ему, бросаясь в постель.

Он молча повинуется. Его член такой же твердый и сильный, как и те, которыми я наделяла мужчин в своих мечтах. Он подходит к кровати, и даже его неловкость кажется мужественной. Он ложится рядом, стараясь не касаться меня. Теперь он меня знает. Знает, что не должен брать инициативу в свои руки. Он смотрит на меня, его волосы взлохмачены, на лице угрюмая мина. Впервые у меня появляется желание, чтобы он овладел мною так же, как это сделал Морис. Я раздвигаю ноги и слегка приподнимаю венерин холмик. Кладу свою правую руку ему на щеку и пригибаю его лицо к себе. Прошу лечь на меня.

Его тело на моем удивительно легкое. Я чувствую его член, и наши животы вжимаются друг в друга — все это очень приятно.

— Ты можешь сделать это во мне. Но если тебе не удастся войти в меня, я никогда больше не увижусь с тобой. Ты понимаешь? Никогда. Я никогда не буду с тобой снова разговаривать. Ты перестанешь для меня существовать, уж я об этом позабочусь. Понятно?

— Я понимаю… Не беспокойся.

Он приподнимается, берет член пальцами и очень осторожно вводит его в мое влагалище, настолько влажное, что я едва ощущаю погружение Жан-Марка. Но все-таки я чувствую, как он входит: так мягко, хотя и сильно, что кажется, он целиком проскальзывает в меня, словно угорь в поток воды… Вползает и готовит свое копье… Несколько лет тому назад я нечаянно услышала, как двое ребят на улице вскользь заметили, что собираются трахнуть девчонку. Неожиданно я поняла, что они имели в виду. Тогда это вызвало у меня отвращение: было такое чувство, что это не только плохо, но и может причинить сильную боль. Я думала о ярмарочных палатках, где вам дают некое подобие деревянной шпаги, с помощью которой необходимо снять с крючка кольца. И я представляла себе, что «трахнуть девчонку» означало вонзить что-то твердое, вроде такого деревянного предмета, в ее живот, чтобы, вне всякого сомнения, наказать ее за то, что она девчонка…

Но сегодня это совсем не похоже на наказание, конечно же, нет! Это замечательно! Я смотрю на Жан-Марка, у него в глазах слезы.

— Я схожу с ума из-за тебя, я люблю тебя, Нея, — бормочет он.

Я крепко обнимаю его и на какой-то миг допускаю, что тоже люблю его. Но, конечно, не говорю ему этого. И сразу же я думаю о Морисе. Это Мориса я люблю, Мориса, который любит меня. Кроме того, я понимаю, что Жан-Марк достигает кульминации. Нет времени, нельзя терять самоконтроль. Так-то. Обеими руками отталкиваю его бедра и вынуждаю выйти из меня. Он приподымается с каким-то потерянным видом. Со мной все в порядке. Все же, так или иначе, он не достиг оргазма — я слишком быстро среагировала.

— Не двигайся, — говорю я ему.

Он по-прежнему нависает надо мной, упираясь напряженными руками по обе стороны от меня. Его член снова напротив моего все еще влажного блестящего лона.

При помощи своей руки я заставляю его достичь оргазма за несколько секунд. Именно то, чего я хотела. Его сперма образовала небольшое озерцо на моем пупке.

— Теперь слазь.

— Хочешь, я принесу тебе полотенце? — спрашивает Жан-Марк.

— Нет, одевайся. Уходи.

— Ты не хочешь, чтобы я остался?

— Ты сам сказал, что кто-нибудь может войти. Уходи, сказала, не действуй мне на нервы, поторапливайся.

Жан-Марк снова как можно быстрее одевается. Он делает движение, словно хочет подойти и поцеловать меня.

— Нет, пожалуйста, уходи…

Он собирается открыть дверь. Я окликаю его.

— Послушай, Жан-Марк, если только хоть кто-то когда-либо заподозрит, что между нами что-то было, то предупреждаю: я возненавижу тебя навсегда, и это будет конец.

— Но почему ты думаешь… — начинает Жан-Марк.

— Я не знаю, я просто предупреждаю тебя. Поклянись, что никогда не скажешь ни одного слова ни одному существу о том, что произошло.

— Конечно, Нея…

— Обещай.

— Я обещаю тебе, Нея.

— Клянешься своей собственной головой?

— Своей собственной головой… И твоей, — добавляет он с печальной полуулыбкой.

Я тоже улыбаюсь ему в ответ и кивком головы указываю на дверь. Он уходит.

Я осторожно встаю, положив руку на живот, чтобы исключить потерю даже одной капли спермы Жан-Марка. С большой предосторожностью направляюсь к туалетному столику. Беру стоящую на нем небольшую баночку из матового стекла, в которой я обычно храню шпильки для волос. Опорожняю ее и прикладываю к животу таким образом, чтобы сперма стекала в нее. Ее действительно довольно много. Уж этот мне Жан-Марк!

Я выдвигаю ящик стола и беру очень небольшой кружок липкой пленки, которую взяла сегодня утром на кухне. Обычно ее используют для прикрытия недоеденной пищи, чтобы та не пахла или не утратила запах в холодильнике. Ею я и накрываю баночку. Полоска герметично закрывает края. Отлично — я в полной боевой готовности.

Я читаю «Квентин Дорвард» Вальтера Скотта в старой потрепанной обложке в третий раз. Это одна из моих любимых книг. Обычно мне не нравится Скотт, слишком уж он нудный, и я сыта по горло его эфирными героинями. Но вместе с тем это чудесные любовные истории со счастливым концом. Не важно, что говорят, но истории, заканчивающиеся плохо, неприятны. Однако, когда я читаю одну и ту же вещь, всегда все повторяется снова: я не замечаю, как быстро летит время. Я почти опаздываю. Слышу, как в ванной течет вода. Как это? Морис уже бреется? Да, так и есть — поскольку приезжают родители, он делает это немного раньше обычного, чтобы быть готовым вовремя. Я должна попытаться выиграть хотя бы несколько минут.

Стремительно встаю и стучу в дверь ванной.

— Морис, не можешь ли ты впустить меня на минутку, у тебя достаточно времени.

Морис ворчит, но открывает. Он в купальном халате и волосы еще влажные. Отодвигается в сторону, чтобы дать мне возможность войти, и говорит:

— Поторопись, моя одежда лежит на стуле, я должен вернуться, чтобы одеться.

Он направляется в свою комнату. Я запираю дверь. Да, его одежда здесь: брюки из тонкой черной саржи, теплые боты из мягкой черной замши на меху ламы и черный кашемировый пуловер с круглым вырезом. Он аккуратно разложил их на стуле вместе с носками и короткими подштанниками. Я сажусь на край ванны и смотрю на часы. Без десяти семь. Ошибки не должно быть. Но я тщательно рассчитала время. Все должно пройти гладко. Я окажусь в трудном положении, если снова не воспользуюсь такими идеальными условиями для реализации своего плана.

Без пяти семь я открываю дверь Морису. Он бросает на меня злобный взгляд, но не говорит ничего. Что будет, когда он обнаружит, что его брюки в тальке! Даже щеткой ему придется достаточно потрудиться, чтобы вычистить их — я смешала тальк с водой, так что состав нелегко будет удалить. Но не следует останавливаться на деталях. Если я хочу, чтобы Морис все еще оставался в халате, я должна поторопиться.

Я останавливаюсь перед зеркалом в платяном шкафу и обеими руками разрываю на себе спереди свою белую шелковую блузу. Рву бюстгальтер, затем колготки. Здесь у меня возникают некоторые проблемы, особенно с ластовицей и ее повышенной прочностью. Наконец я справилась: не так уж и плохо.

Теперь я выгляжу довольно ужасно. Взлохмачу волосы, и тогда все действительно будет казаться убедительным. Однако самое сложное еще предстоит сделать. Я раздвигаю ноги. Пристально смотрю на свое отражение. Наблюдаю, как рука спускается вниз к лону, и пытаюсь не думать, совсем не думать о том, что делаю. Я смотрю на все будто со стороны, как если бы это был фильм: моя рука погружается глубоко внутрь влагалища, и неожиданно мои ногти вонзаются, рвут… Появляется кровь.

Тут же я бросаюсь на постель, раздвинув ноги, чтобы кровь пропитала простыни. Я в таком напряжении, что даже не ощущаю боли. Жгучую боль я чувствую как будто где-то глубоко внутри себя. Поворачиваю голову в сторону прикроватного столика. Баночка со спермой Жан-Марка стоит там, и я беру ее, срываю липкую пленку, закрывающую ее, и опрокидываю себе на ладонь. Сперма холодная, липкая, довольно противная. Смазываю ею бедра и губы влагалища. Несколько капель остаются, и их я размазываю по постели. Готово.

— Морис, Морис!

Я кричу так громко, что у меня возникает то же чувство, что и пять минут тому назад, когда я смотрела на себя в зеркало. Это не я кричу, кто-то другой. Я не узнаю своего голоса точно так же, как и тогда, когда отец записывал меня на магнитофон. Я слышу, как открывается первая дверь, в ванную, затем вторая, и вот Морис здесь. Он останавливается на пороге моей комнаты и, видимо, колеблется.

— Морис!

Я охаю и корчусь на постели. Он подходит ближе.

— Я так плохо чувствую себя, Морис, так плохо!

Я не включила свет, и комната освещается только с лестничной площадки. Он не должен слишком отчетливо видеть меня. Он склоняется надо мной и начинает говорить: «Не беспокойся, Нея, ничего серьезного, я пойду и приведу…»

Чего он хочет? Кого привести? Мадемуазель Эчевери, Сюзанну? Что сделать? Снова избавиться от меня и отправить в больницу, поскольку не может послать меня в пансион. Избавиться от меня таким способом? Я покажу ему…

— Нея, что с тобой случилось? — кричит он.

Я не отвечаю. Как будто что-то перехватило мне горло. Я не могу больше говорить. Я ненавижу его, он пугает меня, и внезапно я слышу этот ужасный вопль, который сотрясает весь дом. Слышу этот крик, мой крик, только что прозвучавший во весь голос, и, вцепившись в лицо Морису, затем резко отталкиваю от себя как можно дальше. Я никогда не захочу видеть его снова, никогда.

Закрываю глаза, воспринимая всевозможные звуки, хлопанье дверей, шаги, бег вверх по лестнице, от которого дрожат деревянные стены шале. Дверь распахивается, зажигается свет, и я открываю глаза. Они все здесь: мать и отец, посыльный бакалейщика, мадемуазель Эчевери, таксист мсье Бана, Сюзанна и, конечно, Морис, его руки висят как плети, а на лице, измазанном кровью, дикое выражение. Я бросаюсь поперек кровати с вытянутыми руками и смотрю на всех. Как я стыдлива и испугана. Я чувствую, как слезы стекают по лицу, сопли капают с носа, и все мне прямо в рот. Как все это случилось? Что случилось?

— Почему ты это сделал, Морис? Почему, почему? Скажи мне… Морис, больно. О мама!

Глава 5

НОЖ ДЛЯ РАСКРЫТИЯ ГЛАЗ

Я был в отчаянии. Я действительно мертв? Я должен был знать, любой ценой, даже ценой величайшего страдания. Я взял и открыл нож для раскрытия глаз.

Анри Мишо. «Морт-Моронн»

Я никогда не видела отца таким бледным.

Мама бросается ко мне и стаскивает с кровати, больно вцепившись в запястье. Какой бес в нее вселился? Она вталкивает меня в ванную и почти грубо засовывает в купальный халат. Не могу поклясться, но кажется, что больше чем что-либо другое, ее лицо выражает отвращение. Я давно заметила, что мама не любит, по ее выражению, «это». И вообще, я считаю, она имеет на меня такой же зуб, как и на Мориса. Однако постепенно она берет себя в руки, обнимает меня, и когда я поднимаю глаза, то с удивлением замечаю катящиеся по ее лицу слезы. Она еще крепче сжимает меня в объятиях, слегка похлопывая по спине и шепча прямо в волосы: «Моя дорогая бедняжка, моя бедная девочка… какой ужас!»

Теперь мой черед плакать. До полного изнеможения. Что я наделала? Понимаю — я переступила черту и никогда не смогу повернуть назад, не буду прежней. Я не сумею когда-нибудь сказать им, что это неправда, что Морис ничего не делал, что я все придумала… Никогда не смогу… Я боюсь, ужасно боюсь: а вдруг однажды откроется моя ложь? Что тогда будет со мной? Впрочем, это не только лишь моя ошибка.

Почему Морис причинил мне такую боль? Я любила его, хотела только жить в его тени. Это было нетрудно, все, что требовалось от него, — лишь спросить у родителей, не могу ли я жить в их с Сюзанной доме. И этого мне вполне хватило бы для счастья, Сюзанна тоже была бы счастлива. Но и я должна была сказать, что мне хотелось бы уйти из отчего дома и жить с Сюзанной. Может быть, это еще возможно? Может, если я попрошу об этом сейчас, у них всех наконец откроются глаза? Я объясню, что Морис не собирался причинять мне вред, что он вошел в мою комнату по ошибке, споткнулся и упал на кровать, а я испугалась и завопила как идиотка. В любом случае, я найду что сказать. Я объясню им, что Морис не виноват…

— Ты знаешь, мама, Морис не хотел…

— Замолчи, Нея!.. О, извини, дорогая… не разговаривай, дорогая, ничего не говори. Тебя обидели. Ты должна забыть о том, что случилось, это все…

— Но, мама, я клянусь тебе!..

— Послушай, Нея. Морис совершил ужасное преступление. Он чудовище. Ты не должна даже произносить его имя… просто забудь о его существовании…

Бедная мама! Это не так-то просто. Для начала они попытаются разделаться с ним. Я не вижу, как из фрибурской полиции приезжают за Морисом. Я вообще почти ни с кем не вижусь в тот день. Мама приводит меня в свою комнату и настаивает, чтобы я легла там. Приходит доктор Сулье. Я знакома с ним, его вызывали в прошлом году, когда у меня был ларингит и болело горло. Он называл меня «мадемуазель Нея» и, осматривая, слегка поддразнивал — наверное, кто-то сказал ему, что я хорошая ученица: «Вы не должны стать „синим чулком“. Такая красивая девушка, как вы, должна уметь шить и готовить, это более важно, чем латынь и математика. Это приказ доктора, мадемуазель Нея!»

Сегодня не до шуток. Он щупает мой пульс.

— Я должен провести небольшой гинекологический осмотр, мадемуазель Нея. Это будет не больно.

Я в ужасе от всего этого, однако не волнуюсь, скорее наоборот. Он берет небольшую стеклянную пластинку и на ней деревянным шпателем размазывает пробы. Я предусмотрела и это.

Закончив, он делает мне укол и дает выпить две таблетки с водой. Я засыпаю и вижу во сне сову. Не думаю, что с годами я буду всегда связывать лицо Мориса с совой: мне кажется, это из-за формы глаз.

«Забыть»! Мама не учла официальное расследование дела. Сначала я услышала голоса родителей, беседующих с полицией внизу, в гостиной шале, затем их спор со следователем. Наконец мама уступила, и следователь поднялся ко мне в комнату, чтобы задать несколько вопросов. Ну и свиньей же он оказался!

Мама хотела присутствовать при допросе. Он отказал ей, и в комнате со мной были только он и его секретарь. Они сели у моей постели, и следователь заговорил своим ровным, исключительно вежливым тоном. Мсье Миньё, его секретарь, все время потирал руки, будто хотел зарядиться энергией, подобно разминающемуся перед стартом спортсмену.

Не знаю почему, но сначала я посмотрела на секретаря. Я боялась следователя, но все-таки почувствовала, что Миньё — я сразу правильно расслышала его имя — был, в отличие от своего шефа, просто обыкновенным средним человеком из того типа людей, которые мне обычно доверяют.

У него было сочувствующее выражение лица, что уже само по себе немаловажно, и это меня успокоило. Он добросовестно записывал мои ответы.

Имя следователя, Амедей Виоль, я уловила только несколько дней спустя, когда отец упомянул, что по просьбе мамы он обращался к председателю кантонального суда, чтобы убедить его обуздать чрезмерное рвение этого человека.

Мама считала, что эти бесконечные допросы, с которых я зачастую возвращалась вся в слезах, сказываются на мне крайне негативно. Но, конечно, председатель суда учтиво осадил отца, напомнив ему, что следователь не подотчетен кому бы то ни было и что Виоль куда более ответственно относится к своим судебным прерогативам, нежели любой другой из его коллег. Отец смирился с этим, но мама никак не могла успокоиться: как это такой влиятельный человек, как отец, не может заставить их оставить меня в покое? Разве после всего случившегося я не была жертвой?

Я подозреваю, что в этом вопросе Виоль определенно имел сомнения. Даже сегодня я по-прежнему считаю, что он догадался обо всем еще во время самого первого перекрестного допроса. Я никогда не узнаю почему, но по его первому вопросу я поняла, что он не поверил ни одному сказанному мной слову.

Сразу после допроса с опознанием следователь попросил меня подробно изложить ему все, что случилось. Я придерживалась фактов, которые могли быть подтверждены каждым, кого привлекли мои пронзительные крики, — отцом, матерью и другими. Морис вошел в мою комнату, приблизился к кровати, склонился надо мной; вне всякого сомнения, он собирался поцеловать меня, а потом неожиданно совершил нечто изумившее меня: сначала он схватил за запястья, а затем лег на меня, действительно сделав мне больно, очень больно. Я кричала, боролась — больше ничего не помню…

То, что Морис, по моим словам, схватил меня за запястья, было первым обстоятельством, на котором судья Виоль остановился подробно.

— Как вы могли расцарапать лицо и грудь Морису Пийзэ, если он схватил вас за запястья?

— Ну, сначала он держал меня за запястья, а потом, должно быть, отпустил — как я могу помнить?

— Если он отпустил ваши руки, значит ли это, что вы больше не боролись?

— Нет, совсем наоборот, я пыталась встать, подняться с постели… да, я припоминаю сейчас — он отпустил мои запястья и положил обе руки мне на плечи. Я помню это отчетливо, положил обе руки мне на плечи, чтобы снова меня повалить.

— Но если он снова вынудил вас лечь, не были ли вы напуганы или сердиты на него? Сейчас вы сказали мне, если немного вернуться назад, что не думали, будто он хочет вас обидеть, что вы были уверены в его искренней привязанности к вам…

— Это верно, Морис всегда был со мной очень мил. Боялась? Нет, я была в ярости… Хорошо, мне кажется, я боялась. Я действительно не думала, что он хотел совершить что-то плохое… Но, однако, было действительно больно. Поэтому я и царапалась. Я не хотела расцарапать его и не понимала, что делаю… Я же не хотела причинять ему боль, я просто отбивалась… это как при ссоре, когда мы с сестрой Сюзанной были моложе и иногда дрались. Мама обычно говорила, что мы дрались как прачки. Помню, однажды я расцарапала Сюзанну, но даже не соображала, что сделала… Как и в случае с Морисом.

— А вы часто ссоритесь с Сюзанной?

— Не часто. Вообще нет — я очень люблю свою сестру. Мы очень близки. Она говорит, я ее подруга, несмотря на разницу в возрасте…

— Но вы не огорчены, что она вышла замуж? Вы ведь не хотели этого, не так ли?

— О нет, Ваша честь, я была так счастлива! Вы не знаете, какая чудесная была свадьба, и Морис тоже был так мил.

— Разве вы не чувствовали себя несчастной от того, что она покинула вас? Не имеете ли вы зуб на вашего зятя, вставшего между вами?

— Нет, вовсе нет, ваша честь, Морис очень любит меня. Вы же понимаете, что, женившись на Сюзанне, он может даже чаще видеться со мной.

— А вы были счастливы видеть его чаще?

— Я не совсем то имела в виду, мсье. Просто мы все очень близки. Я хочу сказать, что он член нашей семьи. Мы все очень счастливы, и я очень счастлива. Это правда.

После этого Виоль долго вел перекрестный допрос Сюзанны. Надо сказать, Сюзанна меня удивила. Не знаю, реагировала ли бы я точно так же в ее положении, но она сама сказала нам, что никогда не хотела бы снова услышать имя Мориса; для нее это было ясно, как Божий день. Он был ей отвратителен, она относилась к нему как к совершенно чужому человеку. Она объяснила родителям, что, отвечая на вопросы следователя, придерживалась той версии, что она и Морис никогда не имели физической близости, что она, по правде говоря, никогда не была по-настоящему его женой. Мама пыталась было выслать меня из комнаты, когда об этом зашла речь, однако, однажды попросив меня уйти, больше ни она, ни кто-либо из участников той нервозной беседы в дальнейшем не обращал на меня внимания. Они продолжали разговор прямо, без обиняков.

— Ты не сказала ему, что никогда не спала со своим мужем, не так ли? — воскликнула мама.

— Конечно, сказала! — ответила Сюзанна. — В любом случае, все так, как если бы я никогда не спала с ним. Эта свинья, эта мерзкая свинья! Мне становится плохо при одной только мысли, что он касается меня!

— Я не знаю, понимаешь ли ты, Сюзанна, дорогая, — говорит мама, — но определенные вещи, как известно, нельзя утаить. Когда мужчина и женщина…

— Мама, пожалуйста! Не читай мне лекцию по половому воспитанию! Но ты действительно не представляла себе, что я была девственницей, когда выходила замуж за Мориса, не правда ли? Я переспала со многими мужчинами, но никогда с Морисом! Во всяком случае, это именно то, что я сказала судье, потому что его реакция была точно такой же, как и твоя. Потом я сказала ему: «Ладно, вы можете поручить своим медсестрам обследовать меня в любое время, когда захотите, но я снова повторяю, что между Морисом и мной ничего не было!»

— Но, моя дорогая Сюзанна, куда могут привести тебя такие необычные утверждения? — вмешивается отец.

— К расторжению брака, папа… к аннулированию. Морис никогда не существовал, поскольку я заинтересована в этом. Никогда. Я даже не хочу слушать дискуссии о нем — кончено!

Совершенно очевидно, что странное признание Сюзанны заключало в себе еще одно обвинение в отношении Мориса. Конечно же, от человека, чья жена отказывается от брачных отношений, всего можно ожидать. Лишь спустя годы мне стало известно, что это был лишь один из многих фактов, который Морис горячо оспаривал и клялся, что Сюзанна лгала. Он описывал их половые сношения с такими экстравагантными подробностями, что даже его искренность обернулась против него. Его «обладающие богатым художественным воображением излишества» могли быть результатом расстройства: прижатый моими показаниями и резкой сменой настроения Сюзанны, Морис обнаружил, что угодил в сильнейший капкан, пригвожденный, подобно сове, к двери сарая и выставленный на всеобщее обозрение.

Но следователь Виоль не признал поражения. Он снова и снова продолжал возвращаться ко мне. Я должна была оставаться в этом шале с родителями неизвестно сколько еще времени — хорошо, если до конца каникул. Он настаивал на форсировании всех необходимых процедур расследования, и мои родители организовали для меня что-то вроде курса заочного обучения с привлечением разных учителей. По-видимому, я была интересной жертвой, и каждый хотел мне помочь — особенно мэтр Жарро, мой адвокат. Действительно, именно мои родители устроили так, что адвокат присутствовал во время перекрестных допросов. Они предвидели психологические последствия изнасилования и делали упор на эти причины. Не будучи осведомленными о подоплеке дела, они чувствовали враждебность следователя и возмущались им.

Итак, мэтр Жарро. Я сразу поняла, что имею в его лице настоящего союзника. Когда он тоже очень вежливо и доброжелательно задавал мне вопросы, пытаясь восстановить картину происшедшего, я дала ему сведения, совершенно отличные от сообщенных следователю. Мне очень нравился этот адвокат: это был высокий шатен, и я находила его очень аристократичным благодаря чудесным карим глазам и длинным черным ресницам. Может быть, он отличался несколько излишней полнотой, но нельзя сказать, чтобы это его портило: такая небольшая тучность лишь придавала ему некоторую нерешительность. Мама, всегда прекрасно осведомленная о генеалогии всех и каждого, сказала, что он выходец из хорошей фрибурской семьи. Будучи знакомым с классовым происхождением большинства жителей кантона, он с самого начала невзлюбил следователя Виоля: эти двое, вне всякого сомнения, относятся к разным общественным кругам, как сказала мама тоном, обычным во время утреннего кофе. Жарро — хорошо известная за рубежом личность, поддержал папа, знавший мэтра и его дела лучше. Он несколько раз в месяц выезжал во Францию и, кроме того, владел английским. Мать и отец встречались с ним по разному поводу в кругу общих друзей. Вот почему им пришла в голову идея пригласить именно его представлять наши интересы.

Что касается следователя Виоля, то он был лишь ограниченным бюрократом. Его мать была немецко-швейцарского происхождения, и потому он говорил по-французски с заметным акцентом. Он, несомненно, с недоверием относился к людям типа отца и мэтра Жарро, и как только адвокат стал присутствовать на моих перекрестных допросах, между ними постоянно происходили довольно резкие стычки. Мэтр Жарро возмущался бесцеремонной манерой следователя и всякий раз сухо указывал на то, что в расследовании преступления только правда заслуживает уважения.

Поскольку я — лицо заинтересованное, странно, что, хотя я и очарована мэтром Жарро и знаю это, я также испытываю симпатию к следователю Виолю, несмотря на свой страх перед ним. Он — достойный меня противник, тогда как с мэтром Жарро все так просто. Сейчас, когда следователь пришел с намерением вызвать меня на беседу, я целую его в обе щеки, как своих родителей. Он берет мою руку, и я смотрю на него широко открытыми глазами с невинным выражением, которое освоила без труда, потому что единственное, что меня волнует, — это как заставить себя думать о моей невиновности и чувствовать, что те, кто задает мне вопросы, тоже в нее верят. Я по желанию могу «включить» или «выключить» его, и это доставляет мне такую радость, как будто купаюсь в розовом свете. Что и им нравится тоже и что делает меня привлекательной.

Но на следователя Виоля ничто не действует. Я напрасно стараюсь смутить его своим пристальным взглядом и полуоткрытым, как если бы мне не хватало дыхания, ртом. Никакого результата, даже если отвечать ему как можно мягче, глядя прямо в глаза, — никакого эффекта. Следователь Виоль невысок: его голова достает мэтру Жарро лишь до плеча. Волосы, чересчур коротко остриженные, расчесаны на косой пробор. Уши, слишком оттопыренные, и костлявое раздражительное лицо напоминают некоторые портреты, виденные мной в Лувре и написанные художниками эпохи Ренессанса: банкиров, например, изображенных рядом с весами и золотыми слитками, или купцов с гофрированными жесткими воротниками. Он никогда не улыбается, однако что-то подсказывает мне, что, если бы удалось «пробиться» сквозь его неприступную внешность, он мог бы оказаться очень добрым и куда более милым, чем мэтр Жарро. Жарро скорее простодушен, чем мил. Он не мог иметь больших затруднений ни в детстве, ни в юности, ни на протяжении всей своей карьеры. Странно, но он напоминает мне Жан-Марка.

Но Жан-Марк еще практически ребенок, а мэтр Жарро — настоящий мужчина, он даже обладает определенным шармом, внешностью, тогда как Жан-Марк сосредоточен на самом себе и излишне скован. Когда Жан-Марк снова увидел меня после «изнасилования», он как-то странно поглядывал на меня; вспомнил, должно быть, о сперме, но ему никогда не приходило в голову, что я могла нарочно организовать все так, чтобы Морис попал в ловушку. Смутное сомнение, должно быть, и возникало где-то в глубине его души, но он не мог определить точно, в отношении чего. Он пытался поговорить со мной об этом, но на протяжении всего расследования я следила за тем, чтобы никогда не оставаться с ним наедине. Когда праздники закончились, он уехал. Во время его проводов на вокзале на лондонский поезд ему удалось воспользоваться возможностью и пробормотать мне прямо в ухо: «Я действительно не понимаю! Извини, это ужасно! Ты думаешь…» Я не позволила ему продолжить. Насколько я понимаю, он закончил. Жан-Марк олицетворяет собой «до». Теперь мне нужно хорошенько поразмышлять над многими другими вещами.

Я должна поработать: нет, «поработать» — не то слово… Я должна себя подготовить. Вот что я чувствую — как бы поточнее объяснить? — я должна подготовить себя для Мориса.

Сейчас я еще не совсем уверена, чего хочу и что ищу, но Морис существует во всех моих мыслях и действиях, в моей фантазии. Я вижу только его, словно маяк, светящийся и ослепляющий.

Так, в ночь после его ареста я ласкаю себя перед сном, вроде бы ничего и не случилось: лежу, застыв, прямо на кровати, ноги мои холодны. Я чувствую, как мне хочется кричать или даже умереть (это не желание смерти на самом деле, а чувство, что смерть, возможно, не так уж далеко), и в то же время моя рука не может оставить в покое влагалище, мой треугольник. Пальчик проскальзывает между наружными губами. Мне бы хотелось оказаться на улице, лаская себя перед взором каждого встречного, и в тот момент, когда я думаю об этом, «каждым встречным» становится Морис.

Я закрываю глаза, чтобы в темноте сделалось еще темнее, и в моем воображении возникает улица, заполненная мужчинами и женщинами. Они останавливаются, чтобы посмотреть, как я ласкаю себя, стоя на углу у входа в здание лицом к ним. И вот спустя мгновение мужчина подходит ближе, и этот мужчина — Морис. Он приближается ко мне, я вижу только его, и он видит только меня и, уже стоя лицом ко мне, медленно освобождает ремень на своих брюках, расстегивает ширинку, чтобы продемонстрировать мне свой возбужденный пенис. Он берет его в руку и приближается, еще ближе, я тоже придвигаюсь к нему, прежде чем соображаю, что он собирается войти в меня. Возможно, в действительности я не хочу, чтобы он овладевал мною; что мне нравится — так это его рука, сжимающая набухший и возбужденный пенис, нацеленный на мое лоно; больше всего я люблю его глаза, опущенные в направлении моего влагалища: его зрачки, кажется накалены добела и, подобно лучам лазера, сфокусированы на кончике моего клитора, этом маленьком бутоне, на который я поспешно нажимаю.

Всякий раз, когда мэтр Жарро приходит навестить меня, я начинаю думать одновременно о Жан-Марке и Морисе. Каждый день он отводит меня к следователю. Мама провожает его до моей комнаты. Он садится на маленький стульчик у платяного шкафа с зеркалом. Я остаюсь лежать на кровати, перелистываю книгу и слушаю его. В беседе со мной он тщательно выбирает интонации, очень добрые и мягкие. Он объясняет мне закон и чего ждет от меня судья, подготавливает меня, а также задает немного вопросов относительно того, что случилось, поскольку он недостаточно хорошо, как ему представляется, информирован. Эти вопросы больше касаются меня и моих чувств. Я уверена, родители убедили его вызвать меня на прямой и подробный разговор. Я знаю, им должно казаться, что я глубоко взволнована происшедшим, а я слишком хорошо понимаю, что мое поведение следует воспринимать как совершенно отличное от прежнего.

Я придумала действительно изумительный трюк, намного более эффективный, чем можно было ожидать. Я сказала Жарро, что со времени «нападения» Мориса я чувствую нечто похожее на жжение между бедрами. Он вспыхивает, когда я говорю об этом, и слишком поспешно произносит:

— Вы рассказывали доктору об этом, Нея?

— Нет, я не то имею в виду, мэтр, это ощущение горения, жара, что-то вроде воспоминания. Должна признаться, это даже приятно, чего я, однако, очень стыжусь.

— Вы не должны стыдиться. Единственный человек, которому следовало бы умереть от стыда, я употребляю слово «умереть» в буквальном смысле, это Морис.

— О нет, Морис не должен умереть! Я уже говорила вам, мэтр, что уверена: он не хотел причинить мне вред, вы понимаете, я знаю, что он любил меня, и я тоже очень сильно любила Мориса. Кроме того, если бы это не было правдой, у меня не появилось бы такого… приятного… воспоминания.

Я делаю паузу перед тем, как произнести «приятного», и смотрю на него. Чувствую, что это расстраивает его. Уже само упоминание мной «чувства жара» странно подействовало на мэтра, но я понимаю, что жутко смущаю его. Хотя сама, напротив, получаю удовольствие от этой идеи. Я и на самом деле снова ощутила то тепло и влагу во влагалище, которые, когда я предоставлена сама себе, заставляют меня тотчас же начинать мастурбировать — не важно, когда и как.

Мэтр Жарро советует мне не говорить об этом ощущении со следователем.

— Я не предлагаю вам что-либо скрывать, Нея, но, поверьте мне, он не должен знать ваши самые сокровенные мысли, чувства и ощущения — они принадлежат вам и только вам.

— Но я могу поговорить о них с вами, не так ли? — невинно спрашиваю я.

— Конечно, — говорит он с некоторым трудом, открывает рот, словно хочет что-то добавить, затем замолкает, кладет обе руки мне на плечи и смотрит прямо в глаза. Затем уходит.

Чем добрее ко мне мэтр Жарро, тем противнее становится следователь. Когда мэтр Жарро снова протестует по поводу бесчисленных мучений, которым я подвергаюсь, следователь сухо отвечает ему:

— Не беспокойтесь, мэтр, этот допрос — последний. Он может закончиться только судебным разбирательством с заключением под стражу Мориса Пийзэ… Или же я буду вынужден установить отсутствие причин для судебного преследования.

— Что это значит? — от неожиданности будто поперхнувшись, говорит мэтр Жарро. — Нет причин?.. После всех жутких испытаний, выпавших моей клиентке, нервных и психических срывов, последствия которых могут сказаться на ней в течение всей оставшейся жизни!

— Не увлекайтесь, мэтр, — спокойно обрывает его следователь. — Я ограничился тем, что показал вам, что собранные доказательства должны логически привести к заключению под стражу, если только, конечно, — едва ли мне можно верить вам на этом этапе нашего расследования — не появится какой-то новый фактор для установления его невиновности.

При этих словах следователь пристально смотрит на меня.

— Это предел! — взрывается мэтр Жарро. — Новый фактор! Какой новый фактор. Ваша честь? Он был схвачен на месте преступления!

— Не совсем in flagrante delicto[4], мэтр… Все свидетельские показания, имеющиеся в моем распоряжении, отличающиеся от показаний мадемуазель, могут быть определены a posteriori[5]. Следовательно, мнимое преступление…

— Вряд ли мнимое, но установленное неопровержимыми доказательствами из материалов дела!

— Говоря это, вы имеете в виду косвенные доказательства солидного характера, — по-прежнему очень спокойно поправляет его следователь, продолжая смотреть на меня.

— Тем не менее ваша честь, — возбужденно продолжает мэтр Жарро, — как вы можете классифицировать следы, оставленные моей клиенткой на лице напавшего на нее? И, — добавляет он, опуская глаза и понижая голос, — доказательство неописуемых унижений, которые она была вынуждена вытерпеть?

Я не отвела свой взгляд от глаз следователя, продолжая смотреть ему прямо в лицо. Я знаю, он не верит мне и никогда не верил. Он пытается меня запугать. Он не знает меня. Каждый облеченный властью, в частности, каждый учитель, который когда-либо был у меня, пытался проделать то же самое; если они что-то не могут доказать, они это утверждают. Но я всегда придерживалась своей версии и не попалась.

Следователь вздыхает и подводит итог:

— Мадемуазель, передо мной все ваши показания, и я намерен попросить вас в последний раз рассказать нам подробно все, что случилось вечером тридцатого декабря после семи пятнадцати.

Все же мэтр Жарро опять протестует, но я обрываю его красноречие и заявляю своим милейшим тоном, что готова сделать все, что потребует следователь. Я говорю почти десять минут. Он снова и снова уточняет мельчайшие детали. Моя память безупречна, я помню абсолютно все. Когда я заканчиваю, то замечаю, что следователю хотелось бы задать мне еще несколько вопросов. Он открывает рот, и тут я понимаю, что он изменил свое мнение, так как впервые с тех пор, как я сижу здесь, он перестал смотреть мне в глаза. Он поворачивается к мэтру Жарро.

— Как я уже сказал вам, мэтр, не было нужды беспокоиться: этот последний допрос мог иметь результатом только передачу дела в суд в Бюлле. Я имею честь соответственно проинформировать вас, что завтра я вручу документы прокурору… Полагаю, вам больше нечего добавить, мадемуазель.

Он снова поворачивается ко мне, не глядя прямо.

Я беру за руку мэтра Жарро и смотрю на него полуизвинительно, прежде чем снова встречаю взгляд следователя.

— Не знаю, должна ли я говорить это вам, но я действительно считаю, я должна… Морис не хотел причинить мне вред, я всегда говорила вам это, а если он не собирался сделать мне больно, то нельзя говорить об изнасиловании, не правда ли?

Я сижу очень прямо и знаю (это я очень рано усвоила), что в таком положении мои груди, хотя они и небольшие, отчетливо вырисовываются под пуловером. А поскольку мама любит, чтобы я носила короткие юбки в складку, всякий раз, когда я так сажусь, коленки оказываются выставленными напоказ. Мама всегда говорит, что мои коленки очень привлекательны. «Нет, — добавляет она, — это не те ужасные костлявые колени, которые отравляют женщине жизнь».

— Итак, ваша честь, как вам объяснить? Я пыталась сказать мэтру Жарро, но он не хотел, чтобы я надоедала вам со своими чувствами и мыслями. Он сказал мне, что вы не захотите меня выслушать со всем этим. Но это правда, что с того момента и до сегодняшнего дня… каждый день с тех пор… с тех пор, как Морис…

— С тридцатого декабря, мадемуазель! — ледяным тоном прерывает следователь.

— Да, мсье, с тридцатого. Я не пострадала, и не только… когда я говорю вам это, я кладу правую руку себе на… живот… и должна признать, правда, мне довольно стыдно, но я чувствую нечто похожее на чудесное тепло…

— Ваша честь, вы сами сказали, что дело теперь закончено. Комментарии моей клиентки только со всей очевидностью доказывают, какой ужасной была психическая травма, нанесенная ей Морисом Пийзэ. Я прошу вас разрешить нам немедленно удалиться.

На лице следователя появляется смешная кривоватая улыбка. Он наклоняет голову и на какое-то мгновение задерживает руки на лбу. Затем снова долго смотрит на меня, не произнося ни слова. Наконец, медленно поднявшись, говорит:

— Вы абсолютно правы, мэтр. Что бы ваша клиентка ни добавила к сказанному ранее, она не в состоянии будет изменить основания для предъявления обвинения Морису Пийзэ. Вы можете идти.

Как только мы снова оказываемся на улице, мэтр Жарро делает мне выговор. Я, соответственно, сдерживаюсь. Все же я слишком хорошо понимаю, что следователь рассердился на меня, но ничего не смог сделать. В глубине души этот человек презирает меня и считает грязной маленькой лгуньей. В конце концов, он все же единственный, кто утратил свою холодность. К тому же я уже сыта по горло мэтром Жарро: мне не нравится, как резко он обращался со мной. Все-таки, несмотря на его отеческую манеру поведения, я уверена, он такой же, как и все остальные. Скоро я выясню все относительно этого соображения. Мы приезжаем домой, и он следом за мной направляется в гостиную шале.

— Взгляните, — говорю я ему, протягивая сложенную записку, только что обнаруженную возле телефона, — это мама. Она пишет, что накрыла чай в моей комнате и скоро вернется. Если бы вы согласились подняться и выпить чашку чаю со мной, то мы могли бы обождать ее вместе.

Он отказывается, но я даю ему понять, что мама, конечно же, будет разочарована, не застав его. Наконец он соглашается. Мы поднимаемся наверх, и я предлагаю ему небольшое мягкое кресло возле своего туалетного столика, где мама оставила поднос с чаем.

— Видите ли, я была права…

Я показываю ему три чашки возле чайника.

— Третья чашка, очевидно, для вас. Мама рассердится, если вы не останетесь.

Я помогла ему снять пальто, наполнила чашку и передала кекс. Бедный мэтр Жарро действительно выглядит довольным. Он разглядывает меня почти с таким же глупым выражением, какое было у Жан-Марка.

— Вы очень смелая, моя дорогая Нея, — мягко произносит он. — Теперь вы должны забыть обо всем. Вам предстоит еще один трудный период — слушание дела, но вы увидите, это будет недолго. А потом действительно все закончится.

— Не беспокойтесь, мэтр, все будет хорошо… Я только на минутку отлучусь в ванную и вернусь. Чувствуйте себя как дома. Не сомневаюсь, мама долго не задержится.

Я уверена, этот мэтр Жарро со своими слащавыми отцовскими манерами точно такой же, как и все остальные. Я проясню этот маленький вопрос прямо сейчас. Открываю дверь в ванную и оборачиваюсь. Как и предполагала, сидя там, где я его оставила, мэтр Жарро может видеть в зеркале шкафа все происходящее между ванной и раковиной. То есть то самое место, где стоит низкий плетеный стульчик, на который я сажусь, чтобы снять чулки. Сидя там, я больше не могу его видеть, но знаю, что нижняя часть моего тела отражается перед ним в зеркале. Поэтому я снимаю короткие штанишки и поднимаю рубашку. Слегка раздвигаю ягодицы и вытягиваю ноги. Я часто ласкаю себя в таком положении, но, конечно, в других случаях я запираю дверь.

Прежде всего я думаю о следователе и о том, что сказала ему. Уверена, что, когда я говорила о тепле и об ощущении приятного жжения, это, наверное, произвело на него какой-то эффект. Вероятнее всего, схожий с тем, что мэтр Жарро переживает сейчас, сидя там, конечно, ничего не говоря и не двигаясь. В конце концов, если то, что он видит, выводит его из равновесия или поражает, ему нужно только лишь покинуть кресло. Он должен просто встать и закрыть дверь ванной комнаты. Но нет, он осторожен, он замер на месте и, я уверена, видит, наблюдает. Это и раздражает меня, и доставляет удовольствие. Раздражает, потому что напоминает о Морисе и, не знаю почему, о Жан-Марке, а также о всех тех мужчинах, которые видят грязную подоплеку во всем. Но мое возмущение по этому поводу доставляет также и радость. А поскольку это каждому нравится, почему бы и мне тоже не радоваться? Смотрит он на меня? Так, я рада, что смотрит. Наполнены радостью его глаза, не отрываясь глядящие в зеркало… Не забывая об этом, я кладу свою руку на влагалище; я уже настолько влажная, что это не займет много времени. Я даже не могу сдержать слабого стона, когда наступает кульминация. Наверное, он слышал? Хотя в тот момент, когда все закончено, для меня достаточно, я больше не испытываю никакого интереса. Пожалуй, только одно любопытно: как мой честный адвокат вывернется из этой ситуации? Я скоренько натягиваю штанишки, быстро провожу по волосам расческой, слегка душусь и как ни в чем не бывало возвращаюсь в комнату.

— Мама не пришла?

— Нет, Нея, — отвечает он очень тихим и немного дрожащим голосом. — Нет. Но, кажется, мне пора…

Он делает движение, как будто собирается встать.

— Ну что вы, мэтр! — я смеюсь. — Я знаю хороший способ задержать вас…

Этот способ заключается в следующем: вспрыгнуть ему на колени и быстро выяснить, такой ли мэтр Жарро скромный и приличный, как предполагают. Пока я по-детски целую его в обе щеки, сомкнув свои руки у него за спиной, я могу почувствовать своими бедрами, что и у него тоже, как у Мориса и Жан-Марка, огромный твердый член, член, который мог бы погрузиться в мое влагалище в поисках своего собственного удовольствия.

Я была права: он как и все остальные. Все одинаковы. Но почему, скажите, пожалуйста, Морису угрожает тюрьма за то, что и любой другой сделал бы на его месте?! Почему кто-то отправляется в тюрьму, а кто-то остается на свободе? Почему каждый кажется таким сочувствующим мне, когда они все хотят того же самого? Даже мои родители… В конце концов, если бы они не занимались тем же, меня бы не было на этом свете…

Это я сочувствую им всем. Я сейчас понимаю: я могу заставить любого из них делать то, что они считают таким грязным и неприятным.

Часть II

СВЕРКАЮЩИЙ СНЕГ

Эта земля так светится,

что напоминает снежинки в свете огня.

Сирано де Бержерак. «Иной свет»

Глава 6

ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛЖИ

Ну что ж, согласен на тюрьму, этого лишь не хватало, чтобы сделать из меня героя.

Жан Полан. «Славные злоключения»

Я забилась в свой угол. Такое чувство, будто моя голова балансирует на воротнике накидки, отделенная от остальной части тела, подобно небольшим пачкам папиросной бумаги, из которой делают одетых в юбки кукол, ангелочков и гномов для рождественских елок. Пуговицы на накидке, облегающей меня коричневым конусом, застегнуты.

С места, где я сижу, мои ноги не видны. И нельзя разглядеть руки, сложенные под животом. Я совершенно неподвижна. Мне очень нравится эта накидка. Мама купила ее мне в модном магазине на рю де Сэвр. В ней я выгляжу несколько старомодно. Она гладкая, как шелк, а если погладить ее против ворса, она топорщится, словно мех животного.

Мадемуазель Поммар, или Поммо, сидит рядом со мной. У нее нетрудная фамилия, но я никогда не могла правильно ее запомнить. Сегодня я задаю себе вопрос: а не Помье ли она на самом деле? У нее жирное бесцветное лицо, обрамленное белокурыми локонами, увенчанными мужской кожаной шляпой зеленого бутылочного цвета с пером, таким же зеленым, как и ее костюм, шерстяные чулки и прогулочные туфли с большими медными пряжками. Я помню (еще бы: она говорит о них при каждом удобном и неудобном случае), что эти чулки предназначены специально для страдающих расширением вен.

Она ассистент профессора Юнгсфельд, директора центра «восстановительной психотерапии» в Ромонте под Фрибуром. Но это скорее обыкновенный сумасшедший дом или, как часто говорит мама, «место для чрезвычайно нервных людей». Как и большинство моих знакомых, позднее я прочитала известную книгу Юнгсфельд «Второй ветер: пятнадцать случаев психовоскрешения».

Я жду своей очереди. Отец, знакомый практически с каждым, пригласил профессора сопровождать нас на протяжении всего суда над Морисом. Зря они шушукаются за моей спиной, я все равно понимаю, о чем они говорят. Они обеспокоены возможными последствиями психологического воздействия на меня суда. А я — нет.

Должно быть, уже часа два, как началось первое слушание в здании суда в Бюлле. Я даже не видела зала судебного заседания. Всех свидетелей проводили в смежную комнату, так как нам не разрешалось присутствовать во время судебных разбирательств до вызова для дачи показаний. Казалось, весь Шармэ собрался: мсье Бана, водитель такси, который в тот ужасный вечер привез мать и отца из Лозанны; мадемуазель Эчевери и еще два или три лавочника, чьих имен я не знаю.

Сюзанна в полном одиночестве сидит в углу. Она едва ли обмолвилась со мной словом… И едва ли с кем-либо другим.

Мать и отец, сидя рядом со мной, избегают моего взгляда. Отец обхватил голову руками, локти упираются в колени. Мать, прекрасно одетая и подкрашенная, напротив, сидит очень прямо, неподвижно уставившись в стену. Время от времени я вижу, как шевелятся ее губы. Это один из ее нервных тиков, когда она хочет что-то вспомнить, например не пропустить что-либо в списке покупок.

Четверо или пятеро полицейских стоят группой в другом углу, деловито обсуждая шепотом ход суда. Я не слышу ничего из их разговора. Очень жарко. Мне уже известно, это будет продолжаться долго: мэтр Жарро предупредил меня, что я почти наверняка буду последним свидетелем.

Первыми вызывают офицеров полиции. Судебный пристав открывает дверь, и они по одному выходят. Все жители Шармэ проходят по одному и тому же делу. Настала очередь отца идти в зал, затем матери. Она слегка махнула мне рукой перед тем, как выйти из комнаты, унося свою чудесную предэкзаменационную улыбку. Сюзанна проходит прямо мимо меня, будто не видя, затем наконец-то наступает и мой черед.

Когда вхожу, я вижу, как напротив трибуны, где сидит председательствующий выездной сессии суда в окружении четырех юридических советников, и мест адвокатов и скамьи подсудимого бесшумно закрываются большие двустворчатые двери. Помещение очищено.

Я ожидала этого. Мэтр Жарро предупреждал меня, что, так как мне только шестнадцать, судья выслушает меня in camera[6]. Только свидетели и мэтр Жарро остаются в зале заседания. Он представляет отца, подавшего гражданский иск.

По специальному разрешению суда мадемуазель Поммо (или Помье?) разрешено сопровождать меня. Она не поднимается вместе со мной на место для дачи свидетельских показаний, но сидит рядом внизу и смотрит на меня со слащавой гримасой продавца, что, в ее понимании, должно означать ободряющую улыбку…

— Не беспокойтесь, мадемуазель, каждый здесь присутствующий… послушайте, каждый благоразумный человек, — начинает судья, многозначительно поглядывая в сторону скамьи подсудимых, где сидит Морис, — каждый из присутствующих здесь хорошо понимает, насколько мучительно для вас присутствие здесь. Прежде всего, я должен попросить вас отчетливо назвать нам свои имя и фамилию.

Я привыкла к этому. Это действует на нервы не больше, чем обычный экзамен. Даже наоборот: на экзамене учителя надеются отыграться на тебе. Здесь же побеждает тот, кто умнее. Они не похожи на этого ужасного следователя, они не обращаются со мной как со лгуньей. Я по-настоящему счастлива.

Меня приводят к присяге, и я рассказываю историю изнасилования, которую знаю теперь наизусть. Я не волнуюсь и не беспокоюсь, но я не обдумала заранее, как буду смотреть на Мориса.

Во-первых, я смотрю на него как на пустое место. Или, скорее, что еще проще, как на привидение или восковую фигуру. Даже могу повернуться к скамье подсудимых два или три раза подряд. Я больше смотрю на его руки. Обратила внимание, что разодет он в пух и прах: такой элегантный в своем темно-синем костюме, белой рубашке с галстуком в тон пиджаку, но в мелкий белый горошек — в своем излюбленном наряде «бывшего ученика школы и молодого офицера», как я, бывало, подшучивала над ним. Он так хорошо подстрижен и так выбрит, что я почти улавливаю его запах после бритья: он пользуется одеколоном «Scar», и каждый раз, когда от него так пахло, я называла его «моим дорогим пиратом».

Хотя эти подробности и воссоздают несколько образов Мориса, наложенных один на другой, но на самом-то деле это далеко не сам Морис.

А потом я ловлю его взгляд. Мне всегда нравились глаза Мориса — большие круглые, с сеточкой мелких морщинок, придающих ему умное и одновременно насмешливое выражение. Взгляд сказочника, а не обычного человека. Еще у Мориса длинные толстые, но изящные ресницы, похожие на кисточки из собольего волоса, используемые для акварели.

Его взгляд застает меня врасплох. Я ведь так хорошо его знаю, я думала, что у него будет трагическое и вместе с тем укоризненное выражение лица. Он, когда хочет, может держаться с большим достоинством. Но вместо этого меня поглощает целый водоворот чувств. Я стою в пяти-шести метрах от него, может быть, дальше, но явственно могу различить его зрачки, даже не глаза, только зрачки… Сначала я вижу его глаза как бы извне, а потом словно вхожу через его зрачки, поглощенная этим водоворотом. В глубине его черных, как тушь, зрачков что-то рвет струны моего сердца.

Он там, по-прежнему там. Он вообще не двигался, он, как и раньше, так далеко от меня — и так близко. Стоя в своей конической накидке, я почему-то чувствую себя гильотинированной. Какая же я глупая, в Швейцарии нет гильотины! Не голова моя отрублена — мое сердце ранено, я проткнута иглой во время этого падения в бездну.

Почему он на меня так смотрит?

Я отвечаю судье, я говорю, не в силах вспомнить ни единого сказанного слова, только моя голова, торчащая над накидкой что-то говорит, а сама я под ней горю…

Неожиданно поднимается государственный обвинитель, указывает на Мориса и восклицает:

— Вы по-прежнему все отрицаете? Вы можете без содрогания выслушивать показания этой молодой женщины, репутацию которой вы замарали?

Морис вскакивает. Он больше не смотрит на меня, это снова тот спокойный вежливый Морис, каким я всегда его знала, только, пожалуй, более обычного возбужден… Я уже не вижу его глаз, лишь жестикулирующую тень. Стоя лицом к судье, присяжным заседателям и государственному обвинителю, он кричит:

— Клянусь, я невиновен! Я всегда говорил это и повторяю снова! Невиновен!.. Это возмутительная ложь, стечение обстоятельств… я не знаю, что это! Нея, не знаю, что ты сказала или сделала, я действительно не понимаю… Прошу тебя… У меня была хорошая жизнь, жена, Сюзанна. Что она сказала? Почему она тоже отвернулась от меня? Почему она не верит мне? И вы все, вы знаете меня… это сумасшествие, все это безумие!..

— Успокойтесь, — быстро прерывает обвинитель. — Эта вспышка ярости не поможет вашему делу.

— Но я не собираюсь терпеть произвол! — бушует Морис. — Я не хочу позволить вам погубить меня…

— А вы колебались, когда решились причинить вред другому человеку?

Они не могут продолжать в таком же духе, это же глупо! Верно, Морис переборщил, он не должен был бросать меня, но ведь их напыщенная болтовня — полный абсурд.

— Я бы хотела кое-что сказать…

— Свидетельница рассказала нам все, что было необходимо, — протестует обвинитель, одаривая меня хорошо знакомым мне взглядом — благожелательным взглядом учителя или директрисы лицея, обращающихся к тебе перед родителями…

— Если эта юная дама думает, что может сообщить нам дополнительные подробности, относящиеся к делу, суд должен выслушать ее, — берет бразды правления судья.

Лично он кажется мне довольно славным. Он по-доброму смотрит на меня. Он верит мне. Уверена, что если бы я была одна, то смогла бы подробно объяснить ему, как все случилось, и он бы понял… Но это уже невозможно. Все равно я не позволю обращаться со мной как со лгуньей всю мою оставшуюся жизнь только потому, что однажды, лишь однажды сказала людям типа этого обвинителя неправду… Я могу постараться вырвать Мориса из этого маскарада, в противном случае… Ничего сверхъестественного для этого, убеждена, не потребовалось бы. Ведь они так глупы…

— Что я хотела сказать, ваша честь…

— Повернитесь лицом к дамам и господам из состава присяжных, — обращается ко мне судья успокоительным тоном. — Говорите им.

— Морис прав. Все сказанное о нем — неправда. Даже Сюзанна не сказала все, как оно было. Морис всегда был очень мил. Мама очень не любит его, она терпеть не может торговых представителей. Но папа всегда защищал Мориса, папа знает его.

И я ничего не имею против Сюзанны, она моя сестра, но ей удалось заполучить Мориса. Я…

Я на ложном пути. Я готова сказать, что если Морис подарил мне так много счастья, так много любви, то Сюзанна должна была бы быть еще счастливее меня… Не самая, конечно, удачная мысль. Не поймут… Мне не позволят закончить, а мадемуазель Помье еще раз объяснит, что я перенесла тяжелую травму.

— Морис не обидит и мухи. Я клянусь вам, он сильно любил меня. Он не один раз помогал мне с уроками. Благодаря именно ему я достигла немалых высот в математике. Речь сегодня не об этом, я понимаю… но никто не принуждал его делать это. Так бывает, что я спорю и даже дерусь с теми, кого очень люблю… С Сюзанной, например. Мы часто дрались. Два года тому назад она поставила мне синяк под глазом из-за того, что я расцарапала ей до крови левое плечо. Никто же не посадил нас в тюрьму. Вы не можете никого из нас назвать чудовищем. Возможно, я вывела Мориса из себя, не сознавая этого. Мама первая говорит, что я упрямая. И это правда, что Морис раздражал меня в течение нескольких дней, поэтому я решила отплатить ему.

— Почему? — спрашивает судья.

— Я не знаю… Мы уехали на праздники, и в шале нас было мало. Мне хотелось, чтобы мы все вместе хорошенько повеселились, как обычно. А Морис даже не замечал меня. И это меня раздражало. Честно говоря, я ужасно вела себя с ним, да и не только с ним. Спросите других: я жутко относилась и к Жан-Марку… Морису это надоело, вот и все. Он вспрыгнул на меня, а я почти уснула и поэтому испугалась. Это была моя ошибка, моя глупость…

— Ваша честь, — взвивается обвинитель, — доброжелательность этой юной женщины, незнание ею грани между страстью и принуждением, ее доброе сердце подсказывают ей защищать этого монстра, а не уличать его. Эта мольба губит вас, мсье, даже еще больше, чем ее обвинения. Неужели вы не понимаете это?

Он тычет пальцем в бледного как смерть Мориса. Этот обвинитель начинает меня раздражать. Я знаю, о чем говорю, я ведь не кретинка.

— Он хороший, ваша честь, — говорю я, глядя Морису в лицо, чтобы он понял, что я сейчас не лгу.

Я люблю Мориса. Больше, чем Сюзанну, во всяком случае. Ей наплевать на него. Когда его обвинили — а он прежде всего ее муж, — у нее была только одна мысль: уйти. Я уверена, она уже подумывает о замене. Это так на нее похоже. И меня она больше не любит. Она не любит никого. А я люблю Мориса. Он не понял этого сразу. Вместо того чтобы заставить его понять, мне хотелось мести…

— Я злая… Пожалуйста, прости меня, Морис, я уверена, ты не хотел навредить мне. Я знаю, ты не хотел причинить мне зло… Я…

— Замолчи, Нея.

Морис неожиданно садится. Он смотрит на меня, но не своим обычным добрым совиным взглядом или с выражением важного клиента, посетившего торговца: нет, пристально смотрит на меня, так, как смотрел в тот день, когда я стала его женщиной, смотрит, как если бы я волновала его. Он продолжает очень странным, дрожащим и скрипучим голосом:

— Вы правы, господа… Вы не должны больше разрешать ей говорить… Поверьте, я абсолютно ни в чем не виновен. Но Нея больше не должна когда-либо входить в этот зал, слушать все эти ужасные вещи. Я прошу вас. Ваша честь…

— Очень хорошо, — с заминкой отвечает судья. — Вернитесь на свое место, мадемуазель.

На следующий день за ланчем отец говорит, что, по его мнению, послеобеденное заседание будет последним. С заключительной речью выступят обвинитель и защитник Мориса, самодовольный парижанин с огромным знаком отличия ордена Почетного легиона на черной мантии. Ему помогает адвокат из Женевы, еще более самоуверенный. Они всем кажутся очень общительными и дружелюбными по отношению друг к другу, но я думаю, на самом деле они не очень ладят.

Как и в предыдущие два дня мы все собрались в зале суда в час тридцать. Затем все пошло своим чередом. Обвинитель говорит обо мне как о любимице учителей в день вручения призов. Чудесно, если бы не так глупо. Всякий удивляется, где эти интеллигентные люди, прошедшие суровые испытания на получение степеней и т. д., набираются таких нелепых понятий. Я сама склонна к самодовольству, но послушать его!.. Я люблю свою мать, однако, в отличие от него, не задыхаюсь от рыданий в горле, произнося ее святое имя. Отец тоже славный малый, насколько я знаю, и очень преуспел, но теперь его представляют как Рокфеллера в окружении свиты святых французов. Давайте же не преувеличивать!

Только Морис получит, что ему причитается. Даже мама в своих самых худших проявлениях никогда не щеголяла и вполовину такими избитыми фразами, как обвинитель. По-видимому, Морису наплевать. Я понимаю его. Все это несерьезно.

Защита, однако, совсем другое дело. Я ничего не знаю о судейских тонкостях, однако совершенно уверена, что главный защитник, парижанин, не верит ни одному собственному слову. Сначала он клятвенно убеждает всех и каждого, что Морис невиновен, и тут же разъясняет, что если бы Морис случайно был виновен, то не только по собственной воле. Может быть, я туговато соображаю, но, похоже, дела Мориса складываются не слишком удачно. Защитник прекрасно характеризует отца, мать, Сюзанну и меня, хотя каждый раз добавляет небольшое критическое замечание по поводу нашей якобы враждебности к Морису. По его мнению, Сюзанна к тому же психически ненормальна: он выдвигает предположение, что Сюзанна и Морис не слишком счастливы были в постели. Я знаю — это полная чепуха, ведь я видела их вместе и сейчас наконец могу признать, что это-то как раз я и не могла простить.

Защитник резюмировал: если Морис сделал что-то мне, то это был вовсе не агрессивный поступок, а скорее проявление некоего протеста против того, что все объединились против него. В заключение мэтр подробно останавливается на нервном напряжении и переутомлении Мориса.

Как бы горячо я этого ни хотела, но мне никогда не приходилось видеть Мориса переутомленным. У него такая вялая манера работать, что мама без конца терзала его. Это правда, он не спешит, относится ко всему спокойно, объясняя нам, что у него своя клиентура. Доказательство тому — он хорошо зарабатывает. Но перенапряжение — нет. Это слишком далеко от того, чтобы быть единственно правильной версией… Я замечаю реакцию обвинителя: он поднимает глаза вверх. Даже присяжные не кажутся более убежденными, чем он.

Наступает очередь швейцарского адвоката, его аргументация не столь идиотская, как у его коллеги. При обычных обстоятельствах он был бы вполне убедителен.

В общем-то, он говорит правду. Он, кстати, единственный, кто делает это на протяжении всего суда. Подробно он анализирует лишь очень простое обстоятельство: никто ничего не видел. Слышали, как я кричу; видели Мориса, расцарапанного и в крови, но никого на самом деле там не было; и поэтому обвинения против Мориса строятся на догадках и подозрениях, которые сами по себе бездоказательны.

— Назовите хотя бы одного свидетеля! — кричит он. — Только одного — и тогда, дамы и господа присяжные, я скажу вам: ОСУДИТЕ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА! Но по нашему закону — и вы знаете это не хуже меня — любой считается невиновным до тех пор, пока не будет доказана его вина. Формальное доказательство вины моего клиента, по-моему, не было установлено. Следовательно, только если у вас не осталось какого-либо сомнения, даже малейшего, вам остается признать подсудимого невиновным.

В этом вся суть его речи. Однако она ни на кого не производит должного впечатления. Я вижу, что у присяжных на лицах написано, что, по их мнению, Морис виновен.

Мама считает себя обязанной подойти ко мне, обнять и поцеловать. Я наблюдаю за женщиной из состава присяжных, которая время от времени смотрит на меня как на неоперившегося птенца, выпавшего из гнезда: сейчас она вытирает слезинку в уголке глаза и слишком сосредоточена на этом занятии.

— Прежде чем судебное заседание прервется и жюри присяжных удалится для принятия решения, — говорит судья после заключительной речи защиты, — я прошу обвиняемого встать. Хотите ли вы что-нибудь добавить?

Морис снова встает и смотрит на судью и государственного обвинителя. У меня такое чувство, что он оценивает, сравнивает их двоих. Поворачивается к суду и к нам: отцу, матери, Сюзанне, полиции, экспертам, всем свидетелям.

— Если у вас есть, что сказать, говорите сейчас, — нетерпеливо повторяет судья.

Морис ловит мой взгляд. Я чувствую, он хочет задать мне вопрос. Он смотрит очень нежно, так, как смотрел, когда назвал меня своей женой, и вроде бы даже с благодарностью.

— Жюри присяжных сейчас удаляется для вынесения своего вердикта. Подсудимый, в последний раз спрашиваю, у вас есть, что добавить?

— Да, ваша честь…

— Итак?..

— Я виновен.

Я едва слышу его, хотя в зале судебного заседания не так уж много людей, а тишина порой просто давит. За этой короткой фразой тишина нависает уж совсем гробовая; кажется, будто прочие звуки отдаются многократным эхом: скрип обуви, потрескивание дерева, даже наше собственное дыхание. Наконец все исчезает, остается только его голос.

Маму душат рыдания, и мне кажется, что каждый из присутствующих здесь судебных чиновников и свидетелей тоже подавляет крик изумления. Тишина снова взрывается вопросами и сомнениями, похороненными было в нашем сознании. Судья и его консультанты перешептываются между собой; защита Мориса затеяла бесконечную дискуссию. Мэтр Жарро вздыхает. Я одна знаю… Что? Я знаю, правда откроется. Морис улыбается. Я даже не уверена, видит ли кто-либо еще эту улыбку. Скорее, это полуулыбка. Его веки прикрыты. Губы сжаты.

— Ваша честь, члены жюри, — заявляет он, четко выговаривая каждое слово. — Я изнасиловал Нейоми-Анну, изнасиловал Нею. Все обвинения в отношении меня обоснованны.

Парижанин и швейцарец поворачиваются одновременно, как в опереточном дуэте. Они делают жесты своему клиенту, но Морис их не замечает.

— Ваша честь… — начинает французский адвокат.

— Нет, мэтр, речь защиты закончена. Как требует от меня уголовное право, я предоставил обвиняемому возможность говорить, поэтому позвольте ему сделать это. Продолжайте, мсье…

— Но то, что, как вам кажется, вы знаете, — неторопливо продолжает Морис, — ничто в сравнении с тем, что произошло на самом деле…

Он говорит очень тихо, как будто ему достаточно того, что он сам себя слышит: кажется, он не обращается ни к кому конкретно. Он снова поднимает взгляд, и на этот раз настоящая улыбка освещает его лицо, чудесная улыбка…

— Я всегда любил Нею. Нея единственная женщина, единственный человек, которого я когда-либо встречал. Я сошел с ума, я не понимал, я лгал себе. Я помогал ей с домашними заданиями и говорил ей не сутулиться, как это делали и ее родители. Нея женщина. Я не думаю, что когда-либо до нее встречал в своей жизни настоящего мужчину или женщину. Я встречал только комедиантов, таких, как и я сам, и людей, слишком увлеченных своими ролями и положением, говоривших глупости, ничего не знавших и ничего не хотевших. Нея знает об этом больше, чем вы или кто-либо другой в этом зале. Она понимает, что значат страсть, желание и удовольствие…

— Я не позволю вам произносить эти непристойности, — резко возражает судья. — В ваших устах слово «удовольствие» в присутствии вашей жертвы является новым грубым нарушением закона, еще одним преступлением в дополнение к тому, в котором вы в конце концов признались. Продолжайте, но кратко. Вы здесь находитесь не для того, чтобы разглагольствовать или оправдывать себя. Вы сознались. Суд учтет это в своем решении, но я не допущу злоупотребления вами привилегией, данной вам законом…

Я никогда в своей жизни не была так счастлива. Я не ошибалась, Морис любит меня. Он любит только меня, Сюзанна ничего не значила для него… Или если даже значила, то лишь в отношении к нам, с нами или между нами… Если бы она захотела, Морис и я любили бы ее. Именно она не понимала этого. Они тоже: Морис был прав, они — слепы. Я все же не такая: Морис мужчина, единственный мужчина, которого я когда-либо встречала. Мама из-за своей манерности не понимала этого, равно как и отец, считающий себя великодушным и снисходительным, позволяя Сюзанне выйти замуж за Мориса.

— Поскольку я начал сознаваться в своей вине, ваша честь, позвольте мне успокоить свою совесть, — продолжает Морис.

Нельзя сказать, чтобы он был дерзок, хотя и смотрит на представителей суда с озорством мальчишки, подсказывающего своим родителям, что он прячется за шторой или под столом.

— Будьте кратки, — твердо произносит судья.

— Мое нападение на Нею было не первым, — говорит Морис, глядя на меня в упор. — До того, как жениться на ее сестре, я лишил ее невинности…

— Силой? — тут же требует ответа судья.

— Конечно, ваша честь, силой. Нравится кому-то или нет, а пенис рвет девственную плеву. Не я создал эту силу, а природа…

— Как вы смеете вовлекать сюда природу! — кипит от злости судья.

— Я ограничился ответом на ваш вопрос, ваша честь.

Естественно, Морис использовал силу, свою силу. До того я никогда не подозревала о существовании удовольствия, более острого и сильного, чем то, что дает мне моя рука; я не знала о чувстве большем, чем простое воображение, что кто-то кого-то любит и как именно. Когда Морис впервые проник в меня, то, что мне сразу понравилось, было не любовью, а болью и разрушением. Это нельзя сделать одному — разрушить, дать удовольствие, какого даже невозможно представить, открывая картину, никогда ранее не созерцаемую.

— Я часто принуждал ее силой подчиняться моему желанию, — подчеркивает Морис.

— Вы сознавали, что она испугана? — спрашивает судья.

— Я говорю, что навязывал свое желание ей.

— И у вас не возникало чувство стыда при навязывании ей своей похоти?

— Да, ваша честь. Я ничего не мог поделать с собой. Я испробовал все, чтобы избавиться от такого побуждения, выйти из-под ее влияния… Я говорил ей, что делать, и она слушалась меня. До того дня, как она раскровянила мое лицо и расцарапала мне спину…

— Потому что, в конце концов несчастная девушка, зная, что ее родители вот-вот появятся, поняла, что можно восстать, освободить себя от вас…

— Потому что она поняла, ваша честь, что может захватить меня, как это я проделал с ней, и передать меня любому для обеспечения большей надежности сохранения меня для нее. Доказательство тому — это то, что я сегодня, глубоко в сердце испытываю только любовь к ней и благодарю ее за это.

— Вы оскверняете слово «любовь». Возможно, это самое серьезное из всех преступлений, — раздался громовой голос судьи.

Человек, ранее такой спокойный, пришел теперь в ярость. Ярость тоже очень впечатляюща, очень искренна, хотя и менее чудесна и честна, чем ложь и любовь Мориса.

Судья наклоняется поочередно к каждому из своих четырех юридических советников, затем говорит:

— Подсудимый, сядьте. В свете заявлений, сделанных обвиняемым в настоящем судебном заседании, в этом деле возникают новые факторы. Я прошу в силу данной мне власти, чтобы жертва этого зверского преступления вернулась на место для дачи свидетельских показаний. Я должен извиниться перед ее родителями. Надеюсь, она сама понимает, что серьезность факта дурного обращения с ней обязывает суд продолжить работу по установлению всей правды, пока это будет необходимо. Суд должен, взвесив все надлежащим образом в соответствии с законом, вынести справедливый, но точный вердикт в отношении совершенного преступления и предполагаемого виновного в этом деянии.

По сигналу судьи чиновник направляется ко мне, но я не хочу ждать его и добровольно поднимаюсь на свидетельское место. Я не могу ждать, я должна ответить Морису.

— Мадемуазель, вы подтверждаете признание обвиняемого? — спрашивает меня судья.

— Да, ваша честь. Мы занимались всем, о чем он рассказал вам; он просил меня трогать его, ласкать его, раздевать его, снимать с него жакет, рубашку, туфли, брюки, носки, и, когда он голым стоял передо мной, я опускалась на колени. Он предлагал мне поцеловать его… член. Обычно я это делала. Его член становился большим и твердым. Я едва могла втянуть его в себя ртом, но мне это удавалось. Он просил меня гладить и спину, и ягодицы, и живот. Я целовала его глаза и губы, а потом он заставлял меня лечь. Он обычно стоял надо мной, держа свой член обеими руками и обрызгивая меня жидкостью. Как правило, он сажал меня на стул, широко раздвигал мне ноги и целовал мое… лоно и сжимал мою грудь…

— И вы не сопротивлялись! — восклицает судья. — Вы допускали такую мерзость!

— Да.

— Вам никогда не случалось поговорить со своими родителями и пожаловаться им на все это?

— Нет.

— Почему нет?

— Морис был женихом моей сестры. Мужчиной. Я же только девочка.

Я смотрю на Мориса. Я прилагаю усилия, чтобы не улыбнуться, поскольку понимаю, как может быть истолкована улыбка. Но я пытаюсь показать ему, как я счастлива. Я чувствую себя сияющей, вспыхнувшей звездой. Мне бы хотелось, чтобы он это знал. Надеюсь, ему нравится то, что я говорю. Я хочу предложить ему ложь, такую же прекрасную, как и его собственная, и такую же правдивую…

— Вы признаете такие действия? — спрашивает судья у Мориса.

— Она тот человек, которому нужно верить, — отвечает Морис медленно, спотыкаясь на каждом слове.

Мы не перестаем смотреть друг на друга. Мы оба знаем, что наконец-то говорим правду.

— Почему, после стольких месяцев смирения и молчания, мадемуазель, вы неожиданно восстали против активных действий вашего совратителя?

— Я вынуждена была вопить, я вынуждена была царапать его, ваша честь. Я пронзительно кричала и расцарапала Морису лицо, а также спину… Больше я ничего не могла сделать.

— Что вы скажете на это? — спрашивает судья, снова поворачиваясь к Морису.

— Она права, ваша честь. У нее не было другого выхода. Я был слепцом. Она снова вернула мне зрение. Моя жизнь не имела смысла, а она дала мне его.

— Вы говорите мне, что хотите понести наказание? — спрашивает судья скептически.

— Должно быть, она разбудила меня и снова вернула мне жизнь, так как я уже не был человеком. Теперь, спасибо Нее, я человек навсегда…

Я ощущаю, что судья уже ничего не понимает. Он продолжает задавать Морису вопросы. Он позабыл обо мне. Я по-прежнему стою на свидетельской трибуне, но он даже не думает отправить меня обратно на место. Он задает вопрос за вопросом, а Морис отвечает. Но, отвечая судье, Морис обращается ко мне. Остальные не понимают, почему он совершенно неподвижен, а его круглые глаза как будто моргают. Можно предположить, что вопросы судьи беспокоят его, но я знаю, что Морис ждет последнего сообщения от меня, одного последнего действия.

Моя накидка защищает меня словно тент. Мои глаза — перископ подводной лодки. Мой взгляд сообщает ему, что под накидкой мое напряженное тело, мои торчком стоящие затвердевшие соски, мой тугой и твердый живот, мои раздвинутые ноги и руки, лежащие покойно у основания моего лона, мои пальцы, подобно электрическим разрядам готовые выбить искру. И я могу пойти еще дальше: я собираюсь предложить ему мой оргазм, теперь, перед всеми этими людьми. Медленно моя рука проскальзывает под юбку. Я поднимаю ее. Никто не может что-либо увидеть. Я стою неподвижно в своей коричневой накидке. У себя за спиной я слышу шепот, должно быть, это мсье Бана:

— Посмотрите на бедную девочку, она даже не осмеливается пошевелиться. Вы подумайте, судья хотел отправить ее обратно на место. Ему наплевать… Они все одинаковы… Какая свинья!.. Все, что надо сделать, это вынести решение и отправить его в тюрьму…

Левой рукой я держу собранную в складки юбку и мягко оттягиваю вниз резинки панталонов. Моя правая рука осторожно пробирается между нейлоном и шелковистыми волосами на лобке… Наконец-то я погружаю указательный палец между губами влагалища и опускаю его на клитор. Я все еще держу палец, пока судья продолжает говорить. Очевидно, у судьи нет ключа к разгадке: что он может понять во всем этом? Моя рука снова в движении. Я предлагаю свою руку Морису, а с рукой — мои глаза и через мои глаза — мое тело, дюйм за дюймом, мои закрытые глаза, мое распахнутое тело и — всегда, всегда! — мою руку, которая подпрыгивает-опускается, быстрее, резче, чтобы никто не смог увидеть. Моя накидка даже не шуршит. Хорошо, так хорошо… Морис! Морис! В голове какая-то пустота. Осталось только имя Мориса, оно в движении. Морис, Морис. Мой пульс учащается. Они не должны видеть, не должны знать. Это чудесно, и я — его, полностью его, и тут я достигаю оргазма, потому что он во мне, я — в нем, да, Морис, я люблю тебя…

— Но, ваша честь, я люблю его, — говорю я, приказывая своей юбке вернуться на место, вытаскивая руки через боковые прорези моей накидки и протягивая их в его сторону. — Я люблю его, — поворачиваюсь к адвокатам и указываю на них правой рукой, на которой по-прежнему липкая влага и чувствуется запах моего влагалища, — и Морис не сделал ничего, он же сказал вам, это я…

Казалось, все разом заговорили. Ассистент профессора Юнгсфельд встает со своего места и подходит ко мне, чтобы увести. Я сначала не вижу ее, потому что стою спиной к ней, но она уже сзади, рядом. Берет меня за руку и ведет на место. Все вскочили: отец, мать, присяжные…

— Свидетельница и ее сопровождающая свободны, — объявляет судья.

Но я не хочу уходить. Я сопротивляюсь. Они тащат меня к выходу. Слышно, как судья объявляет:

— Жюри сейчас удаляется для рассмотрения своего вердикта. В заседании суда объявляется перерыв.

Они оставляют меня в моей комнате.

Глупая толстая женщина сидит в кресле возле моей кровати. Дверь шале открыта. Я хочу встать.

— Оставайтесь в постели, мадемуазель, вы приняли успокоительное и скоро уснете.

— Я только хочу пройти в ванную.

— Тогда быстро. Вы измотаны, вы должны поспать.

Я вхожу в ванную, запираю дверь, смежную со спальней, и открываю дверь на лестничную площадку. Как я и думала, родители только что пришли, они внизу в гостиной, спокойно разговаривают.

— Я никогда не избавлюсь от этого, — говорит мама. — Десять лет тюрьмы… Почему они не убили это чудовище?

Я пересекаю ванную, проскальзываю в свою комнату, в свою постель. Закрываю глаза и думаю о Морисе. Я счастлива.

Глава 7

ДИРЕКТРИСА

Пойди освободи себя от преступления, о котором говоришь.

Софокл. «Царь Эдип»

Сразу после суда мы возвратились в Париж. Жизнь продолжалась. Сюзанна домой не вернулась. Сначала она жила в гостинице, потому что не хотела видеть квартиру, которую делила с Морисом, а потом по совету отца отправилась в продолжительное путешествие за границу. Она отправилась сначала в Италию, а затем, после двухмесячного пребывания в Милане, к большому нашему удивлению, написала оттуда, что состояние ее здоровья не позволяет больше путешествовать. Лишь год спустя мы узнали о ее самочувствии, а также о красивом итальянском промышленнике, снявшем для нее квартиру. Он был женатым человеком, а поскольку в Италии развод не признается…

Я поменяла лицей, чтобы избежать скандала, но вскоре и там, как и раньше, стала, бесспорно, лучшей ученицей класса. Моя жизнь поровну распределялась между учебой и мастурбацией. Больше ни для чего другого не оставалось ни времени, ни желания: я всегда мастурбировала и всегда получала от этого удовольствие. Несмотря на катехизис и разные окольные намеки моей матери, я никогда этого не стыдилась, но и мастурбировала, в некотором смысле, с безразличием. Появление Мориса в моем воображении развивало и усложняло мое отношение к этому удовольствию. Все-таки я ласкала себя в зале суда перед Морисом, догадавшимся обо всем, на глазах у судьи и членов жюри, не заметивших ничего, в том числе и того, что я достигла такого пароксизма, к которому стремятся, но редко добиваются.

Оргазма уже недостаточно для меня. Я должна проложить путь, поэтому после кульминации я падаю как дерево под топором. Если я в должной степени достигаю высшей точки, я чувствую себя такой слабой, что моментами мне кажется: малейшее движение сломает меня для моей же пользы. Тогда жизнь течет обратно, как пресноводный родник, утоляющий жажду, и все приобретает новую ценность — цветы, звуки, запахи. Так оргазм захватывает все. Если я чувствовала ненасытную жажду, я начинала снова и тогда сталкивалась с действительными трудностями.

Эту сухость до второго оргазма, которой я сразу добивалась, нельзя игнорировать. Всякий раз я изобретаю новые способы, продолжая как можно дольше. Я знаю себя так хорошо, что всегда мне удается достичь состояния, близкого к трансу. В тот момент, когда моя голова не занята какой-либо работой, уроками или чтением, я подготавливаю себя. Так или иначе чтение — вот почему я упоминаю это — возводит мостик между работой и моим поиском удовольствия. Книги способствуют появлению ничейной земли между двумя другими, аморфную зону, в которой сначала исчезаю я; но побег, как те лабиринты, которые всегда заканчиваются в том месте, возле той самой статуи в центре, куда привели вас обратно, приводит меня к удовольствию.

Для меня моя рука не является больше рабочим инструментом, она в основном средство моего удовольствия. Иногда малейший факт созерцания моей пальмовой ветви, а затем размещения ее на моей поросли приводит меня на грань кульминации, или опять же, если я щекочу левое запястье пальцем правой руки, в этом все дело, я почти там. Мне удается парализовать все чувства внутри себя, которые могли бы отвлечь меня от моего удовольствия, подобно муравьедам, брызгающим струей анестезирующей жидкости на свою жертву перед тем, как проглотить ее. Но анестезия действует только на то, что чуждо моему удовольствию.

Мое влагалище не столь важно, как, впрочем, и грудь… И, напротив, особенно интересны определенные углубления, прикосновения к которым заставляют меня почти задыхаться от предвкушаемого удовольствия: подмышечные впадины, пах, пара ямочек чуть повыше ягодиц — ощущаю их руками, стоя очень прямо перед зеркалом. Шея, уши… Я обожаю свои уши, я глажу и щекочу их, буквально облизываю пальцами! Я также не забываю о губах, языке и, конечно, о зубах. Проблема, правда, заключается в том, как эффективнее использовать каждую часть своего тела и точный срок введения ее в игру.

Со времени окончания суда я не могу больше обходиться без Мориса в своих мастурбационных фантазиях. Тем не менее одного лишь Мориса мне явно недостаточно. Наивысшее наслаждение я получаю, когда образ Мориса связан с каким-то другим предметом или действием. Это может быть отражение в зеркале, разговаривающий человек, кошка… Или просто ножки гостиничной горничной под короткой черной юбчонкой; или дверь в блок квартир на рю Поль Валери — мои одноклассницы по секрету сообщили мне, что это просто публичный дом.

В точном соответствии сценарию появляется Морис: его собственная роль несколько грубовата и не так уж сложна. Иногда он полностью одет, иногда абсолютно обнажен. Если одет, то расстегивает ширинку, и его твердый фаллос оказывается совсем рядом со мной. Он почти что силой вынуждает меня, полностью одетую, опуститься на колени. Я никогда не ношу трусики — он запретил. Морис задирает мне юбку или заставляет спустить брюки. Затем я пригибаюсь к земле, спиной к нему, а он овладевает мною сзади, стоя на коленях.

Если он обнажен, то стоит ко мне лицом. Иногда он сам раздевается, а порой говорит мне, какие предметы одежды с себя снять: то пуловер, то блузу; но никогда — бюстгальтер, ведь он, как и трусики, запрещен. А бывает, он предпочитает, чтобы я оставалась полностью одетой до пояса, только снимала юбку. Он подходит ко мне, обнимает и нежно укладывает на кровать. Приказывает раздвинуть ноги и входит в меня, словно дыхание морозного воздуха. Или же может вонзиться грубо, раздвигая руками мои бедра, широко разводя ноги по обе стороны от себя. Он атакует всем своим весом: его член никогда не проникает в меня так глубоко, как в этих случаях. Кажется, будто он протыкает мой живот и выходит через горло.

В одной из моих фантазий он вообще меня не трогает. Мы ласкаем каждый сам себя друг перед другом. Я дважды достигаю кульминации, причем во второй раз как бы становясь на место Мориса.

Самый чудесный из моих сценариев связан с усталостью, апатией: я измучена, пресыщена, достигла оргазма — слишком много всего, даже кажется, что больше никогда мне не бывать в состоянии экстаза. Морис, голый, лежит рядом, словно бы не мужчина, а ребенок. Кожа его очень гладкая, мягкая, куда мягче моей. Его член не возбужден, маленький, мягкий, нежный в гнезде из своих яичек и вьющихся волос… Я трогаю его, играю с ним, безуспешно пытаясь вызвать эрекцию. Мне нравится эта слабость, это бессилие. Я говорю Морису: «Мой импотент, мой импотент». Это слово такое же сладкое, как и «рождение», такое же волнующее, как «кульминация». Мы оба словно рождаемся заново, играя на коленях обнаженной матери, наши половые органы сливаются, плавясь от общего жара. До нас доносятся неясные звуки: скрежет стула по полу, скрип дверей, мягкое шипение колесиков стола. И вдруг гениталии младенца неожиданно вспухают облаком дыма, словно выпущенный из бутылки джинн. Это не символы, призванные объяснить, кто я такая и каков мой образ мыслей. Все происходит именно так, как я описываю.

Вы знаете, на что похож маленький пенис, когда он мягкий и круглый и никак не может увеличиться, который хочется плотно сжать в ладонях? Я припадаю к нему ртом, покрываю его легкими поцелуями — поцелуями бабочки, дразнящими, томными, — и вот он увеличивается, твердеет; во рту у меня становится все более влажно — член Мориса извергает свое содержимое прямо в мой рот, выступающий сейчас в роли полового органа. Мне не нужно больше трогать свое влагалище, там уже так мокро, что, сводя бедра вместе, скрещивая ноги, мягко и почти незаметно двигая ягодицами, я добиваюсь полной иллюзии, что мой клитор трется сам о себя, подобно члену у меня во рту. Мой клитор — член у него во рту или его член — язык во рту у меня? Мы раздуваемся вместе, рождаемся вместе, вместе превращаемся в гигантов, чудесных циклопов, рожденных на небесах, в воздушном замке…

Конечно, я не могу бесконечно продолжать в том же духе, подкрепляя свои любовные фантазии Морисом, с каждым днем исчезающим из моей памяти. К счастью, он находит способ переслать мне письмо. Однажды утром у входа в лицей вороватого вида человек незаметно сует мне конверт и исчезает, прежде чем я успеваю спросить его, что все это значит. Вскрываю конверт и читаю:

«Нея,

ты отдала себя мне, и я взял тебя. В любви лишь то, что делается лживо, преступно: наши признания, напротив, были правдивы. Мой член и твое лоно соединились только благодаря тебе. Играя роль ученицы, ты стала моей владычицей в полном смысле слова — то есть, я хочу сказать, моей любовью и учителем. Ты открыла для меня существование любви, и я ожидаю дальнейших твоих уроков. Я довольно счастлив в одиночестве своей камеры, так как могу мечтать о тебе абсолютно свободно…

Человек, который доставит тебе это письмо, завтра в это же время вернется за твоим ответом. Таким способом мы смогли бы переписываться более или менее регулярно. Извини за столь короткое первое письмо, которое мне бы никогда не хотелось заканчивать, но мой почтальон уже ждет, а я не могу не думать о лучшем способе выразить тебе свою любовь, как мастурбировать для тебя, прежде чем подписать это.

Морис».

Мой ответ прост: мы просто обменивались своими мечтами, как делали это в последний день суда. Благодаря нашим письмам мы всегда неразлучны. Морис пишет, что мастурбирует регулярно, отождествляя себя со мной так тесно, что иногда чувствует, что я тоже должна достигать кульминационной точки в унисон с движениями его руки, где бы я ни находилась в данный конкретный момент… Мы не изобретаем какой-то специальный код для общения, как и не устанавливаем правил, но в наших письмах не обсуждается ничего, кроме нас и нашей любви. Морис описывает мне свою жизнь в тюрьме не больше, чем я свою учебу или родителей. Если он упоминает других заключенных или я пишу о каких-то неожиданных встречах, то это только в связи с нашей любовью, для сравнения и т. д. Мы очень быстро решили, что чрезмерная одержимость и то, что обычно называют верностью, «кастрируют» любовь.

Морис страстно убеждает меня не ограничивать свою любовную и сексуальную активность мастурбацией. Его не беспокоят бабьи фантазии, он не считает, что это может мне повредить. Он просто хочет расширить сферу нашего удовольствия.

Например, описывая, как я занималась любовью сначала с Сюзанной до ее замужества, а затем с Жан-Марком, я предлагаю Морису эротическое приключение с кем-нибудь из заключенных. Вообще-то не отказываясь, он все же не придает этой идее значения. Хотя он и лишен каких бы то ни было предубеждений, он пишет, что не чувствует склонности к гомосексуализму. К тому же, добавляет Морис, никто из его собратьев по тюрьме не привлекателен. Я, однако, не мастурбирую просто так. Одно из достоинств мастурбации заключается в сохранении жажды открытий и новизны. Я продолжаю агитацию в этом направлении столь настойчиво, что Морис в конце концов сообщает мне, что вступил в связь с молодым вором.

Выбор воришки я нахожу особенно удачным и поэтому счастлива. Нравится это или нет, но идея похищения тесно связана в нашем подсознании с идеей любви. Этого воришку, рабочего эмигранта из Испании, зовут Рамон. Они передавали друг другу записки, держались за руки в столовой, целовались в душевых. Морис прислал мне великолепное описание члена Рамона и вкуса его спермы в своем рту.

Мне недостаточно этого. Я склоняю их к мужеложству, прошу играть друг с другом, воображая меня поочередно каждым из них, хочу быть непосредственным свидетелем и участником их забав.

В то же самое время я, по существу, совращаю двух простофиль, словно провалившихся на экзаменах и отчисленных из колледжа первокурсников-политологов, вынужденных устраиваться работать на родительскую фирму. Незаметно, начав с развлечений втроем, которые они, как приличные молодые буржуа так ценят, я подталкиваю их к гомосексуализму. Один из них, Жан-Люк, предается страстному влечению так жестоко и ревностно, что мне даже становится противно, и я оставляю их наслаждаться их мученической любовной связью. Страсть для меня всегда убивает любовь. Я не могу ничего с этим поделать: возбуждает меня только нежность.

Но наша с Морисом переписка не может продолжаться слишком долго. Какой же надо быть растяпой, чтобы оставить письмо Мориса в школьной тетради! Но факт остается фактом: я нашла их — у своей преподавательницы естественных наук, толстой астматичной матроны с тяжелым запахом из-под мышек.

С намерением реабилитировать мое имя родители берут дело в свои руки и занимаются им вместе со швейцарскими тюремными властями, которые ограничиваются дисциплинарными мерами: бедный Морис для моей же безопасности должен вытерпеть двухмесячное одиночное заключение. Мама буквально расточает всевозможные советы по морали и гигиене, причем в весьма оскорбительных тонах. Письмо, о котором идет речь, недвусмысленно обнаруживает мои частные ежедневные занятия мастурбацией. Когда я ловлю взгляд матери, то вижу в нем неподдельный ужас. Еще бы: ненависть к удовольствию пустила такие глубокие корни в нашем обществе! Я больше не являюсь ее дочерью, я — неприкасаемая.

Спустя неделю меня отсылают обратно в Швейцарию. Пункт моего назначения — закрытое учебное заведение, специализирующееся на том, что прекрасно изданный проспект скромно называет «трудными случаями». Не являясь ни приютом, ни тюрьмой, Институт Лаклэрьер ручается за «восстановление ваших детей в социальной и эмоциональной действительности, откуда неразрешенная конфликтная ситуация временно вырвала их». К моему великому удивлению, Лаклэрьер не только комфортабельное, но даже роскошное заведение. Богатство отца позволяет ему требовать лишь всего самого лучшего, однако этот институт является и необыкновенным учебным заведением, директриса которого производит на меня сильнейшее впечатление. Удивительно то, что деньги здесь имеют результатом отмену всех ограничений, тогда как вообще, покончив с одними, остается только создавать новые, более сложные и строгие. Я упомянула Директрису: не хочу называть ее по имени. В своем сердце и в этом повествовании я буду продолжать называть ее Директрисой, потому что для меня она является и остается только таковой. Она единственная, кто меня контролирует. Она, однако, это отрицает, утверждая, что это я влияю на нее. Может быть… Но как бы я могла влиять на нее без ее руководства мной? Она была назначена директрисой Лаклэрьер в год моего приезда. Мы обе часто удивляемся такому совпадению. В Лаклэрьер тридцать обитательниц: слабоумных, с чрезмерно увеличенной щитовидной железой, нимфоманок, мечтающих о самоубийстве, — все они громогласно и невнятно бормочут, бессмысленно, раздраженно, обидчиво, глупо… Все они считаются не вполне нормальными, как и я. Конечно же, это профессор Юнгсфельд порекомендовала Лаклэрьер моим родителям. Я приезжаю туда, переполненная горечью. Они лишили меня писем Мориса, моего основного средства существования, причины жить. Я сразу же возлагаю ответственность на Директрису. Здесь каждый обращается к ней особым тоном, используемым в тюрьмах или монастырях для разговора с вышестоящей матушкой или начальником.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Директриса описывает мое душевное состояние, не высказывая своих суждений по этому поводу. Она никогда ничего не одобряет и не порицает. Она обходится без обычных нотаций и коротко знакомит с программой в Лаклэрьер: каждое утро «лимузин для гостей», как его называют, будет отвозить меня в Монтрё на уроки во французской школе, а в конце дня забирать меня. Я должна как можно меньше участвовать в какой-либо активной деятельности группы, дополняет она, так как мой случай отличается от других в Лаклэрьер. Их задача будет заключаться, скорее, в том, чтобы заставить меня осознать существование других проблем, кроме моей собственной.

— Но мне кажется, у меня нет проблем, — резко говорю я.

— У других есть, вот что я сказала. После обеда, дважды в неделю, мы будем встречаться для беседы.

— А если мне захочется спать?

Я пытаюсь говорить своим самым нахальным тоном.

— Ну, поспишь потом…

Моя невоспитанность — просто формальность, поскольку я нахожу Директрису такой красивой, что перспектива беседы с ней дважды в неделю кажется мне действительно единственной привлекательной стороной предлагаемой ею программы.

Я никогда не потеряю интереса к Директрисе!

Я описываю ее сейчас столь подробно только потому, что я хочу этого. Кто она, каково ее положение — все это не имеет значения в наших отношениях. Наша связь определилась по моему желанию, случайно. То, что она собой представляет, доставляет мне безграничное удовольствие. И прежде всего — ее красота, не похожая ни на одну другую. Это различие не поддается описанию, но я все-таки испытываю удовольствие, пытаясь представить вам ее портрет.

Это большая и пышнотелая, словно фрукт в стадии зрелости, женщина. Ее карие глаза с синевато-стальными белками и небольшой косинкой, не говоря уже об их чувственности, требуют, кажется, чтобы вы разглядели всю ее фигуру с многочисленными изгибами: тяжесть роскошных, округлых и вместе с тем упругих грудей беременной женщины, продолговатую линию спины, удивительно тонкую талию и твердые глыбы ягодиц. Ее тело напоминает тело матери-земли: богатое, плодородное, и твердое, и жидкое; в меру пышное, успокаивающее — и вместе с тем вызывающее; столь же мягкое, сколь и тяжелое, но при этом здоровое — сильная, лишающая спокойствия женщина. Взгляд возвращается к ее поразительному лицу, задержавшись на других прелестях ее тела, и делает это с наслаждением, созерцая чудесную кожу, очень бледные розовые губы, изысканно очерченные и маленькие прозрачные раковины ушей; прямой нос, контрастирующий с утонченным изгибом бровей; игру света и тени в лучезарной, открывающей ослепительно белые зубы улыбке, чувственное экстатическое обаяние которой, в конце концов, никогда не перестает очаровывать меня. Кажется, всей моей душе предлагается некий магический фрукт, нектарин в полном цвету…

По-видимому, Директриса по натуре оптимист. Она видит только одну альтернативу счастью — сострадание, которым, как и всем прочим, она, кажется, наделена больше, чем ее справедливая доля. При всей своей доброте она почти наивна. Наиболее удивительная сторона ее характера, как я сразу же поняла, какая-то неопытность. Как и я, Директриса была успевающей студенткой: после баварской школы изучала медицину во Франкфурте (она немка, из гугенотов) и проходила практику в самой современной психиатрической больнице в Вестфалии. Ежедневный контакт с расстройствами психической деятельности только взрастил в ней чудесную способность преодолевать страдание через интеллект, и именно об этом изобилующем сочувствии я уже упоминала.

Морис, жертвуя своей свободой ради нашей любви, уже освободил меня от всякого репрессивного чувства и всех тех страхов по поводу навязываемых нам с детства запретов. Благодаря ему я открыла освобождающее главенство удовольствия. Директриса, я чувствую это, может помочь мне развиваться в этом смысле дальше. Как и с Морисом, это станет возможно, каким бы парадоксом это ни звучало, только если учителем буду я. Поэтому с самого начала я подчиняюсь всем правилам, выполняя все обязанности, возлагаемые на меня, и мое формальное послушание даже вызывает в коллективе некоторое удивление.

— Нея, я должна поговорить с тобой о твоей матери, — говорит мне Директриса однажды утром в своем кабинете.

— При чем здесь моя мама? Чего она хочет?

— Не будь такой грубой, Нея, ты пожалеешь об этом.

— В чем дело?

— Я должна сообщить тебе, что…

Я понимаю. Мама умерла.

Директриса хотела предостеречь меня от вспышки негодования, да только в этом не было больше нужды. Бедная мама, она ненавидела все во мне, однако, и любила тоже…

Слишком поздно я осознаю, что тоже любила ее, несмотря на ее осуждения и страхи. Странно, но мне кажется, что со своей смертью мама как бы предлагает мне повторное рождение, новую жизнь… Директриса утешает меня, напоминая о новом одиночестве отца, побуждая меня не ждать, пока он тоже умрет, прежде чем поймет, как сильно на самом деле я люблю его…

— Но он никогда много не думал обо мне, — говорю я ей с невольным озлоблением.

— В данный момент каждый из вас переживает чрезвычайно исключительный случай. Ты причинила ему боль, как и своей маме, ударила по его чувствам и надеждам своим скандальным и непонятным поведением. Не кажется ли тебе, что смерть мамы может помочь ему разглядеть твою точку зрения и наоборот?

Я не знаю. Все-таки каждое слово Директрисы — облегчение, каждый ее взгляд прижигает рану, указывает, какое новое направление выбрать.

Хотя она помогает мне в течение нескольких последующих недель, я продолжаю удивляться, как она, та, которая знает только, что сказать остальным, смотрит на саму себя. Я должна выяснить, чего она на самом деле не знает, ведь это отсутствие самопознания изолирует ее не от других, а от счастья, положенного по праву: это едва различимая, почти незаметная форма, которую принимает ее несчастье. Поскольку я уверена, что Директриса несчастлива, я и пытаюсь установить это, нападая на ее идеи. Она психиатр, и что-то говорит мне, что ее наука отрезает ее от действительности, точно так же, как штампы и табу для большинства людей; что, подобно им, она запрещает себе настоящее удовольствие. В ходе наших бесед я обнаружила, что, несмотря на профессиональное понимание того, что она продолжает называть моими проблемами, у меня есть сила, способная потрясти ее.

Моя мастурбация стала одним из основных предметов таких разговоров, как, в общем, и главной причиной направления меня родителями в Лаклэрьер. Директриса касается этого вопроса без малейшего намека на неодобрение. Ни тон ее голоса, ни ее чудесная улыбка не меняются во время нашего совместного исследования этого находящегося в тени вопроса. Я отвечаю без вызова, соглашаясь выражаться яснее. Однако мы только больше запутываемся. Однажды я в шутку объясняю ей:

— Если бы мне нужно было написать трактат, то название для него у меня уже есть: «К вопросу об обычной мастурбации»… я бы обратилась к аутентичной сексуальности, так же как настоящие янсенисты путем «обычного причастия» открыли правду.

— Но янсенисты, дорогая Нея, дорого заплатили за свою верность Священному писанию. Как и все францисканцы, они подверглись гонениям.

— Ну и что? Правда, удовольствие открыто защищает только меньшинство, но все равно, наверное, оно того стоит. Наслаждение достойно высокой цены, которую готовы за него заплатить, вы не находите?

— Возможно, ты права, Нея, но если человек может жить вне рамок принятых условностей, мне кажется, ему опасно бороться со всеми остальными.

— Но, мадам, я все-таки думаю, каждый из нас имеет право в рамках любой цивилизации создавать свою собственную. Города, в конце концов, состоят из домов… Не могли бы вы объяснить мне, почему мой дом удовольствий будет уродливее храмов Мамоны или лицемерия? В тот день, когда я покину Лаклэрьер, не откажетесь ли вы приехать в мой дом, если я скажу вам, что только веселье и искренность дозволены под нашей крышей и что там кто-то занимается любовью при открытых дверях?

— Тебе кажется, что у тебя есть право решать все, Нея? Ты считаешь себя достаточно сильной, чтобы отказаться от любой солидарности? Нравится тебе или нет, но ты зависишь от идей, даже неверных, от своей погони…

Я говорю Директрисе, что последний аргумент, на мой взгляд, слабоват, и она соглашается. После этого разговора она мягко поддразнивала меня, называя «Искренней». Я благодарна ей за добродушное подшучивание, но она всегда вновь возвращает меня к моим извечным «проблемам».

— Все представляет собой проблему, мадам, — говорю я ей однажды. — Жизнь и еда создают проблемы, может быть, за исключением сна, поскольку сон может победить тебя без твоего реального выбора, но кто-то все-таки управляет. Что касается любви, то это проблема не большая, чем пища. Проблемой является гость к обеду, так же как завоевание и сохранение любви. А вы мне говорите, что мужчины и женщины вокруг нас все равно все извратят в конце концов.

— Нет, — спокойно возражает Директриса. — Я так не думаю. Невежество и страх неприемлемы и всегда останутся таковыми. Но следует быть терпимым к существованию тех, кто стремится к удовольствию менее самоуверенно, чем ты.

— Но почему? Допустить ошибку в этой области — значит принимать участие в этом! Что вы здесь делаете с каждой из нас? Вы терпите нашу болезнь с тем, чтобы вылечить нас от нее? Нет. Через нетерпимость к несчастью этих тридцати или других таких же богатых детей, которые у вас на очереди, ваша жизнь станет просто невыносимой. Берегитесь!

Я заработала очко. С этого момента Директриса чувствует нечто вроде робости передо мной. Мое обвинение в альтруизме действительно задело ее за живое. Мне нравятся эти аргументы, доставляющие мне прежде всего довольно поверхностное удовольствие от подтасовки утверждений общего характера и едва различимое при выпускании стрел наобум, хотя порой я и обнаруживаю, что попала в яблочко.

— Вы критикуете мою мастурбацию, да или нет?

— Я ничего не осуждаю, Нея. Я только говорю тебе, что люди, которые ее осуждают, имеют столько же права на уважение, как и ты…

— Но я не осуждаю их. Я сочувствую им. Во всяком случае, вы мастурбируете?

— Я не собираюсь отвечать тебе, Нея. Это заведет наш разговор в тупик.

— Почему так?

— Потому что я врач. Я придерживаюсь медицинской этики. Если я введу личностный элемент в нашу связь, я превышу свою функцию.

— Потому что вы предпочитаете быть безличной со мной? — домогаюсь я.

— Нея, как ты можешь так говорить? Ты очень хорошо знаешь, что я…

Это правда, я знаю. Директриса питает ко мне слабость. Если абсолютно честно, это удивительно, поскольку я нахожусь на несравненно более высоком уровне, чем самые нормальные из большинства обитательниц Института. К тому же я и самая из них привлекательная. Я никогда не скрывала тот факт, что природа дала мне многое в интеллектуальном плане. Все-таки этот последний обмен мнениями помогает мне понять еще кое-что: я могу манипулировать Директрисой. Я могу взволновать ее, обеспокоить и задеть ее чувства.

У меня возникает такая мысль: если я могу взволновать, то могу ли соблазнить ее? Никакого макиавеллизма[7] за этим не кроется. Скорее, потребность в покорении: еще острее надежда избавления от одиночества, всем своим весом навалившегося на меня.

Вопреки распространенному современному суждению, добиться физической близости еще не значит достичь слияния двух начал. Такого никогда не бывает. Даже при одновременном достижении оргазмов, питаемых самой чистой любовью, каждый из нас — остров. Вы не сгораете вместе в любви. Наоборот, самая настоящая, самая великая, самая чистая любовь — это та, которая полностью раскрывает себя взору другого. Отдаться открыто означает не только отдать свое тело, не только разделить удовольствие другого, но и предложить наготу и полноту собственного удовольствия сего глубочайшими великими тайнами.

Стремление, неожиданно охватившее меня, заключается в следующем: вместо этих уверток девочки из колледжа, то, что я должна предложить Директрисе, станет подтверждением моей правды во плоти.

Большой ум и настоящую проницательность зачастую легче обнаружить, чем хитрость вокруг да около. Обычный учитель никогда не попадался на мои уловки, если только осознавал их. Под предлогом получения справки по интеллектуальности мне удается ежедневно и все более детально развивать свой любовный закон и взлелеянные эротические образы.

Зная о природной застенчивости и такте Директрисы, с каждым днем я становлюсь все более и более бесстыдной по отношению к ней. Я внесла несколько ловких изменений в свою внешность: крашу теперь не только губы и глаза, но и (она этого, однако, не знает) околососковые кружки моих грудей и пупок тоже. Я тщательно выбриваю края моего лобка, чтобы подчеркнуть четкие контуры маленького шелковистого треугольника, и тру пемзой кожу на локтях и ступнях до тех пор, пока она не становится такой же гладкой как и на животе. Я сделала очень короткую стрижку, придающую мне мальчишеский и вместе с тем незащищенный вид. Неожиданно мои груди кажутся в результате более округлыми. Несколько лет уже я не ношу бюстгальтера, но стала надевать панталоны. Теперь отказываюсь от них, что довольно трудно; сейчас на мне так мало надето, что я должна быть чрезвычайно осторожной во всех движениях, чтобы не так быстро выставить напоказ свою наготу, тем паче для других, а не для той, кому мне хотелось.

Уверена, именно из-за того, что не ношу трусов и раскрашиваю свою грудь, я набралась так быстро храбрости столь далеко продвинуться в реализации своего плана. Блюститель нравов скажет, что черт вселился в меня. Директриса со смехом замечает, что не может узнать этого веселого чертенка, который, однако, только и думает о том, как бы помучить ее.

Мои глаза и губы блестят — о, я уверена в этом! — блестят от желания. Сочетание опрятности и чувственности в облике Директрисы, сильные изгибы и молочная нежность ее тела наполняют меня вспышками вожделения, диким желанием, которые я превращаю в детское хихиканье и игривые жесты.

Однажды вечером, вернувшись из школы, я как бы машинально целую ее в обе щеки. Она застигнута врасплох, но с того дня это превращается в ритуал. Я также целую ее перед отправкой ко сну, потом меняю наши привычки. Обычно я сажусь в большое кресло, тогда как она сидит на небольшом диванчике, где может лечь во весь рост и вытянуть ноги, слушая меня. Она может не знать, но мне-то известно, как случилось, что одним чудесным вечером я обнаружила себя сидящей рядом с ней, ее ноги оказались между мной и спинкой дивана.

И вот благодаря этой счастливой непосредственности, на которую так легко воздействовать, когда испытываешь муки сильного желания, однажды вечером я незаметно вкладываю свои руки в ее, моя голова у нее под мышкой, и я говорю, говорю — ничего серьезного, всякий вздор.

Я вбила себе в голову фобию, постепенно ставшую для меня такой реальной, что я часто вижу омраченное и обеспокоенное лицо Директрисы. Это начинается где-то в пол-одиннадцатого или одиннадцать часов вечера, примерно в то время, когда я собираюсь идти спать: я напугана, меня преследуют кошмары, я не могу уснуть. Какая-то неясная боль сжимает меня. Отчего это? Не знаю: ужас вползает в меня, разъедает, подобно кислоте.

Доктор в Лаклэрьер проконсультировал меня и прописывает какие-то транквилизаторы, которые я выбрасываю в туалет. Директриса наблюдает за мной, пытаясь понять причину этой новой болезни. Но причина — это она, моя дорогая Директриса, которую я желаю так сильно. Это желание мучит меня, мешает спать, пугает — да, я действительно испугана. Нетрудно смотреть на нее глазами, полными боли. Боли, которой нет во мне, которой нет в ней. Какая мука, ужас, несправедливость!

— Нет, клянусь вам, я не могу пойти спать сейчас, это невозможно, я просто не могу…

Неожиданно это оказывается правдой, я не могу оставить ее. Я чувствую, что если покину ее сегодня вечером, то сойду с ума. Она верит мне, и она права. Мы проводим вместе самую удивительную ночь в моей жизни.

Она лежит на диванчике, я — в очень неудобном положении, втиснувшись между ее коленями. Своими ягодицами чувствую ее лобок, отдающий сильным жаром. Она разговаривает со мной, успокаивает, и я медленно отклоняюсь назад, ударяясь спиной о ее грудь. Моя голова укрыта во впадине ключицы, подобно голове теленка, который ищет, тыкаясь носом, вымя своей матери. Я дрожу от желания, боясь, что она не поймет и отбросит меня. А затем вдруг соображаю, что она уснула. Я вспоминаю, как Сюзанна позволила мне захватить ее врасплох только потому, что спала. Но я считаю, правильно или нет, что, если мне продолжать в том же духе, на сей раз это может иметь катастрофические последствия: у нее будет время прийти в себя, обрести самоконтроль и прогнать меня, призвав на помощь эту проклятую профессиональную этику, запрещающую любую интимность с каждой из нас. Она подчеркнула всю серьезность такого нарушения клятвы Гиппократа. Следовательно, я должна действовать быстрее, не давая ей времени среагировать, заговорить или что-то понять.

Я наклоняюсь вперед и пристально на нее смотрю: она измотана, измучена, ноги свисают с диванчика. Дыхание неровно. Лицо, обычно такое нежное, раскраснелось: веки отяжелели от сна, на скулах яркий румянец. Лоб и нос тоже кажутся блестящими. Она менее привлекательна, чем обычно; однако выглядит более возбуждающей, чем когда бы то ни было.

Одним движением я сбрасываю с себя все и становлюсь на колени рядом с ней. Очень осторожно просовываю обе руки под юбку, между ее бедрами. Она не реагирует, сразу не понимает. Я раздвигаю ее ноги и необычно резко срываю с нее трусы, большая часть которых остается у меня в руках, и, всунув свое лицо ей между ног, яростно впиваюсь ртом в ее влагалище. Такая попытка имеет совершенно обратный эффект, заставляя ее еще больше раскрыться. Я обхватываю ее талию руками и погружаюсь все глубже и глубже, словно окунаюсь в поток лавы. Он обжигает, раздражает, окисляет. Хорошо. Я снова наталкиваюсь на свой собственный запах и вкус, чувствую свои напрягшиеся мышцы и мышцы ее живота, похожие на эластичную стену за моей головой, и ее бедра, которые то поднимаются, то опускаются, пытаясь сбросить меня, и ее руки у меня на плечах, напрасно силящиеся меня оттолкнуть. Но я вцепилась в нее, как клещи, я рву, кусаю, пью ее. Она возненавидит меня, отошлет прочь, я никогда не увижу ее снова. Слишком плохо — но я испытала это счастье!

И вдруг, я чувствую, все внутри у нее позволяет войти; я знаю: она реагирует на меня, она моя, моя навсегда!

Ее бутон раскрывается и возвращается к жизни под моим ртом, и мой язык извивается подобно угрю в пруду. Я пью и вдыхаю ее, мои губы нежно скользят по губам ее лона, которое принадлежит мне, милый бутон милой женщины, чьи руки, лежащие на моей голове, и чьи пальцы, купающиеся в моих волосах, я могу ощущать.

Через час мы вдвоем лежим в ее постели. Весь свет в ее комнате включен, и я смотрю на нее. Мои глаза впитывают ее точно так же, как мой рот пил ее всю, повторно открывая это тело, так часто представляемое мной под одеждой, снова ощущая кожу, которую в мечтах трогали мои пальцы.

В июне я возвращаюсь во Францию для сдачи экзамена на степень бакалавра, который и выдерживаю с честью. Отца нет в Париже. Тетя Люсетта встречает меня дома и остается со мной в течение трех недель между письменным и устным экзаменами. Она с некоторым смятением сообщает мне, что бедный отец очень плох… Они беспокоятся, что это может быть нервное расстройство. При таких обстоятельствах каждый в семье считает, что мне следовало бы остаться еще хотя бы на один год в Лаклэрьер.

На платформе станции в день моего возвращения туда Директриса, одаривая меня долгим поцелуем, говорит:

— Теперь, Нея, Морис должен быть освобожден.

Глава 8

ЖЕНЩИНЫ-ПЛЕННИЦЫ

Чтобы начать какое-то дело, я должен быть заинтересован в нем.

Г.В.Ф. Гегель. «Энциклопедия философских наук»

Мы теперь пленницы, пленницы, добровольные пленницы любви, питаемой двусмысленностью и фантасмагорией; наша любовь распространилась на Мориса, она усиливается в его отсутствие и все же никогда не сможет по-настоящему расцвести без него.

Он уже присутствует в каждой нашей ласке, в образах, которыми мы обмениваемся, в каждой из наших поз, положений и проб… Однажды этот плененный Морис, которого наша фантазия освобождает каждую ночь, должен будет встретиться лицом к лицу с другим Морисом, изыскивающим в своей камере возможность обрести свободу, совершенно нами неведомую. Любить друг друга — значит любить весь наш разнообразный опыт во всех его проявлениях и перестановках. Если мы не можем любить Мориса, сидящего напротив нас во плоти, то мы любим воображаемого Мориса во всей его иллюзорной вездесущности, это наша любовь, и она будет подвергнута сомнению. Все должно способствовать нашей любви…

Здесь я делаю паузу, потому что, пробуждая честолюбивые замыслы, чувство риска и нестабильности нашего предприятия, я дрожу сегодня, как это не раз бывало в прошлом, от желания и страха. Только немедленное ошеломляющее объятие может вновь успокоить меня. Да, в промежутках между этим моментом и следующим за ним мне необходимо мастурбировать, вызывать через экстаз радость и сожаление, повторно пробужденные этими переусложненными воспоминаниями, воскрешая в памяти, как я обычно вбегала в свою комнату, раздвигала ноги и с широко открытыми, но ничего не видящими глазами, не сознавая ничего, почти ничего не чувствуя, становилась лицом к окну и достигала кульминации, достигала оргазма, чтобы успокоить себя…

Любое освобождение — прежде всего дисциплина. Любое освобождение кует себе цепи, сознавая это используемое в наших целях противоречие. У Директрисы и меня имеется лишь одна цель — освободиться от неопределенности, возобновив каким-то образом переписку с Морисом. Это будет первым шагом от воображаемого к реальности.

Таким образом, снова восстановилась переписка: благодаря тюремному надзирателю мне удалось переслать Морису первое очень короткое письмо, касающееся обстоятельств, разъединивших нас, в котором я интересовалась его собственными новостями. Я заканчиваю нашей обычной прощальной фразой, тайной, наивной формулой заключенного заключенному: «Я в тебе во мне».

Ответ Мориса, присланный через неделю или немного позже, не холоден, но сдержан. Он глубоко переживает за меня, однако в тоне его письма отнюдь не слышно теплоты. Просто сообщает, что у него все в порядке. Одно успокаивает: он следует моему примеру и в конце письма добавляет: «Я в тебе во мне».

Он хочет, чтобы я взяла на себя инициативу в нашем новом способе любви. Поэтому мое второе письмо представляет собой длинное описание Директрисы, подробный отчет об испытываемых нами удовольствиях. Я заканчиваю фразой: «Она в тебе в ней во мне».

Его второе письмо куда длиннее моего и несколько высокопарное. Мне нравится этот мягкий педантизм Мориса. Он доказывает, что я была права: он любит меня больше прежнего. Он пишет, что приумножил свой гомосексуальный опыт, но не потому, что находит в нем какое-то особое удовольствие: «Я имею в виду, я не нахожу другого удовольствия». А по той причине, что это единственный способ избавиться от атмосферы ревности и разочарования, навеваемой тюрьмой.

Будь то тюремщики или «короли» заточения, тюремный закон всегда основывается на иерархии, в которой, как и в первобытном обществе, сила играет роль магической формулы. В рамках таких обществ посвященных человек поднимается с низшей ступеньки привилегированного общественного положения на высшую только в результате жестоких испытаний. Распределяемая и принимаемая сила есть основа единственно настоящего порядка.

Через чередование гомосексуальности, направленной на самых юных и слабых из посвященных, а также на сильных; через предложение любви фантазирующим онанистам (тем, кто занимается любовью с женщинами, ожидающими их на другой стороне тюремной стены) или тем другим, самым одиноким из всех, кто достигает оргазма с незнакомцем, которого у них никогда не будет; и при помощи тактики применения силы или угроз — с тем чтобы за ним не закрепился стереотип «гомосексуалиста», «педераста» или «королевы уборной» — Морис знал, как заработать себе обаятельный имидж среди своих посвященных парней. Он — их отец, мать, любовник. Таким образом, он заменил правилом силы принцип уравнительного общества, куда лучше переносимый администрацией, потому что Морис занял убедительно подобострастную по отношению к властям позицию. Старший тюремный офицер и даже начальник тюрьмы знают, что он бегает по тюрьме как главенствующий самец в группе обезьян или волчьей стае. Они воспринимают эту ситуацию все более охотно теперь, поскольку в их присутствии он выражает самую жалкую рабскую приверженность.

Морис доволен своей двуличностью. Существует лишь одна причина и одна цель этой «комедии»: передать и разделить свою любовь к Нее и, как он добавляет, «с настоящего момента свою любовь к Директрисе». Он тоже заканчивает свое письмо, изменив прощальную фразу: «Ты во мне в ней».

В то время как Директриса вместе со мной поражается такому факту и тому, как он хорошо «пристроил» свой член, не выхолащивая нашу любовь, мы все больше сожалеем о нашей неспособности вывести Мориса из игры, которая, по его мнению, находится в его ведении, но правилам которой он тем не менее по-прежнему подчиняется.

Приближаются летние каникулы, а мы не предприняли ни одного дополнительного шага вперед.

Одним июньским днем Директриса вызывает меня в свой кабинет. Она представляет меня мсье Моссу, чья нежная лысина и почти невидимые ресницы напоминают, как и его имя, анемичный лишайник.

— Мсье Мосс привез тебе важное сообщение от твоего отца… Но будет лучше, если я позволю ему самому рассказать тебе об этом.

— Итак, мадемуазель, ваш отец хочет, чтобы вы обрели свободу. Я избавлю вас от юридических подробностей. Основные последствия его решения сразу же предоставят вам большинство прав взрослого человека и, в частности, право свободного пользования своим имуществом. Это имущество, довольно значительное, главным образом состоит из двух отдельных частей: во-первых, состояние вашей покойной мамы, половина которого переходит к вам, и, во-вторых — доверительной собственности, вверенной попечению вашего отца и оформленной им на ваше имя по швейцарскому законодательству. Французский закон фактически не распространяется на действия такого рода. Ваш отец имеет значительные деловые интересы за пределами Франции — законные интересы, спешу заметить, и такие, о которых официально заявлено французским финансовым властям. Итак, ваш отец выразил желание уступить право совместного владения неразделенным недвижимым имуществом вам и вашей сестре и самому жить на довольно умеренную часть дохода от опеки, которую он считает достаточной для удовлетворения своих нужд. Капитал попечительства теоретически не может быть передан или уступлен (без права передачи). Однако договорено, что с согласия попечителей или, если вам так предпочтительнее, кандидатов вашего отца — опекунов этих денежных сумм, которые могут быть отозваны только в результате довольно сложной процедуры — вы можете передать до половины капитала. Но если ваши деловые отношения окажутся противоречащими здравому смыслу, ваша доля дохода, конечно, будет уменьшена пропорционально вашим потерям. Все определено в документе, и нам сейчас только требуется ваше согласие на урегулирование этого вопроса.

Почему мой отец принял такое решение? И почему он сам не приехал и не сказал мне лично об этом?

— Ваш отец поручил мне проинформировать вас, что он хочет освободить вас от любых уз, связывающих с ним — не просто материальных, но и моральных обязательств. «Дайте ясно понять моей дочери, — сказал он, — что в тот момент, когда она будет свободна, она может забыть о моем существовании…» Мне кажется, это просто такая манера говорить, — добавляет мсье Мосс с натянутой улыбкой, — но именно так он и сказал.

— Итак, что я должна сделать?

— Все, что требуется, это подписать документы, которые я вам привез. У меня есть необходимая доверенность. Если мадам позволит нам, мы завтра посетим нотариуса в Монтрё, и я условился о встрече в канцелярии вашего консульства в Женеве, чтобы удостоверить законность документов, касающихся вашего совершеннолетия.

Отец — и особенно мать — были намного богаче, чем я могла себе представить, и с сегодняшнего дня именно я буду распоряжаться этим богатством…

Однако я не сразу воспринимаю это обстоятельство. Моя первая реакция — отец бросает меня, отказывается от меня, не хочет иметь со мной ничего общего. Я поворачиваюсь к Директрисе и говорю ей:

— Морис в тюрьме… отец не хочет меня больше видеть… а как насчет вас? Я собираюсь покинуть вас тоже. Не думаю, что могу остаться в Лаклэрьер навсегда.

— Нет, конечно, ты не можешь остаться в Лаклэрьер навсегда, — признает Директриса со сдержанностью, напоминающей мне мою первую беседу с ней.

Что происходит? Она тоже думает бросить меня?

— Вы собираетесь покинуть меня?

— Нет, дорогая, я не хочу покидать тебя, но это жизнь. Я заведую Лаклэрьер, это моя профессия, мой способ заработать себе на жизнь… Ты богата, я нет…

— Если я богата, я собираюсь воспользоваться своими деньгами. Если я богата, ты тоже…

— Нет, Нея, все не так просто. Мне тридцать, тебе восемнадцать — не может быть и речи о твоей помощи мне. У тебя есть опекуны, твой отец предоставил тебе свободу, но мне кажется, он будет получать информацию о твоих делах, нет, я думаю, все кончено…

Директриса, очень бледная, исчезает, оставив меня одну в своем кабинете. Я ошеломлена. Одним махом я лишилась всего. Что я буду делать с этими проклятыми деньгами? Как их использовать? Каждый тратит деньги на то, чтобы получить то, что хочет, не правда ли? Я, однако, потеряла все. У меня нет больше Мориса, отец не хочет и слышать даже упоминания моего имени, а Директриса меня бросает. Я не согласна, она не имеет права покидать меня таким образом!

Я встаю и бегу за ней: должно быть, она пошла в свою комнату. Иду туда. Открываю дверь и вижу ее лежащей лицом вниз на постели, ее плечи вздрагивают. Она плачет.

— Почему вы плачете?

Нет ответа. Я бросаюсь на кровать рядом с ней и, приподнимая ее голову, смотрю прямо в глаза.

— Пожалуйста, не плачьте… Я должна плакать. Почему вы хотите отпустить меня?

— Но я не хочу ни оставлять, ни отпускать тебя, Нея. Ты не понимаешь, ты дурочка… не понимаешь, почему я плачу? Я не смогу вынести это, но я должна…

— Почему ты должна? У меня есть деньги, не так ли? Да или нет? Ты просто покинешь Лаклэрьер.

Впервые я использовала интимное обращение «ты» в разговоре с Директрисой. Она поступала со мной так уже давно. Не знаю, как это случилось, я всегда прежде обращалась к ней формально — и вдруг неожиданно использовала единственное «ты», возможно, потому, что в первый раз я по-настоящему поняла, что она зависит от меня так же, как и я от нее.

— Я тоже плАчу, ты знаешь… мы не можем бросить друг друга, из Лаклэрьер мы должны уехать… вместе.

В течение многих дней и ночей мы продолжаем говорить без единой мысли в голове в привычной нам атмосфере, но которая сейчас кажется нам невыносимой.

Лаклэрьер — санаторий. Все по распорядку: подъем, занятия, восстановительные сеансы, еда. Каждый знает, что у Директрисы со мной несколько особые отношения. Мы были достаточно скрытными и лицемерными для того, чтобы казаться нормальными. Общеизвестно, что на этот последний год я оставалась скорее по причинам личного характера, нежели в целях прохождения курса лечения. Я нахожусь почти в одинаковом положении с преподавателями, медсестрами и работниками патронажа в Лаклэрьер. Должно быть, они шепчутся за нашими спинами. Однако, я уверена, мы не даем повода критиковать нас.

Все же совсем неожиданно мы не можем и этого вынести. Я хочу жить с ней прямо сейчас, спать в ее комнате и не вставать, как делала обычно, в четыре или пять утра, чтобы тихонько вернуться обратно в свою комнату. Мне бы хотелось… Мне бы хотелось не оставлять ее ни на секунду. В этом все дело.

Это слишком сложно. Но даже эта сложность упростит мою задачу.

Директрисе нравится такая новая ситуация не больше, чем мне, все равно слишком неразумно было бы заявить ей: я, мол, достаточно обеспеченный человек, чтобы купить десять заведений типа Лаклэрьер; но именно это я ей и скажу. «Ты хочешь клинику, ты хочешь зарабатывать себе на жизнь? Хорошо, я куплю клинику, и ты сможешь руководить ею, но это будет моя клиника, а я буду твоим боссом, вот в чем дело…»

— Моим боссом? Какая замечательная идея; Нея — мой босс! Правда, ты и есть мой босс… Я твоя ученица, твоя собственность, твоя вещь, все что угодно…

Я никогда не видела Директрису в таком состоянии.

Неожиданно она кажется мне такой молодой, еще более похорошевшей, если это вообще возможно, от этой идеи подчинения, отказа от руководящей роли.

— Я говорю «твоим боссом», но это просто манера говорить. Мне наплевать на это, но что касается твоих сомнений по поводу денег: поскольку ты не хочешь, чтобы я дала их тебе, ты можешь зарабатывать их сама.

Я чувствую, что идея заведования лечебным учреждением действительно радует Директрису. Но ведь есть еще Морис и отец тоже.

Отец, Морис. Морис, отец. Не уйти от этого. Один пропадает в тюрьме, другой не хочет иметь со мной никаких дел.

Потом вдруг ее осеняет идея разрешения всех наших проблем одним махом.

— Ты знаешь, Нея, единственный человек, который может освободить Мориса, это твой отец. Если бы твой отец вступился за него — отец жертвы, — это имело бы большой вес…

— Почему я не подумала об этом? Я только должна была сказать правду, сказать, что я солгала, что это было ошибочное доказательство и что он невиновен…

— Не так. Они никогда не поверят тебе. Они подумают, что ты из жалости хочешь спасти его. Нет, это твой отец должен вмешаться, только твой отец.

— Но он больше не хочет видеть меня.

— Ты единственная, кто говорит это. Он отдал тебе половину своих денег и всю твою долю наследства мамы, даже несмотря на то, что имеет в нем жизненно важный интерес. Это не жест врага. Он не говорил мсье Моссу, что не хочет тебя видеть, он сказал, что у тебя нет нужды видеться с ним, что совсем не одно и то же.

— Ты думаешь, я могу написать ему?

— Напиши, и мы посмотрим.

Я пишу. Почти две недели проходит, прежде чем я получаю известие. Но это не ответ. Мое письмо возвращается ко мне вложенным в старый желтый конверт с запиской от Мартино, бывшего шофера отца. Он пишет, что был нанят сторожем, а отец уехал.

«Я слово в слово повторяю, что он сказал мне, мадемуазель Нея. Он сказал: „Вы будете смотреть за домом до того дня, пока я не вернусь, получать большую почту и выбрасывать ее в мусорное ведро. Я не хочу, чтобы хоть одно письмо ждало меня по возвращении, договорились?“

Я уже почти выбросил ваше письмо вместе с другими, но увидел швейцарский штамп, а так как мне известно о Лаклэрьер и прочем, я догадался, что письмо, должно быть, от вас. Я подумал, вы будете беспокоиться. Поэтому вот оно. С ним все в порядке. Я высылаю его вам обратно, потому что ваш отец — трудный человек. Я не считаю его неприятным, но он ведет себя странно по отношению к таким вещам, не правда ли? Лучше я верну письмо вам. Во всяком случае, мадемуазель, есть надежда, что у вас все в порядке, как и у нас, и моя жена присоединяется ко мне и передает вам наилучшие пожелания. Ваш Мартино».

У меня на глазах появляются слезы.

— Ты видишь, он не хочет иметь со мной дела.

— Возможно, он не думал, что ты напишешь ему, дорогая. Очевидно, он переживает кризис и не хочет вообще никого видеть… Несомненно, он, должно быть, вернулся к действительности. Письмо от Мартино отправлено примерно три дня тому назад, и он вернулся. Если ты прислушаешься к моему совету, тебе бы следовало туда съездить… Поезжай и повидайся с ним.

— А если он все же не захочет принять меня?

— Ну, тогда вернешься сюда. Я здесь, я не в тюрьме и хочу тебя, хочу всегда.

— Да, но твой преемник в Лаклэрьер будет здесь через неделю: где я найду тебя?

— Верно. Я об этом не подумала.

Я же, напротив, вдруг подумала об этом. Через неделю начинаются каникулы. Мы можем отправиться куда пожелаем. Вот что значат деньги, дающие возможность поехать куда только пожелаешь, пользуясь моментом…

— Мальта.

— Мальта? О чем ты говоришь?

— О Мальте. Ты уедешь туда, закажешь номер в лучшей гостинице, будешь ждать меня, пока я не присоединюсь к тебе. Мы проведем самые потрясающие каникулы в нашей жизни. Будем действовать решительно и делать все, что придет в голову…

— Но почему, во-первых, Мальта?

— Почему бы и нет? Я всегда хотела отправиться на Мальту. По-видимому, там очень ровная местность и есть чудесные руины. Мне нравится название, и остров, кто знает почему, напоминает Родос, но я предпочитаю Мальту, поскольку это независимая страна. Я нахожу маленькие независимые государства типа Лихтенштейна, Сан-Марино или Монако довольно очаровательными — но все эти места слишком цивилизованные, слишком консервативные, слишком холодные. Тогда как Мальта более легкое и беззаботное место, где много солнца. Давай поедем на Мальту…

— Согласна, пусть будет Мальта.

Во время обеда мы по-идиотски каламбурим по поводу названия и до упаду смеемся. Мальта — символ нашей приближающейся свободы. Это уверенность в том, что, как бы все ни повернулось, у нас есть прибежище, где можно скрыться, исчезнуть. Но и в шутках мы ощущаем все то же беспокойство. Какой прием окажет мне отец? Захочет ли он помочь нам освободить Мориса?

Глава 9

МОЕ ДИТЯ, ОТЕЦ, ЛЮБОВНИК

Кровосмешение считалось терпимым только по праву помазанника Божьего между сверхчеловеками, которым нужно было увековечить черту падения, сохраняя ее очень чистой.

Дональд Э. Карр. «Сексуалист»

Я звоню раз, другой, третий. Никто не отзывается. Я жду. По-прежнему никого. У меня сохранился ключ от дома. Открываю дверь, вдыхаю знакомый запах. Но это не тот здоровый домашний аромат маминого бытия, запах воска и варенья. Это запах школьной столовой и дешевой гостиницы. Смесь запахов кухни, центрального отопления и испарений. Я поднимаюсь по лестнице. На площадке второго этажа большое окно с двойными рамами стало серым от грязи и пыли. Кожаные сиденья, по форме напоминающие животных, и огромная коричневая медвежья шкура на бежевом ковре такие же. И все же многое изменилось. Я не вдаюсь в подробности, по крайней мере сразу, но постепенно начинаю сознавать, что эти признаки изменений лишь малая толика, главная проблема — во всеобщем исчезновении той элегантной простоты, что была присуща моим родителям как супружеской паре. Здесь нет пробки, там разбито стекло, не закрывается окно, перекошена дверь и теперь хлопает при малейшем движении, подстаканники без стаканов или бутылки на французских полированных крышках столов, книга, лежащая раскрытой на столе так давно, что ее страницы пожелтели от солнечного света.

Сколько времени пролежала она здесь на столе раскрытой на одной и той же странице, сколько месяцев провалялась в куче на полу бархатная скатерть с бахромой с этого стола-тумбы на одной ножке? Разве отец еще не вернулся? Я противна самой себе. Продолжаю осмотр, не зная, на кого возложить вину: я брожу из комнаты в комнату, захожу сначала в комнату Сюзанны в конце коридора. Здесь тоже все так же, но по-другому. Светло-голубое атласное стеганое одеяло на пуху покрыто коричневыми пятнами. Обрамленное зеркало над ее косметическим столиком перекошено. Мамина коллекция маленьких гравированных серебряных русских шкатулочек свалена как попало на газете вместе с клочками черноватого ватина, будто бы кто-то только что остановился на полпути, приводя все в порядок. И к тому же все такое грязное и пыльное. Небольшая зеленая гостиная на первом этаже пуста. Там только кресло и пыльный чехол с него под канделябром из многочисленных цветных хрустальных подвесок в стиле барокко. Две стопки тарелок стоят прямо на ковре перед одним из окон. Я пересекаю комнату. На тарелках все еще видны следы засохшего соуса. Кладу свою сумочку на стол и собираю их. Толкаю вращающуюся в любую сторону двустворчатую дверь, ведущую в кабинет. Дверь открывается и закрывается с мягким шипением, воскрешающим мои воспоминания сильнее всего остального. Я прохожу в кухню через вторую дверь. Собираясь опустить посуду в раковину, я замечаю, что одна из газовых горелок зажжена под кастрюлей, из которой выбивается облачко пара. Я подхожу к ней и отдергиваю руку, когда пар обжигает ее. Приподнимаю крышку, но снова обжигаюсь и роняю ее. Слышу шаги и оборачиваюсь.

Это отец.

Он вошел из коридора через дверь, ведущую в покои слуг.

— Папа, ты здесь!

— А, это ты, — говорит он неуверенно.

— Папа, я так счастлива…

Я подбегаю поцеловать его. Он разрешает, руки опущены. Подставляет одну щеку, затем другую. Он не очень чисто выбрит, и поскольку его борода имеет тенденцию расти довольно неравномерно, то щеки и подбородок кажутся сероватыми.

— Нея, это ты, — повторяет он удивленно.

— Ты недоволен, что я приехала навестить тебя, не сообщив заранее?

— Нет, почему?

— Я не знаю… Так как ты сказал мсье Моссу, что не хочешь больше видеть меня…

— Нет, Нея, я сказал… но это не важно. Когда ты возвращаешься обратно?

— Но… Я не собираюсь обратно. Я думала…

— О нет, ты не можешь оставаться здесь… нет… тебе будет неуютно здесь… Ты должна остановиться в гостинице, если надо что-либо уладить в Париже…

— Мне нечего делать в Париже, папа. Я приехала повидать тебя…

— А!

— Я мешаю тебе?

— Нет, но я не знаю, где тебя разместить…

— Послушай, в доме полно комнат.

— Да, но я не уверен, что знаю, где простыни…

— Разве у тебя нет никого…

— Нет никого. Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь беспокоил.

— А где ты спишь?

— Я занял комнату Марселлы. Бывшую комнату Марселлы, ты знаешь — на первом этаже у внутреннего дворика. Она очень спокойная и приятная, и к тому же оттуда проще попасть на кухню…

— А как твой кабинет с диван-кроватью?

— Да, но он такой большой, ты знаешь. Нет, комната Марселлы чудесно мне подходит, правда.

— Но кто делает всю работу по дому и готовит еду?

— О, вообще-то нет никакой работы по дому, если живешь сам по себе. Иногда я хожу в ресторан или посещаю итальянский магазинчик поблизости и покупаю продукты там — там есть все, в том числе и готовая пища, которую мне надо только разогреть… О, у меня все отлично…

— Вообще-то, это не похоже на жизнь. Что случилось, папа?

— Ничего, совсем ничего, Нея, уверяю тебя… только проще, вот и все.

Я никогда не видела его таким раньше. Правда, на нем некоторый отпечаток отшельника. В общем, он оказался оторванным от мамы и нас всех, и потом, когда закрылся в своей раковине, я могу предположить, что, должно быть, он потерял фирму и не ходит на заседания совета. Но я слышала, что его основной бизнес по поставкам сантехнического оборудования (раковины, умывальники, краны и прочее) и бытовых электроприборов вышел на мировой уровень и его предприятия есть во всем мире, даже в США…

— Ты по-прежнему руководишь SCR?

Кажется, он не понимает, поэтому я вынуждена снова повторить вопрос. Наконец он кивает, а я продолжаю:

— Ты по-прежнему играешь активную роль? Ходишь на заседания совета или нет?

— О нет, я не показывался там уже года два… Я им действительно больше не нужен… Как основатель фирмы, я, как и раньше, являюсь членом совета, но мне следует сложить с себя эти обязанности, я должен написать им…

— Хорошо, папа. Я возвращаюсь на станцию забрать оставленный багаж… Я не была уверена, что… Через час я вернусь.

— На самом деле? Как хочешь… Может быть, лучше остановиться в гостинице?

— Нет, папа, я приехала повидаться с тобой. Если только ты действительно не хочешь меня видеть здесь…

— Конечно, хочу.

Он поворачивается и выходит из комнаты…

Через час я складываю багаж в своей комнате. Снова прохожу через кухню, чтобы попасть в комнату Марселлы. Мне отчасти трудновато отыскать ее. Конечно, эта дверь в комнату служанки третья и последняя. Лампочка без абажура на столике у неразобранной постели. Отец сидит лицом к телевизору в большом кожаном кресле, которое я сразу узнаю: оно из его кабинета.

— Папа!

— Да, Нея, садись… найди себе место где-нибудь… на краю кровати, если хочешь… Извини меня, дорогая, но по телевизору сейчас идет программа, ты знаешь… ходячая энциклопедия… Она удивительна, они нашли исключительного парня: он целую неделю удерживал рекорд и действительно находчив. Он смог дать точные определения всех слов, которые были ему предложены, за исключением двух, но его выручил этот чемпион по мотоспорту, ты знаешь, прыгун с трамплина… Я забываю его имя… Мне кажется, в последний раз ему удался прыжок на пятнадцать или тридцать пять метров, но это меня совсем не интересует. Он определенно лучший участник… Я заметил, что многое забываю…

Мой отец. Это мой отец. В шесть часов вечера в середине июля в комнате прислуги, граничащей с внутренним двориком, смотрит телевизионную викторину. Я едва могу в это поверить.

Кажется, он совсем не выражает недовольства по поводу встречи со мной. Безразличен, пожалуй, но не недоволен.

Старческий маразм? Нет, не выживают из ума в шестьдесят… сколько? шестьдесят шесть или семь.

Первые два или три дня я так ошеломлена, что позволяю всему идти своим чередом, совсем как отец. Я не предпринимаю никаких усилий, даже не пытаюсь понять точно, что с ним случилось, и адаптироваться к нему. Единственное различие — это то, что теперь именно я хожу и покупаю продукты в итальянском магазинчике. Он находит мое меню восхитительным и три раза подряд все повторял мне:

— Ах, этот мясной паштет, что ты принесла, просто восхитителен. Я никогда не вспоминал о нем, как видишь. Надо запомнить…

Я немного убралась в кухне. До блеска, конечно, далеко, но чисто. Другие комнаты не трогала. Я пытаюсь понять, завожу разговор. Он отвечает, и эти ответы кажутся мне неожиданно мягкими. Абсурдно, но он за все просит прощения, по малейшему поводу. Он постоянно спрашивает, все ли у меня в порядке и не хочу ли я перебраться в гостиницу, однако, когда я в сотый раз говорю, что и не думаю оставлять его, он неохотно соглашается, даже признается:

— Я рад, что ты здесь, Нея… Надеюсь, тебе не надоест. Я стал таким безразличным. Я действительно не знаю, почему ты остаешься с таким старым хрычом, как я…

— Папа, я говорила тебе, что приехала повидаться с тобой… Ты не такой старый, как все здесь, и, насколько я помню, ты никогда не был особенно безразличным, наоборот…

— В прошлом да, возможно… раньше…

На третий день я решаю, что достаточно. Мне кажется, я поняла. Может, я ошибаюсь, но у меня такое чувство, что существует, вероятно, другой путь добраться до сути дела…

Отец всегда немного увлекался историей, возможно, даже в большей степени, чем я думаю. Он любит историю, понимает и разбирается в ней, не вдаваясь в популяризованные версии, но тяготеет к оригинальным исследованиям и материалу из первых рук. Один из его лучших друзей, Ив ле Гуан, является известным специалистом по истории средних веков… Я не разговаривала с ним до сих пор ни о маме, ни о себе, ни о чем-либо другом, но сейчас я навела разговор на то, что обычно было одной из его излюбленных тем. Теперь я не помню точно, как зашла речь об истории Престера Джона — старой легенде о христианском короле, пересекшем океан, с которым святой Луи и Папа Римский искали союза. Это все происходило в период между двенадцатым и пятнадцатым веками, и я задаю ему вопрос о серии путешествий пятнадцатого столетия.

— Ах да, ты имеешь в виду Жюльена де Ковийяна. Это была одна из навязчивых идей Генри-мореплавателя. Имеется великолепное описание путешествия… В нем есть удивительный герой, Бенджамин Тудела — он встречает Жюльена в Каире. Бедный малый в течение четырех лет, пройдя путь от Индии до Африки, пытался найти Престера Джона для своего монарха. Равви[8] должен только сообщить Жюльену о разочаровании, с которым встречена его неудача в Лисабоне, чтобы Ковийян мог продолжить свое путешествие. Он вынужден провести пять лет в суде негуса[9] Эфиопии, убежденный, что наконец-то нашел Престера Джона…

Отец говорит складно. Я знаю, это его старый конек. Но я сразу узнаю голос отца прошлых дней. Я вспоминаю этот пламенный энтузиазм, эти детали, почерпнутые из множества различных источников. Это действительно он, действительно отец говорит. После этого разговора у меня появляется надежда. На следующий день я забираю телефон и впервые в своей жизни осознаю освободительную силу денег: архитекторы-декораторы приходят за моими указаниями. Я просто показываю им, чего хочу, не объясняю сама, не распинаюсь перед ними и отказываюсь от компромиссов, пока наконец-то не чувствую удовлетворения. Это чрезвычайно просто. Например, имеются возражения по поводу моих первых просьб: нужно начинать с проведения канализации и проводки, чтобы работа была сделана как следует. Об этом я не подумала, но им придется посягнуть на королевство отца — бывшую комнату Марселлы, туалеты, кухню — и поэтому отказываюсь.

Итак, они работают по другому варианту, проведя вместо этого электричество в дальний конец дома — провода, трубы и так далее. То же самое с ванными комнатами, они полностью обновляются. Я твердо отказываюсь от мебели и картин, которые мне показывают. Говорить «нет» чудесно, когда с каждым отказом делаешь шаг вперед. Я даже на самом деле не знаю, насколько определенными являются мои идеи, не знаю, какая ткань мне нравится, не знаю, какую мебель или сочетания цветов предпочесть, но, с другой стороны, когда я вижу реальные проекты и материалы, сразу же различаю, что именно я не люблю.

Через три недели дом полностью отделан бригадой рабочих, трудившихся день и ночь. Это была не слишком большая работа. Только кухня представляла собой какую-то серьезную проблему: не знаю, какую глупость сказала отцу, но однажды утром я поднимаюсь в восемь часов, чтобы вытащить его на прогулку. Он на удивление послушно составляет мне компанию.

Утро мы провели в Багатель Разгардан, где устроили пикник. После ланча мы отправились на прогулку. Для реализации следующей части своего плана я приняла решение: схожу с ним в музей Виктора Гюго на площади Вогезов. Ему всегда нравился Виктор Гюго, особенно фантастическое направление его творчества: «Труженики моря», «Бюг Жаргаль» и так далее. Как только мы входим в музей, он начинает действовать. Он знает каждый рисунок и все издания различных книг. Его жесты и скорость, с которой он движется, напоминают мне моего отца десятилетней давности. Это метаморфоза. Но она заканчивается, лишь только мы выходим на улицу. Снова медленная, неуверенная, пугающая меня походка. Я тащу его в кино, так как возвращаться домой слишком рано. Мы идем на шестичасовой вечерний сеанс, а после фильма я заявляю, что хочу пить. Заходим в кафе на Елисейских полях, и я сразу направляюсь к телефону. С кухней все в порядке, и повар-экономка, нанятая неделю назад, как и супружеская пара (он дворецкий, а она горничная) на своих местах.

— Да, обед будет готов к девяти. Мадемуазель нечего беспокоиться.

Мне бы хотелось последовать ее совету, но мадемуазель все же беспокоится. Обратно я везу отца на такси. Когда мы приезжаем в Нейи, вместо того, чтобы войти в дом через вход для слуг, как он обычно делает, я останавливаюсь перед главным входом. Он мгновение колеблется, но следует за мной без всяких возражений, как делает это с самого утра. Я предчувствую его изумление — везде горит свет. Уже сам факт покраски входной двери существенно изменил внешний вид дома.

— Это Жюльенна, папа.

Я представляю наше сокровище, только что открывшую дверь и вежливо приветствовавшую отца: «Добрый вечер, мсье».

Поднял брови, но по-прежнему никаких комментариев. Жюльенна уходит. Отец делает движение, словно собирается последовать за ней на кухню, но я говорю ему:

— Нет, папа, пожалуйста!

И веду в его старый кабинет.

Я испытываю какое-то робкое беспокойство, входя туда, ведь мне было так весело здесь когда-то. Это уже не кабинет, но и не спальня — напротив, как мне кажется, идеальное помещение для состоятельного мизантропа. Я вставила новую дверь и избавилась от всякой мелочи, назначения которой никогда не понимала, перенеся ее в ванную комнату. Его дешевый диванчик заменен хорошей и очень большой кроватью, на которой разбросаны большие диванные подушки. Все подобрано в соответствующих тонах темно-бордового, каштанового и желтовато-коричневого цветов. Я оставила ему только одну из его старых картин, абстрактно напоминающую спокойную жизнь, непритязательную и, как мне кажется, успокаивающую. Не знаю, почему говорю «успокаивающую» — может быть, потому что я ищу некоторого утешения… Во всяком случае, я отобрала и несколько книг. Мне снова стало немного весело, потому что, по-моему, и у отца, и у меня одинаковые вкусы в литературе, что обычно выводило маму из себя. Отец всегда до безумия любил то, что он называл своими глупыми книгами. Но это было просто выражением привязанности, потому что он любит эти книги так, как любят пушистого домашнего любимца: начиная с «Саги о семье Фенуйяр» и кончая «Лакки Льюк», серией романов от Фредерика Сулье до Понсона дю Террайля. Но, насколько я знаю, у него должны быть и его любимые историки и биографы: Сен-Симон, дневник Эстуаля, Босуэлл… Мне кажется, я могла бы наизусть отбарабанить список книг, которые он взял бы с собой на необитаемый остров (а не подталкиваю ли я его к мысли об этом острове?). Также имеется хорошее собрание детективов на английском языке.

Эти детективные романы, на мой взгляд, своего рода тест: в то время, когда отец был наиболее занятым человеком и возвращался измученным из какой-либо деловой поездки, он за один вечер проглатывал увлекательный детектив. Мама, у которой обычно накапливалась целая масса проблем и вопросов по дому, ведению домашнего хозяйства, детским каникулам и так далее, выходила из себя из-за его тихой абсорбционной способности книжного червя.

Отец идет за мной следом. Входит в комнату и с интересом оглядывается, потом его глаза встречаются с моими, и он спрашивает:

— Что это? Что это, Нея?

— Твоя комната.

— Но — я был счастлив, когда…

— Извини, папа, я не показала тебе телевизор. Вот он. Взгляни.

Я привожу в действие скользящую панель, за которой на регулируемом штативе размещен телевизор, что позволяет поворачивать его под углом к кровати и лицом к креслу, стоящему рядом с большим окном в нише комнаты, выходящим на улицу, на каштановые деревья…

— Тебе не нравится?

Отец снова смотрит на меня. Он придвигается ближе и необычно пристально вглядывается в меня. Это совсем не похоже на его прежний взгляд: какое-то новое выражение. В нем вся печаль, которую я чувствовала в нем со времени моего приезда, однако с ясным сознанием и глубиной его прежней манеры поведения.

— Почему ты сжимаешь мне руку, Нея?

— Я оставила в комнате Марселлы все как есть, папа, с телевизором, большим коричневым креслом и твоей кроватью. Единственное, что ты в случае своего возвращения туда обнаружишь, — я тщательно убрала всю комнату, потому что она отдавала затхлостью. Все, как и было… Только для тебя…

Отец ходит взад и вперед по комнате, снимает с полки одну, нет, две книги. Он обнаруживает книгу, о которой часто рассказывал мне с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать или что-то около этого: «Новая наука» Вико, неаполитанского священника восемнадцатого века, в переводе Мишле.

— Антикартезианская[10], смотри, — говорит он мне. — Человек своего времени, однако больше, чем просто человек — человек истины, выступающий против глупого монотеизма[11], ограниченного рационализма твоего Декарта…

— Он не мой Декарт, папа…

— Вико — отец человека науки… Вот почему он назвал это «Новой наукой»… «Новая наука», — с запинкой произносит отец. — Я не знал, что у меня еще сохранилось это издание… Перевод Мишле сделан не очень хорошо, я всегда говорю себе, что однажды я сделаю свой… Было бы так чудесно сделать настоящий перевод «Scienza Nuova»…

Медленно он ставит книгу на место на полку. Несмотря на сквозящее разочарование в его речи, я чувствую, что он полон любопытства, изумленного любопытства, как будто удивляется, что еще жив, еще способен думать. Он подходит к креслу у окна, садится в него и просит:

— Включи телевизор, будь так любезна!

Я поворачиваю телевизор так, чтобы он мог его видеть.

— Совсем неплохо, должен сказать. Как раз правильный угол… Не можешь ли ты выключить теперь…

Он снова встает и открывает дверь, ведущую в ванную.

Она такая же большая, как и его комната, с толстым шерстяным ковром на полу, креслом-качалкой и стеллажом из плексигласа, где лежат несколько журналов. Он направляется прямо к кранам и оценивает их критическим взглядом.

— По наследству! — объявляет с улыбкой.

Это первая его широкая ироничная улыбка, которую я увидела за долгое время.

— Бронза, а? Я бы не простил тебе, если бы ты поставила всякую дрянь. Но мы понимаем в кранах, правда? Вот что обеспечило нам наше состояние…

Он возвращается в свою комнату.

— Но ты не должна была, Нея… Какой смысл? Зачем вытаскивать меня из…

— Вытаскивать, из чего?

— Из моей старой берлоги в Малямпья.

Это он не сказал бы еще несколько дней назад. «Старая берлога в Малямпья» была фразой, произносимой отшельником Пуатье, неудачником, беднягой, чью историю поведал, если не ошибаюсь, Андре Жид в сборнике рассказов, до Второй мировой войны… Это другая книга, которую отец достал мне почитать и которая оказалась поводом для ссоры с матерью, считавшей ее отвратительной… «Старая берлога в Малямпья» — пристанище в ужасе, чтобы защитить себя от ужаса…

— А почему, черт подери, я должна оставлять тебя в твоей старой берлоге в Малямпья, отец?

— Я не знаю… Было не так уж плохо, ты знаешь.

— Я верю тебе, но мне казалось, что это невыносимо.

— Ты знаешь, Нея, человек всегда — ладно, во всяком случае, часто — нетерпим к другим…

У меня такое чувство, что все это намек на то, что я сделала, на что-то, разрушенное мной в нем самом. Но я не уверена. Он выглядит таким спокойным, когда говорит это, и смотрит на меня с неподдельной нежностью. Кроме того, налицо ощущение веселья, искра оживления, возможно, первый лучик настоящей надежды в его глазах.

— Вероятно, ты хочешь, чтобы я поселился здесь?

— Конечно.

— Ты видела, в какого странного парня я превратился?

И он подталкивает меня в ванную, к трельяжному зеркалу, которое я разместила над мраморной раковиной. Стоя бок о бок, отмечаю, что мы совершенно одинакового роста. Это правда, он выглядит странно. На нем, том, кто раньше был постоянным клиентом «Савий Руа», теперь какие-то испачканные старые фланелевые брюки, темно-красный пуловер (интересно, где он нашел все это?) и неподходящий по цвету зеленый галстук с такой же грязной рубашкой в полоску. Как обычно, он не бреется в течение трех-четырех дней. Нельзя сказать, что у него выросла большая борода, но неравномерная щетина, все еще черная, с белыми незаросшими пятнами, придает ему неопрятный вид опухшего постаревшего человека.

Поскольку я стою рядом, я действительно выгляжу молодо, и, зная, что в сравнении кажусь еще более юной, я все-таки с удивлением отмечаю, что пошла в него. У нас есть что-то общее, я не уверена что — форма головы, щеки, возможно, кончик носа. Я смотрю и смотрю… и говорю ему в шутку:

— Ты знаешь, что похож на меня, отец?

— В такой же степени, как хамелеон. Будучи принятым за тебя, я могу защитить себя от нападения извне, — говорит он с новой иронией, которая мне нравится.

— Действительно похож. Я пристально изучала тебя, у тебя такие же жесты и вкусы. Взгляни на эти детективные романы, которые я положила вон там для тебя, и скажи прямо сейчас, какой из них тебе хотелось бы почитать сегодня вечером. Ну же, скажи мне сейчас, пожалуйста.

Он выбирает один.

— Давай посмотрим… Да, тот самый, который мне бы хотелось взять самой и почитать сегодня вечером… Ты видишь, мы похожи.

— Это естественно, — говорит он, в его глазах мелькает вновь обретенный юмор, — ты настоящая мать для меня, а?

— Если я твоя мать, тогда для тебя наступило время принять ванну.

Беру его за руку и тяну.

— Пожалуйста, раздевайся.

Наклоняюсь над ванной и открываю краны. Добавляю масло для ванны: я не забыла его вкус, «Verbena Floris». Сколько раз я слышала, как он рассказывал о поездках в Лондон, из которых, конечно же, забывал захватить «Verbena»… Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, начал ли он раздеваться. Да, он снял свой темно-красный пуловер и развязал галстук…

Я выхожу. Боже мой, забыла… Поднимаюсь на второй этаж, в старую ванную комнату, которую приготовила для себя, чтобы найти бритвенный прибор, эти знаменитые лезвия в золотом обрамлении, которыми я так восхищалась, будучи маленькой.

Я сбегаю вниз, открываю дверь в ванную и бросаю прибор ему в лицо. Он лежит в воде, которую масло для ванны слегка окрасило в янтарный цвет, в этом запахе вербены, всегда ассоциирующимся у меня с ним.

— Так чудесно, — не могу я удержаться от комментария.

— Ты всегда поступала как вербена, ты маленькая плутовка, — смеется он.

Это замечательный смех, более удивительный, чем запах вербены, он так напоминает смех моего детства.

И вдруг, наверное, потому что я услышала его такой знакомый по тем дням смех, звучащий в моих ушах как бесшабашный смех молодого мужчины, я вижу его. То есть вижу его тело — более молодое, чем лицо. Чудовище — он не бреется, чтобы заставить себя выглядеть старше, чувствовать больше отвращения к самому себе — но все-таки его тело выглядит так чудесно! Оно создает впечатление слабости, которое я связываю со старением, но по-прежнему все такое же мускулистое. Гладкий живот — ни единой складки; несколько морщинок на шее, и кожа, прозрачная по причине возраста, имеет структуру морских цветов. Все оставляет свой отпечаток на этой слишком тонкой коже. Этот красивый мужчина — мой отец. А он говорит, что я его мать. Да, это правда, я только что родила его.

— Знаешь, папа, ты красивый.

— Отвратительный, да, я даже не побрился.

— Ты делаешь это нарочно. Ты не брился, поэтому выглядишь отталкивающим, признайся в этом…

— Нечего признаваться… Я должен побриться, уходи.

Я как можно быстрее иду в свою комнату. Тремя движениями резко сбрасываю с себя одежду и надеваю длинное платье с короткими рукавами, предназначенное для приема гостей, из шерсти и ламе[12], которое делает мою фигуру потрясающей.

Директриса выбрала его для меня.

Я снова тороплюсь на кухню. Пахнет восхитительно, форель по-ирландски отменна, и повар открывает дверцу печи, чтобы показать мне жаркое из баранины.

— Зажарено как раз в меру, мадемуазель. Такие нежные кусочки мяса на косточке.

Стучусь в комнату отца, и он открывает дверь.

— Телепатия, — говорит он, указывая на мое закрытое платье и свой светло-голубой свитер с короткими рукавами. — Идем.

Он одергивает свою домашнюю куртку, которую я повесила в платяной шкаф вместе с костюмами. Она сидит на нем так же хорошо, как и раньше. У него по-прежнему хорошая фигура, и теперь, когда он выбрит, я замечаю, что волосы куда более белые, чем я думала. Из-за этой грязноватой серости на щеках и подбородке его волосы, как мне казалось, только обрели тусклый бесцветный оттенок.

Хотя он, разумеется, и не был у парикмахера месяца три или больше, его вьющиеся волосы имеют здоровый пышный вид, и от этого лицо выглядит неправдоподобно молодым.

— Ты не просто красивый, папа, ты потрясающий, — говорю я и беру его под руку. — Я покажу тебе меню, и ты сможешь отгадать, какие вина я поставила на стол.

Это тоже игра, одна из тех, которые он называет образовательными.

— Давай посмотрим… Шампань Поль Роже 1967 года, Кло Вужо 1929-го — я не могу ставить это себе в заслугу, я знаю, что кое-что осталось в подвале, — и Шато-Икем, 1921-й…

— Нет, ты ошибаешься. Это действительно Шато-Икем, но 1912-й. Ты оставил одну-единственную бутылку, и мне думается, это самая ценная в твоем подвале. Но, я считаю, сегодня или никогда…

Он ест и пьет, а я наблюдаю за ним. Я не голодна. Я съедаю всего несколько кусочков. Хорошо, что он здесь, так чудесно, что он красивый, так чудесно, что он любит меня… Он любит меня?

— Папа?

— Да, Нея… конечно, я люблю тебя.

Несмотря на удивительные вещицы, украшающие гостиную, я не хочу оставаться здесь. Я хочу вернуться обратно в комнату отца вместе с ним.

— Располагайся поудобнее. Пойду переоденусь и вернусь.

Я надеваю ночную рубашку, халат, тапочки и возвращаюсь.

Он тоже в халате, лежит на своей кровати, утопая в подушках, с сигаретой во рту. Он не выкурил ни одной после моего возвращения, и я едва ли это заметила. Однако, не подумав над этим, уже заканчивая работу по приведению в порядок его комнаты, я сунула нераспечатанную пачку «Кэмела» в ящик его стола.

Мы разговариваем. Обо всем. О маме. Обо мне. Беседуем обо мне, не делая этого — то есть не упоминая конкретно Мориса или изнасилование. Мы в основном говорим обо мне, а позже о моем отношении к отцу и о том, как он увидел меня. Странная сцена.

Он казнит себя, что не показывал своей любви ко мне. Тут он не прав, я очень хорошо знала, что он меня любил. Я знала все слишком хорошо, потому это никогда не интересовало меня. Мне были нужны мужчины, а я не смотрела на него как на мужчину.

Все-таки, мне думается, я не интересовалась этим, так как не могла принять его отношения к матери. Я не могла смириться с тем, что он всегда ей покорялся.

— Твоя мама была хорошей женщиной. Я любил ее, конечно, однако у нас было немного общего, скорее, очень мало. Мне нравилась ее хозяйственная расторопность, ее склонность к порядку, ее проворство, аккуратность и ее преданность тоже. Я любил ее очень сильно, но мы даже не разделяли нашей привязанности к тебе или Сюзанне, поскольку не видели вас в одном и том же свете. Например, я знаю, ты была сильной и смелой и ждала от нас всего, всех ответов. Я знаю, твои требования были безграничны. Твоя мама могла видеть только то, что не выходило за рамки твоих успехов в школе. Она была довольна, она считала, что у тебя все прекрасно. Вот почему она была куда больше разочарована в тебе, чем я… Я имею в виду до твоей отправки в Лаклэрьер.

Это меня совсем не удивляет…

Теперь мой черед говорить, рассказать ему, как я обычно думала о нем, насколько крепко любила и прежде всего объяснить ему, что я за человек.

— Ты видишь, я снова твоя дочь, — говорю я ему. — И была ею со времени этого обеда, с сегодняшнего вечера… Потому что, начиная с настоящего момента, я никогда больше не скрою ничего от тебя. Нельзя оставаться раздвоенным, отдавая только половину себя другим. Вероятно, мы всегда носим маски, надетые на различные лица разных людей… Выходит, не так, как в действительности. Люди или разрезают себя на маленькие кусочки и подкармливают вас «вкусненьким», или отрезают себе головы, или вспарывают себя… Ты понимаешь, папа, я могу любить тебя только целиком, всей собой… Или тогда я должна отделить себя полностью от всех, как это сделал ты. Но почему ты ударился в самоанализ?

— Потому что у меня ничего не оставалось, Нея. Твоя сестра уехала. Я знаю, она не хочет иметь ничего ни с тобой, ни со мной, ни с семьей. Что касается тебя, ты уехала в эту психушку. У меня было такое чувство, что мы избавлялись от тебя, как если бы закрывали что-то, чего надо было стыдиться: это было нечто вроде ампутации, и ты тоже отказалась от нас, как и твоя сестра. По крайней мере, я был абсолютно счастлив, живя как хобо[13]. У меня оставалось кое-что, чем можно было занять себя. Это моя берлога и викторины удерживали меня. Я отрезал себя от всех других возможностей и вариантов…

— Но ты не мог… Я не знаю… Я имею в виду, не мог ты увлечься женщиной или…

— Я всегда любил женщин, как тебе известно. У меня было много их, но сейчас я не могу даже подумать о женщине… Возможно, из-за возраста, настоящей старости, когда не хочется ничего и не нужна женщина наугад, а хочется только одной, избранной женщины, но мне ничего не стоило сделать выбор…

— Но ты не должен выбирать меня, папа. Я твоя…

— Да, у меня есть ты, Нея, но ты…

— Не говори, что я не женщина! Я женщина, и этого достаточно. Я говорила тебе раньше, что я женщина… Когда я увидела тебя недавно в ванне и обратила внимание, какой ты красивый, я знала в глубине души, что я женщина.

Я подхожу к отцу и сажусь рядом с ним. Кладу голову ему на плечо, а он погружает свои пальцы мне в волосы, гладит по щеке и целует меня. Я прячу голову под его подбородком и в свою очередь тоже запускаю руку в его волосы и глажу по чудесной гладкой щеке.

— Эти бритвы в твоем наборе слишком большие, не правда ли, отец? Твое чудесное гладкое лицо выглядит именно так, как, по-моему, и должно выглядеть лицо мужчины. Все вы, мужчины, можете быть привлекательными, если захотите. Мы, женщины, ласковые и нежные, потому что мы вынуждены такими быть. Но чем более мужественны вы, тем должны быть ласковее мы, и сейчас, отец, ты самый мужественный мужчина, какого я когда-либо знала или видела.

Я смотрю на него, думаю о том, какой же он сейчас красивый. Моя рука проскальзывает под халат ему на грудь. Я чувствую, как бьется его сердце.

— Ты знаешь, я люблю тебя, не так ли?

— Да, Нея, — говорит он. — Я знаю.

— Но ты знаешь теперь как?

— Я не уверен, — произносит он.

Мой рот возле его лица, обе мои руки на его лице. Я смотрю ему прямо в глаза. Глажу его веки, его белые брови. Моя рука опускается вниз на шею и замирает у него на плече. Я распахиваю его халат. Он не двигается и смотрит на меня пристально, встретившись с моим взглядом.

— Мне кажется, я знаю, как ты меня любишь, Нея. Но не та ли это любовь, которая уже все разрушила?

— Наоборот, разве не отказ разрушил все?

Он опускает глаза. Он очень хорошо понимает: его тело принимает то, что я осмеливаюсь предложить ему. Я должна примирить его с самим собой. Я должна помочь ему примириться с его прошлым, с его воспоминаниями, мыслями о нем самом и обо мне, с тем, что мы сейчас вместе. Поэтому я говорю ему громко и отчетливо:

— Ты знаешь, папа, кровосмешение — это как раз то, чего человек хочет, равно как и всего прочего.

Он не отвечает мне, но и не отсылает прочь. Я прижимаюсь к нему и продолжаю:

— Не говори мне о табу или непорочности, не говори мне о том, что я сама уничтожила. Что я говорю тебе, так это то, что ни о чем не жалею. Я не жалею ни о чем, что было мной разрушено в моей жизни. Даже Морис был только источником любви и правды в моей жизни, и я надеюсь и верю, что значила то же и для него. Все, что случалось со мной в жизни, как ты видишь, происходило потому, что я всегда делала то, чего желала. Я хочу любить тебя и хочу быть любимой тобой. Хочу, чтобы мы любили друг друга подобно солнечному свету, любили при ярком свете дня. Я хочу слиться с тобой и обнять тебя и хочу, чтобы ты обнял меня. Я хочу полностью узнать тебя. Что еще я могу дать тебе? Радость и экстаз, язык счастья. Если ты соединишься со мной и возьмешь меня, ты получишь все, что слово «мужчина» значит для меня, ты поверишь в то, что мы ничего не теряем, не причиняем боль, не уничтожаем друг друга? Нет, мы снова объединимся, мы опять будем вместе, связанные, объединенные. Вместе…

Я крепко прижимаю его к себе, развязываю пояс халата. Прошу его встать, и он поднимается. Я тоже встаю. Сбрасываю халат с его плеч на пол. Снимаю ночную рубашку и говорю:

— Ты видишь и смотришь, я тоже вижу и смотрю. Сейчас давай спокойно и мягко ляжем в твою постель, если ты этого хочешь.

Мы вместе ложимся в постель, и я прижимаюсь к нему, вжимаюсь сильнее. Очень медленно и осторожно мы ищем, мы погружаемся. Все, что я даю этому мужчине, что отдаю детству и невинности — это счастье и свободу, и это же получаю от него. Снова мы единосущны. Наконец мы одно тело, рожденное одной и той же плотью.

Глава 10

СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ МАЛЬТЫ

Состояние совершенства — это когда смена порядка и беспорядка является функциональной, гибкой, изобретательной, созидательной.

Эдгар Мори. «Утерянный образец.

Человеческая природа»

Слабые выбирают сильных. Дети могут однажды выбрать себе родителей. Женщины всегда выбирают себе мужчин. Сильные существуют или навязывают себя, они подавляют. Однако порабощение можно присвоить, принять или, еще лучше, использовать.

Само применение родителями власти освобождает детей. Женщина выбирает, ибо знает, что является предметом обмена, торговли или покорения. Что касается одного табу из многих, которые постоянно можно найти во всех цивилизациях, во всех веках, то оно фактически касается не кровосмешения, а свободы выбора, настоящей автономии людей… Приятное, успокаивающее кровосмешение распространяется и продлевает поиск удовольствия одиночкой. Ужасные муки рождения изгоняются только с первым поцелуем матери. Ротик открыт снова — после всасывания молока, — чтобы пить слюну матери. И сперма брата или отца, в свою очередь излитая в лоно или в рот молодой женщины — сестры, раздающей жизнь и поцелуи, — растекается восхитительными волнами, начало и устье реки, жидкая цепочка существования вечности. Как еще могло человеческое общество рассматривать эту магическую связь, которая суммирует и погружает жизнь сначала в общение, затем в смерть, как не с чувством очарования и страха?

Отец явно предпочитал, чтобы все между нами оставалось само собой разумеющимся. Зачем подтверждать поступок, предназначенный для сохранения в тайне?

Ради него, во-первых, и прежде всего — для себя. Мне нравится, когда слова выражают действие.

Морис все же пошел дальше, потому что при помощи слов, путем признания своей вины он трансформировал силу в любовь, мою ложь в правду. И прежде всего благодаря ему я заставила отца не только смотреть на меня, но и слушать, когда мы получаем удовольствие, которое лишает нас силы и уничтожает наши предубеждения.

— Теперь ты чувствуешь себя по-другому, когда у тебя есть я? Теперь, когда из своей дочери ты неожиданно сделал жену? Тебе хуже, ты чувствуешь себя более безнравственным человеком или преступником? Похоже на это. Продолжай! Тебе только нужно справиться в паре десятков книг, в любом количестве законов, чтобы прийти к такому ценному заключению…

Ты поверишь этому. У меня такое чувство, что, если я только тебе позволю, ты будешь думать таким образом. Я никогда не найду тебя вновь укрывшимся в комнате прислуги, но ты будешь висеть на волоске, осмелюсь сказать…

Не знаю, почему я так резка. Да, знаю, что я боюсь, боюсь потерять тех, кто показал мне, что такое любовь, Мориса и Директрису, и боюсь быть кем-либо покинутой.

И сейчас, если бы мне пришлось потерять отца, было бы еще хуже, как при смертельном рецидиве болезни, в исцеление которой веришь.

— Почему ты играешь в эти игры, Нея? — спрашивает отец. — Нет, действительно, я не считаю, что изменился. Но фактом остается то, что я нарушил основной закон. Я не могу и не буду отрицать этого, особенно перед тобой…

— Ладно, ты не прав, ты не единственный, кто нарушил закон. Я нарушила, я одна… С моей точки зрения, я никогда не совершала более добровольного и вместе с тем преднамеренного поступка. Даже еще до того, как войти в этот дом и встретиться с тобой лицом к лицу, я обещала себе, что если ты не откажешься от меня, то возьму тебя в постель. Это было навязчивой идеей. Для этого была причина, и этой причиной был и остается Морис. Морис, которого я отправила в тюрьму по фальшивому обвинению.

Отец садится и хватает меня за плечи.

— Значит, твоя мать была права. Внутри у тебя темнота, что-то жуткое…

— Нет, папа, я так не считаю: тем скрытым царством жестокости, в котором я барахталась, был ад, созданный вами обоими. Вы оба были подстрекателями моих преступлений. Морис, подобно тебе, думал, что он, взрослый мужчина, нарушил закон, переспав с юной девушкой. Может быть, так оно и есть. Но этот закон не существовал для меня. Напротив, он существовал, когда Морис покинул меня в беде, как брошенного ребенка, сироту, хотя и сделал меня своей женой, изнасиловав. Я хотела наказать его за такое дезертирство. Очевидно, я была не права. Так называемый нормальный ребенок, конечно, не будет вести себя подобным образом. И несомненно то, что такой дерзкий поступок был тяжелым ударом, который, однако, помог Морису возвыситься.

— Значит, это ради Мориса ты решила таким образом — спокойно, холодно — обольстить своего отца?

— Да… или скорее нет, ты должен понять меня. У меня никогда не было большей радости, чем та, которую я испытала после приезда в Париж, возвращая тебя тебе… и мне.

В первый вечер, когда я увидела тебя таким красивым в ванне, так мало изменившимся со временем — какую радость я испытала, восхищаясь твоим изумительным пенисом, органом, из которого я когда-то выпрыгнула! Какая тайна и волшебство! Отец, больше не существует вопроса о Морисе: я хотела того, чего желала, то есть тебя. Но если я вынуждаю тебя судить меня (которую ты можешь считать чудовищем) и себя (который, как ты знаешь, не такой), я попробую доказать тебе нашу невиновность.

Ни ты, ни Морис, ни я не виновны ни в чем. Ни жизнь, ни судьба, ни люди. Совсем просто, вины нет, только любовь.

Маленькая девочка решила отомстить, девочка-лгунья, девочка, которая познакомилась с жестокостью ужасных размеров и допустила дьявольский, балансирующий на грани садомазохизма акт любви — да, эта девочка была виновна. Но, повторяю, это ты и твоя мораль довели ее до такого.

Что бы ты сделал, если бы я сказала правду? Я лишилась невинности с женихом своей сестры. «Я люблю его, я хочу принадлежать ему, любить только его, а если он хочет, то и мою сестру тоже, отдайте меня ему в качестве второй жены…» Что бы ты сказал тогда? Что бы сделал? Ты тут же отправил бы меня в Лаклэрьер… Ладно, правда, что я никогда не обвинила бы Мориса несправедливо. Но именно ты и люди, подобные тебе, в придачу к собственному соучастию Мориса отправили его в тюрьму. Я все-таки была лишь подмастерьем, я едва ли знала правила вашей игры… Сегодня, ложась с тобой в постель, при помощи такой политики, как любовь, я хотела наполнить тебя любовью и, занимаясь любовью с тобой, рассказать тебе всю подноготную того, что случилось между Морисом и мной.

— Но почему, Нея? Было ли действительно необходимо так далеко заходить со мной?

Я не хочу отвечать сразу; снова подвигаюсь ближе к отцу, кладу голову ему на плечо. Снова я обнимаю руками его тело, прижимаю свое тело к его и шепчу:

— Я люблю тебя, отец, я люблю тебя, потому что ты мой отец, потому что я никогда не переставала восхищаться своим отцом или убаюкивать его медленной колыбельной песней, которая делала меня больной благодаря любви и муке в ней. Папа, я люблю тебя, я не вызывала мораль на дуэль. Честно говоря, я менее всего могла бы беспокоиться о морали. Морис и я, мы нашли наш путь, и это главное. О чем я прошу тебя сейчас, это помочь мне вызволить его из тюрьмы. Ты даже можешь считать это своей основной обязанностью. Если ты предпочитаешь нацепить на меня ярлык растленной дочери-лгуньи — ну что ж, ты должен действовать с тем, чтобы изгнать эту ложь и грязь. Но если я та дочь, которую ты любишь, а теперь и твоя жена, ты должен служить нашей общей любви.

— Хорошо, я готов помочь твоей любви, поскольку ты хочешь, чтобы я…

— Нашей любви.

— Нашей любви… но как?

— Как мы собираемся освободить Мориса? Просто. Ты поедешь и найдешь прокурора суда Бюлля и расскажешь свою историю как отец. Я привезла с собой дневник, который вела в Лаклэрьер в первый год моего пребывания там. В нем все изложено. Закон любит письменные признания. Я рассчитываю, что ты сможешь освободить Мориса.

На следующий день отец отправляется во Фрибур, захватив с собой «мое признание».

Мальта такая же плоская, как ладонь руки. Кусочек африканской пустыни, усеянный римскими развалинами, лачугами, домами в греческом стиле, банками, роскошными магазинчиками, открытыми рынками, причалами и складами, все в непередаваемом хаосе. Местная нищета, приведенная в более-менее приличный вид британоманией — скорее для укрепления дисциплины, чем для порядка. Это любопытный тигель из языков и национальностей, но нам он подходит.

Директрисе нравится это место. Мы едем, освещенные солнцем, на маленьких чистокровных арабских лошадках. Что и обусловило, конечно, данное нам прозвище «странствующие рыцари Мальты». Валетта, столица, окружена стенами, и единственный холмик этого tabula rasa[14] несет в себе все очарование, теплоту и уныние средневекового городка в Средиземном море. Мы бродим по нему день или два, оглядываясь, выжидая, думая.

В конце первой недели нашего пребывания я получаю длинное письмо от отца. Ему удалось добиться приема у окружного прокурора. По словам нанятого им адвоката, у нас есть только две возможности: повторное слушание дела со всеми неприятностями и неопределенностью, которые могут возникнуть, не говоря уже об ожидании и задержках; и судебные процедуры по досрочному освобождению, за которым последует высылка. Уголовная суть дела по-прежнему остается, но последующие меры будут осуществлены намного быстрее.

Морис согласился встретиться с отцом. Я не знаю, что они сказали друг другу. Отец в конце письма просто отмечает, что Морис сильно изменился. «Похудел и стал еще красивее, — пишет отец, — в лице появилось выражение какого-то самонаблюдения, которое я замечал за своим товарищем по плену, когда был в немецком лагере в начале войны».

Отец заканчивает письмо в своей обычной манере: «Нежные поцелуи, маленькая Нея, от твоего любящего отца».

Я неожиданно паникую, задавая себе вопрос, а не хочет ли он забыть о нашей встрече в Париже, поскольку совсем не упоминает о ней. Может, он хочет отказаться, как поступил Морис, от того, что между нами было, и укрыться под маской возраста и порядка, отсылая меня назад в детство к моим собственным фантазиям.

Я разговариваю об этом с Директрисой, которая не знает, что мне ответить. Почему вдруг ее поцелуи заставляют меня ощутить холод? Почему ожидание Мориса вдруг сразу кажется нереальным, почти не имеющим значения?

Я мчусь на почту и отсылаю отцу телеграмму: «Позвони мне сегодня вечером в „Золотой лев“. Я люблю тебя. Нея».

Я весь день отказывалась разговаривать с Директрисой. Устав от моего дурного настроения, она решила прогуляться одна и отправилась осмотреть храм Хал-Таршин. Скатертью туда дорожка! В семь часов вечера звонит телефон. Это отец.

— Что случилось, Нея, почему телеграмма?

— Потому что ты ничего не пишешь в письме.

— Что ты имеешь в виду? Я сообщил тебе все, что знаю о Морисе…

— О Морисе — да, но что касается нас…

— Это потому, что нечего сказать о нас, Нея…

— Что ты имеешь в виду под этим «нечего»! Это не было «нечего» с тобой…

— Конечно, нет, Нея, это означало все. Но ты права, когда я ничего не говорю: я подразумеваю, что нет необходимости больше что-либо добавлять или говорить. Сейчас все абсолютно ясно. Единственное, что не изменилось, если ты так хочешь, это жертвоприношение… Мой долг жертвоприношения. Скажи мне, это неправда о всякой любви? Если я храню молчание, Нея, то только потому, чтобы оставить тебя свободной.

— А что, если я не хочу этой свободы?

— Вспомни, что ты говорила мне о Морисе… Ты объяснила мне довольно подробно, что он может предпочесть остаться в тюрьме, нежели воссоединиться с тобой, даже несмотря на то, что любит тебя. Не всегда все бывает просто… Будь уверена, Морис хочет выйти из тюрьмы, и моя жертва не распространяется на мои действия без тебя — не так долго, пока ты захочешь видеть меня возле себя…

— Это правда, папа?

— Разумеется. Кто я такой, чтобы отказываться от счастья? Альтернатива счастью остается единственной настоящей альтернативой — нет другого выбора, кроме смерти…

— Почему ты говоришь мне о смерти, отец?

— Так, без особой причины. Просто смерть приходит в свое время, и ты тоже должна подготовиться — для себя самой, и меня, и Директрисы, и Мориса…

— Но я не хочу, чтобы ты умирал…

— Не забывай, что каждая смерть — наследие, а следовательно, обогащение, новое рождение. Я люблю тебя, моя дорогая.

— Когда ты снова вернешься в Париж?

— Не знаю. По словам адвоката, мэтра Доме, это может занять один, два или даже три месяца.

— Что я буду делать все это время? Неужели ты думаешь, что я могу просто апатично ждать?

— Ты единственная, кто знает, что можно и что ты должна сделать.

— Но когда мы снова увидимся, папа?

— Как только Морис будет на свободе… Я надеюсь, мы все снова будем вместе…

Все вместе. Это, очевидно, ключ ко всему. Все вместе, но как?

Сдержанность отца; финансовое пуританство Директрисы, отказывающейся от моей поддержки; гуманистические сомнения Мориса, который больше не хочет сводить любовь к простому эпизоду и, однако, делает это; моя собственная сумасшедшая амбиция всегда примирять, везде воссоединять и объединять людей — все эти моменты в итоге разрешаются в одном проекте. Директриса хочет найти работу и зарабатывать себе на жизнь — правильно, она сохранит свое звание, станет, в буквальном и переносном смысле слова, директрисой такого плана. Пока что я не чувствовала потребности сказать ей об этом, приступив, однако, к поискам самостоятельно.

Сначала я встретилась с довольно странным человеком — директором по туризму, кажется, — и рассказала ему о плане создания заведения по типу клуба отдыха. Но мне нужен остров, уединение… Он выслушивает меня, мягко указывая мне на мою молодость и важность наличия необходимого капитала. Когда речь заходит о моем возрасте, я просто подсмеиваюсь с юношеским озорством, отвечая, что возраст соответствует банковскому счету, что является ответом и на второй вопрос.

— Но вы представляете себе, что мы говорим, возможно, о миллионах долларов?

— Вот если бы вы сказали «сотен миллионов», сэр, вы, возможно, преуспели бы, вызвав у меня некоторое смущение…

Я оставляю его поразмышлять над этим ответом, потому что, в конце концов, мои дела ему безразличны, но достаточно интригуют его, чтобы он направил меня к своему старому другу господину Мишелю Массеру, ливанскому банкиру, который уже несколько лет, как обосновался на Мальте.

Мишель Массеру маронит[15]. Он выслушивает мои соображения по поводу проекта и неожиданно приступает к обсуждению неизбежного вопроса о деньгах:

— Сколько вы имеете в своем распоряжении?

— Не означает ли это работу шиворот-навыворот? — спрашиваю я его. — Не хотите ли узнать суть моего проекта?

— Очень хорошо, я слушаю.

— Итак, я хочу разместить этот лагерь на острове Филфла…

— Но это пустынная скала! Нет смысла. Есть Гомо, Гадсо — множество восхитительных мест вдоль побережья. Почему Филфла?

— Потому что остров пустынен и необитаем, а кроме того, там пока нет якорной стоянки.

— Вы представляете себе, что расходы на перевозку и строительство возрастут в пять или десять раз?

— Наши предварительные планы будут строиться на довольно скромном уровне.

— Но я даже не уверен, есть ли там вода.

— Хорошо, мы должны будем это выяснить… Вы будете действовать от моего имени?

— Именно эта Филфла… Я не вижу…

— Конечно, вам нужен будет аванс, определенная сумма денег на проведение предварительных исследований. Сколько бы вы хотели получить?

— Давайте посмотрим: прокат лодок, эксперты по гидравлике, инженеры, конструкторы и дизайнеры, правовые вопросы, топографическая служба… Я не уверен, но, возможно, десять тысяч долларов.

— Завтра вы будете иметь оборотный капитал в двадцать тысяч долларов. Я хочу получить отчет по ситуации с водой к следующей неделе.

— К следующей неделе! Вы это серьезно, мадемуазель?

— Вы не подумали о том, что получили двадцать тысяч вместо запрашиваемых десяти?

Я встаю с кресла и направляюсь к двери. Ливанский предприниматель бросается вперед, чтобы открыть мне дверь. Однако сначала останавливает меня, чтобы спросить:

— Извините мою невоспитанность, но… сколько вам лет, мадемуазель?

— Почти девятнадцать, — сообщаю я ему.

— Хорошо, все великие создатели империи были молоды, — говорит он, улыбаясь.

— И умирали молодыми, — отвечаю я.

Уже на ступеньках мною овладевает мысль о смерти. Обычно она не имеет особого значения, ведь я всегда думаю о смерти, когда счастлива.

Глава 11

ГЕПТАНДРИЯ

Чаша, обозначающая сначала Всемогущего Бога… Ее основное назначение было бы трудно определить, если бы она не сохранила состоящих из семи частей трубок, символа семи планет, семи нот в музыке, семи цветов и всеобщей семеричной гармонии.

Ж.М. Рагон. «Об оккультном масонстве и магической инициации»

Мы должны были в поисках воды пробурить скважины на глубину более двух тысяч футов. Но, по словам инженера-гидравлика, мы достигли уровня вод водоотливного горизонта, простирающихся до главного острова. Он утверждал, что воды достаточно для снабжения целого города. Мой ливанец, которого я сейчас называю Мишелем, оказался даже более типичным ливанцем, более деловым, более располагающим, более хитрым и несговорчивым, чем большинство хитрых мальтийцев.

Я взяла за правило оплачивать его труды в несколько большем размере, чем он запрашивал, хотя и не доверяя ему полностью проведение даже незначительной сделки. Директриса его контролирует.

Мы основали компанию с условным мальтийским президентом для выполнения всех юридических требований и смогли купить пятьсот акров каменистой земли на юге Филфлы. Директриса нашла название нашей собственности: Неанда.

Первое за три месяца письмо от Мориса наконец-то извещает меня:

«По утверждению адвокатов твоего и моего отца, я могу получить свободу во время следующего заседания Специальной комиссии в марте. Ее решения вступают в силу через тридцать дней.

Возможно, мы увидимся снова в апреле. Твой отец сказал мне, что ты беспокоилась, будто я могу предпочесть тебе тюремное заключение. Если ты прочитала такое в моих письмах, то лишь потому, что я не знал, как выразить тебе свою любовь достаточно ясно!

Твой отец сказал, что нашел меня почти неузнаваемым. Он тоже сильно изменился. Мне кажется, это ты изменила нас всех. Ты или, скорее, та твоя сила, которую никто из нас своевременно не понял и которой, боюсь, ты не совсем покоряешься.

Твой отец рассказал мне о твоих угрызениях совести, связанных со мной. Я их понимаю — хотя, с другой стороны, чувствую, что многим обязан тебе. Ты помогла мне измениться: ты хотела всего или ничего, единства со всеми источниками жизни и судьбы. Ты едва ли была женщиной, но уже жаждала стать ею в полной мере. Ты не знала значения слова „любовь“ и тем не менее хотела ее, ты не могла согласиться на меньшее. Ты искала самого совершенного союза с другим и приумножала его другим для удовлетворения своих потребностей, считая, что каждое единение состоит из многих частей, что ни одна связь не бывает постоянной.

Почему еще твое нетерпение заставило тебя любить меня и твою сестру; почему ты живешь с Директрисой; почему ты так изменила своего отца, что он возвращается к тебе как в утробу матери? Ты хотела снести ограду вокруг наших тайных садов, которые в действительности являются тюремными дворами.

Благодаря обретенной проницательности, имеющемуся у меня опыту я смог здесь довольно хорошо устроиться. Я понимаю, все общества репрессивны. Насколько это касается меня, только одно оружие может разрушить или сбросить их — плотская любовь, та любовь, что так близка к испражнению и смерти, любовь, которая, подобно мускусу, придает тебе только лучший запах. Давай предадимся оргии любви — хору любовных стонов, заглушающих хрипы смерти, вскрикам экстаза, более громким, чем крики во время битвы. Чтобы сохранить счастье и сдержанную изоляцию любви, мы должны, как это ни парадоксально, предлагать эту любовь каждому и везде, без всяких оговорок и ограничений…»

Наконец у меня в руках документ, подтверждающий право на Неанду.

Деньги матери были использованы на начальном — самом дорогом и менее заметном — этапе работ. Как будто отражая свою жизнь, неприметно посвященную отцу и своим детям, она заложила нам фундамент Неанды. Никто никогда не увидит его, но без нее ничего не выросло бы на этом выжженном солнцем каменистом ландшафте.

Ее деньги были уплачены за воду, удобрения для растений, ступеньки, высеченные в скалах, бетонные блоки гавани, опущенные на глубину пятнадцати морских саженей, телефонные и электрокабели, соединяющие нас с главным островом, аварийные генераторы, водонасосную башню, топливные цистерны и газгольдеры.

Я хочу, чтобы Неанда имела все преимущества современного технического чуда, но в случае необходимости могла, однако, находиться на самообеспечении без излишних проблем. Возврат к природе без имеющихся в наличии соответствующих средств был бы и близоруким, и непрактичным…

Для возведения зданий Неанды я была вынуждена взять некоторую сумму из денег под имущество, вверенное под опеку, установленную отцом от моего имени. Мои опекуны без особой неохоты приняли план, который был в достаточной мере предварительно обдуман в целях небольшой маскировки. Создание обширного «Комплекса отдыха и центра досуга» — это как раз то, в чем эти администраторы что-то понимают. Подобно настоящим бюрократам, они подчеркнули опасности, затаившиеся в этом плане, особенно учитывая наступившую эру политической неуверенности и международной нестабильности. Я противлюсь, делая упор на то, что их расчетливые финансовые капиталовложения во власти обстоятельств стоят столько же, сколько и мое рискованное предприятие.

Голос эксперта по их выбору при равенстве голосов оказался решающим и подал нам сигнал к старту. Таким образом, они согласились, что моя деятельность настолько же рациональна или безумна, как и их. Просчитанный в смысле возможной выгоды, мой вклад на бумаге выглядит несколько лучше, чем их. Согласились с тем, что строительство Неанды будет вестись в течение трех лет.

Пока наш счастливый остров напоминает скорее кибитку в пустыне, нежели рай для туристов, но наши сборные дома имеют горделивый вид пионерских домиков в новом мире.

Средиземноморскому солнцу и воде не требуется много времени для сотворения чудес: олеандры уже в цвету, а воздух доносит аромат гвоздик.

Мориса должны освободить восемнадцатого апреля.

По моей просьбе отец приехал на Мальту неделей раньше. Я отправилась на судне на воздушной подушке встретить его в Марка Скала, ближайшем к Филфле порту, в добрых пятнадцати морских милях. Мы сразу направились в мои апартаменты.

Я называю их «лабораторией», так как использую в качестве испытательного стенда. Подлинная модель корпусов Неанды должна быть изготовлена после того, как будут внесены некоторые изменения в планы. Помещение выполнено главным образом из светлого дерева, штукатурного раствора с примесью волокнистых веществ и пластика, тогда как корпуса, скорее всего, будут возводиться из более долговечных материалов.

Консультирует меня молодой итальянский архитектор Адриано Черкала. Естественно, Адриано, такой молодой и привлекательный, в первую же после приезда ночь уже спал со мной. Я тем не менее согласилась на это лишь при одном условии: чтобы Директриса смотрела на наши любовные процедуры. И она это делала, стоя у нашей приведенной в беспорядок постели: обе руки работают ритмично в такт ее смазанной и блестящей поросли, ее наполненные экстазом крики совпадают с нашими все убыстряющимися и исступленными стонами…

Как бы то ни было, на Адриано, как и на многих его современников, оказали влияние образы и симметрия, взятые из природы — проектирование «ульев», например. Он предложил восьмиугольное планирование, но именно я сформулировала нашу окончательную идею относительно гептандрии. Гептандрия — или седьмой класс в системе Линнея, содержащий гептафиловые растения и цветы, состоящие из семи тычинок. От этого класса ботаники отказались позднее, но мы считали, что Неанда его восстановит, так как наши корпуса будут представлять различные сорта цветов, а сама Неанда — букет, Филфла — вазу, в которой стоит этот букет, а Мальта — ее алтарь или храм и, наконец, Средиземное море — питательную влагу.

Наша система планирования помещений основывается на элементах или группах из семи помещений с соединяющимися галереями и основной территорией для различных удобств, например ванных комнат, кухонь, столовых и так далее. Моя комната довольно типична, у меня стоит кушетка (в Неанде вообще нет кроватей), представляющая собой огромный пухлый матрац с чудесным льняным покрывалом в центре полезной площади. Кушетка достаточно большая, чтобы на ней могли поместиться четыре человека; есть японские, из соломы, циновки и различные панели и перегородки, которые могут сдвигаться туда и сюда и составляться наподобие ширмы каждый раз, когда требуются некоторые отклонения в сторону от основной формы семиугольника.

Во всех комнатах наилучшее применение нашло имеющееся в наличии пространство: висячие шкафчики и полки, стеллажи, поддающаяся переделке и простая мебель. Ванные имеют все необходимое и легкодоступны в любом комплексе, располагаясь вдоль коридора, куда выходят и все комнаты. Имеются удачно проложенные места для прогулок и комплексы развлечений, а также «гептандрия услуг», состоящая из офисов и изоляторов. Вся гептандрия в целом и ее помещения в частности освещаются сверху: сооружена система террасных крыш, причем террасы соединяются друг с другом, следуя образцу расположенных внизу комнат. Различные наружные лестницы обеспечивают удобный доступ с крыш в сады, очень приятные места для проведения летних ночей. Для тех, кто не хочет общения — любых обитателей Неанды, кто выбрал временное или постоянное уединение, — также предусмотрена такая возможность. В Неанде достаточно места, чтобы и для них были обеспечены различные удобства.

Но хватит об архитектуре и общих планах: в одну из описанных привлекательных маленьких комнат отец тем временем перевез свои вещи. Он стал носить набедренную повязку. Мы с Адриано ходим в легких хлопчатобумажных джеллабах, а Директриса, имеющая полное право гордиться своей грудью, надевает только набедренную повязку, как и отец.

Я с некоторым нетерпением ожидаю решения отца в отношении нас. Я встретила его со всем должным уважением, уступая ему абсолютное первенство. По моему предложению Директриса и Адриано согласились заниматься любовью до наступления ночи. С учетом таких обстоятельств отец должен чувствовать себя комфортно.

Отцу нравится вечером принимать ванну, и когда сумерки спускаются на Неанду, я провожаю его в район купален. Я, разумеется, заполнила одну из больших ванн водой с запахом вербены, и когда он в воде, появляются Адриано с Директрисой, и мы все раздеваемся. Мы ложимся в шезлонги и вместе растираем отца, когда он выходит из воды.

Директриса опускается на колени перед отцом и массирует ему плечи. Ее грудь поднимается и опускается, когда она это делает, и они оба, мой отец и Адриано, не упускают возможности среагировать. Длинный и довольно худой пенис итальянца встает торчком, приходя в возбужденное состояние при виде округлых грудей Директрисы, между которыми стекают ручейки пота, и, очевидно, сам факт того, что это массаж возбуждает ее (видно, как соски становятся похожими на наконечники копий), испытывает терпение Адриано. Постоянно стремясь подчиняться любому моему желанию, Адриано пригибает Директрису к ее ногам, одной рукой заслоняя грудь, а другой решительно овладевая ее роскошным треугольником, и они начинают страстно целовать друг друга. Наблюдая их активность, отец, как и я, пробуждается, это тоже очевидно, хотя бы по тому, как он поворачивается на бок, прикрывая свой вздувшийся член, возможно, из-за какой-то последней тени светской благопристойности, давая понять, что и он тоже не может больше ждать.

Не говоря нам ни слова, Директриса и Адриано направляются в ее комнату, полуспотыкаясь в спешке, — руки и рты соединены, пьяно пошатываясь; их распутно торопливое желание достичь двери — очаровательная картинка. Я беру руку отца, рывком поднимаю его на ноги и, улыбаясь, веду в свою комнату.

Ложусь и жду, когда он войдет в меня. Он берет меня сразу, молча, без спешки и колебаний. Наше занятие любовью скоротечно. Я позволяю ему одному достичь оргазма. Я хочу быть только сосудом для него. Затем он лежит рядом со мной с закрытыми глазами. Я позволяю ему немного отдохнуть, затем прошу поласкать меня.

Он еще не успел коснуться меня, как я почувствовала приближение кульминации. Это не безудержный оргазм, подобный тем мгновениям, которые заставляют мое сердце биться только после него, но больше похожий на нежный вздох, пик долгого ожидания.

Мне кажется, Директриса очень хочет спать с отцом. Но он не желает этого. У них было несколько трудных дней узнавания друг друга. Адриано и я беспокоились: мы знаем, что будущее Неанды зависит от результата этого своего рода испытания. Но Директриса тоже знает, что поставлено на карту. Она упорствовала, вела бесконечные разговоры с отцом, и уже на третий день мы поняли, что они наконец-то приняли друг друга и пришли к взаимопониманию.

Директриса больше не ревнует к нему и не хочет над ним доминировать. Отец дал ей понять, что еще при первой нашей встрече сказал мне, что он ведет себя как пожилой мужчина только из-за неспособности отыскать и выбрать новых женщин.

Со мной было иначе, я самая старшая из всех, первая жена в любом смысле слова: его настоящая жена, созданная им.

Итак, мы ожидаем шестнадцатого апреля, дня, когда я должна буду сесть на самолет, летящий в Женеву через Рим.

Я переживаю каждый этап — от глубочайшего удовлетворения до самого разрушительного сомнения. Гептандрия кажется такой хорошо защищенной и так удачно приспособленной к внешнему миру. Маленький порт действует. Мальтийский персонал ведет себя внешне невозмутимо. Адриано, как хороший архитектор и практичный человек, воздвиг, где только это было необходимо, барьеры между нашим образом жизни и внешним миром.

— Ничего выдающегося в этом нет, — говорит он. — Моей первой важной работой был проект монастыря траппистов.

Наша проблема и здесь остается прежней: защита нашего счастья от нападения и агрессии нашей эпохи. Нам удалось организовать дело, но не приготовила ли я новую тюрьму для Мориса?

Я прибываю во Фрибур вечером семнадцатого. Взяла напрокат машину, чтобы добраться до тюрьмы, где содержался Морис — тюрьмы округа Белл Шасс, недалеко от Эставельера. Мориса выпустят завтра утром в восемь тридцать.

Я сижу в машине, ожидая снаружи у главных ворот в восемь утра. Прошло десять минут, и ко мне подходит охранник в форме и спрашивает, что я здесь делаю. Сообщаю, что встречаю заключенного. А он говорит, что я могу остаться, и входит в тюрьму через небольшую боковую дверь.

Восемь тридцать, восемь сорок пять, девять, десять минут десятого. Через эту же боковую дверь, которой воспользовался недавно страж, появляется Морис, держа в руке небольшой плоский чемодан.

Я запускаю двигатель и останавливаю машину прямо перед ним. Он смотрит на меня и улыбается. Я распахиваю дверь перед ним, и он забрасывает свой чемоданчик на заднее сиденье. Садится рядом со мной и закрывает дверь. Я трогаюсь. Никто из нас не произносит ни слова. Я плавно веду машину. У меня такое чувство, будто он более восприимчив, чем прежде, к ударам, неожиданным поворотам, внезапным остановкам.

Сознание того, как осторожно я должна ехать, позволяет мне расслабиться, чего мне обычно не хватает, когда веду машину. Слегка поворачиваю голову в его сторону и улыбаюсь в ответ. Он устраивается поудобнее.

Я показываю на свой ремень безопасности, и он поворачивается, чтобы пристегнуть свой.

Въезжаем в Женеву. Я возвращаю взятый напрокат автомобиль. Морис достает мой чемодан из багажника, и я несу его. Очень светло. Мы предъявляем свои паспорта полиции аэропорта, и Морис проходит, как и все другие пассажиры. Не знаю почему, но я вообразила, что его отведут в сторону и все займет намного больше времени, чем обычно.

В самолете мы обмениваемся лишь несколькими фразами:

— Хочешь кофе?

— Нет, большое спасибо… не сейчас…

— Эта еда в полете действительно ужасна… Извини, я имела в виду… Я думаю…

— Не имеет значения…

Остановка в Риме кажется вечной. Мы ничего не можем сказать друг другу… ничего, что можно было бы сказать, сидя в откидных креслах в здании аэропорта, в присутствии людей, снующих взад и вперед, с регулярными громкими объявлениями о взлетах, посадках, задержках рейсов…

Мы прибываем в Валетту в семь вечера. К счастью, дни уже становятся длиннее. Впервые в жизни я заказала вертолет, чтобы он доставил нас прямо в Неанду. Морису я об этом не сказала.

— Вертолет! И ты говоришь, что будем на месте через полчаса?

— Двадцать минут… В противном случае мы прибыли бы только в полночь или что-то около этого…

Из нашей прозрачной пластмассовой кабины Морис смотрит вниз, и я, как и он, тоже рассматриваю окрестности под нами. Только вертолет дает человеку ощущение полета без двигателя. Мы видим весь город, огороженный стенами, нам удается рассмотреть отдельных прохожих. Я даже разглядела красный шарф на одной из женщин…

Хэм, один из двух шоферов в Неанде, приезжает встретить нас в «рейндж ровере» на плато, возвышающимся над гептандрией. Во время короткой и тряской поездки Хэм не замечает, как ритмично бьется моя голова между дрожащими бедрами Мориса. Ни поездка, ни акт не длятся долго, и когда я выхожу из машины, я все еще слизываю последние густые капли влаги Мориса со своих припухших губ.

На двух больших серебряных подносах много разных блюд и напитков, приготовленных мной. Белые и красные вина, шампанское, пиво и термосы с чаем, кофе, молоком со льдом, мандариновым и персиковым соками. Я оговорила два условия, касающиеся еды: все должно быть в небольшом количестве — кусочек того или этого, как в канапе; также все должно быть колоритно — зеленого, желтого и розового цветов. Шримс (мелкие креветки) обеспечивают розовый, а шафрановый рис — желтый цвет. Имеются маленькие зеленые шарики шпината a la Ricotta, а в специальной круглой кастрюле для подогрева на столе несколько ломтиков тушеного мяса вместе с бульоном с зеленью и цыпленком.

— Ты хочешь принять ванну или сначала поесть?

Морис колеблется.

— Думаю, лучше поесть, — говорит он.

Он снимает свой жакет, который, как я только теперь вижу, ему слишком велик. Он явно здорово потерял в весе… Развязывает галстук, расстегивает воротник рубашки и закатывает рукава.

Я замечаю татуировку вокруг всего правого запястья. Вглядываюсь получше. Это непрерывная цепочка трех повторяющихся букв: Неянеянеянея. Морис наблюдает за мной и улыбается. Во второй раз сегодня он улыбается мне.

— Татуировка запрещена в Белл Шассе, — говорит он. — Но у нас был приговоренный к пожизненному заключению, который убил целиком всю семью… Парень из Грисонса, кажется, он бродяжничал несколько лет и возвратился в свой кантон, где узнал, что кузен надул его с наследством. Он подал жалобу на него в суд, но вынесение решения все оттягивалось, и не было видно этому конца, поэтому однажды ночью он направился в дом к кузену потребовать свою землю обратно. Разумеется, кузен не хотел ее отдавать. Тогда он вытащил военную винтовку — оружие, которое каждый швейцарец имеет право хранить дома, — и застрелил хозяина, его жену и старшего сына. Затем поджег постройки и, сделав свое дело, направился в жандармерию сдаваться… Он научился делать татуировку на острове Бали. Он мог выполнить любую татуировку — ландшафт, голых женщин, змей… Он провел двадцать пять лет в Белл Шассе, и его, возможно, выпустят в будущем году… С ним расплачивались сигаретами: в день у него должно было набираться три пачки. Тюремщики знают, что он выполняет татуировки. Я даже думаю, что у двоих или троих из них имеются его наколки. Во всяком случае, они закрывали на это глаза… Моя рана не заживала примерно три недели. Однажды надзиратель спросил, когда мне сделали татуировку. Я притворился, что это старая… Это легко можно было проверить по моему досье в полиции… Но я сказал ему, что Нея означает «начало» и что у меня она уже много лет…

Разговаривая, Морис не забывал есть. Он попробовал всего, но, как мне кажется, в целом съел немного. Он берет кусочек пальцами, накалывает вилкой ломтик мяса, выпивает лишь несколько глотков красного вина и съедает чуть-чуть овощного супа.

Для меня о том, чтобы съесть хотя бы крупицу, не может быть и речи. Я немного похлебала суп просто лишь для того, чтобы составить ему компанию, и могу только смотреть на него.

Когда он закончил, мы проходим в пристройку с ванной, и, пока он раздевается, я напускаю воду. Он сразу же несколько раз моет голову шампунем. Выйдя из воды, говорит мне:

— В тюрьме мне всегда казалось, что мои волосы грязные даже после душа — мы принимали душ один раз в неделю, — и у меня никогда не было времени вымыть их тщательно, так, как я любил.

Я смотрю, как он вытирается, и предлагаю ему джеллабу, набедренную повязку или льняное белье. Он отказывается от всего, запахивая на себе купальный халат. Возвращаемся в мою комнату. Морис ложится на кушетку, под головой у него три подушки. Я сажусь совсем близко от него, но не привлекая к этому нашего внимания, ведь мы тщательно избегаем касаться друг друга. То, что у нас внутри, между нами, настолько сильно, что мы должны взвешивать даже малейшее движение. Морис счастлив, он медленно поднимает свою правую руку в мою сторону, разжимает пальцы, затем очень осторожно проводит ими по моему телу. Это жест Римского Папы. Я чувствую, что меня приобщают к помазанию, как содержащуюся в неволе королеву. Должно быть, у Соломона был такой же жест по отношению к своей любимой Суламите из «Песни Песней». Я закрываю глаза. Когда вновь открываю их, у Мориса отброшены полы халата, и в правой руке он держит свой возбужденный пенис.

Я также стаскиваю джеллабу, надетую, когда он принимал ванну. Кладу руки на свои колени и раздвигаю бедра. Левой рукой разжимаю губы влагалища и опускаю средний палец правой руки на клитор. Я очень осторожна в синхронизации своих движений с движениями Мориса. Он часто описывал мне в письмах, как он мастурбировал. Я знаю, что для него существенное значение имеет замедленность, равно как и точность образов, вызываемых им — он называет их «эпизодами», — которые ведут его (это его фраза) к «глубочайшему оргазму». Существует, утверждает он, разновидность мгновенного оргазма. Он включает только эпидермис, но не воображение и взращивает кульминационный пункт, который освобождает органы так же, как кусок мяса умиротворяет дикого зверя.

Но глубочайший оргазм, прежде всего, требует полного участия всего существа. Для достижения такого оргазма, по его мнению, необходимо мастурбировать — это значит делать все, чтобы внутри завибрировало, ввести в игру каждый нерв, группу мышц, синапс головного мозга. Мастурбировать — значит выстрелить в пустыне, взорвать себя; это означает превратиться в оружие и пулю, меткого стрелка и снаряд.

Морис продолжает свои очень медленные телодвижения, но я знаю, что внезапно он убыстрит темп. И затем все будет стремительно развиваться. Я внимательно слежу за его движениями, и когда его рука неожиданно начинает выброс, когда вырывается струя спермы, я чувствую, как будто именно это выталкивает из меня оргазм, подобно пронзительному крику.

Мы оба дышим тяжело. Затем я встаю, чтобы принести полотенце. Медленно и осторожно обтираю его. Когда возвращаюсь из ванной, вижу, что он уже снял свой халат и, по-видимому, уснул. Я нахожу простыню, укрываю его и ложусь рядом, очень осторожно, стараясь не коснуться его, и остаюсь в таком положении несколько часов, вглядываясь в ночь широко открытыми глазами, слушая, как он спит.

Меня будит его рот, его язык грубо входит в мой рот, его руки мнут меня, а тело давит своим весом, и его член входит в меня, как сверло. Я не могу вспомнить, кто из нас выдохнул в конце «я люблю тебя».

ЭПИЛОГ,

или ПОРЯДОК СРЕДИ ХАОСА

«Нет ничего, что не являлось бы хорошим», — сказал Балайам.

Джон Нанс. «Благородные Тасадей»

Я написала о Неанде, но Неанда — совсем другая история.

Мальтийцы из Марка Скала называют ее итальянским словом manicomio, сумасшедший дом. Может быть, из-за необычной архитектуры гептандрий в форме букета, которых уже насчитывается более двадцати… Или потому, что мы уподобляемся для них какому-то странному Порядку — поскольку без конкретных намерений мы нарекли себя Наунами и Неадами. Это вызывает смех, я знаю, но имена появляются, как и вещи, они никогда не являются ничем иным, как порядком среди хаоса, средством распознавания. Если мы называем себя Наунами и Неадами, то это делается в том же духе, что и присвоение точных названий предметам такелажа на парусном судне, чтобы избежать ошибок при маневрировании.

Мы все в Неанде должны были дать себе характеристику, определить свое поведение. Я не буду использовать слово «идеология» — не потому, что Неанда претендует быть выше любых идеологий или верит в выпадение из систем. Скорее, она хочет остаться жизнеспособной в контексте всех систем. Человеческие общества уже прошли через множество изменений; однако существуют определенные константы: занимаются любовью на Украине и в Пекине, в Нью-Йорке и в Новой Гвинее; едят, спасаются от холода и жары, и если не совсем в одинаковом стиле, все же основные потребности всегда одни и те же. Неанда хочет использовать информацию, почерпнутую из всех источников.

Любовь здесь, а я имею в виду исключительно любовь, которая единственно принимается в расчет, не превращает физическую любовь в раба богатства или молодости и больше не настаивает на красоте для ее претворения в жизнь — и, следовательно, больше не приговаривается ко лжи.

Люди «в возрасте» и совсем дряхлые, гомосексуалисты, дети, бедные и импотенты, любых цветов кожи — все они имеют свое место в подходящей им гептандрии. Есть свое право, как и у нашего левого крыла, наших консерваторов, реакционеров и даже наших реформаторов и революционеров.

Что хуже — небольшое, совсем незначительное число Наунов и Неад станет жителями Неанды на продолжительный срок. Никто не выгонит их оттуда, однако они и так обеспечены материально в том полном объеме, в каком позволяют времена.

С другой стороны, читателей этой книги интересует жизнь и преступление Неи. Она несла в себе силу и бунт, с которыми мы все так или иначе сталкиваемся. Ее логика и ясность — ее достоинства, одним словом, — привели ее к такому необычному выражению себя, которое трезвый ум обычно находит слишком сложным для понимания.

Мой отец едва ли больше разговаривает. Он ходит на прогулки. Его жизнь делится между меньшей гептандрией, в которой он поселился, и моей собственной, которую он посещает довольно часто, но всякий раз скорее по принуждению. Он, однако, никогда не претендует на меня полностью, ни как на дочь, ни как на любовницу. Он только кладет руки на меня время от времени или ласкает мое лоно. Когда я замечаю слезы в его глазах, он говорит: «Это жемчужины памяти, сувениры… Это не из-за печали, страха или даже любви».

Морис возобновил и обогатил свой тюремный опыт и образ жизни. Он здесь. Мы все меньше и меньше занимаемся любовью друг с другом, все больше и больше с другими, и мы так похожи, что многие вновь прибывшие принимают нас за брата и сестру.

Директриса занята тем, что организует обыденную жизнь, и именно она приветствует новых Наунов и Неад. Она выбирает их всех, мужчин и женщин, не отказывая никому. Некоторые из нас считают, что она имеет скучную тенденцию к фальшивому мистицизму. Она взяла за привычку объявлять: «Я Божья распутница». То есть она имела в виду, что доступна каждому и всем.

Что касается меня, то мне двадцать шесть, и я ожидаю смерти.

Она проповедует «сексуальную революцию» с не меньшим рвением, чем китайцы — свою «культурную революцию». Франсуа Жиро

Арсан делает человеческое тело главным объектом своего внимания, с завидной тщательностью исследуя его эротические ВОЗМОЖНОСТИ. А. Карелин

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Джеллаба — длинная туникообразная рубаха.

2

Ultra hymene (лат.) — по ту сторону девственной плевы.

3

«Скраббл» — фирменное название настольной игры в слова, которые составляются из кубиков с буквами.

4

In flagrante delicto (лат.) — на месте преступления.

5

A posteriori (лат.) — по опыту, из опыта.

6

In camera (лат.) — при закрытых дверях.

7

Макиавеллизм — политика, основанная на культе грубой силы, пренебрежения нормами морали и т. п.; названа по имени Никколо Макиавелли (1469–1527).

8

Равви — учитель (библ.).

9

Негус — император.

10

Картезианство — учение французского философа-дуалиста Рене Декарта (1596–1650) и его последователей.

11

Монотеизм — единобожие.

12

Ламе — парчовая ткань для вечерних туалетов.

13

Хобо — странствующий безработный.

14

Нечто чистое, нетронутое (лат.).

15

Марониты — приверженцы маронийской христианской церкви, проживают главным образом в Ливане.

Content

Эммануэль Арсан
Нея

Часть I ЦЕЛЬ МОЕЙ ГРУСТИ

Глава 1 В ЧЕТВЕРГ СНОВА В ШКОЛУ

Глава 2 МОЯ СЕСТРА, МОЯ ВЛАДЫЧИЦА

Глава 3 ХОЛОДНЫЕ КАНИКУЛЫ

Глава 4 ПОСТАНОВКА СЦЕНЫ

Глава 5 НОЖ ДЛЯ РАСКРЫТИЯ ГЛАЗ

Часть II СВЕРКАЮЩИЙ СНЕГ

Глава 6 ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛЖИ

Глава 7 ДИРЕКТРИСА

Глава 8 ЖЕНЩИНЫ-ПЛЕННИЦЫ

Глава 9 МОЕ ДИТЯ, ОТЕЦ, ЛЮБОВНИК

Глава 10 СТРАНСТВУЮЩИЕ РЫЦАРИ МАЛЬТЫ

Глава 11 ГЕПТАНДРИЯ

ЭПИЛОГ, или ПОРЯДОК СРЕДИ ХАОСА

Примечания