Александр Бушков

Ближе, бандерлоги!

— Я спрашиваю, что я должен делать на работе?

— Понятия не имею, — ответил он. — Что-нибудь подвернется.

Тут он был прав.

Р. П. Уоррен. «Вся королевская рать»

Глава первая

Прибалтийский снегопад

Мазур, уже давно успевший натянуть джинсы и свитер, перевернулся на живот, положил руки под подбородок и посмотрел за окно. Сначала тянулись одни рельсы, потом показалась синяя табличка с белыми буквами — естественно, латинскими буквами и на местном языке. Насколько он помнил карту — а карту ему всегда полагалось помнить назубок, — до столицы оставалось всего-то километров пять. Можно сказать, приехали.

Он покосился вниз. Трое его спутников сидели рядышком на нижней полке, как воробьи на жердочке — взъерошенные, угнетенные, пришибленные, живая иллюстрация к лекции о скверных последствиях употребления алкоголя. Время от времени кто-нибудь из них глубокомысленно изрекал, что не стоило выпивать все до капельки, потом опять воцарялось понурое молчание.

Дети малые, подумал Мазур не без превосходства. Если уж так приспичило, нужно выворачивать денежку по карманам и идти к проводнице или в вагон-ресторан, каковой тут имеется, — это ж азбука…

Ну, видимо, такой уж народец достался Мазуру в спутники — всевозможные глобальные вопросы они решали одной левой, а вот опохмелиться соображения не хватало. Так уж ему свезло, что с ним в купе оказались трое делегатов какого-то московского ультрапатриотического фронта, ехавшие в гости к своим братьям по разуму в тот же город, что и Мазур. Что выяснилось вчера вечером практически мгновенно: едва поезд тронулся, они выставили кучу бутылок, начали с тостов за «прорабов перестройки» и успех грядущих демократических преобразований, а потом до полуночи яростно дискутировали о путях, задачах и целях означенных преобразований, причем, как среди российских интеллигентов водится, на три человека у них были четыре мнения и свой уникальный набор рецептов, как обустроить Россию, а заодно и полмира. Очень может быть, что они долго сидели и после полуночи, но Мазур, которого от этих речей откровенно тошнило, лег спать и спокойно уснул, ему и не под такой шум приходилось засыпать.

Вообще-то они, как и следовало ожидать, с самого начала попытались вовлечь Мазура в свои витийствования, но получили полный облом: господин австралиец сообщил им, безбожно коверкая язык родных осин: русским он не владеет в такой степени, чтобы вести столь умные и сложные беседы.

Ага, вот именно. Как случалось не раз (правда, за пределами Отечества), никакого Кирилла Мазура на данном отрезке пространства-времени не имелось, а помещался австралийский гражданин Джон Джейкобс, что подтверждалось имевшимся при нем австралийским паспортом с красивым гербом, в меру потрепанным, заляпанным многочисленными визами, в том числе самых экзотических стран. Многие опытные люди при беглом осмотре приняли бы паспорт за настоящий. Ему уже случалось бывать австралийцем, так что дело знакомое — тем более что уж здесь-то не было риска напороться на австралийскую контрразведку со всевозможными хитрыми приборами…

Перестройка, гласность, ускорение и все такое прочее. Ничего удивительного в том, что по советским просторам катит в простецком купе натуральный австралиец, правда, давненько уж не живший на родине, а болтавшийся по белу свету в качестве репортера-фотографа, фрилансера, вольного стрелка, не работавшего ни на одно конкретное издание. Подобного народу по буржуазному миру болтается немало, а теперь вот и до Советского Союза добрался один такой неугомонный.

Если подумать, была в этом непробиваемая хитрость: если где Мазур и светился под чужой личиной, то главным образом по просторам глобуса подальше от родных мест, а здесь, на родине, его и под настоящим-то именем знали немногие. Риск напороться на какого-нибудь непосвященного знакомого исключен полностью — смешно, но такое могло бы произойти скорее в Южной Америке или Африке.

Вопросов он дисциплинированно не задавал, а разъяснений ему при отправке не дали. Об одном можно догадываться: если его снабдили австралийским картоном и соответствующим багажом, задача предстоит гораздо более сложная, чем бить пяткой в ухо и завязывать супостатов морскими узлами. Ну, что ж, Лаврик встретит, объяснит, что к чему. Главное, здесь-то уж наверняка не будут играть в футбол отрубленными человеческими головами. А ведь за последние четыре года пришлось повидать всякого, когда в качестве пожарной команды использовали и элитные части, про которые совсем недавно никто и подумать не мог… Забивали микроскопом гвозди направо и налево. Он уже не удивлялся и не злился, привык, погрузился в некое тупое оцепенение, сквозь которое иногда прорывалась мысль «Куда все катится!?» — но тут же гасла, не встретив ответа.

А ответа не было никогда — скорее всего, другие его тоже не знали…

Ага, сообразили наконец, корявые! Нагребя по карманам денежек, отправили куда-то одного, лучше других державшегося на ногах и явно не так содрогавшегося от головной боли. Мазур усмехнулся. В сумке у него бутылка отличного виски восемнадцатилетней выдержки, неподдельная Шотландия, так что похмельная люмпен-интеллигенция перебьется, перед Мазуром не стояла задача втираться им в доверие в качестве заграничного друга перестройки…

К его удивлению, гонец обернулся неожиданно быстро, приперевши две бутылки какого-то местного ликера, и троица быстренько принялась наливаться, то и дело громко напоминая друг другу, что нужно управиться побыстрее, дабы не ударить в грязь лицом перед цивилизованными европейцами.

Поезд медленно подтягивался к вокзалу, лязгая сцепкой. Мазур нехорошо сузил глаза: над зданием вокзала висел не красный флаг с серпом и молотом, а черно-бело-красный, а пониже протянулся длиннющий плакат с белыми буквами на красном: «Алотал советас диктатурарс».

Последние два слова переводу поддавались без всякого труда — а первое в таком контексте, надо полагать, означало то ли «долой», то ли «позор». Подобных плакатов он насмотрелся на окраинах страны, и всегда там было то же самое, с поправкой на местные языки. Не видели вы настоящей диктатуры, ребятки, сказал он неизвестно кому, иначе не выделывались бы так беззаботно…

Один из троицы радостно вскрикнул и указал за окно: там стояли трое мужчин и женщина неуловимо здешнего облика, с парочкой маленьких флажков, тоже, разумеется, черно-бело-красных и даже жиденьким букетиком цветов. Подхватив вещички, посланцы демократических сил ринулись из купе. Когда там стало тихо и пусто, Мазур достал из-под полки не такую уж большую сумку с одеждой — фрилансеры с собой набора смокингов не таскают, — сумку с аппаратурой, перекинул их через плечо и двинулся на выход. Белокурая куколка в изящно подогнанной форме проводницы сначала глянула не него без всякой доброжелательности, но когда Мазур попрощался с ней по-английски, прямо-таки расцвела.

Погода оказалась достаточно мерзкая. Из серого низкого неба падал вертикальный прибалтийский снегопад, но снежные хлопья, не долетая до земли, еще на высоте крыш вагонов оборачивались в крупные капли дождя, моментально превращавшегося под ногами в черную жижу. Январь, ага.

Лаврик преспокойно стоял у цветочного киоска, Мазур видел, что Самарин его давно засек — и спокойно, неторопливо двигался к нему, перебросил обе сумки на одно плечо, так что на левом открылся вшитый по шву у плеча маленький австралийский флаг благолепия для. Лаврик был одет примерно так же: без всякой роскоши и броскости, но все вещички человеку понимающему выдают в нем иностранца, привыкшего именно так ходить, — но уж никак не местного, прибарахлившегося фарцой. Куртка другого фасона, но и на ней там же, где и у Мазура, красуется австралийский флаг — с каких это пор австралийцы стали стыдиться своей далекой родины? Особенно в условиях, когда по заверениям компетентных людей, австралийцы в этом городе имеются только в консульстве, а для них фотографы-фрилансеры — слишком мелкие персоны, чтобы обращать на них внимание…

— Без приключений? — спросил Лаврик.

— Да, конечно, — сказал Мазур. — Наши когда будут?

— К полудню.

— Поездом?

— Нет, самолетом на базу. У них там с собой всякое…

С яростной надеждой Мазур подумал: а что если наконец поступила команда гасить этот балаган? Чтобы цирк сгорел и клоуны разбежались… Нет, но зачем тогда сунули австралийский паспорт?

— Пошли, — сказал Лаврик. — У меня тут колеса, устрою тебя в гостиничку, как по роли и положено, я сам там живу. На базе светиться не стоит, сам понимаешь… Что ты смотришь, как тень отца Гамлета? Я вот тоже никогда подумать не мог, что буду нелегалом в собственной стране, да еще австралийским… Перестройка, Кирилл, она самая…

— Пошли, — сказал Мазур. — Это что, они и есть…

— Ага, — сказал Лаврик. — Можешь быстренько вынуть аппарат и щелкнуть пару раз, они это любят. Давай, для роли полезно…

Мазур полез за фотоаппаратом. От вокзала наискосок приближались два странных субъекта непонятного воинства: травянисто-зеленые длинные шинели, пилотки непривычного фасона, вычурные петлицы, погон нет, кобуры с портупеями. Правда, кобуры, сразу видно, пустые — но все равно оба орла придавали себе вид гордый и непреклонный.

Увидев нацеленный на них объектив (и, очевидно, вмиг оценив импортный облик Мазура), оба приосанились, подтянулись и, вот чудо, зашагали в ногу. Сделав несколько снимков, он дружески помахал им рукой и пошел вслед за Лавриком к выходу с вокзала.

— Они и есть?

— Ага, — сказал Лаврик. — Департамент охраны края. По задумкам устроителей балагана — будущая национальная армия.

— Да… — сказал Мазур. — Хорошо хоть, пушки пока не таскают… Какой может быть департамент, если в республике — танковая дивизия, два мотострелковых полка, да еще, я слышал, псковская воздушно-десантная дивизия скоро приземлится…

— Перестройка, новое мышление, — нейтральным тоном сказал Лаврик. — Рекомендовано избегать эксцессов и силовых решений, ограничиваться пока увещеваниями и отеческими внушениями…

— Доувещеваемся, — сердито сказал Мазур. — На шею сядут и ножки свесят.

— Не нам решать…

— А вообще как обстановка? Из сводок не все и поймешь…

— Сейчас будем проезжать мимо, я тебе покажу обстановку в натуре, — пообещал Лаврик.

Он распахнул перед Мазуром дверцу ухоженной «шестерки» с национальным флажком за лобовым стеклом. Пожал плечами:

— Хороший тон, полагается… Как-никак мы с тобой вполне сочувствующие здешней борьбе за независимость австралийцы…

Когда машина тронулась, Мазур понял по рокоту мотора, что движок гораздо мощнее серийного — ну, конечно, от Лаврика следовало ожидать. Увещевания, думал Мазур, увещевания хороши, когда подкреплены танковыми дивизиями или чем-нибудь вроде. А здесь дело, похоже, заходит слишком далеко. Еще в девяностом, на выборах в Верховный Совет, Национальный Фронт получил большинство голосов и тут же радостно создал свое параллельное правительство, в марте девяностого приняли акт о восстановлении независимости. С тех пор, до января девяносто первого, никто не рвался претворять эти исторические решения в жизнь — вот именно, танковая дивизия, мотострелковые полки.

Но официальные решения, на которые всегда можно сослаться, приняты, и чем это кончится, одному богу известно…

— Готовься, — сказал Лаврик. — Сейчас будет конкретика. Налево смотри.

Мазур увидел знакомые ворота военно-морской базы — но уже не аккуратно выкрашенные в светло-зеленый с красными звездами, как прежде. Ворота — и стена по обе стороны — и КПП — представляли собой абстрактную картину из корявых надписей на незнакомом языке, но главным образом из разноцветных пятен, видимо, от пузырьков с чернилами или баночек с краской. Метрах в девяти от ворот торчала кучка местных, человек в полсотни, выкрикивала какие-то лозунги, размахивала флагами и транспарантами — но как-то вяло. Сразу чувствовалось, что независимость, конечно, вещь прекрасная и романтичная, но неприятно зябнуть на промозглом ветру, под снегопадом, который, не долетев до земли, превращается в дождь. Романтика вновь столкнулась с грубой прозой жизни.

Мазур увидел два уже знакомых плаката насчет советской диктатуры, которую то ли клеймили позором, то ли предлагали свергнуть. И вновь покривил губы: не видели вы настоящей диктатуры, обормоты. Не видели вы фельдмаршала Кисунглу или генерала Бальтезара. Сначала по вашей могучей кучке резанули бы пулеметы, а потом из ворот вырвалась бы броня с десантурой и пошла кружить по городу, паля по всему, что движется. А по пятам шли бы цепочки солдат с примкнутыми штыками и люди в штатском. И стало бы вам весело…

— Гранат пока не швыряют? — спросил Мазур.

— Бог миловал, — серьезно ответил Лаврик. — Кишка тонка. Но веселого мало. Люди уже понемногу семьи отправляют подальше, и винить их за это трудно… Ага, приехали. Морду ящиком — и за мной…

Они вылезли у пятиэтажной гостиницы современной постройки довольно красивой, из желтых плит с серыми вставками. Уверенно поднялись по ступенькам, Лаврик на полшага впереди. Здоровенный швейцар сделал было чисто рефлекторное движение, словно собирался преградить им дорогу, но как-то ухитрился одним быстрым взглядом определить суть заезжих гостей и отступил на прежнее место. Проходя мимо двери, Мазур увидел прикрепленную изнутри к ее стеклянной верхней половине табличку «Свободных мест нет» — красиво нарисованную на русском, без единой ошибки, в фигурной деревянной рамке, сработанную, сразу видно, на века. Они равнодушно прошли мимо нее в распахнутою швейцаром дверь — с какой стати австралийцы должны были понимать русский.

Внутри обнаружился просторный вестибюль с красивыми сине-красными светильниками, лакированная стойка с портье, доска с ключами и табличка «Здесь говорят по-английски, по-французски и по-немецки». Портье, лысоватый субъект в натуральном фраке, тоже сначала осторожно стрельнул в дверь цепким взглядом, но, видимо, узнал Лаврика и расплылся в улыбке.

Дальнейшее уже никаких хлопот не представляло. Буквально через пару минут Мазур разместился на втором этаже, в небольшом, но уютном номере с цветным телевизором и ванной. Он и не пытался придать очередному случайному пристанищу хотя бы минимум уюта — душа чувствовала, что долго здесь не задержится. Он только расстегнул сумку и продемонстрировал Лаврику высокую темную бутылку.

— Ого! — с уважением сказал Лаврик. — Испортила тебя Африка, что попало не хлещешь… Ладно, перед тем, как поедем, примем по маленькой, а пока я по старой привычке поработаю…

Он достал небольшой черный пенальчик, зажег на нем красную лампочку и, держа его в приподнятой руке, принялся обходить номер по периметру, заглянул в ванную, в гальюн. Мазур тем временем нашел стаканы и вытащил из холодильника вазочку с кубиками льда.

Лаврик вернулся, сунул свою приспособу во внутренний карман куртки, присел к столу:

— Ну, как я и думал. Спецслужба у них, хотя они и пыжатся, в эмбриональном состоянии. В любом случае не настолько, чтобы пихать микрофоны первым заезжим австралийцам — далеко до этакого размаха. Есть, правда, другие, сюда всякой твари собралось, но опять-таки еще не успели освоиться настолько, чтобы с размахом работать… Между прочим, ресторан здесь неплохой, а после десяти — стриптиз.

— Ты о деле давай, — сумрачно сказал Мазур. — Стриптизов я и так навидался…

— Дела, меня замучили дела… — пропел Лаврик. — Не беспокойся. Не для того нас сюда выдергивали, да вдобавок австралийскими картонами снаряжали, чтобы в игрушки играть. Дел будет много, но и разворачиваться они будут постепенно и методично, без беготни, суеты и уж тем более без пальбы… Начнем с того, что мои ребятки практически вычислили Спратиса. Можно сказать, аккуратненько смыкают кольцо, хотя он до сих пор меняет квартиры.

Мазур тихо выругался сквозь зубы. Названия происшедшему не сразу и подберешь, это не банальный переход на сторону противника, это что-то другое, прежде и в кошмарных снах не учитывавшееся. Они заслуженно гордились тем, что за все время существования «морских дьяволов» не случалось переходов. Действительно, как-то иначе нужно назвать. Когда по окраинам страны загромыхала борьба за независимость, когда относительно мирная, когда такая, что хоть святых вон выноси, в капитан-лейтенанте Антере Спратисе вдруг пробудилось национальное самосознание — энергией равное средних размеров ядерному взрыву. Кто-то не заметил вовремя, кто-то не придал значения, кто-то не просигнализировал… А кончилось все тем, что в один далеко не прекрасный момент капитан-лейтенант Спратис, называя вещи своими именами, вульгарно дезертировал и подался на историческую родину подпереть ее плечом, положить жизнь на алтарь свободы и независимости и все такое прочее. Он оставил длинное письмо, где подробно объяснял, что его поступок не имеет ничего общего с дезертирством, что на сторону какого бы то ни было потенциального противника он переходить не собирается и никаких секретов выдавать не намерен — просто так уж получилось, что раньше у него как бы и не было Родины, а теперь она есть. Одним словом, не поминайте лихом и зла не держите…

Шум, конечно, был страшный — но кому от этого легче?

— И что теперь? — спросил Мазур.

— Когда найдем — начальство скажет, — ответил Лаврик, не глядя на него. — А самим-то что голову ломать?

— Но не ради него же нам сунули австралийские бумаги? Уж он-то прекрасно знает, какие мы австралийцы — пробы негде ставить…

— Да уж, конечно, не ради него, — рассеянно сказал Лаврик. — Вот, полюбуйся. Хороша, стерва?

Он веером бросил на стол перед Мазуром пачку фотографий, добавил:

— Изучи внимательно. Если все пройдет гладко, тебе с ней дружить и дружить…

Мазур собрал фотографии в стопочку и принялся рассматривать по одной. Довольно красивая блондинка не старше тридцати, в самых разных обличьях: то в обычном модном платье на фоне длинной американской машины, то перед каким-то средневекового вида зданием… ага, это уже здесь, это Старый Город… Вот она, что называется, в рядах и колоннах, в форме «Железных соколов», штурмовичков долбаных, и даже с какими-то значками на петлицах, означающими не рядовую птичку; в открытом вечернем платье, с бокалом шампанского в компании столь же элегантных дам и джентльменов; на трибуне с рядком микрофонов, вокруг знамена, явно какой-то митинг…

— Что за гадючка? — спросил Мазур.

— Гадючка интересная, — серьезно ответил Лаврик. — Имечко красивое — Беатрис Киль. Собственно говоря, Беатриче Кильнюте — но родилась в Штатах, а там, сам знаешь, любят сокращать и фамилии, и имена. Короче говоря, папенька в свое время служил здесь, при немцах, в милом заведении под названием политическая полиция. Когда наши начали наступать, человечку здесь стало как-то неуютно — да и неглуп был, надо полагать, умел рассчитывать вперед. Одним словом, он не с хозяевами в Рейх сдернул, а переправился в Швецию, тут по морю не так уж и далеко, а там, уж черт его знает, как подсуетился, но всплыл в Штатах в облике этакого милого, белого и пушистого политического беженца. Точных сведений нет, но на американцев он наверняка работал, иначе не смог бы так быстро натурализоваться, получить гражданство, и никто его за это время не беспокоил, никаких требований о выдаче не было. Между прочим, жив до сих пор, хотя и песок сыплется. Ну, всевозможные землячества, союзы ветеранов и тому подобные кружки по интересам. Дочка, как ты по возрасту догадываешься, родилась уже там. Американская гражданка, естественно. Похоже, папаша за океаном не бедствовал: поступила в довольно престижный институт, потом несколько лет работала в госдепартаменте… а три года назад объявилась здесь. В качестве советника по иностранным делам господина пахана Национального Фронта Лисбергиса.

И с тех пор ударно трудится на благо исторической родины, помогая ей семимильными шагами двигаться к свободе и независимости. Вот такое кино.

— И что на нее есть? — спросил Мазур.

— Увы, конкретного на нее ничего нет, — сказал Лаврик. — Одни нешуточные подозрения. Знаем мы этих щучек из госдепартамента, которые регулярно объявляются во всевозможных национальных фронтах и движениях… В девяти случаях из десяти за этим нужно искать совсем другую контору, а в десятом, даже если обнаруживается чистый госдепартамент, хрен редьки не слаще… В общем, решено тебя аккуратненько к ней подводить. Комбинацию разработали неплохую. Очень даже неплохую, — он с ханжеским видом развел руками: — Ну я же не виноват, что из нас двоих ты в сто раз обаятельнее, и тебя через раз посылают ловить блондинок на блесну…

— Твоя работа? — спросил Мазур.

— Да ладно тебе, — махнул рукой Лаврик. — Это ж не я виноват, что у тебя сложилась определенная репутация, верно? Огляделось начальство: а кто это у нас под рукой? Капитан Мазур? Почему бездельничает? И шагом марш… Ну да, как будто тебе первый раз. И вообще, тебе когда-нибудь кто-нибудь крокодилов подсовывал?

— Когда? — угрюмо спросил Мазур.

— Не прямо сейчас и не завтра, — сказал Лаврик. — Во-первых, раньше нужно будет еще одно дельце провернуть, гораздо более актуальное, а во-вторых, тебе самую чуточку обтереться надо в городе: пошататься там и сям, поснимать что-нибудь интересное — фрилансер ты, или кто? — а интересного здесь навалом. И потом…

Тр-рах! Незапертая дверь отлетела, ударившись о косяк, и в номер ворвались несколько автоматчиков. Сначала показалось, что их очень много — нет, всего четверо. Бронежилеты, каски, вязаные шапочки с прорезями для глаз и рта… Они проворно рассредоточились по обе стороны двери, грамотно держа Мазура с Лавриком под прицелом. Ни знаков различия, ни эмблем Мазур у них не заметил. Одно утешало: в них целились не из каких-то вражьих трещоток, а из родных автоматов Калашникова. Их, правда, тоже использует кто ни лень под любыми широтами, но вряд ли здешний бардак выхлестнул за пределы…

— Стой спокойно, не дергайся, — тихонько сказал Лаврик по-английски, как будто без его ценного совета Мазур отломал бы ножку от стула и ринулся бы в бой.

Какое-то время они мерили друг друга взглядами и автоматными думали. Потом тот, что стоял слева, шагнул вперед и на корявом английском приказал:

— Показать документы! Медленно!

Мазур медленно-медленно, чтобы не спровоцировать на резкое действие, подал свой «кенгуриный» паспорт. То же самое проделал и Лаврик. Опустив автомат, главный — а уже ясно, что именно он был тут главным, — тщательно перелистал странички, так, словно и в самом деле неплохо умел читать по-английски (а может, и в самом деле умел, в армии можно встретить разнообразных эрудитов самого непрезентабельного облика), сличал фотографии с оригиналами, особое внимание уделил страничкам с визами.

Длилось это довольно долго, очень походило на то, что замаскированный просто-напросто в издевательских целях тянул время. В конце концов он вернул оба паспорта почему-то Мазуру, свирепо уставился на них сквозь прорези в маске и погрозил недвусмысленно: дескать попадись мне еще! Мазур взирал на него смиренно и кротко.

Четверо проворно выкатились из номера, тут же хлопнула дверь соседнего номера, и послышался отчаянный женский визг, тут же оборвавшийся — кто-то бедолажку на незнакомом языке робко успокаивал.

— Это еще что за шоу? — спросил Мазур.

— А это местный ОМОН, если ты не знал, — усмехнулся Лаврик. — Вообще-то неплохие ребята, но прекрасно понимают, что не в силах переломить события, и оттого самоутверждаются, как могут… Но это еще не самое смешное… Поехали? Нам тут нужно обговорить еще одно дело…

Глава вторая

Таможне не дают добро

Когда Старый Город кончился, Лаврик свернул вправо, на развилку. Впереди показались «Черемушки» — стандартные микрорайоны из скучноватых девятиэтажек и пятиэтажек еще хрущевского времени. Рабочие районы, населенные в основном русскими, вспомнил Мазур.

— Явка? — спросил он.

— Ну, разумеется, — ответил Лаврик. — Как же тут без явок…

— Флажок бы снял со стекла, а то, чего доброго, кирпичом засветят…

— Увы и ах… — сказал Лаврик, и лицо у него было невеселое. — Не засветят. Ты сводки читал внимательно?

— Времени не было. Так, пробежался взглядом.

— Оно и видно… — грустно усмехнулся Лаврик. — Иначе бы знал, что здешние русскоязычные товарищи самым активным образом поддерживают Национальный Фронт и, соответственно, идею полной независимости…

— Ты серьезно?

— Абсолютно, — сказал Лаврик. — С радостным визгом, интеллигенция особенно, да и другие не отстают. Что так смотришь? В России угара перестройки не насмотрелся?

Мазур выразился кратко и матерно.

— Совершенно точное определение, — сказал Лаврик, кривя губы, — классическая ситуация — наслушались демократов и решили, что тут будет маленькая европейская чисто республика, где все народы будут жить в мире и дружбе. А про то, что их используют, как известный резиновый предмет, они как-то не соизволили задуматься — ну, здесь же культурная Европа, а не замшелая Россия… Здешние поляки, по крайней мере, умнее, лет пятьсот живут рядом с аборигенами, успели их неплохо изучить. И в европейское грядущее братство народов как-то особенно и не верят. А потому при любом удобном случае выходят рядами и колоннами в немалом количестве.

— Это да, — кивнул Мазур. — Как сказал кто-то из их же великих: воевать поляки не умеют — но бунтовать…

— Не питаю я к полякам особенной любви, но в чем им не откажешь, так это в умении бунтовать, когда им садятся на шею. А по достоверным данным, Фронт планирует в случае победы разделить жителей на первый и второй сорт. О чем «русским братьям по борьбе с советской диктатурой» из деликатности стараются не сообщать…

— В случае победы? — спросил Мазур тихо и недобро. — Ты что, всерьез допускаешь…

— Ситуация в стране такая, что я что угодно допускаю, — тихо сказал Лаврик. — Акт о независимости они принимали не для того, чтобы просто похулиганить…

— Лаврик, — сказал Мазур, — уж у тебя-то в машине микрофонов наверняка нет… Что вообще происходит? Полное впечатление, что наверх не докладывают и половины о том, что творится на местах…

Лаврик смотрел на дорогу, губы у него были сжаты, а лицо — словно бы осунувшееся.

— Знал бы ты, сколько всего докладывают… — сказал он тихо.

— Тогда почему продолжается этот бардак?

— А вот это надо спрашивать там, куда нас с тобой хрен пустят, потому что погонами не вышли… Вон, погляди направо.

Мазур присмотрелся. Надпись на местном была наспех замазана черной краской (можно было разобрать что-то насчет тирании), а рядом той же краской, не особенно искусно был изображен польский орел (коронованный, между прочим) и ниже крупными буквами выведено на польском: Свобода и Равноправие!

— Вот так, — сказал Лаврик. — На русском я подобного что-то не видел, хотя третий день по городу болтаюсь… Вон, видишь местный триколор над входом в школу? Там не местные обосновались, а чисто русское отделение Национального Фронта. Там, между прочим, вчера Новодворская выступала. Под овации.

— И эта… здесь?

— А где ж ей еще быть? — грустно усмехнулся Лаврик. — Кого тут только не было, кого тут только нет, весь зверинец отметился. Все, приехали…

Они вылезли у обычной обшарпанной кирпичной пятиэтажки, вошли в подъезд, где стены опять-таки были украшены корявыми надписями насчет советской тирании, поднялись на третий этаж, и Лаврик позвонил — короткий, длинный, короткий.

Дверь открыли почти сразу же. Хозяин проворно отступил в прихожую, дав Лаврику защелкнуть замок. На двери изнутри виднелся глазок — а вот снаружи Мазур никакого глазка не заметил…

— Узнаешь? — усмехнулся Лаврик.

— Еще бы, — сказал Мазур, крепко встряхивая протянутую руку. — Сколько лет, сколько зим, Михалыч!

— Да уж изрядно… — сказал тезка, Кирилл Михалыч Лихобаб, с которым они во времена, казавшиеся почти былинными, вместе ставили на уши далекий город Могадишо.

Лихобаб почти не изменился, разве что залысины стали чуточку больше, да пара морщин прибавилась. Он был в штатском, одет работягой средней руки, только рубаху навыпуск на бедре чуть оттопыривал предмет, о сути которого и гадать не стоило….

Они прошли в единственную комнату с тщательно задернутыми занавесками, обставленную по моде не позднее чем семидесятых, — надо полагать, с тех самых пор квартира и служила для деликатных дел.

— Ну, садитесь, гости дорогие, — сказал Лихобаб. — Степаныч, тут доходили слухи, что ты едва не стал африканским прынцем?

— Сорвалось, — сказал Мазур. — И хрен бы с ним. А ты, говорят, уже кап-один?

— Да вот, сподобился, тебя догнал… Стакашки организовать?

— Небольшенькие, — сказал Лаврик. — Нам тут нужно будет подождать одного человечка, можем принять по двадцать грамм…

— Ого! — сказал Лихобаб, увидев извлеченную Мазуром из сумки бутылку. — Кучеряво живут водоплавающие ниже уровня моря… Сейчас сообразим все положенное.

Он достал из серванта рюмочки старых времен, сходил на кухню, быстро и ловко нарезал на тарелке колбасу, сыр, хлеб. Забулькал благородный напиток внушающей уважение выдержки. Все трое, взявши рюмки, вдруг словно замерли в неловком молчании…

— От же ж ситуевина, — сказал Лихобаб. — В нынешней обстановке не знаешь, за что и пить.

— Разве что за встречу старых друзей, — серьезно сказал Лаврик. — Всегда годится.

— И точно… Ваше!

Осушили, пожевали колбаски. Лихобаб уперся в них внимательным взглядом:

— Давно тут сидите? Я с батальоном только вчера на базу прилетел.

— А Кирилл вообще сегодня утром, — сказал Лаврик. — Это я тут три дня сижу и, признаться, помаленьку зверею…

— А я уже с утра озверел, — сказал Лихобаб. — Как только чуточку осмотрелся. Кимович, что происходит? Когда им наконец ума вгонят в задние ворота?

— Спроси что-нибудь полегче, — пожал плечами Лаврик.

Лихобаб, вертя пустую рюмку, не сводил с него тяжелого взгляда:

— Ну тебе-то уж знать положено… К вам должно столько информации стекаться…

Не отводя взгляда, Лаврик сказал:

— Ты что, первогодок, Михалыч? Не знаешь про ситуации, когда информация стекается со всех румбов, а приказа нет? А почему его нет, никто гадать не берется….

— Я б сказал, какие у меня подозрения…

— А доказательства у тебя есть к этим подозрениям?

— А у вас? — быстро спросил Лихобаб.

— Приказа нет, Михалыч, — повторил Лаврик, наполняя рюмки.

Лихобаб осушил свою первым, без тостов и пожеланий, сказав зло:

— Но ведь так можно и страну просрать… Я и раньше по скудости погон не понимал, что наверху делается, а теперь и вовсе не понимаю… Ну силища ведь! Давануть разок… По спискам их взять, козлов, сколько их там…

— Ты со своим батальоном возьмешься? — поднял глаза Лаврик.

— Без приказа? Нет уж…

— Вот то-то. А у меня не то что батальона, и роты нет, а у Кирилла — тем более…

— Слушайте, — сказал Лихобаб чуточку беспомощно. — А может, это какой-то стратегический план, которого до мелкоты вроде нас не доводят? Скажем, когда они все до одного вылезут на свет божий — повязать, как пучок редиски? А? Ну зачем-то ж нас сюда послали? — не унимался Лихобаб. — С нашим-то опытом, иностранцами вас зачем-то обрядили…

— Вот тут я тебя, Михалыч, могу немного обрадовать, — сказал Лаврик. — Грандиозного тут вроде ничего пока не ожидается, но поработать нам всем придется… Как раз с нашим опытом…

Лихобаб облегченно вздохнул:

— И то хлеб… Излагать будешь?

— Погоди немного, — сказал Лаврик. — Я же говорил, вот-вот подойдет еще один человечек, без которого не обойтись. Тогда и начнем, благословись. Потому что…

В дверь позвонили: тот же короткий-длинный-короткий. Лихобаб вскочил и заторопился в прихожую. Лаврик тем временем достал из старомодного серванта еще одну рюмочку.

Вошел Лихобаб в сопровождении высокого широкоплечего парня в штатском и черной вязаной шапочке. При виде Мазура с Лавриком он на миг застыл, глядя недоумевающе, чуть ли не зло. Рука чуть дернулась к куртке.

— Отставить, майор, — ухмыляясь, сказал Лаврик. — Группа «Снег» для полной ясности. — Он достал из внутреннего кармана куртки полоску материи с каким-то текстом и печатью, протянул парню.

Тот прочел, такое впечатление дважды, вернул Лаврику, покрутил головой, ухмыльнулся:

— Надо же… Интересные австралийцы…

— Не в парадной форме же ходить, — в тон ему усмехнулся Лаврик. — Знакомьтесь: майор Веслав Плынник, командир здешнего ОМОНа. Михалыч, Степаныч, Кимович. Прошу к нашему шалашу. Виски?

— А почему бы и нет, — майор преспокойно уселся. — Если в меру.

Лаврик наполнил рюмки.

— Узнаешь? — с легкой улыбкой спросил он Мазура, кивнув в сторону майора. — Совсем недавно виделись…

Мазур присмотрелся. И довольно быстро опознал нового знакомого: по пластике движений, по глазам, характерным мозолям на костяшках пальцев. Никаких сомнений: именно этот человек командовал замаскированными омоновцами, вломившимися в номер к двум «австралийцам» (да и остальных не обошедшими вниманием). Усмехнулся:

— Значит, вы и есть та самая щука, что не дает дремать карасям? Наслышан самую чуточку…

— Делаем, что можем, — чуть пожал плечами Плынник. — Эти должны знать: здесь все же осталась некая сила, которая им не дает ходить на голове…

— Представляю, как они вас любят… — сказал Мазур.

— Не то слово. Трепетно обожают. Вот только поделать ничего не могут, — лицо у него было упрямым и решительным. — Должен же хоть кто-то хоть что-то делать. Армия и флот сидят по располагам, КГБ, изволите ли видеть, старательно копит информацию и никак ее не использует… А дела совсем скверные. Вот вы из Москвы сейчас?

— Из Ленинграда.

— Ну, тоже не Урюпинск… Что там, в конце концов, думают? Не понимают, насколько все серьезно? Акт о независимости провозглашен почти год назад. Структуры создаются вовсю? Они особенно и не скрывают, что Департамент охраны края — зародыш будущей армии. Нечто вроде секретной службы тоже уже пытаются наладить. — Он уставился на сидевших напротив с яростным, тоскливым бешенством. — Будет кто-нибудь хоть что-то предпринимать?

— Кое-что, для этого и послали… — отреагировал Лаврик.

— Давайте сразу определимся, — сказал Плынник. — Вы — КГБ? В вашем удостоверении — никакой конкретики.

— Знаете, давайте-ка сначала выпьем, — сказал Лаврик. — А то сидим, как истуканчики, с полными рюмками в руках, что офицерам должно быть несвойственно… За удачу, а? Она нам ох, как понадобится…

— Это точно… — проворчал Плынник и следом за ними опрокинул рюмку.

Как водится, поморщились, помотали головами, забросили в рот по ломтику колбасы.

— Ну ладно, — сказал Лаврик. — Человек вы проверенный, весь из себя в подписках, отзывы о вас самые располагающие. К КГБ никакого отношения не имеем, честное слово. Военно-морской спецназ плюс морская пехота, — он кивнул на Лихобаба. — Я вас этим откровением разочаровал?

— Наоборот, — энергично сказал Плынник, такое впечатление, с воодушевлением. — Значит, зашевелилась армия? Ну, пусть флот это, в конце концов, все равно…

— Некоторое шевеление имеет место быть, — кивнул Лаврик.

— Зашибись… Наконец-то. Вот только на кой вам австралийские паспорта? — он смущенно фыркнул, покрутил головой. — Извиняюсь. Конечно, кто бы ответил… Значит, так надо… — и он тут же поторопился добавить: — Нигде ни словечком не указано, что я поступаю к вам в подчинение, речь наверняка будет идти о совместных действиях…

Парень не лишен здорового честолюбия, подумал Мазур. Что, в общем, сплошь и рядом не вредит делу. Особенно здесь, где он привык исполнять роль местного страшилы, той самой щуки, не склонной спускать карасям, которые, вопреки поговорке, вовсе не дремлют, совсем наоборот…

— Ну, разумеете, — сказал Лаврик. — Считайте, что нас прислали немного подмогнуть, и это будет чистая правда. У нас тут есть и свои дела, если быть точным… А потому опустошим еще по рюмочке нектара, благо для всех присутствующих — доза детская. И начнем брать быка за рога…

Он аккуратно разлил по рюмкам, потом решительно вогнал большим пальцем пробку и поставил бутылку под стол:

— Чтобы не маячила и не смущала. А прикончить можно будет потом… Итак. Насколько я знаю, Департамент охраны края решил обустроить таможни по административной границе?

— Вот именно, — сказал Плынник, сразу став угрюмым и собранным. — В рамках, изволите ли видеть, независимости. Пока что запала и сил у них хватило только на шесть, для остальных только еще подбирают подходящие местечки — но эти шесть начали обустраивать всерьез. С вывесками, шлагбаумами и тому подобным. Специалистов у них нет, так что многое выглядит довольно топорно, но вот намерения самые решительные… А я им эту малину намерен всерьез обгадить.

— Если не секрет, санкция начальства есть? — небрежно спросил Лаврик.

— Нет, конечно, — почти не промедлив, сказал Плынник. — У меня ее сплошь и рядом нет. Просто в силу некоторых нюансов начальство иногда на многое смотрит сквозь пальцы. И теперь так сделает. Незалежные таможни — это уже чересчур. Нужно их вдребезги и пополам, чтобы поняли: что бы ни творилось, а таких забав им никто не позволит. Что бы они себе в голову ни вбили, здесь — Советский Союз. И советские законы никаких таких таможен не предусматривают.

— Это точно, — с усмешечкой сказал Лаврик. — Вот мы вам немножко и поможем. Совершенно неофициально. Нас как бы нет. Вообще, нас обычно никогда нет — так, мираж, виденьице, оптический обман зрения…

— Я бы и сам со своими парнями прекрасно справился, — сказал майор с ноткой легкого упрямства. — Всего-то шесть объектов, на которых обосновались никак не Джеймсы Бонды и не супермены. Все можно сделать чисто, опыт есть.

— Не сомневаюсь, — сказал Лаврик, чуть наклонился вперед и спросил очень тихо: — А вот опыт подрывной работы у вас есть? Я имею в виду подрывную работу в прямом смысле слова: подрывные заряды, хитрые мины, направленные взрывы…

Воцарилось короткое молчание. Потом Плынник мотнул головой:

— Чего нет, того нет. Мы на другое надрессированы…

— Вот видите, — сказал Лаврик. — А у нас соответствующий опыт как раз есть. И тут уж никакого смотрения сквозь пальцы: прямо приказано свое умение пустить в ход. На одном из шести объектов. Вот на этом, если конкретно, — он развернул небольшую карту, где в разных местах стояло полдюжины пометок синим карандашом, и ткнул в одну из них. — Вы, конечно, это место знаете, я не сомневаюсь?

Плынник присмотрелся:

— Конечно. Мажейтайское шоссе. Здание магазина, который они месяц назад явочным порядком заняли. Кирпич, два этажа, солидные подвалы…

— Вот именно, — сказал Лаврик тихо и недобро. — Солидные подвалы, где они, по имеющимся данным, уже успели оборудовать потайной отсек с замаскированной дверью. Не знаю, почему они выбрали именно этот объект из шести, но это, в принципе, не важно и не имеет никакого значения.

— И что там? — спросил майор.

— Да ничего особенного, — сказал Лаврик, — оружейный склад. Самый настоящий… В конце концов, как вы наверняка знаете, здешних «лесных братьев» выловили к началу пятидесятых — а вот схроны с оружием разыскали далеко не все. Иные так и остались, и немаленькие. Не знаю всех деталей, не мой участок работ, но информация у меня надежнейшая: они узнали про один такой — как минимум — склад. Какой-нибудь благообразный милый дедушка в свое время за лесные прогулки пожил на северах на полном государственном обеспечении, потом, отсидев свое, а то и попав под амнистию, долгонько жил благонамеренным обывателем где-нибудь на хуторке, разводя курочек-гусочек. И дожил до светлых, на его взгляд, денечков. То ли проявил инициативу, то ли на него вышли. В общем, они перевезли в эти самые солидные подвалы стволов двести. Что вам объяснять… Умело и качественно смазанный «шмайсер» может пролежать черт-те сколько лет, оставшись готовым к употреблению. И патронов там хватает, столь же хорошо законсервированных. Вроде бы даже — хотя точно неизвестно — есть и ручники. В любом случае, стволов за двести информатор ручается. Неплохой запасец, а?

— Вот, значит, как… — тихо произнес Плынник. — Я не знал. Нет у меня там внутренних информаторов.

— А у нас вот оказались, — сказал Лаврик. — Потому-то и решено пять объектов оставить вам, а шестым займемся мы.

— Подождите, — сказал Плынник. — Вы про подрывные заряды говорили… Вы что, хотите это хозяйство подорвать?

— Со всем усердием, — кивнул Лаврик.

— А не лучше ли было аккуратненько взять этот склад, предъявить журналистам?

— Вы приказы начальства обсуждаете? — поинтересовался Лаврик. — Или выполняете без дискуссий?

— Выполняю.

— Вот видите, — сказал Лаврик. — И это, конечно, железное правило, ага? Вот и у меня есть такое железное правило: выполнить конкретные приказы со всем прилежанием…

Улыбка у него была прямо-таки ангельской, просветленной, лучезарной, хоть икону с него пиши. Майор Плынник этого, разумеется, знать не мог, а вот Мазур за пятнадцать лет совместной с Самариным работы давным-давно убедился: улыбка такая всегда означала, что Лаврику предстоит крутануть какую-то хитрую комбинацию, иногда мирную, когда не остается ни пожарищ вокруг, ни торчащих там и сям ног, а иногда совсем даже наоборот…

— Понимаете, какая штука, майор… — сказал Лаврик уже без следа иконописной улыбки на лице. — Собрать журналистов, предъявить им стволов двести и еще кучу всякой всячины — это, конечно, где-то эффектно. Но там, — он ткнул указательным пальцем в потолок, — кто-то, сдается мне, неглупый, решил иначе… Во-первых, куча народа начнет публично биться в истерике и орать, что оружие с боеприпасами им подкинул кто-то вроде кровавой гэбни. И доказывать обратное будет очень трудно. Во-вторых… Даже гораздо эффектнее будет, если журналистам предъявят не просто набитый оружием подвал, а подвал с оружием, где произошел взрыв — не такой сильный, чтобы разнести дом, но все-таки. Эта шантрапа, в конце концов, в большинстве своем не имеет опыта обращения со взрывчаткой, вот и лопухнулись по неопытности… Такой расклад.

Майор хмыкнул, покрутил головой:

— Вообще-то есть в этом своя сермяга… А вы сумеете проделать все чисто?

Лаврик задушевно сказал, снова без своей широко известной в узких кругах лучезарной улыбки:

— Вы знаете, Веслав, мы с Кириллом до сих пор живехоньки-здоровехоньки как раз потому, что многое умеем проделывать чисто. Серьезно, я не хвастаюсь…

…Действительно, как рассмотрел Мазур в ночной бинокль, здание как-то сразу опознавалось как магазин: широкие входные двери, широкое крыльцо, высокие окна, примыкающий с тыла обширный двор, окруженный высоченным глухим забором (там, во дворе, за то время, что они наблюдали за домом, пару раз брехнула собака — лениво, исключительно по службе, не те они были мальчики, чтобы их могла унюхать простая караульная шавка). Доставшаяся, без сомнения, в наследство новоиспеченным таможенникам как раз от тружеников торговли — у Департамента охраны края, хотя он кое-чем серьезным и обзавелся, пусть и в небольших количествах, пока питомника служебных собак еще нет (правда, что-то такое они создать собираются, но заводить такое с нуля — дело хлопотное).

Сейчас, конечно, здание уже не выглядело мирным магазином — шоссе перегораживал установленный сегодня вечером шлагбаум, выкрашенный в три цвета здешнего триколора, сработанный, надо признать, солидно и обстоятельно (как бы ни кипел разум возмущенный у жаждавших независимости, а руками работать здешний народ умел, этого у него не отнимешь). На обочине стоял вечером же вкопанный грибок для часового, опять-таки смастеренный на совесть. А вместо прежней вывески красовалась другая, увенчанная ранешним гербом и гласившая, что здесь размещается «таможюнас» республики.

Под грибком, они сразу же усмотрели, топтался часовой, время от времени там вспыхивал огонек сигареты, что вызывало у Мазура тихое презрение: курить на посту?! Бандерлоги — все ж и лучшего названия для них не подберешь. У кого-то, правда, хватило ума не оборудовать грибок скамейкой — иначе этот бандерлог там наверняка вольготно расселся бы, как у тещи на блинах, тут и гадать нечего.

Ну, пора подводить итоги… На первом этаже светится плотно задернутое занавеской крайнее окно слева, оно чуточку пониже остальных, как и еще парочка: значит, там были не торговые залы, а конторские кабинеты. Вместе с часовым, по данным Плынника, их там должно быть восемь — ну наверняка, бодрствует сейчас, во втором часу ночи, пара-тройка, не больше. Сколько у них оружия и какого, узнать так и не удалось — но вот часовой топчется с карабином на плече. Самое смешное, что бандура у него может оказаться совершенно законная: прибрел по всем правилам, с соответствующим разрешением и охотничьим билетом. Примеры, говорил Лаврик, имеются: сплошь и рядом бандерлоги устраивают занятия на стрельбищах именно что с такими же законными стволами. Даже Плыннику не к чему подкопаться: бумаги и охотничьи билеты у всех в порядке, все меры безопасности соблюдены, стрельбища все до одного числятся какое за здешний ДОСААФ, какое за обществом охотников и рыболовов, так что советские законы не нарушены ни в малейшей запятой…. Другое дело, что за последние месяцы эта публика захватила с дюжину «Калашниковых» и столько же пистолетов — но вооруженные силы промашки не дали, оружие ушло из трех милицейских участков (якобы подвергшихся нападению превосходивших личный состав количеством замаскированных субъектов, а там кто его знает, если вспомнить, что кадры в этих участках большей частью местные, и, как говорится, возможны варианты…).

Пора и работать, время… Скверно, что так и не удалось выяснить, есть ли у них рация — а вот телефонный провод перерезан минуту назад. Вообще-то Мазур оставлял в резерве чуть ли не взвод морпехов (у Лихобаба батальон полного состава), способных еще на дальних подступах без шума и пыли остановить и повязать подмогу, если она примчится, но все равно, хорошо бы обойтись без лишней суеты и лишних свидетелей…

Мелочь, а приятно — расположение внутренних помещений известно досконально, магазин строился по стандартному проекту и чертежи, не вызвав ни малейших подозрений, втихомолку изъяли в архитектурном управлении под предлогом каких-то противопожарных мероприятий.

Пора. Судя по времени, ребята Плынника уже начали потрошить остальные пять «таможюнас», так что грех отставать….

Опустив на лицо черную вязаную шапочку с прорезями для глаз, Мазур ухнул филином, от всей души надеясь, что него получилось достаточно убедительно (в здешнем лесу филины водились, так что это не могло встревожить новоявленных таможенников).

Все вокруг пришло в движение, хотя часовой ничего еще и не заметил — он, болван, как раз закурил очередную сигарету, а впрочем, и без нее никого не рассмотрел бы: у Лихобаба были не первогодки, к тому же на это дело он послал хлопцев из разведроты полка, так что Мазур ничуть не жалел, что кроме него и Лаврика тут нет «морских дьяволов». Ребята из разведроты морской пехоты — тоже не подарок для супостата…

Как пел когда-то бард, лишь покой и безветрие, тишина и симметрия… Временами меж деревьев бесшумно скользили проворные тени, охватывая таможню кольцом. Тройка, в чью задачу входило занять двор, судя по времени, уже должна оказаться у забора, но собака молчит…

Ага! Под грибком мелькнули тени, последовало практически беззвучное мельтешение — и вскоре из-под грибка в сторону леса моргнул пронзительный синий огонек крохотного фонарика. Так, все в порядке, часовой без малейшего членовредительства приведен в упакованное состояние — если начальство прикажет, мы завсегда гуманисты не хуже буддийских монахов, букашке лапку не вывихнем…

Началось. Теми же бесшумными перебежками проворные фигуры вырвались на открытое пространство, с трех сторон сомкнулись вокруг здания, перемещаясь на корточках, чтобы оказаться ниже подоконников даже тех окон, что оставались темными. Отчетливо слышно было, как заворчала собака и тут же умолкла — вот насчет здешнего Шарика никакого гуманизма не предписывалось изначально — если он находился достаточно далеко от забора никак нельзя было ему позволить поднять хай…

Красться по коридорам, как привидения, не стоило — мало ли что. Рациональнее было закончить дело одним молниеносным ударом. А потому Мазур, как можно тише распахнув входную дверь, моментально миновал обширный магазинный вестибюль (стены украшены мозаикой на гастрономические темы, в большой люстре горит одна-единственная лампочка), так же тихо просочился в торговый зал с пустыми стеклянными витринами, свернул в дверь налево (табличка старая, явно с прежних времен, следовательно написано либо «Посторонним вход воспрещен», либо «Служебный вход», вероятнее всего, второе, учитывая здешний менталитет).

Лаврик не отставал. Остальные пятнадцать, прекрасно знавшие свой маневр, рассыпались по этажам, кинулись в подвал. Мазур мимолетно подумал, что впервые в жизни ему выделили двадцать человек, не считая Лаврика, — ну, располагая батальоном, можно себе позволить такую роскошь… Пока что все тихо, никто не засек незваных гостей, именно так обученных ходить в гости — не беспокоя хозяев ни малейшим шумом…

Из-под двери той самой комнаты, с освещенным окном, пробивалась полоска света. Мазур собрался, прибавил темпа и ворвался внутрь в сопровождении Лаврика и двух морпехов.

Ну так и есть, директорский кабинет — особой роскоши не наблюдается, но обстановочка комфортная, с импортным мебельным гарнитуром, высоким холодильником, большим телевизором (и тот, и другой тоже происхождения ненашенского, и тут уж местная национальная специфика ни при чем, кое в чем завмаги схожи от Калининграда до Камчатки…).

Двое обормотов в незнакомой светло-зеленой форме с синими погонами (уже успели сшить, ага), уютно расположившиеся за директорским столом за бутылочкой коньяка, всего и успели, что повернуться к двери и безмерно удивиться — а в следующий миг на них обрушились умело и жестоко, лишив возможности заорать, выдернув из кресел и свалив на пол, в два счета упаковав заготовленными вязками. Мазур огляделся. Судя по всему, новые хозяева ничего тут не меняли, разве что портрет президента Национального Фронта (точнее, огромная цветная фотография) окружен широкой каемкой чуть выгоревших обоев — ну да, конечно, раньше здесь наверняка висел какой-нибудь гораздо более выдержанный с точки зрения советской идеологии портрет, а эти обормоты поленились подбирать фотографию точно по размеру.

Ну что же, все прошло в лучших традициях высшего света — никому и ухо не оттоптали. «Таможенникасов» не вырубали, сознания не лишали, но они все равно на всякий случай лежали смирнехонько. Жестом велев морпехам караулить пленных, Мазур в сопровождении Лаврика вышел в коридор. Подбежал широкоплечий парняга в черном комбинезоне и такой же, как на всех, шапочке-маске, по неистребимой привычке чистого армейца бросил ладонь к виску:

— Здание занято, товарищ Первый! В подвале — пять пустых помещений и одно заперто на замок. Пленных пятеро, взяты чисто, дальнейшие распоряжения?

— Часть людей выделить на охрану пленных, часть — для наблюдения за прилегающей местностью, — распорядился Мазур буднично. — Покажите вход в подвал.

В подвале уже успели включить весь верхний свет, и Мазур, еще не спустившись с лестницы, увидел в самом конце недлинного коридора дверь, запертую на блестящий и новенький, но самый прозаический висячий замок — ну конечно, они не стали присобачивать что-нибудь сложное, навесили свой замок, и только. Крайне уверенно себя чувствовали господа…

Сигнализация в магазине наверняка была — в двух местах плоские проводочки проходят открыто — но новые хозяева ее, ручаться можно, обрезали по причине полной для себя ненужности. Морпех с объемистым рюкзаком у ног и двое других смотрели выжидательно. Тот, что с рюкзаком, доложил:

— Никаких признаков минирования.

— Совсем благостно… — проворчал Мазур и, не особенно раздумывая, кивнул на пожарный щит, где красовались старательно выкрашенные в красный соответствующие приспособы: топор, лом, лопата, два огнетушителя, конусообразное ведро…

Сапер уловил его мысль моментально, снял лом, примерился и сковырнул замок одним хорошо рассчитанным сильным ударом — здоров был, лось. Когда он рванул дверь, все присутствующие на всякий случай рассыпались по обе стороны от нее. Но никаких сюрпризов не последовало.

Посветили внутрь фонариком, вошли, зажгли свет. Примерно половину обширного помещения (где еще держался стойкий мирный запах печенья и еще чего-то кондитерского) занимал штабель аккуратных ящиков — из некрашеных досок, но оструганных и сколоченных старательно. Выглядели они новехонькими и были прилежно заколочены. Без единой надписи или цифр.

Первый ряд ящиков, в противоположность остальным, потолка не достигал, высотой был примерно человеку по пояс, так что Мазур без труда подхватил один, аккуратно поставил его на пол, сказал, не оборачиваясь:

— Топор принесите.

Поставив ящик горизонтально, просунул под крышку лезвие топора (острого и ухоженного, все согласно здешнему менталитету), налег в одном месте, потом в другом…

Гвозди с протяжным скрипом поддались, не такие уж и большие они были. Обухом топора Мазур сбил крышку окончательно, присел на корточки. Внутри лежали продолговатые предметы, аккуратно завернутые в промасленную бумагу — ну чистая тебе икебана. Натянув на такой случай и захваченные резиновые перчатки, Мазур вытащил один сверток, уже догадываясь по его характерной форме, что увидит, Развернул хрусткую бумагу. Ну конечно. МП-40 (давненько в просторечии именуемый «шмайсером») — без магазина, со сложенным прикладом. Тщательно, густо покрытый смазкой. Надо сказать, неплохая машинка, очистить от смазки со всем прилежанием, протереть — и можно поокаянствовать на совесть. В свое время в Африке гвардейцы одного черного королька нашли парочку еще вермахтовских схронов как раз со «шмайсерами», преотличным образом законсервированными, — правда, потом пришел злой дядька Мазур со товарищи и всех разоружил, ибо нехрен…

Равнодушно бросив автомат назад в ящик — навидался этого добра, — Мазур повернулся к саперу:

— Задачу знаете?

— Так точно, — ответил тот не особенно и громким голосом старослужащего профессионала. — Нанести максимальный ущерб, но не допустить обрушения потолка или стен.

— Приступайте, — сказал Мазур.

Как и полагалось старшему, обязанному досмотреть любое кино до конца, он оставался в подвале, пока сапер размещал заряды и соединял их проводами. Порой двое морпехов по его просьбе вытаскивали несколько ящиков, проделывая в штабеле проемы и ходы по какой-то хитрой, одному саперу ведомой системе. Мазур ни разу не вмешался — он уважал профессионализм. Сам кое-что умел, но вот вывязать этакое кружево из зарядов, признаться про себя, не смог бы. Наконец рюкзак опустел, получилась сложная конструкция из черных полуцилиндров и полушарий, как это частенько с оружием случается, исполненная какой-то хищной красоты. В завершение сапер протянул к маленькому окошечку черный провод с блестевшей на конце проволочкой, вывесил его наружу, повернулся к Мазуру и тем же солидным тоном профессионала доложил:

— Готово, товарищ Первый.

— Уходим, — сказал Мазур. — Согласно диспозиции.

Диспозиция была нехитрой: большая часть морпехов, разбившись на двойки, тащила хорошо упакованных таможенников, остальные исполняли роль арьергардного боевого охранения. Когда они углубились в лес метров на сто, сапер сказал:

— Товарищ Первый…

— Стой! — скомандовал Мазур. — Груз можно и на землю, не в Арктике…

Впрочем, определенный гуманизм он все же проявил: заранее распорядился взять с собой и оставить в этом именно месте восемь кусков толстого брезента, на который незадачливых бандерлогов, вздумавших, на свою дурь, поиграть в таможенников, и положили. Снега не было, но январь — он и в Прибалтике январь, земля холодная. Схватит который-нибудь обормот воспаление легких — и будут вопли о новых зверствах оккупантов, одного простудившегося превратят в дюжину зарезанных и выпотрошенных: всем ведь известно, советские оккупанты только тем и занимаются, что потрошат и режут мирных страдальцев за независимость…

— Давай, — сказал он саперу.

Тот вынул небольшую черную коробочку, выдвинул антенну и нажал кнопку. В доме, где они погостили, громыхнуло на совесть, подвальные окна на миг озарились багровым сиянием. Бабахнуло еще два взрыва, потише — ага, там все же были гранаты, и они детонировали. Мазур ждал еще несколько минут. Дом стоят целехоньким, и не было никаких признаков, свидетельствовавших бы, что там начался пожар. Все в ажуре. Много чего убедительного, пусть и в абсолютно нетоварном виде, можно будет предъявить журналистам — причем, что характерно, все, что будет предъявлено, в инвентарь любой на свете таможни безусловно не входит. Может, конечно, и в таможне оказаться и оружейная комната — но уж никак не пара сотен трещоток, да еще наверняка гранаты… Точно, пожара нет, иначе в огне стали бы рваться патроны, а они там, есть такое подозрение, должны быть…

Дальше было совсем просто. Мазур велел радисту связаться с «Волком», и, когда тот получил ответ, распорядился уходить к грузовику, оставленному примерно в километре отсюда. Таможенников так и оставили на прежнем месте в прежнем положении — все равно максимум через четверть часа нагрянет с дюжину ребят Плынника, которых предупредили, где будут лежать трофеи.

— Вывеску еще надо было сшибить, — фыркнул Лаврик.

— Время тратить… — сказал Мазур. — Чует мое сердце, приедут «бармалеи», они и вывеску обдерут, и шлагбаум изведут под самый корешок…

Глава третья

И снова — старый знакомый

Иногда излишняя конспирация, что греха таить, бывает глупой, а иногда без нее попросту не обойтись…

Скрупулезно следуя инструкциям Лаврика, Мазур доехал на автобусе указанного номера до нужной остановки (Лаврик написал ему название на листочке, и Мазур запомнил). Вылезши в январскую слякоть (единственный на этой остановке), он оказался опять-таки единственным прохожим на неширокой улочке, где с двух сторон тянулись казавшиеся бесконечными заводские бетонные заборы. В такой обстановке можно было со всей уверенностью утверждать, что слежки за ним нет — а если и была, ее давно стряхнул немногословный помощник Лаврика, изрядно покрутивший Мазура по городу на таких же, как у Лаврика, неприметных «жигулях» с местными номерами и форсированным движком. Потом — автобусная остановка, минут двадцать езды…

Буквально через минуту рядом с остановкой резко затормозил «зилок» с глухим кунгом и прочно впечатанными в память военными номерами, и человек в морской форме распахнул дверцу еще до того, как машина остановилась. Мазур запрыгнул и тут же прошел в самый хвост, где с улицы его не смогла бы увидеть ни одна живая душа. Самую чуточку рискованно было бы, пребывая в облике фрилансера из страны кенгуру, ехать на базу — но еще неосмотрительнее, тут Лаврик крутом прав, было бы таскать по городу ворох оперативных материалов… И дело тут не только в бандерлогах, отнюдь не в них…

Что интересно, вчера днем, в отсутствие Мазура, его номер в отеле обыскали очень тщательно и квалифицированно. Из врожденного недоверия к человечеству он, как проделывал это не раз (правда, под другими широтами, иногда на противоположной стороне глобуса), оставил с полдюжины «секреток», чему его в свое время учили неплохо. Все до одной исчезли — а сумки с одеждой и аппаратурой он ставил в гардероб ровнехонько на расстоянии трех спичечных коробков от края. А теперь обе стояли примерно на полмиллиметра дальше. Кто-то любопытный пробыл в его номере достаточно долго. И обыск устроил самый тщательный.

Самое забавное, что грешить на бандерлогов вряд ли следовало. Он еще не только не наступил пока что никому на хвост, вообще с ними не пересекался и ничем не мог привлечь их внимания. Да и спецслужба, которую они пытались создавать лихорадочными темпами, еще безусловно не набрала такого размаха и силы, чтобы мастерски обыскивать номер всякого заезжего иностранца, — а для бандерлогов он пока что именно «всякий заезжий иностранец». К тому же с их точки зрения, наверняка иностранец вполне благонадежный — австралиец как-никак, журналист, а к западным журналистам они относятся со всем пиететом.

А вот здешние внучата Железного Феликса в нынешних непростых условиях как раз и могли на всякий случай поинтересоваться, не найдется ли чего-то любопытного в номере «варяжского гостя». Нельзя сказать, чтобы физиономия портье так уж Мазуру не понравилась — встречались рожи и похабнее, — но, как человек с солидным и специфическим жизненным опытом, он знал, что портье сплошь и рядом работают на местные спецслужбы, полицию, а то и на кого-нибудь импортного. Пусть даже дело происходит в маленькой, но гордой республике, возжаждавшей независимости и ненавидящей «оккупантов».

Гипотеза вполне вероятная. Вполне могли и полюбопытствовать профилактики для — вдруг он такой какой-нибудь… Как ни парадоксально, но при нынешнем раскладе от своих приходится таиться почище, чем от чужих. Фоторепортеры дипломатическим иммунитетом не обладают, и обыскивать их можно хоть на каждом углу, пока не надоест. И Лаврик, попади он под случайный обыск с чем-нибудь интересным, чему у иностранного виртуоза объектива быть вовсе не полагается, попал бы в крайне пикантное положение. В конце концов, конечно, выяснили бы, что к чему и отпустили — но это если и не провал, то жуткое неудобство в работе. Так и расшифроваться недолго. Так что, коли уж ты австралиец, то и содержимое карманов-сумок должно соответствовать…

Машина притормозила. Мазур слышал со своего места, как со скрипом разъехались железные ворота. Потом ЗИЛ на невысокой скорости принялся петлять — несомненно, среди строений. Снова скрип ворот, через минуту — еще раз… Ну, конечно, где и обосноваться Лаврику, как не в какой-нибудь спецчасти, надежно укрытой в лабиринтах весьма даже немаленькой военно-морской базы?

Наконец ЗИЛ остановился, водитель мотора не выключил, но спутник, старший лейтенант, впервые за все время поездки открыл рот, сказал совершенно нейтральным тоном:

— Прибыли. Пожалуйста, на второй этаж, в десятый кабинет.

Мазур кивнул, подхватил фотоаппарат, забросил ремешок на плечо и спрыгнул на чуть потрескавшийся асфальт в пятнах зимней слякоти. Быстро огляделся — конечно, не вертя головой, одни глаза работали.

Пятачок метров тридцать на тридцать, со всех сторон наглухо замкнутый стенами из железа метра в три с половиной высотой, со спиралью Бруно по гребню. Столь же высокие ворота, и возле них — небольшая будка КПП. Ага! Такое мы сто раз видывали. Ворота, несомненно, двойные — и меж ними ровно столько места, чтобы могла остановиться машина, даже такой грузовик. Последняя проверка документов, ага.

Рядом — небольшое здание складского типа с крохотными зарешеченными окнами и огромной красной надписью во всю стену — НЕ КУРИТЬ!

И тут же — небольшой трехэтажный домик канцелярского вида, очень похоже, постройки еще довоенной, времен той самой независимости, которую сегодня куча народу тут вожделеет. Вывески ж никакой. Ну что же, плавали — знаем. Для всей базы здесь находится какой-нибудь особо засекреченный склад или центр связи (каких и настоящих на многих базах хватает), а на деле — совсем другое заведение…

Часового в небольшом вестибюле не обнаружилось. Мазур пошел по неширокому тихому коридору. Неподалеку распахнулась дверь, вышел капитан третьего ранга с толстой папкой под мышкой — и, нехарактерно, прошел мимо Мазура так, словно вообще его не видел. Ну да, выучка и опыт, должен был привыкнуть к самым разнообразным визитерам, пожалуй, ничуть не удивился бы попадись ему не австралиец, а натуральная австралийская кенгуру, — есть профессии, где люди намертво отучены удивляться чему бы то ни было…

Мазур был уже у самой лестницы на второй этаж, когда оттуда вышел человек в адмиральской форме. На сей раз Мазур, чтобы поддержать традиции неведомого, но безусловно серьезного заведения, — ну, коли уж такие тут завели — нацелился было пройти мимо, не то что не встречаясь взглядом, вообще не глядя на встречного. Однако тот вдруг, распахнув объятия, загородив дорогу и жизнерадостно воскликнул:

— Кирюша! Богатый будешь! Я тебя и не узнал сначала, а потом смотрю — ты! Что это с тобой вытворили? — он огляделся и понизил голос: — Ну да, понятно, это я сразу, старый дурак, не сообразил… Сколько лет, сколько зим! — патетически, едва ли не шепотом сказал он, улыбаясь во весь рот. — Это когда ж последний раз виделись? В Африке, точно, года три назад…

Вот уж кого бы всю оставшуюся жизнь не видеть… Вице-адмирал Панкратов собственной персоной, попивший немало кровушки пятнадцать лет назад на Ахатинских островах, но, слава богу, не причинивший особенного беспокойства в Африке — так, мелкие пустячки… Тварь редкостная, «старый фронтовик», с сорок второго года просидевший на балтийских берегах в политорганах, и в море выходивший всего дважды, в обстановке совершенно мирной. Ну, и «участник боевых действий» возле Ахатинских островов — правда, свелись все «боевые действия» к тому, что Панкратов, ползя по коридору обстреливаемого судна, получил легкую царапину от случайной пули — сам он, правда, искренне считает, что все обстояло совершенно иначе, и они с Мазуром едва ли не на пулеметы с гранатами бросались, а потом Мазур на своей широкой спинушке вытащил его, тяжко раненного, из-под огня…

Ему должно быть едва ли не семьдесят, но, как всегда, выглядит гораздо моложе: румяный, как Дед Мороз, морщин не особенно и прибавилось, шевелюра давно уже совершенно седая, но ничуть не поредела, импозантен и статен, для тех, кто его не знает, — овеянный романтикой и боевыми походами матерый морской волк…

Панкратов сграбастал Мазура в цепкие объятия и похлопал по спине, бормоча что-то растроганное:

— Жив, чертушка, и в огне не горишь, и в воде не тонешь… Теперь, значит, здесь… Ничего не спрашиваю, все понимаю… — он значительно понизил голос едва ли не до шепота, показывая всем видом, что прекрасно понимает иные военные сложности… — Но поговорить-то со старым боевым товарищем минутка найдется…

Вот уж с кем с кем, а с этим общаться не было ни малейшего желания…

— Семен Иванович, — сказал Мазур насколько мог убедительнее… — Меня тут вызвали…

— И подождут чуток! — жизнерадостно воскликнул Панкратов. — Не старые времена, чтобы на цыпочках бегать перед особистами. Они тебя как, обижать не собираются? Если что, ты только скажи, я им растолкую, что такое перестройка и почему им помалкивать бы в тряпочку… Не обижать собираются?

— Нет, — сказал Мазур. — Просто дела служебные.

— А то, если что, обращайся, — и он спросил с некоторой настороженностью: — Кирилл, ты, надеюсь, всей душой за перестройку… Принял сердцем?

После всего, что Мазур испытал, видел и слышал за последние годы, у него сложилось твердое убеждение: в гробу он видел и перестройку, и ее закоперщиков. Мало того, случись такая возможность, с превеликой охотой и рвением участвовал бы в ее положении во гроб. Но он давно уже не был молодым горячим лейтенантом, не умевшим держать язык за зубами…

— Всем сердцем, Семен Иванович, — сказал он. — А как же иначе?

Панкратов облегченно вздохнул:

— Вот и славно. Значит, не ошибся я в тебе. А то бывает, знаешь ли: вроде и послужной список отличный, и наград немало, а копнешь поглубже — такой враг перестройки… Вон Самарин дурачком прикидывается, а глазки-то змеиные. Дай ему волю, всех за колючку загонит, как в тридцать седьмом. Ты-то молодой, помнить не можешь, а из нас, старых фронтовиков, эти особисты с комиссарами столько крови выпили… До сих пор вспомнить жутковато. Но ничего, процесс назад уже не повернуть, отпрыгались коммуняки с гэбней, прошли их времена.

Мазур его все же хорошо узнал. Самое интересное — и противное — что адмирал нисколечко не притворялся и не играл. Свято верил в то, что говорил — как прежде, свято верил в нечто противоположное. Совершенно искренне, со всем пылом сердца и души колебался вместе с генеральной линией, не отступая от оной ни на миллиметр…

Панкратов добавил не без важности:

— А я, Кирилл, после Нового года из партии вышел. Освободился наконец от этой преступной организации. Колодой на ногах столько лет висела…

Мазур смотрел на него в совершеннейшем ошеломлении — хотя и сделал непроницаемое лицо. Прекрасно знал, что такой вот Панкратов не первый и даже не сотый, наслышан был об этой публике, внезапно прозревшей и принявшейся сжигать партбилеты. Однако впервые в жизни подобный субъект оказался ему знаком, и не первый год. Покинул преступную организацию, ага. Человек, который пятьдесят без какой-то малости лет протирал штаны во флотских политорганах, поднявшись на этом пути до двухзвездного адмирала… Как там у классиков? Я человек привычный, но и меня замутило чуточку…

— Кирилл, — сказал Панкратов озабоченно, — а ты партбилет им еще в сытые рожи не бросил?

— Да как-то то ли времени не было, то ли случая не подвернулось, — сказал Мазур, чувствуя во рту вкус дешевого мыла.

— Вот это ты зря, — наставительно сказал Панкратов. — Ты давай не тяни. При первой же возможности выходи к чертовой матери из партии. Извини старшего товарища за прямоту, но тебе даже и стыдно в этой прогнившей партии оставаться: боевой офицер, вся грудь в орденах, заслуг перед Родиной несчитано. Что тебе на этой свалке истории делать? Твое место должно быть среди демократов. Подумай как следует, сколько можно тянуть? Все приличные люди выходят.

— Я подумаю, — Мазур ухитрился произнести это спокойно, с ничего не выражающим лицом. — Извините, Семен Иванович, бегу, мне конкретное время назначено…

Он кивнул, обошел адмирала и стал быстро подниматься по лестнице. Вкус мыла так и стоял во рту. И хотелось стрелять, но он не знал, в кого. Дело вовсе не в Панкратовых… но кто бы объяснил, в ком и в чем?

В армии издавна заведено входить без стука, но на сей раз Мазур, отыскав дверь под нужным номером, все же постучал — хозяйство Лаврика как-никак было специфическим…

— Войдите!

Мазур вошел. Лаврик сидел в одиночестве перед заваленным бумагами и фотоснимками столом.

— Заходи, садись, — сказал он жизнерадостно. — Что-то вид у тебя… Как будто привидение увидел.

— Панкратова встретил.

— А, ну да, — сказал Лаврик. — Он тут вторую неделю болтается. Прислан, понимаешь, Главным политуправлением приглядеть за ходом перестройки, демократических реформ… В общем, что-то такое. Ты что, удивился? После всего? И после того, что теперь несет ихний главный?

— Он из партии вышел, — глухо сказал Мазур. — Только что хвастал. И меня уговаривал.

Лаврик пожал плечами:

— Он, сучара, и не сотый даже… Тебя что, все еще удивляет?

— Лаврик, — сказал Мазур, — мы друг друга пятнадцать лет знаем и столько за спиной совместного… Можешь ты мне сказать, что в стране творится? Если по большому счету? Знаешь ты что-то такое, чего я не знаю? А может, я чего-то не понимаю просто? Уж если такие бегут с корабля… Куда страна катится?

— Да ничего я не знаю, — сказал Лаврик. — Думаешь, если работа у меня такая, то и все тайны в кармане? Чего-то ты совсем лицом опечалился, не нравишься ты мне…

— Все катится черт-те куда, — сказал Мазур.

Внимательно присмотревшись к нему, Лаврик протянул:

— Это у тебя приступ хандры. Со всеми в наши веселые времена случается. Ну… Работать нам Сегодня уже не придется, много вредно, а капелька в такой ситуации допускается…

Он достал из ящика стола бутылку коньяку, горсть шоколадных конфет местного производства, наполнил две серебряных стопочки, вмешавшие чуть ли не сто граммов. Убрал бутылку назад в стол, придвинул Мазуру стопку и конфеты:

— Остограммься, покури чуток, а потом немного поговорим о делах наших скорбных…

Мазур выпил одним духом — коньяк пошел, как вода.

— Съешь конфетку, — сказал Лаврик. — Эта капелька тебя с делового настроя не собьет, уж сколько лет тебя знаю, но все равно закусить надо хотя бы символически, не подзаборные ханыги все же… Ну, съешь конфетку.

Мазур развернул одну, механически разжевал, не почувствовав вкуса, и она провалилась в желудок комком непонятно чего…

— Закуривай, — сказал Лаврик, пододвигая ему светло-желтую пачку с пальмой и верблюдом. — У нас в отеле, в буфете, оказывается, настоящий «Кэмэл» есть, имей в виду, благо в командировочных нас на сей раз не ограничили: ну правильно, не могут же преуспевающие австралийские фрилансеры монетки на ладони считать… — он пустил дым к потолку, сказал с чуточку отрешенным лицом: — И не надо рушиться в меланхолию. Из-за суки вроде Панкратова. Напряжно, конечно… Ну, что… Имеет место быть, я так думаю, некое всеобщее забалдение. Не первый раз в истории человечества… И всегда это в конце концов рассасывается. Что у французов в свое время творилось, прекрасно ведь помнишь? Казалось, что дальше и ехать некуда. Кранты стране. А потом пришел Бонапарт, всех построил, и жизнь пошла более-менее нормальная, но уже без всяких перестройщиков и демократов…

— Где бы этого Бонапарта взять… — тоскливо сказал Мазур. — Пока что я его в упор не вижу.

— Сыщется, я так думаю, — сказал Лаврик. — Бонапарта сплошь и рядом в упор не видят, пока он не объявится и не рявкнет. Если перейти от лягушатников к отечественной истории… Сколько раз тогдашнему народу казалось, что настал полный и законченный трындец? И всякий раз объявлялись когда Минины с Пожарскими, когда еще кто решительный, и вытаскивал всех за шкирку из полного, казалось бы, дерьма…

Все бы ничего, но Мазуру показалось, что в его голосе нет должной уверенности. А может, только показалось? У Лаврика информации наверняка в сто раз больше, чем у него — такая уж у человека служба, такой уж участок работ, да и представление на него к первой адмиральской звезде в Главном штабе уже по инстанциям двинулось, это многие знают, хотя сам Лаврик скромненько помалкивает. Может, и в самом деле выгребем? Может, он не просто так вспомнил о Бонапарте? А то ведь в подсознании настойчиво зудит чисто авиационный термин «точка невозврата» — после прохождения каковой самолету на обратный путь к аэродрому горючего уже не хватит, хоть тресни. Или обойдется? Хочется верить, что мы ее все же не прошли. И в чем Лаврик совершенно прав, так это в том, что в Смутное время было еще хуже — но ведь вышли же из пике…

— Ну что, завязали с лирическими отступлениями? — спросил Лаврик не без жесткости.

— Завязали, — сказал Мазур.

— Молодцом… Итак. Как уже говорилось, кураторы намерены тебя туда внедрять. Именно внедрять. Завязать что-то типа личных отношений, стать своим парнем, а не просто одним из множества шакалов пера. Просто попасть туда труда не составляет ни малейшего: возле них пасется туча импортных журналистов, и никто их, конечно же, шваброй не гонит, наоборот, привечают со всем усердием. Вот только отношения при этом всегда остаются, если так можно выразиться, чисто официальными: пришли-сделали интервью или поснимали, ушли. Ну, разве что «фронтовики» для них банкетик устроят: журналисты, как все мы, грешные, любят выпить на халяву. А тебя намечено сделать именно что своим парнем…

— И как это у меня получится?

— Есть идея, — сказал Лаврик. — О ней потом. Они не обязательно должны клюнуть, но если не клюнут, нашей вины не будет. А если клюнут — отлично…

— И что мне там у них делать? Чем заниматься и что выведывать?

Лаврик досадливо нахмурился:

— Представления не имею. Честное слово. Мы друг друга знаем пятнадцать лет, даже побольше… Случалось, чтобы я давал честное слово, а потом оказывалось, что обманул?

— Ни разу, — честно признал Мазур.

— Вот и теперь… Честное слово, я просто не знаю, чем тебе там предстоит заниматься. И если позволить себе минутное отступление, между нами: лично я просто-напросто не понимаю, почему на эту операцию бросили именно нас. Уж конечно, не по причине кадрового голода, которого просто не наблюдается… Но почему тут мы, в толк не возьму. Это задача для Комитета или, в крайнем случае, для армейских соответствующих служб. Но в чем тут интерес морской контрразведки, решительно не представляю, как ни ломал голову. Во всех здешних паршивых сложностях я пока не вычислил ничего, что хоть в малейшей степени затрагивало интересы флота. Нет, конечно, нам нужно разыскать долбаного дезертира Спратиса — но этим, во-первых, занимается уже тот же Комитет — у него-то хорошая агентурная сеть, это мы начинаем с нуля. Во-вторых, по моему глубокому убеждению, для поисков Спратиса нет никакой необходимости внедрять тебя к «фронтовикам», — он вздохнул. — Вообще-то можно допустить: есть все же что-то, что напрямую задевает интересы флота, но мне об этом пока что не говорят. Как не говорят о том, что именно тебе придется делать… Ладно. Это тоже побоку. Для начала посмотрим одну пленочку, которую австралийские фрилансеры с собой таскать не должны, — потому что трудненько объяснить, зачем она им, несмотря на всю свою безобидность… Бери стул и пересаживайся сюда, — он показал на место за столом рядом с собой. — Кино смотреть будем…

Достал из картонного футляра кассету, вставил ее в видеомагнитофон и надавил большим пальцем. Мазур успел рассмотреть, что на липучке-этикетке шариковой ручкой крупно выведено «Б.К». Вспыхнул экран.

Очаровательная Беатрис, со строгой прической, в строгом, деловом костюмчике с белой блузкой, сидела за небольшим столом перед добрым десятком микрофонов (многие снабжены аббревиатурами и эмблемами знакомых Мазуру телекомпаний). И говорила. Нужно признать, хорошо говорила: проникновенно, словно бы даже с некоторым волнением, гладко…

Вещала примерно следующее: конечно, по рождению и воспитанию она стопроцентная американка, но в то же время не может не принять близко к сердцу заботы далекой исторической родины, наконец-то получившей реальный шанс освободиться от советской оккупации, коммунистической тирании. Шанс на независимость. И потому готова отправиться туда, использовать на благо стремящейся к независимости республики свой, пусть и небольшой пока политический опыт, потому что сейчас необходима любая помощь. Одним словом, вчера она уволилась из госдепартамента и через два дня вылетает на историческую родину. Где намерена сделать все, что в ее силах, причем, естественно, живя и работая за свой собственный счет. Ее отец, положивший жизнь на борьбу с коммунизмом и независимость отчизны, ее не просто понимает — горячо поддерживает, в том числе и финансово. Ей думается, американцы поймут ее без труда, будучи потомками тех, кто когда-то боролся за свободу и независимость…

Лаврик остановил кассету:

— Дальше, в общем, неинтересно — ей задают вопросы, она столь же вдохновенно отвечает… Я просто хотел, чтобы ты составил некоторое представление о дамочке, с которой предстоит познакомиться. Молодая красавица, наплевав на карьеру в госдепартаменте, услышала сердцем мистический зов далекой исторической родины и решила возложить на алтарь независимости все, ну, разве что кроме невинности, каковой уже не имеется… Впечатляет?

— Ага, — сказал Мазур. — Слеза прошибает…

— Ну, еще бы. Чувствуется работа хорошего сценариста и режиссера… Кстати, еще не факт, что она работает на Лэнгли или иную аналогичную контору, каковых в Штатах штук семнадцать. У госдепартамента давненько уж есть собственная разведслужба, сам знаешь, так что девочка могла просто-напросто перейти из одного отдела госдепа в другой… а то и обосноваться там с самого начала. Вот такая идейная девочка… Но есть гораздо более интересная фигура. Если все пройдет по расчетам и ты туда врастешь, обязательно с ним столкнешься…

Он вынул кассету и вставил новую, где на этикетке значилось «Питер». Оператор, сразу стало ясно, снимал какой-то очередной митинг Фронта: добротная трибуна, явно рассчитанная не на одно массовое мероприятие, украшенная щитом со старым гербом и триколорами, стоящая перед ней цепочка «Железных соколов», с дюжину человек на трибуне, оратор у микрофона…

Председатель Фронта, по точной информации, намеченный в президенты независимой республики. Импозантен, статен, легкая, проседь на висках, аккуратно подстриженная бородка, очки в тонкой золотой оправе. Сын субъекта, при немцах служившего в оккупационной администрации и отсидевшего за это приличный срок. При советской власти — вроде бы благонамеренный кандидат каких-то там околовсяческих наук, член КПСС — и, согласно злобным инсинуациям тех газет, которые принято именовать «красно-коричневыми», вдобавок еще и долголетний информатор КГБ по кличке «Профессор». Говорил он непринужденно, гладко, грамотно: спокойно, ровно, мягко, как и надлежит истому интеллигенту, без всяких дерганий тушкой, жестикуляции и громкоголосья. Будто лекцию студентам читал. Мазур не понимал ни слова — но порой улавливал уже знакомое «совиетас диктатурас» и еще парочку подобных оборотов, каких насмотрелся на плакатах. Безукоризненный костюм, тщательно повязанный галстук — душка-политик, спасу нет, европеец — уписаться можно…

Оператор взял крупный план, камера медленно прошлась слева, направо по стоящим на трибуне. Ага, вот и красотка Беатрис — по правую руку от вождя и лидера, всего через одного человека от него. Иерархия у них в таких случаях, Лаврик говорил, в точности такая, как в родимом Политбюро, так что место, которое она занимает, кое о чем говорит. Ближняя боярыня, ага.

Камера переместила взор на кучку людей, стоявших справа у трибуны, — тут и штатские при галстуках, и субъекты в разнообразных мундирах, которые они себе давно понашили, и «Железные соколы», и Департамент охраны края, и еще какая-то непонятная пара-тройка разновидностей. Судя по обилию золотых цацек на погонах и петлицах, по шитью на мундирах — паханы…

Лаврик нажал кнопку, остановив пленку. Физиономия одного из штатских во весь экран. Сказал, не оборачиваясь к Мазуру:

— Весь остальной зоопарк нас сейчас интересовать не должен. А вот к этому типу присмотрись, как следует. Тут еще фотографии, держи…

Мазур старательно присмотрелся. Широкоплечий мужик в безукоризненном костюме, лет на пять постарше его самого, лицо, пожалуй что, человека серьезного и волевого, должен нравиться женщинам — и гораздо уместнее смотрелся бы в военной форме.

— Вот это и есть на сегодняшний день самая интересная персона, — сказал Лаврик. — Питер Деймонд, американец, как и прелестная Беатриче, но, в отличие от нее, никаких официальных постов в Национальном Фронте не занимает — просто-напросто, будучи по профессии социологом, усердно изучает происходящие в республике процессы, даже книгу вроде бы собирается писать. К Лидеру вхож в любое время дня и ночи, отношения самые сердечные, а с Беатрис еще и постельные — что, впрочем, к нашим играм не имеет особого отношения… Что ты ухмыльнулся?

— Вспомнил один шпионский роман, — сказал Мазур. — Там куча американских шпионов притворялась как раз социологами. Впрочем, наш разведчик, то бишь болгарский — тоже.

— Ну да, я тоже читал, — сказал Лаврик. — Все правильно. Социолог — неплохая крыша, ничем не хуже репортера. Как я для себя уяснил, дисциплина довольно туманная — перед несведущими можно нести любую ахинею, изучив пару-тройку книжек… что герой романа, как я помню, и делал. Ты ж понимаешь, я не зря тебе именно его показываю…

— Ясен пень, — сказал Мазур. — Агент?

— Вот именно. Эта парочка, он и Беатриче, крутит давно известную и, в общем, заигранную комбинацию: девочка светится политическим советником, торчит на переднем плане на митингах, как ты сам только что видел — а то и сама выступает, и у нее неплохо получается — собирает пресс-конференции, работает с журналистами, обеспечивает встречи патрона с импортными политиканами — крупные фигуры, конечно, сюда не ездят, соблюдают приличия, как-никак здесь все еще Советский Союз, — а вот всевозможные парламентарии заглядывают чаще… Одним словом, на виду, как манекенщица. А вот мистер социолог никаких постов не занимает и никакой, так сказать, общественной деятельности не ведет — Но крутится, как швейная машинка, с «Железными соколами», с Департаментом охраны края, с их спецслужбой, которую они лихорадочными темпами создают, но названия пока что не придумали. Комитетские его давно водят. Говорят, что именно он стоит не за одним митингом или какой-нибудь шумной провокацией — но, кроме этого, есть что-то еще, пока не зафиксированное и не расшифрованное. Но оно есть…

В отличие от девочки, совершенно не светится, сплошь и рядом болтается по городу не в шикарном клифте, а одетый простецки, вроде нас с тобой. Неплохо обучен уходить от наружного наблюдения, что иногда и проделывает, хоть и не часто.

— Резидент? — спросил Мазур.

— Крайне сомнительно, — сказал Лаврик. — Во-первых, резидент всегда ведет себя гораздо степеннее. Координирует, принимает информацию, ставит задачи и тому подобное. Большую часть времени сидит сиднем и шевелит мозгами. А этот тип, судя по поведению — классический полевой агент. Что это ты так понятливо кивнул головушкой? В мозгах моментально всплыло: «Ага, ЦРУ»?

— А что, нет?

Лаврик вздохнул:

— В том-то и оно, что начинается сплошная «Алиса в стране чудес»…

— В смысле?

— В смысле цитат. «Все страньше и страньше». Чертовски подходит к ситуации. Потому что к ЦРУ этот тип не имеет никакого отношения. Есть тут парочка уже засвеченных цэрэушников… И наверняка сыщутся и незасвеченные пока, но речь не о том. Времени было достаточно, и родное мое начальство обратилось к кое-каким смежникам, которые лучше нас знают закордонные чисто сухопутные дела. Смежники, что интересно, кое-что полезное относительно быстро накопали. Так вот, ниточка ведет в АНБ. Стопроцентной гарантии, как часто бывает, никто не дает, но, как написано в одной казенной бумаге, есть «огромная доля вероятности», что этот красавчик как раз из АНБ. Процентов этак на девяносто. Прочитав сию бумагу, я понял, что ни черта не понимаю. Ты наверняка, тоже?

— Вот именно, — сказал Мазур. — Ни черта не понимаю. Ему-то что делать там, где поляна ЦРУ или разведки госдепа?

Агентство Национальной Безопасности, уж он-то прекрасно знал, занималось исключительно радиоэлектронной разведкой — во всех ее видах, какие только существуют. А если уж вело агентурную работу, то опять-таки исключительно по тем делам, что касались их основного занятия…

— Вот именно, — сказал Лаврик. — Орелику из АНБ тут просто нечего делать. Ни разу не замечен в попытках заняться тем, что является сферой интересов его конторы. Зато по уши увяз в деятельности, гораздо более подходящей цэрэушнику, госдеповцу или сотрудникам еще парочки контор. Но не АНБ.

— А ошибиться смежники не могли?

— Начальство меня заверяет, что не могли. Они точно так же тихонько сатанеют от непонимания ситуации. Как все, кто с ней знаком. Раньше такого не бывало. Нельзя же всерьез говорить, что в ЦРУ и разведке госдепа вдруг настал столь жуткий кадровый голод, что они занимают людей у других ведомств, работающих совсем по другому профилю… А он пока что, повторяю, за три месяца не замечен ни в чем, что можно было бы связать с интересами АНБ…

Мазур фыркнул:

— И наверху что, думают, будто я эту загадку быстренько раскушу?

— Вряд ли, — серьезно сказал Лаврик. — Мне далеко не все известно, о чем они там думают, — когда это мы знали все о думах начальства? — но вот то, что ты не разведчик, прекрасно понимать должны. Вряд ли кто-то всерьез надеется, что ты доищешься до разгадки. Просто-напросто решено тебя туда внедрить, и точка. А зачем — этого и я, как уже говорилось, пока не знаю…

— Но как именно меня туда собираются внедрять, ты ведь должен знать? — сказал Мазур. — Наверняка тебе этим и заниматься.

— Ну да, — сказал Лаврик. — А для чего ж я тут? Я сейчас — твое обеспечивающее судно…

— По-моему, самое время рассказать?

— А тебе самому что фантазия подсказывает? — прищурился Лаврик. — Времени у нас достаточно, можно малость язык почесать…

— А черт его знает, — сказал Мазур, старательно напрягая фантазию без особых достижений. — Сам признаешь, что я не разведчик. Разве что книжные и киношные штампы в голову лезут. Скажем, я туда заявляюсь с рекомендательным письмом… но для фрилансера это как-то не очень и подходит. Или я ее в темном переулке спасаю от хулиганов… но она ведь наверняка пешком не ходит, тем более по темным переулкам.

— Ну конечно, — сказал Лаврик. — Дама как-никак, политический советник будущего президента… На черной «Волге» рассекает в хорошем обкомовском стиле. Забавно, но эти долбаные антикоммунисты немало чисто внешнего от партийцев как раз и переняли…

— Ну, тогда мне и сказать больше нечего, — сказал Мазур. — Излагай уж ты, что там у вас придумали.

Лаврик сказал словно бы задумчиво:

— Ты знаешь, лично мне с контрразведывательной точки зрения всегда казалась крайне подозрительной сказочка о рыцаре, принцессе и драконе. Ну, где дракон коварно держит принцессу у себя в пещере в плену, а потом галопом прилетает отважный рыцарь, сносит дракону все головы, сколько их там есть, и освобождает прекрасную пленницу…

— А что тут подозрительного? — с искренним удивлением спросись Мазур.

— Да все, — сказал Лаврик. — Ну вот за каким чертом дракону вообще держать принцессу у себя в плену? Жрать он ее не жрет… Сексуальные утехи наверняка невозможны, если только он не умеет человеком оборачиваться. Нигде ни разу не говорилось, чтобы дракон требовал выкупа у папаши-короля или, как нынешние террористы, какие-нибудь политические требования выдвигал. А ведь о ней, получается, еще и заботиться нужно, кормить-поить да вдобавок караулить постоянно — нигде не говорится, что она сидит на цепи — просто в пещере. Мотива у дракона и категорически не просматривается, как ни ломай голову.

— А версии у тебя есть? — хмыкнул Мазур.

— Сыщутся, — серьезно сказал Лаврик. — По моему глубокому убеждению, дракона кто-то попросту хотел убрать. То ли его клад хотели захапать — драконы порой, как утверждается, нехилые клады у себя собирали. То ли какая-то тогдашняя хитрая большая политика. Вот и подослали ликвидатора. А общественному мнению, если оно там уже тогда имелось, подсунули убедительный мотив: как же, этот гад чешуйчатый принцессу умыкнул и в плену держит, то ли сожрать хочет, то ли надругаться, то ли все вместе. Ну, вот и пришлось прикончить… — он стал серьезным. — Я не просто так треплюсь. То есть я, и в самом деле, так думаю насчет этой сказочки, но главное не в том. Главное в том, что одна умная голова придумала пустить в ход именно эту сказочку — правда, чуточку вывернутую наизнанку…

Глава четвертая

Принцесса, рыцарь и драконы

Улочка была тихая — собственно, даже и не улочка, а довольно длинный проезд меж двух высоких бетонных стен каких-то заводов. С обеих сторон стены были украшены разноцветной росписью: разноязычные надписи, лозунги, эмблемы и Фронта и польского Союза Сопротивления. Надписи, естественно, на двух языках — местном и польском, на русском не было ни одной.

Трое крепких ребят в джинсах и куртках, сразу видно, взялись восполнить этот пробел. Один, вооруженный банкой с красной краской и кисточкой, медленно передвигаясь вдоль стены, старательно, без лишней суеты и спешки выводил полуметровыми буквами ЛЕНИН ЖИЛ, ЛЕНИН ЖИВ, ЛЕ… Двое других выполняли функции охраны — стояли лицом к проезжей части, бдительно озираясь…

Зря пока что тревожились. Прохожих практически не было. За все время, что парни писали, а Мазур их неторопливо фотографировал, по тротуару прошла одна-единственная дамочка предпенсионного возраста в шубе из искусственного меха и с обесцвеченными локонами. Судя по выражению лица, когда она узрела надпись, тетушка была именно что из сторонниц Фронта — но, как и следовало ожидать, трезво оценивала свои силы, в одиночку с тремя крепкими ребятами связываться не рискнула. Поджав губы в ниточку, забрав подбородок, всем видом выражая презрение и неодобрение, побыстрее простучала каблучками мимо рисовальщика и его друзей.

Перейдя на пару шагов вправо, Мазур сделал еще парочку снимков. Никакого особого волнения он не чувствовал — видывали виды и посерьезнее…

Один из караульщиков вдруг встрепенулся, оттянул левой рукой борт куртки и склонился к нему ухом. Тут же выпрямился. Мазур опустил фотоаппарат. Встретившись с ним взглядом, парень кивнул. Потом коротко свистнул, рисовальщик поставил банку под забор, положил поперек кисточку — и все трое целеустремленно, как торпеды, кинулись на Мазура. Услышав, как справа приближается звук автомобильного мотора, он опустил фотоаппарат на грудь и принял некое подобие боксерской стойки. Началась махаловка…

Не везло ему супротив троих… После удара под коленную чашечку рухнул в липкую слякоть, и тут же второй обжигающий удар пришелся аккурат по правой брови, он ощутил кровь. Рядом взвизгнули тормоза, слышно было, как распахнулась дверца, и мужской голос рявкнул что-то на местном, Тут Мазур, прикрывавший обеими руками фотоаппарат, зажмурив левый глаз — кровь уже натекла на бровь — что есть мочи заорал по-английски, как и пристало австралийцу:

— Помогите! Полиция!

Что-то громко крикнула женщина на том же, насквозь незнакомом местном языке, ее поддержали два мужских голоса, и послышался удаляющийся топот ног — «рисовальщики» улепетывали со всех ног. Незадачливый фрилансер был спасен.

Пошатываясь, левой ладонью щупая рану, он поднялся на ноги, по-прежнему зажмурив левый глаз. А правым видел стоявшую перед ним парочку: мистер социолог в довольно простецкой куртке нараспашку вроде мазуровской, и очаровательная Беатриче, гораздо более нарядная, в джинсах и фасонной кожаной куртке, щедро отделанной по воротнику и рукавам каким-то мехом, явно не беличьим, без шапочки, волосы распущены по плечам, общее впечатление — очаровательна.

Облегченно вздохнув, Мазур сказал, опять-таки, естественно, по-английски со своим давным-давно поставленным австралийским выговором:

— Ну, спасибо, если бы не вы…

— Господи ты боже мой! — досадливо воскликнула она. — Мужчина! Не лезьте грязными руками, у вас кровь так и хлещет! Вот, возьмите платок.

— Спасибо, — сказал Мазур, скептически глянув единственным глазом на крохотный кусочек тонкой ткани с кружевной каймой. — У меня свой есть, побольше…

Вытянул платок, обтер кровь насколько удалось прижал его к рассеченной брови. Рассеченная бровь — травма специфическая. Кровь течет обильно, а вреда организму никакого. Боксер в таких случаях, быстренько дав заклеить себе бровь, возвращается на ринг.

— Сильнее, сильнее прижимайте, — командным тоном распорядилась Беатрис. — Вы кто? Американец? Англичанин?

— Австралиец, — сказал Мазур.

Совсем рядом стояла та самая черная «Волга» о которой упоминал Мазуру Лаврик и называл ее номер. Водитель, рослый жлоб, стоял у дверцы в ожидании инструкций.

— Что случилось? — спросила Беатрис, оглянулась на незаконченную надпись.

— Они писали на стене, — сказал Мазур. — Я русского не знаю, но слово «Ленин» узнал. Стал их фотографировать, а они кинулись… Я не хлюпик, в другое время я бы им накидал, но нужно было в первую очередь защищать фотоаппарат…

— Ох уж эти туристы… — помотала головой Беатрис. — Все могло и хуже кончиться…

— Я не турист, мисс, — сказал Мазур. — Я фоторепортер. Показалось, выйдут неплохие кадры…

Платок уже чуть ли не насквозь промок от крови, и Мазур рявкнул про себя: ну решайся на что-нибудь, кукла госдеповская, а то уже и куртка в крови испачкалась…

Беатрис перебросилась парой слов на местном со спутником. Тот изрек что-то, очень похожее на согласие.

— Садитесь в машину, — решительно сказала Беатрис. — Мы вас отвезем к врачу.

— Спасибо, — сказал Мазур предельно искренне. — Если бы не вы…

— Садитесь в машину, не болтайте!

И приказала что-то водителю. Мазур сел в машину, застегнул чехол фотоаппарата, закинул голову назад. Водитель, торопливо распотрошив автомобильную аптечку, распечатал пакет с бинтом и отмотал Мазуру чуть ли не половину.

— Прижмите к ране, — сказала Беатрис. — А платок выбросьте, он уже насквозь промок…

Мазур выбросил платок, захлопнул дверцу, и машина тут же рванула с места. Ну что же, пока все шло гладко и позволяло питать надежды на удачу: принцесса, как и рассчитывал Лаврик, спасла рыцаря от драконов…

Сидевший рядом с шофером Деймонд обернулся к нему:

— Вы из какой газеты?

— Я сам по себе, — сказал Мазур. — Старый фрилансер.

— Понятно, — хмыкнул американец. — То-то держитесь так спокойно, я вижу. Турист паниковал бы, кричал, что нужно вызвать полицию…

— Да какая там полиция, — сказал Мазур, старательно прижимая к рассеченной брови понемногу промокающий бинт. — Где их теперь искать… А что до спокойствия — тут вы в самую точку. Бывало и похуже, в той же Африке…

— Да уж, беспокойная у вас профессия…

— Зато порой неплохо оплачивается, — сказал Мазур. — Конечно, на этих чертовых красных… это ведь наверняка были красные?

— Будьте уверены.

— На этих чертовых красных много не заработать, так, пустяки. Но меня заверяли, что тут можно щелкнуть вещи и поинтереснее. Те, что оплачиваются гораздо лучше.

— Не исключено… — сказал Деймонд, переглянувшись с Беатрис, словно бы смешливо. — Места тут беспокойные…

— Я и не думал, что здесь так хорошо говорят по-английски, — сказал Мазур.

Эти двое вновь переглянулись, улыбаясь уже в открытую.

— Мы, видите ли, американцы, — сказала Беатрис.

— Ах, вот оно что… — сказал Мазур. — Случаем, не журналисты?

— Увы… — пожала плечами Беатрис. — Я политик, а Пит — социолог.

— Черт побери, ребята! — сказал Мазур обрадованно. — Политик и социолог? Значит, наверняка знаете тут все и всех? Может, и интересные места, где можно щелкнуть что-нибудь достойное?

— Вообще-то это тема для разговора… — сказала Беатрис, чуть подумав. — Но это потом, мы приехали…

С первого взгляда было ясно, что приехали они в Старый Город. Новые знакомые — впрочем, еще и не знакомились, но надежды терять не следует — провели Мазура в подъезд чертовски старинного дома, и Беатрис пошла на полшага впереди по высокой и крутой узкой лестнице. Деймонд замыкал шествие.

На третьем этаже — по высоте примерно соответствовавшем пятому в «хрущевках» — Беатрис распахнула высокую дверь с начищенной медной табличкой с выполненной красивой вязью надписью (Мазур мимоходом к ней присмотрелся, заковыристого здешнего имечка прочитать не успел, но отметил, что под ним стояло «докторас»). Небольшая опрятная комната, явно приемная — несколько мягких стульев вдоль стен, столик с журналами. Беатрис скрылась за соседней дверью, довольно быстро вернулась и энергично сказала:

— Ну вот, все отлично для вас складывается. Ни единого пациента, так что доктор вами сразу займется. Куртку и фотоаппарат, пожалуй, лучше оставить здесь. — Она кивнула на старомодную высокую вешалку. — Я пойду с вами, буду переводить. Доктор — хороший специалист, но английского не знает, а местного, наверняка, не знаете вы…

— Да уж откуда мне… — искренне сказал Мазур.

— Вообще-то, если вы знаете немецкий, можете обойтись без меня. Вот немецкий доктор знает в совершенстве, он наполовину немец.

— Увы… — сказал Мазур. — До сих пор как-то одним английским обходился, куда бы ни забрасывало. Вообще…

— Не будем болтать, пойдемте. Кровь все еще течет.

Мазур оглянулся на вешалку:

— У меня там паспорт в кармане куртки…

— Да никуда он не денется, — сказала Беатрис, нетерпеливо притопывая каблучком фасонного низкого сапожка. — Питер все равно будет нас здесь ждать… Кстати, это Питер, а я — Беатрис.

— А я — Джон.

— Вот и познакомились. Ну, идемте наконец!

Мазур оказался в обширном, белоснежном кабинете, где, кроме кушетки, имелось еще с полдюжины медицинских причиндалов, которые он тут же опознал все до единого — после стольких-то медкомиссий и врачебных осмотров… Аппаратура современная, импортная, дело поставлено на широкую ногу, надо понимать.

Его встретили белокурая куколка в коротком белом халатике и врач, смотревшийся довольно импозантно: явно за семьдесят, но спину держит прямо, словно старый строевик, седая шевелюра красиво уложена, морщин меньше, чем можно ожидать в такие годы. Крепкий старикан.

По указанию врача, переведенному Беатрис, Мазур снял кроссовки и лег на широкую, покрытую белой клеенкой кушетку. Доктор и подкатившая столик медсестра принялись над ним трудиться, в первую очередь снимая влажными тампонами с лица подсыхающую кровь. Смирнехонько лежавший Мазур тем временем думал, весьма даже не исключено, что оставшийся в приемной Питер сейчас листает его паспорт — профессионального любопытства ради, чтобы уточнить, с кем свела судьба. Очень может быть, Лаврик так и поступил бы — рефлексы… Ну и наплевать. Заверяли ведь, что паспорт надежный. И даже более того… Впрямую Мазуру не говорили, а сам он дисциплинированно не задавал лишних вопросов, но у него возникло впечатление, что паспорт не ему к этой поездке смастерен, а насчитывает от роду несколько лет, вовсе не состарен искусственно, и все эти годы с ним мотался по белу свету какой-то реальный человек. Очень похожий на Мазура — дело в том, что Мазур на фотографии не узнал себя. То есть это был кто-то на него чрезвычайно похожий, но все же не он — вдобавок его для этого паспорта никто не фотографировал, не помнил он такой своей фотографии, да и такого костюма с таким галстуком у него отродясь не бывало. Однако подозрений фотография пока что ни у кого не вызвала — за семь лет (а именно семь лет назад паспорт выдан) любой человек чуточку меняется… Очень похоже, что некий смежник и в самом деле самое малое семь лет фрилансерствовал в тех странах, чьи визы стояли в паспорте, а может, и где-то еще, не во все страны граждане Британского Содружества обязаны брать визы, порой пускают и без них. Ну, а потом легенду надели на Мазура как готовый костюм. Конечно, бессмысленно гадать о мотивах — может быть, смежники решили выводить своего человека на родину, а может, если у Мазура все пройдет успешно, паспорт вернется к хозяину, добавив в его биографию еще и поездку сюда.

Кто их там знает… Одно ясно: прежний владелец паспорта не провалился — иначе кто бы Мазуру дал документ спаленного? Не только у американцев, но и у множества спецслужб других стран есть возможность вдумчиво проверить Джона Джейкобса как следует…

Ему обработали рану, остановили кровь, вкатили укол (как объяснил врач через Беатрису — противостолбнячный). Как он и ожидал, повязку доктор накладывать не стал, ограничившись надежно наклеенным пластырем. Потом импозантный старикан отступил на пару шагов, склонив голову к правому плечу, осмотрел дело своих рук с видом закончившего работу скульптора или художника, и, судя по лицу, остался доволен. Сказал что-то.

— Можете вставать, — перевела Беатрис. — Постарайтесь это место не мочить. Голова не кружится? Не тошнит? В глазах не двоится? Отлично, сотрясения мозга нет. Еще доктор говорит, что вы везучий молодой человек, легко отделались.

— Исключительно благодаря вам с Питером… Сколько я ему должен?

Доктор поднял ладонь определенно протестующим жестом, что-то сказал решительно.

— Вы ничего не должны, — перевела Беатрис. — Ни сейчас, ни потом. Доктор говорит: всех, кто дрался с красными, он лечит бесплатно. И не протестуйте, такие уж у него убеждения…

Проследив направление ее взгляда, Мазур впервые заметил над столом с креслами для врача и пациента небольшую застекленную рамочку, где на черном бархате… Ах, вот оно что… Чуточку перефразируя классика — вот вы каких эскулапов у себя завели…

Железный Крест второй степени на ленточке. Крест «За военные заслуги» — вторая степень, бронза. Знак «За борьбу с партизанами». Черненый знак за ранение.

И еще — медаль за четыре года службы в СС. Погоны войск СС с двумя четырехугольными звездочками — гауптштурмфюрер, точнее, просто гауптман, в войсках СС, в отличие от «общих СС» пользовались армейской системой званий.

И в самом низу две черных петлицы, обшитые алюминиевой каймой, на одной — соответствующее чину гауптштурмфюрера-гауптмана число звездочек, на другой — эмблема дивизии СС, когда-то в этой республике и сформированной. Судя по набору наград, эта старая сволочь в войну натворила дел. Дивизия печально прославилась не столько подвигами на фронте, сколько охотой на партизан, расстрелами евреев и террором в русских областях.

В лихорадочном темпе Мазур прокачал: вступи этот поганец в СС после прихода сюда немцев, медали не получил бы, ко взятию Берлина четыре года еще не прошло. Значит, в СС попал раньше еще до Отечественной, явно в Германии, скорее всего, как фольксдойч (говорила же Беатрис, что он наполовину немец), ну, а потом, когда формировали эту самую дивизию, его, надо полагать, туда откомандировали как проверенного кадра.

Вывести бы в чисто поле, поставить к стенке и резануть очередью — в живот, чтобы еще пожил и ножками подрыгал. Если не подбирал потом знаки различия и награды у антикваров, а сохранил свои — за решетку не попал, ухитрился проскользнуть… Обнаглел, сволочь, открыто держит. А впрочем, если заховал документы подальше, его не прищучить, сама по себе эта рамочка доказательством не является, мало ли какие у человека могут быть причуды, заорет хороший адвокат, и хрен ты его опровергнешь…

Руки чесались врезать от души, несмотря на преклонные годы бывшего гауптмана — но ситуация требовала проявить прямо противоположные эмоции. А потому Мазур сделал уважительное лицо с таким видом, словно говорил: «О-о-о!» Запас немецких словечек у него был крайне скромен, но тут особых изысков и не требовалось, так что Мазур сказал:

— Данке шен, — и добавил с этакой понимающей улыбкой: — Герр гауптман…

Сволочной старик изобразил чуточку смущенную улыбку, словно гимназистка, которой гусарский поручик впервые в ее жизни сделал взрослый комплимент, произнес парочку длинных фраз. Беатрис перевела:

— Господин доктор очень рад, что еще остались молодые люди, причем даже не из Германии, которые разбираются в иных тонкостях. И ждет вас через три дня. Желает всего наилучшего.

Мазур светски раскланялся и вышел, галантно пропустив вперед Беатрис. «Социолог» сидел, по-американски закинув ноги на столик, лениво листая «Плейбой». Что вовсе еще не означало, что он не ознакомился с паспортом Мазура — времени у него хватало.

— Ну, вот и отлично, — сказал он не без облегчения, проворно вставая. — Надоело тут торчать… Что же, старикан вас привел в божеский вид. Но у вас кровь не только на рубашке, но и на куртке… Вы где остановились?

— В отеле «Перлас», — сказал Мазур.

— Отлично. Отдадите горничной, попросите смыть, но непременно холодной водой.

— Уж это я знаю, — сказал Мазур. — Кое-чего нахватался, странствуя по свету… Черт!

— Что такое?

— Как же я с ним буду объясняться через три дня?

Беатрис ответила, не задумываясь:

— Это не проблема. Я с вами съезжу. Пойдемте, отвезем вас в отель… Уж если быть добрыми самаритянами, то до конца.

— Черт, не знаю, как вас и благодарить… — сказал Мазур.

— Пустяки, — усмехнулся Деймонд. — Западные люди должны помогать друг другу, особенно в такой дикой дыре…

— Питер! — воскликнула Беатрис. — Что за лексикон? Ты, между прочим, говоришь о моей исторической родине!

Питер изобразил легкое смущение:

— Ох, прости, Беа, я как-то не подумал…

Однако нетрудно было узреть, что ее возмущение — чисто напускное. И можно с уверенностью сказать: в противоположность тому, что она трещала тогда репортерам, чихать ей в глубине души на историческую родину с присвистом… Как сама говорила — американка по рождению и воспитанию. Службу справляет, и не более того…

Уже в машине она с неподдельным любопытством спросила:

— А почему вы назвали старика гауптманом, а не гауптштурмфюрером, если уж, сразу видно, разбираетесь кое в каких тонкостях? Он же из СС.

Мазур кратенько ей объяснил, в чем тут хитрушка.

— Эрудированный вы человек, Джон… — произнесла она без всякой насмешки.

— При моей профессии узнаешь массу интересного, — сказал Мазур. — Приходилось общаться с такими вот милыми старичками, они объяснили тонкости. Вот что… — сказал он с видом человека, застигнутого внезапным озарением. — Вы мне чертовски помогли, а мне и нечем вас отблагодарить, не совать же вам вульгарно пару купюр… Может быть, подниметесь ко мне в номер ненадолго? У меня есть отличный виски, Шотландия, восемнадцати лет выдержки…

Прав был Лаврик в очередной раз — касательно распределения ролей в этом американском тандеме. Беатрис промолчала, словно раздумывая — а на деле, конечно же, ожидая указаний старшого. А тот, не особенно и задумываясь, сказал:

— Неплохая идея. Шотландия восемнадцатилетней выдержки — это чертовски соблазнительно. Как ты, Беа?

— Пожалуй, — кивнула она.

Интересно складывается, подумал Мазур. К врачу она меня и через три дня свозит, виски похлебать согласились… Неужели клюнуло?

Глава пятая

Придворный художник

Когда они оказались в номере, Мазур первым делом вызвал звонком куколку-горничную (относительно которой почти сразу же сложилось стойкое убеждение, что стервочка всегда готова подработать и в ночную смену). Поручил ей отстирать кровь с куртки и рубашки и непременно холодной водой. Когда она в деланном испуге округлила красивые глазки и поинтересовалась, что стряслось, ухмыльнулся:

— Пустяки, крошка. Маленькая стычка с коммунистами. Издержки репортерского труда…

Потом заказал закуску, разумеется, по-западному скромную: орешки да мини-бутербродики, ну и, конечно, содовую и лед. Уж тут-то он ни за что не вышел бы из образа: немало помотавшись по свету, прекрасно знал, что именно с такой скромной закусочкой и цедят виски респектабельные западные люди. Откуда бы австралийцу, впервые попавшему в Советский Союз, знать о традициях русского хлебосольства?

А впрочем, политик с социологом виски пили пусть и не одним махом, как поступили бы русские, но и не западными воробьиными глоточками. Ни содовой, ни льдом особенно не утруждались — так, в меру приличий. Сразу чувствовалось, что оба здесь давненько и успели освоиться с местными застольями: здешний народец обладает натурой сложной — в Европу, в «семью цивилизованных народов» рвется, будто ополоумевший бульдозер, но что до пития, испокон веков хлобыщет совершенно на русский манер. Что никак не спишешь на развращающее влияние «советской оккупации» — сколько было той «оккупации»… Мазуру приходилось как-то читать небольшую книжку одного из местных хронистов шестнадцатого века — так вот, он тяжко сокрушался, что его земляки регулярно, чуть ли не ведрами хлещут все, что горит, а примером трезвости и воздержания с некоторой завистью приводил, хоть кто-то может и не поверить, как раз русских.

Болтали о пустяках — но потом Мазур с помощью не особенно и сложных маневров перевел их внимание на довольно толстый альбом, лежавший тут же, на столе: «его» снимки, сделанные главным образом в Африке и Южной Америке. Сам он альбом этот прилежно проштудировал и пришел к выводу, что тот, чью личину он перенял, не раз должен был рисковать своей шкурой: Мазур бывал в схожих местах (вполне возможно, и в паре-тройке тех же стран) и знал, как легко там проститься с головой, даже будучи увешанным стволами, — а ведь у этого парня, чертовски на него похожего, из оружия имелся только фотоаппарат, не носят фрилансеры оружия…

Своей цели он достиг: вежливо спросив разрешения, политик с социологом принялись вдумчиво листать альбом. В один прекрасный момент Беатрис вскинулась с отвращением (сдается, все же наигранным), сделала гримаску:

— Ужас какой…

— А что там конкретно? — спросил Мазур. — Там хватает ужасов.

Она показала страницу. В общем, ничего особенного, для Африки, иных ее уголков дело, можно сказать, житейское… На обочине лесной тропинки аккуратно выложены рядком семь отрубленных негритянских голов, а еще два негра, живехонькие, стоят в напыщенных позах победителей — в камуфляже без знаков различия, со здоровенными ножами наподобие мачете. Где именно дело происходит, в точности не определить. Можно назвать в качестве кандидатов с полудюжины стран. Одно можно сказать с уверенностью: судя по растительности, место расположено не на экваторе, то ли чуть южнее, то ли чуть севернее, а такие ножи в качестве принадлежности национального костюма опять-таки не в одной стране используются. Что до сюжета — Мазур видывал в Африке сцены и почище.

Он пожал плечами:

— Что вы хотите, Беатрис… Именно так и выглядит африканская политическая жизнь. Сплошь и рядом. Ага, вот именно. Там была не уголовщина, а как раз большая политика — с благородными лозунгами, высокими целями и тому подобным. Ну, а практика так и выглядела. Двое с ножиками — победившая на выборах партия, а эти семеро — оппозиция. А может, наоборот, я уже и не помню, давно дело было…

— Ужас какой… — повторила она с тем же явно наигранным отвращением. — Рисковая у вас профессия, Джонни. Так и самому без головы остаться недолго…

— Пока везло, — сказал Мазур. — Это еще не проблема. Настоящая проблема возникает, когда у себя в Австралии начинаешь выбрасывать старые бумеранги…

Она рассмеялась — вполне искренне. Мазур за годы не раз отпускал эту шуточку в разных уголках земного шара, когда оказывался там под видом австралийца, — и всякий раз срабатывало.

Через несколько минут Беатрис снова картинно поморщилась, словно английская леди, узревшая пьяного конюха, щеголявшего не только без штанов, но и без исподнего:

— А на сей раз что? — спросил Мазур.

Она показала. Ага, первые две фотографии из дюжины: какая-то невезучая белая красоточка попала в лапы к троице черных в камуфляже, опять-таки без всяких эмблем и знаков различия. Крупным планом запечатлено, как ее со вкусом разоблачают, а потом, деликатно выражаясь, общаются.

— А, вот что… — сказал Мазур. — Не повезло бедняжке. Но она, я слышал потом, осталась жива, добралась до католической миссии…

— И вы вот так спокойно стояли и снимали? — с деланным опять-таки возмущением воскликнула Беатрис.

Мазур вновь пожал плечами:

— Полезь я ее рыцарственно спасать, оторвали бы голову, только и всего. Их там было дюжины две… Что поделать… Такая уж у меня клятая профессия, мисс Беатрис. Ни наследства от дедушки, ни бриллиантов от бабушки. Одна убогонькая папашина ферма. С которой он меня выставил, едва я закончил школу, сунул пару фунтов и заявил, что пора мне самому зарабатывать на жизнь. Вы, конечно, можете бросить в меня камень, но такова уж жизнь на грешной земле. Ну да, честно признаюсь — нет у меня ни высоких идеалов, ни таких уж твердокаменных моральных устоев. Мне бы денег заработать… Либо принимайте меня таким, какой я есть, либо облейте презрением и удалитесь…

— Да ладно, Джонни, — сказал Деймонд. — Не всякому выпадает родиться с серебряной ложкой во рту. В конце концов, не вы сами всем этим занимались, только снимали. Бизнес, что поделать, каждый зарабатывает, как может. Я думаю, Беа вовсе и не собирается обливать вас презрением? Правда, Беа?

— Да все я понимаю, — сказала Беатрис. — Однако зрелище все же мерзкое…

Однако Мазур отметил, что она, пусть и бегло, но все же просмотрела все до единой фотографии из дюжины (Деймонд, сразу видно, предпочел бы, чтобы она перелистывала страницы помедленнее, и Мазур его по-мужски понимал).

Когда до конца альбома осталось совсем немного, Деймонд поднял на него глаза:

— Джонни, мне, в самом деле интересно… Здесь не только фотографии, но и снимки, вырезанные из газет. Они все ваши?

— Ну, конечно, — сказал Мазур.

— Бога ради, простите, если я сунулся в какие-то профессиональные тайны… Но одни фотографии подписаны вашей настоящей фамилией, а другие, коли уж вы говорите, что все они ваши — явными псевдонимами. В чем тут секрет?

Глазастый, черт, не без одобрения отметил Мазур. Вопрос этот для него ничуть не был коварным подводным камнем — после соответствующего инструктажа он знал, что можно ответить чистую правду. И знал правду.

— Никаких секретов, Пит, — сказал он без промедления. — Просто маленькие профессиональные хитрости, они в каждой профессии есть. Понимаете ли, есть снимки, которые ни за что не возьмут иные респектабельные газеты или журналы — чересчур уж для них откровенно. А вот те издания, что принято именовать желтыми и бульварными, наоборот, с руками оторвут. И, между прочим, сплошь и рядом платят больше, чем респектабельные. Вот только приходится заботиться о репутации. Респектабельные издания — словно старая чопорная леди, они неохотно имеют дело с людьми, засветившимися в бульварной прессе. Отсюда и псевдонимы. Все очень просто.

Деймонд усмехнулся:

— Вы прямо, как разведчик, Джонни…

— Вот уж кем не хотел бы быть, так это разведчиком, — сказал Мазур. — Они же государственные служащие, сидят на жалованье. Конечно, жалованье, говорят, высокое, и случаются разные премии, но все равно… Лучше уж рисковать шкурой — и при удаче хоть и не состояние составить, но заработать прилично. Крепко сомневаюсь, что это чисто австралийская философия. По-моему у вас в Штатах куча народу думает точно так же.

— Безусловно, — кивнул Деймонд. — А вы бывали в Штатах?

— Один раз, в Нью-Йорке, — кивнул Мазур. — Видите ли, настоящей работы для меня там нет. Конечно, кое-что я туда продавал через своего агента, платят у вас, надо сказать, неплохо. А ездить к вам из туристского любопытства как-то не тянет. У вас, конечно, найдется масса интересных для фотографа мест — но не для фотографа моего профиля. Три дня пробыл в Нью-Йорке и с превеликой радостью оттуда вырвался: какое-то вавилонское столпотворение, адский муравейник. Я и не запомнил ничего, кроме парочки ресторанчиков, которые вам наверняка ничего не скажут — политики с социологами в такие места не ходят. Простите, если я таким отзывом задеваю вашу национальную гордость…

— Да ничего подобного, — усмехнулся Деймонд. — Я сам из Вирджинии, мегаполисы меня угнетают…

— Аналогично, — сказала Беатрис. — Я из Пенсильвании. Не то чтобы недолюбливала Нью-Йорк, но эта суета, вы правы… Вот в Вашингтоне мне уютно.

И болтовня ни о чем продолжалась.

…Когда они ушли, Мазур налил себе на два пальца, не паскудя благородный напиток ни льдом, ни содовой, и с удовольствием ахнул уже по-русски — да, в общем, и по-местному. Подошел к телефону, снял трубку и набрал короткий внутренний номер, прекрасно зная, что Лаврик сейчас у себя, сидит, как на иголках, изнывает, бедолага, от нетерпения…

Действительно, не прошло и полминуты, как Лаврик нарисовался. Плюхнулся в кресло, налил себе в чистый стакан, употребил, сунул в рот все три оставшиеся на тарелке крохотные бутербродика, поморщился, презрительно озирая стол, где из провизии оставалось лишь полдюжины орешков:

— Хуже нет — пить с западными людьми под видом западного человека, я респектабельных имею в виду… Ну что?

— Пока — полная неизвестность, — сказал Мазур. — С одной стороны — вроде бы наладились некоторые отношения. И к врачу на перевязку она меня через три дня сама вызвалась отвезти, а «социолог» явно собирается продолжать знакомство, туманно намекнул, что, возможно, подскажет, где найти хорошие места и сюжеты для съемок по моему профилю. С другой — полное отсутствие конкретики. Правда, оба дали свои служебные телефоны и взяли мой отельный, это чуточку обнадеживает… Как думаешь, будут они меня проверять?

— Крепко сомневаюсь, — сказал Лаврик. — «Легенда» у тебя железная, теперь можно сказать, что это даже и не «легенда», ты всего-навсего…

— Перенял эстафету у реального человека, — сказал Мазур.

— Догадался? — ухмыльнулся Лаврик.

— Фотография в паспорте, — сказал Мазур. — Чертовски похож, но все же это не я. Ну, и кое-какие другие соображения…

— Я растроган, — ухмыльнулся Лаврик. — Этак ты скоро асом разведки станешь… — и вновь стал серьезным. — Крепко сомневаюсь, что будут проверять. В конце концов, ты не в центр атомных исследований пытаешься проникнуть и даже не на радио «Свобода», вряд ли вокруг штаба Фронта выстроены многочисленные и изощренные «пояса безопасности» — хотя какое-то контрразведывательное обеспечение субъекты вроде твоего Питера поставили, а как иначе? Но настоящей проверки, и я уверен, и кураторы, не будет. А вот как фотограф без идеалов и особых моральных принципов, как австралийский фрилансер, ты им, есть большая вероятность, понадобишься.

— Что-то ты очень уж уверенно…

— Да понимаешь, какая штука… — ухмыльнулся Лаврик. — У них был доверенный фотограф из местных. Конечно, никаких таких особенно серьезных дел — переснимать документы из сейфа командира здешней военно-морской базы его бы не послали… Однако случаются у «нациков» съемочки, которые лучше поручать надежным, доверенным людям. Иногда какая-нибудь мелкая пакость. Буквально пару недель назад в одной вполне респектабельной, но, конечно же, демократической теперь газетке появился снимок из Минска. Стоят себе люди, одеты крайне убого, с мешками-рюкзаками, в этаком напряженном ожидании. И текст тут же поганенький: дескать, довела минчан Советская власть, вон они какие запуганные и чуть ли не оборванные, в тягостных заботах о будущем. Только одну ошибочку допустил тот поганец, что снимал: оставил на заднем плане парочку домов на противоположной стороне улицы. Характерные такие дома… Всякий, кто Минск хорошо знает, моментально сообразит, что к чему: этот козел просто-напросто снял людей, которые стоят у того перрона, откуда по выходным главным образом электрички к дачным поселкам ходят. Само собой, и одеты дачники кое-как, им же в земле копаться, и мешки у них с собой… Подобными фокусами куча сволоты пользуется, в том числе и здешние «нацики». Естественно, для таких дел нужен свой, доверенный человек. Высокопарно говоря — хоть и не заслуживает такая работа ни капли высокопарности — придворный художник. Он у них, как я только что сказал, был… В прошедшем времени.

— Под автобус попал? — хмыкнул Мазур. Или — белая горячка?

Лаврик усмехнулся во весь рот:

— Да ничего подобного. Все посерьезнее. Его нынче утром ребята Плынника повязали, как пучок редиски. Рутинная проверка: документы посмотреть, машину обыскать. И сыскался у него в бардачке «вальтерок» той модификации, которую когда-то гестаповцы таскали. Знаешь, этот, с коротким дулом? Ну вот, он самый. Судя по маркировке, производства гитлеровских времен, но ухоженный, с полной обоймой, эксперты его моментально признали вполне исправным. Да нет, зуб даю, не подбрасывали. Его собственная пушечка. Про нее и раньше знали, но не связывались, чтобы дерьмо лишний раз не воняло. На фоне того, что тут творится, — мелкая шалость. А тут вот связались… Какие бы тут акты о независимости ни принимались пачками, пока что действуют советские законы и советский Уголовный кодекс. Незаконное хранение огнестрельного оружия — это тебе не переход улицы в неположенном месте. «Нацики» засуетились, заорали и забегали по инстанциям, но на Плынника где сядешь, там и слезешь. Да и в здешней прокуратуре есть здоровые силы. Так что сидеть ему и сидеть, следствие затянется… А «нацики» остались без придворного художника. В таких условиях есть большой шанс для австралийского фрилансера, жадного до денег, идеалами и моралью не обремененного…

— Надо же, какое совпадение, — ухмыльнулся Мазур.

Лаврик наставительно поднял палец:

— Хорошо организованное совпадение — великая вещь. Сколько лет вам толкую: дядя Лаврик для того и существует на белом свете, чтобы максимально облегчать вам работу в меру своих скромных силенок и невеликого умишка. А вы не всегда и верите в эту нехитрую истину…

— Да верю я, верю… — проворчал Мазур.

— Что ты им обо мне говорил?

— Согласно твоим же наставлениям, — сказал Мазур. — Этакий негр-носильщик при белом сахибе, подай-принеси, за пивом сбегай, посылку отправь. Мелкая шестерка на жалованье. Они к тебе после этого не проявили ни малейшего интереса.

— Вот и прекрасно, — удовлетворенно сказал Лаврик. — Наша с тобой карма давно известна. Ты красиво лиходействуешь на переднем плане, принцесс в койку заманиваешь, а я, чем ничуть не удручен, наоборот, предпочитаю шмыгать по углам неприметной серой мышкой… Что-то еще?

— Я сказал Питеру, что завтра весь день буду валяться в номере. Все равно завтра суббота, ничего интересного вроде бы не предвидится, так что на еврейский манер устрою себе шаббат. Авось позвонит все же… Ну, и последнее. Касательно Беатрис. Был момент, когда «социолог» отвернулся, вон ту картинку пошел рассматривать, должно быть, по причине тонкой художественной натуры… Тут-то она меня обдала таким откровенным и недвусмысленным взглядом… В глазах во-от такими буквами стояло «ПРЕДЛАГАЮСЬ».

— Так это же замечательно, — сказал Лаврик. — Ухаживать не придется, лишнее время тратить… Чего-то в этом роде я и ожидал не из дьявольской проницательности, а оттого, что смежники, когда ее разрабатывали, постарались на совесть… а может, и не они старались, а у них там вульгарно притаился «крот»… Ну, это их дела, чего нам лезть? Короче говоря, коли уж намечается тесное общение, тебе надо о ней знать побольше. Если сформулировать кратко, та еще шлюха. У людей бывают самые разные хобби — ну, у нее вот такое. Самое пикантное, что к радостям любви ее приобщил не кто иной, как родной папаша — когда была уже не тростиночкой, а вполне сексапильной старшеклассницей. Бывает, и не только в Штатах… Непохоже, что она испытала пресловутую психологическую травму. В университете уже через пару месяцев заработала прозвище, под которым и пребывала до выпуска: Беа Швейная Машинка. Оттягивалась по полной, что, как уже говорилось, компроматом являться не может — студенты везде весело живут… В госдепе, конечно, строила из себя само благонравие, не то что никому у себя в кабинете на столе не отдавалась, старательно не давала поводов для злословия. Однако с соблюдением строгой конспирации ублажала одного за другим двух своих боссов — сначала того, который ее, наверняка в благодарность, на ступеньку выше приподнял в обход более матерых, потом второго, который на той ступеньке рулит. Не пожалела денежек и под вымышленным именем закончила курсы стриптиза — черт ее знает, то ли для души, то ли для более мастерского охмурения боссов. Ну, а здесь, «в варварских землях», как древние латинцы выражались, ей и вовсе вольготно. Так что стопудово взглядами не ограничится. Что ты нос повесил? Вся «ихтиандровка» знает про твои особенные симпатии к синеглазым блондинкам.

Мазур усмехнулся:

— А если социолог мне морду набьет? То есть попытается, не дам я себе морду набить но делу-то во вред…

— Ну, ты как дите малое. Баб не знаешь? Эта стервочка конспирацию блюсти умеет. По точным данным, пока она здесь, социологом коллекция не ограничилась. Или шуткуешь?

— Да шуткую, конечно, — сказал Мазур. — А если серьезно, меня другое беспокоит: а что, если все только и ограничится… — и он простыми русскими словами добавил, чем. — Мне, конечно, будет не так уж плохо, но для дела-то никакого толку.

— Не умирай прежде смерти, — также серьезно ответил Лаврик. — В любом случае, у тебя будут все шансы туда врасти. Пусть даже у них есть дублер для спалившегося «придворного художника», уж такие мальчики, как мы с тобой, смогут ситуацию использовать. Не может так быть, чтобы мы совсем никакой пользы не извлекли. Так что сосредоточься пока на одном: покажи ей, что такое гвардия, благородный Румата…

…Звонок раздался вскоре после одиннадцати утра. Мазур, конечно, не валялся в постели — сидел у столика с телефоном и смотрел телевизор. На всякий случай — вдруг звонил не Лаврик, а кто-то другой — он снял трубку только на пятом гудке: чтобы у звонящего не создалось впечатления, будто австралиец сидит возле телефона в жутком нетерпении и срывает трубку моментально…

— Джонни? — с радостью услышал он голос Деймонда.

— Он самый, — сказал Мазур. — Пит?

— Он самый, — довольно веселым тоном сказал «социолог». — Вы, помнится, вчера говорили, что будете весь день в номере? Вот я и позволил себе нагрянуть без предупреждения, вряд ли у вас есть дела. Я звоню снизу, от портье.

— Поднимайтесь, — сказал Мазур, ничем не выдав форменного ликования (не просто позвонил, а уже приперся, что позволяет питать надежды). — Скука и в самом деле жуткая, рад буду видеть.

Не прошло и минуты, как в дверь деликатно постучали, и Мазур с неподдельным радушием на лице впустил Деймонда. Повесив куртку в гардероб (американец был одет обыденно, без шитого по мерке костюма и галстука), гость достал из внутреннего кармана бутылку, подбросил в руке:

— Нужно же вам отплатить за вчерашний нектар. Выдержка, конечно, вашему уступает, но сорт неплохой, канадский, новая марка, только что пошла в продажу. Мне прислали с оказией друзья из Штатов. На кленовом сиропе. Канадцы обожают пихать свой кленовый сироп куда только возможно… но я уже пробовал, неплохая штука. Знаете, я сегодня намерен, как выражаются русские… — он не без напряга выговорил: — Усьидьеть путилошку, — и увидев на лице Мазура вполне уместное для австралийца непонимание, пояснил: — То есть прикончить бутылочку до дна. Там какая-то игра слов, мне непонятная, я русского не знаю, но они именно это выражение частенько употребляли. Вы как?

— Присоединяюсь, — сказал Мазур. — Сегодня все равно делать нечего да и завтра тоже… Я сейчас закажу закуску…

— Минуточку. Вы не против, если мы обставим все по-здешнему? — безмятежно улыбнулся американец.

— Это как?

— С малой толикой льда и содовой, но обильной закуской. Я здесь два месяца, поневоле привык к местным обычаям. Между нами говоря, здешние искатели независимости себя упорно числят среди цивилизованных европейских народов, но пьют и закусывают совершенно как русские — с обильной закуской и не особенно утруждая себя льдом-содовой. Бедная моя печень… Чтобы поддерживать хорошие отношения, с ними, как и с русскими, все время приходится пить, на их, естественно, манер, если только это не какой-то официальный прием. Я уже научился.

— А что? — сказал Мазур. — Мы у себя дома, в Австралии, тоже любим за доброй выпивкой хорошо поесть. И не вяленую кенгурятину, как о нас сплетничают… — он снял трубку.

— Здесь отличные копченые миноги, — подсказал Деймонд. — Если хотите, заплатить могу я.

— Вот уж нет, — решительно сказал Мазур. — Я до сих пор чувствую себя перед вами в долгу, а в долгу я оставаться не люблю… Миноги, говорите?

Очень быстро трудами куколки-горничной стол принял облик, гораздо более приятный сердцу русского человека, нежели вчерашний аскетизм по-западному. Копченые миноги, сыр, ветчина и белый хлеб, да вдобавок фарфоровая миска с пикулями — незамысловато, но в немалых количествах.

— Вы не бывали в России, Джонни? Значит, никогда не видели, как пьют русские. Сейчас я вам продемонстрирую. Они — да и местные тоже — свою водку закусывают соленым огурцом, и со временем я понял, в этом что-то есть… Смертельный цирковой номер, барабанная дробь…

Он налил себе граммов шестьдесят, взял двумя пальцами огурчик, подмигнул Мазуру, залпом выпил, сунул в рот огурчик целиком и старательно им захрустел. Помотал головой:

— Уф… Вот так и пьют в тесном дружеском кругу что в России, что здесь.

Удивил русского человека, ага, хоть на пол падай в изумлении и ножонками сучи…

— Я, конечно, в России не был, да и здесь всего-то пару дней, однако… — сказал Мазур. — Смертельный номер повторить могу запросто.

Он налил себе примерно столько же, прикончил одним махом и сжевал огурчик. Взял копченую миногу, которых давненько уж не ел, откусил половину.

— Неплохо, — покрутил головой Деймонд. — Теперь я за вас спокоен — с такими навыками вы быстренько найдете общий язык с местными. Это что, австралийская школа? Я ни разу не был в Австралии, так уж сложилось…

— Да нет, — сказал Мазур. — Африканская. Приходилось сидеть где-нибудь на обочине под деревом и пить стаканами жуткий пальмовый самогон, который разливали из канистры. Опять-таки для установления тесных дружеских отношений.

— Понятно… Вот, кстати, об Африке. Я чертовски любопытен, собственно, это профессиональная черта социологов. Еще вчера, когда вы показывали свой альбом, обратил внимание: иные, можно сказать, вполне благопристойные снимки в явно респектабельных изданиях, тем не менее тоже подписаны псевдонимами. Почему так? Профессиональный секрет или?

— Ну, если сугубо между нами, — сказал Мазур, знавший ответ и на этот вопрос. — Бывают деликатные ситуации… Кто-нибудь может по фото опознать страну — а мне бы по ряду причин не хотелось, чтобы знали, что я бывал именно в этой стране.

— Я о таких вещах чуточку наслышан, — сказал Деймонд. — Социологу приходится иметь дело с самыми разными сторонами жизни… Нелегальным образом через границу, а?

Мазур уклончиво усмехнулся:

— Вообще-то в Африке сплошь и рядом граница — чисто условное понятие, более условное даже, чем ваша граница с Канадой. А с визами иногда бывает сущая заморочка: когда возникают разные проволочки, когда визы иностранцам вообще не дают, если в стране какая-нибудь заварушка…

— Отчаянный вы парень, Джонни, я погляжу…

— Это все здоровый цинизм, — сказал Мазур. — Я ведь говорил вчера: риск порой очень хорошо оплачивается… Значит, вы бывали в России? Давно?

— С полгода назад.

— И как там у них?

— Если коротко, бардак фантастический. Почище, чем здесь.

«Самое печальное, что он все верно охарактеризовал в двух словах, сердито подумал Мазур. Именно так и обстоит, увы…»

— А для человека моей профессии там есть что-нибудь интересное? — спросил он. — Что-нибудь, что стоило бы трудов и риска?

— Как вам сказать… В самой России, пожалуй, нет. А вот кое-где по окраинам кипят страсти не хуже африканских, с резней и отрубленными головами, примерно как на иных ваших снимках. У меня, слава богу, не было необходимости туда соваться. Да и вам бы не советовал, при всем вашем опыте. Там действительно пожарче, чем в Африке…

«Сам знаю, сердито подумал Мазур. Видывал…»

— Вы что, всерьез собрались в Россию?

— Начинаю к этому склоняться, — сказал Мазур. — Африка и Южная Америка любителям остренького уже, признаться, чуточку поднадоели — одно и то же, ничего принципиально нового. А здесь, такое впечатление, ничего достойного внимания или, будем откровенны, приличного чека от какой-нибудь редакции, похоже, не дождешься. Сонное царство. Эта история, из-за которой я получил по физиономии, и доллара не стоит.

— Не торопитесь делать выводы, — сказал Деймонд, наливая по второй. — Во-первых, весьма даже не исключено, что и здесь может произойти что-то интересное для такого парня, как вы (он глянул что-то очень уж многозначительно). А во-вторых… Честно признаться, у меня к вам деловой разговор, Джонни. Я хоть и книжный червь, но все же американец и прекрасно понимаю, что такое бизнес. Мое предложение может оказаться небезынтересным для вашего бизнеса…

Внутренне Мазур возликовал: вот оно, очень похоже! Но, сохранив на лице невозмутимость истого коммерсанта, спросил:

— Звучит заманчиво… А поконкретнее можно?

— Охотно, — сказал Деймонд. — Будь мы персонажами шпионского романа, можно было бы сказать, что я вас вербую. Но поскольку мы с вами олицетворяем своими персонами далекие от шпионажа профессии, следует употреблять другие термины. Я просто-напросто хочу предложить вам поработать на здешний Национальный Фронт. В качестве, естественно, фотографа.

Мазур изобразил на лице некоторое размышление. Протянул:

— Вообще-то я привык работать сам на себя… Но если на кону хорошие деньги…

— Хорошие, — заверил Деймонд.

— Тогда почему бы и нет? Я, правда, не вполне понимаю, зачем им именно я? Здесь что, нет людей, способных управляться с фотоаппаратом?

— Людей хватает, — сказал Деймонд. — Но тут мало одного умения обращаться с фотоаппаратом.

Многое зависит и от личности того, кто жмет на кнопку. Кое-кому здесь пришло в голову, что необходим как раз фрилансер вроде вас: человек западного мира, имеющий выходы на немалое, надо полагать, число изданий самого разного толка: от вполне респектабельных до откровенно бульварных. К тому же ваш опыт вас, несомненно, научил, что бывают разные деликатные дела, когда кого попало с улицы не позовешь.

— В точку, — сказал Мазур. — Побултыхался в сложностях жизни. Как же…

— Вот потому ваша кандидатура и вызывает интерес. Ваша работа четко делилась бы на две части: в одних случаях вас будут просто наводить на события, где вы сможете сделать снимки, на которых сможете неплохо заработать. В других готовы сами платить деньги, чтобы вы для них что-то отсняли и отправили в те или иные издания, с которыми поддерживаете отношения. Либо одно, либо другое. Что скажете?

— Пожалуй, можно согласиться… — задумчиво сказал Мазур.

— Вот и прекрасно. А поскольку мы имеем дело с самой натуральной грубой прозой жизни…

Он достал бумажник и аккуратно выложил рядком на скатерть пять стодолларовых банкнот. Пояснил:

— Это даже не аванс — попросту бонус. В знак серьезности намерений ваших потенциальных работодателей. Чтобы вы отнеслись к делу серьезно и поняли, что пустословием тут и не пахнет ничуточки.

— Можете быть уверены, я уже отношусь к делу серьезно, заверил Мазур. — При таких бонусах…

И он сделал якобы непроизвольное движение, чтобы взять деньги со стола. Деймонд поднял ладонь:

— Одну минуточку, Джонни… Я бы хотел, чтобы вы всецело прониклись серьезностью ситуации. Нигде и никогда деньги не платят просто так, вам эта нехитрая истина должна быть прекрасно известна.

— Разумеется, — сказал Мазур.

— В таком случае мне бы хотелось, чтобы вы накрепко уяснили одно: вам следует держать язык за зубами. Письменных контрактов никто заключать не будет, это не нужно ни им, ни вам. Но я с этой публикой общаюсь уже два года и хочу предупредить со всей серьезностью: порой она может быть и весьма опасной. Честно расплачиваться они умеют, но с тем же успехом в случаев излишней болтливости способны…

— Дать кирпичом по башке, — подхватил Мазур. — У меня достаточно жизненного опыта, чтобы быстренько прийти к таким выводам.

— Ну, я бы не стал выражаться столь прямолинейно, но смысл, если честно, именно таков. Хорошая работа, хорошая оплата, но при этом — старательное сохранение тайн ваших работодателей в точности так, как это принято у врачей и адвокатов. Ситуация даже серьезнее: врачам и адвокатам почти никогда не грозит получить кирпичом по голове… Между нами, представителями свободного мира: хотя здешние политиканы и усердно изображаю тех самых цивилизованных европейцев, кое в чем это сущие дикари… но упаси вас боже делиться с кем-то такими откровениями, — он ухмыльнулся не без цинизма: — Изо всех сил делайте вид, что считаете их как раз цивилизованными европейцами, стонущими под ярмом русских варваров, — им это крайне льстит… Вы все хорошо уяснили?

— Уяснить-то я уяснил, — сказал Мазур. — Немало общался со всевозможными национальными фронтами и фронтами освобождения. Везде одно и то же, даже в Европе, если говорить, скажем, об Италии, Северной Ирландии, да и не только о них. Они везде одинаковы. Так что все тонкости, касающиеся вещей вроде падающего на голову кирпича, я понимаю прекрасно.

— Вот и отлично.

— Подождите, — сказал Мазур, не делая ни малейших попыток протянуть руку к деньгам. — После того, что вы сказали, возникает некий нюанс, мне прекрасно знакомый по прошлой работе… Есть один-единственный случай, когда я отказываюсь от самой выгодной работы: если только возникает угроза, что мне на хвост сядут местные спецслужбы. Была парочка примеров, но я о них, простите, рассказывать не буду — вот это как раз относится к числу профессиональных тайн. Работа, за разглашение подробностей которой можно, обобщенно выражаясь, получить кирпичом по голове, наводит на подозрения… Мне бы не хотелось, чтобы у меня на хвосте повис русский Кей-Джи-Би. В сущности, я маленький человек, Пит, одинокий и беззащитный в нашем жестоком мире. Обидчиков у меня может отыскаться предостаточно, а вот серьезных защитников нет. Профессиональная осторожность, знаете ли. Русская спецслужба — контора серьезная…

— Успокойтесь, — безмятежно сказал Деймонд. — Могу вас заверить, никогда не возникнет ситуации, когда спецслужбы сели бы вам на хвост. Никакого нарушения законов. Попросту деликатные дела, вот и все. У вас, я думаю, достаточно жизненного опыта, чтобы почувствовать разницу между этими двумя понятиями?

— Пожалуй… — протянул Мазур. — Ну, хорошо. Считайте, что мы договорились. Однако предупреждаю сразу и честно: если только возникнет реальная угроза посадить себе на шею русские спецслужбы, я моментально выхожу из дела. И пусть эти ваши работодатели не говорят потом, что их не предупреждали…

— Принято, — спокойно сказал американец. — С одним условием: если угроза и в самом деле будет реальной, а не надуманной.

— Ну, у меня достаточно опыта, чтобы отличить одно от другого и не паниковать без серьезной причины…

— Значит, договорились?

— Договорились, — сказал Мазур, сложил банкноты одна к другой, потом пополам, спрятал бумажник. — Вот теперь стоит и выпить за успех предприятия…

— Одну минуту, — остановил его жестом Деймонд. — Нужно прояснить еще одну очень немаловажную деталь. Вы, безусловно, понимаете, что пленки… некоторые пленки нужно не переправлять обычной почтой, а пользоваться, скажем так, более деликатными, обходными путями?

— Ха! — сказал Мазур. — Это же азбука ремесла. Мне столько раз приходилось пользоваться обходными путями…

— А здесь у вас такой путь есть? — спросил Деймонд деловито. — Или вашим работодателям придется организовать свой?

— Есть, — сказал Мазур. — Иначе я бы сюда и не приехал.

— А хотя бы в общих чертах рассказать можете? Я не из праздного любопытства интересуюсь, речь идет о серьезных делах.

— Конечно, могу, — сказал Мазур. — Одного моего хорошего африканского знакомого как раз перевели в их здешнее посольство. Черный, дипломатический ранг довольно невысокий, но обеспечивает стопроцентную защиту от обыска на таможне. При необходимости мой помощник сядет на поезд и отвезет ему пленки в Москву — здесь пока что Советский Союз, а советские визы у нас в полном порядке, мы сюда, естественно, прибыли законнейшим образом.

— Отлично, — кивнул Деймонд. — Хороший вариант. Я краем уха слышал об этих африканских дипломатах, которые за умеренное вознаграждение что только не таскают через границу… Думаю, работодателей такой вариант вполне устроит.

«Точнее говоря, тебя, — мысленно прокомментировал Мазур. — При таком обороте дел ты совершенно в стороне. И те, кого ты именуешь „работодателями“, тоже. Все шишки в случае чего посыплются на двух австралийских бродяжек, которые никого не представляют, кроме себя, и никаких письменных контрактов не имеют… Ну, нам-то с Лавриком наплевать. Великолепно все складывается, лучшего и желать нельзя…»

Оставшись через часок с лишним в одиночестве, он вернулся к столу с пустой бутылкой и почти опустевшими блюдами. Поскольку пьяным себя не чувствовал, достал из холодильника свое виски. Лаврик ждал долго, подождет еще пару минут — как раз достаточно, чтобы в одиночестве остограммиться за успех предприятия и выкурить сигаретку…

Пуская дым в потолок, он ухмыльнулся своему отражению в овальном зеркале: ну вот, хотя его никто формально не вербовал, он сподобился получить денежки от АНБ. Потому что у «работодателей» своих денежек нет, откуда у них доллары — и это, конечно же, денежки АНБ. Причем, если вспомнить концовку известного анекдота — «а главное, все правильно…»

Он снял телефонную трубку, набрал номер Лаврика и сказал (разумеется, по-английски, с учетом возможных слухачей, кто бы они ни были):

— Майки, заскочи ко мне, если есть настроение глотнуть виски. У меня тут бутылочка…

И, по-прежнему ухмыляясь, глянул на часы, отсек время — интересно было, через сколько секунд Лаврик объявится.

Лаврик уложился в тридцать четыре.

Глава шестая

Зрелища неприятные и приятные

Ну что ж, Агентство национальной безопасности, а, может, все же госдеп, не суть важно, денежки платило исправно, но и отрабатывать их требовало ретиво. Мазура выдернули на другой же день, хотя он был воскресный — что, в общем, противоречило советскому трудовому законодательству, но разве его обязаны соблюдать американские тайные агенты и австралийские фрилансеры? Никоим образом…

Мазура столь внезапный вызов на работу только радовал. Должен был радовать и Джонни — потому что приехавшая за ним Беатрис моментально внесла ясность: сегодняшняя работа будет из категории тех, что полностью оплачиваются работодателем. Кому бы это не понравилось?

У парадного крыльца гостиницы стоял вишневый «фольксваген», выглядевший не просто начищенным до блеска, а новехоньким — хотя, как все машины в городе после короткой даже поездки, уже заляпанный понизу снежной кашицей почти серого цвета.

— Вот, можете меня поздравить, — сказала Беатрис не без гордости. — Наконец-то прибыла покупка железной дорогой. И я теперь на колесах. Обожаю водить сама, но здесь почти сплошь эти чертовы механические коробки, а у меня с ними нет никакого опыта. С автоматом только рухлядь.

— Что же не взяли американскую? Их в Европе купить нетрудно…

Беатрис деловито сказала:

— Мне очень часто приходится ездить по Старому Городу, а на большой американской машине по тамошним улочкам — занятие не из приятных, сами видите…

Она сбавила скорость и почти ползком разминулась с «жигулем», так же ползущим навстречу, машины едва разъехались, чуть-чуть не задевая друг друга боками.

— Действительно… — сказал Мазур.

И подумал: интересно, обыкновенная у нее машинка или движок из профессиональной необходимости форсирован неплохими умельцами, как у Лаврика? По звуку мотора не определишь — этим тонкостям Мазура никогда не обучали, то, что у Лаврика «форсирашка», он понял исключительно оттого, что немало поездил на «жигулях» и сразу определил разницу, а вот на «жуках» новой модели кататься до сегодняшнего дня не приходилось.

Оказавшись на более современных улицах, она прибавила газу и умело лавировала в потоке, без всякой рисовки держа руль только правой рукой. Ну да, американцы за баранку садятся, едва с соской расставшись, практика у них, нужно признать, богатая…

— Сказали бы раньше, не пришлось бы тратиться, — сказал Мазур. — Я бы с удовольствием поработал у вас шофером за самую скромную плату, а то, чего доброго, и вовсе без таковой, честное слово.

Беатрис бросила на него быстрый взгляд:

— А откуда вы знаете механическую коробку?

— Не забывайте, что жизнь меня швыряла изрядно, — сказал Мазур. — Еще в Австралии начинал водителем-дальнобойщиком, уточню. А траки сплошь с механикой. И потом, что в Африке, что в Южной Америке, приходилось ездить на таком старье… В тех уголках, где автоматических коробок и не видывали…

— Понятно, — она улыбнулась. — Да нет, вы все равно не согласились бы. У вас свой насущный бизнес, а разъезды у меня порой долгие, на весь день… И вообще, я очень люблю сидеть за рулем сама… Что вы на меня так смотрите?

— Вы сегодня одеты удивительно скромно, — сказал Мазур.

Действительно, она сегодня отчего-то напялила не самые модные ботинки, простые джинсы и ширпотребовскую куртку — Мазур видел такие на прохожих в рабочих кварталах, явный ширпотреб.

— Мне не идет? — спросила она с легко уловимым кокетством.

— Самое забавное, что вы и в таком наряде очаровательны, — сказал Мазур, ничуть не кривя душой, все же хороша была, чертовка, золотистые волосы распущены, щеки румяные…

Машина остановилась на красный — и Беатрис, повернув голову, неторопливо окинула его тем, позавчерашним взглядом, которому не подберешь другого употребления, кроме нецензурного. Добром не кончится, философски подумал Мазур, придется-таки смотреть ируканские ковры без малейших поползновений выпрыгнуть в окно — да и самому прыгать в окно не хочется, откровенно говоря. А потом он подумал уже с грустью: ну, по какому ж закону подлости получается, что подавляющее большинство красавиц, с которыми его сводила судьба, были либо чьими-то агентессами, либо объектом разработки, либо своего рода производственной необходимостью — а то и всем сразу? Исключения по пальцам можно пересчитать…

И тут же ответил сам себе: потому что профессия такая, ангел мой, попала собака в колесо — пищи, да бежи…

— Политика, Джонни, — сказала Беатрис. — Едем на достаточно серьезное мероприятие, так что следовало одеться попроще, а не выглядеть разряженной куклой из модного журнала…

Она уже несколько раз бросала быстрые взгляды в зеркальце заднего вида — такое впечатление, гораздо чаще, чем требовалось. Несколько раз несуетливо, но без особой необходимости перестроилась из ряда в ряд, то оказываясь на крайней левой, то на крайней правой.

Тогда Мазур тоже принялся рассматривать идущие сзади машины в боковое зеркальце. Спец по выявлению пешей либо моторизованной слежки из него был не ахти какой, но все же ему определенно показалось, что маячивший машины через три у них на хвосте серый «москвич» (порой тоже без особой нужды повторявший маневры Беатрис, пусть и не все) определенно питает к ним нездоровый интерес. Может, это местные чекисты ее водят? Больше вроде бы и некому, не «нацики» же будут висеть на хвосте у американской политической советницы своего лидера?

Они выехали за город, попетляли по парочке развязок. Скорость Беатрис особенно не прибавляла, но в зеркальце поглядывала частенько. Мазур видел позади далеко отставшую серую машину. Действительно, очень походило на «хвост»…

Почти пустое шоссе, редколесье сосен по обе стороны, свернули на неширокую, но асфальтированную дорогу (там, где она выходила на загородное шоссе, торчал указатель с непонятной Мазуру надписью, где два последних слова были взяты в кавычки). Еще минут пять — и дорога уперлась в распахнутые настежь ворота, где и закончилась. У ворот, по обе стороны, стояли два десятка автобусов.

— Приехали, — сказала Беатрис, выключая зажигание.

Мазур присмотрелся. На арке над воротами красовалась та же надпись, что и на указателе. Пожалуй, больше всего это напоминало пионерский лагерь: невысокий аккуратный заборчик высотой взрослому человеку по пояс, за ним, по обе стороны — однотипные здания. Да, больше всего это походило на пионерский лагерь времен Мазурова беззаботного детства.

Вот только расхаживавший в воротах субъект пионера ничуть не напоминал. И не только потому, что ему явно было за тридцать — он красовался в шинели и фуражке старой армии времен довоенной независимости (разве что на рукаве шинели прибавилась вполне современная эмблема Национального Фронта). На плече у него висел карабин — тот самый, которые с соблюдением должных процедур продают и охотникам по всему Союзу. Департамент охраны края, ага, эмбрион будущей «национальной армии».

Браво заступив им дорогу, часовой что-то властно рявкнул на местном наречии, а потом явно задал вопрос. Судя по всему, молодую очаровательную политиканшу он в лицо не знал — но не походило, что это ее удручает. Она преспокойно протянула часовому небольшой листок с печатным текстом и вписанными в двух местах от руки двумя словами — эмблема Департамента вверху, печать со старым гербом внизу, размашистая подпись. Больше всего походило на пропуск. Ну да, часовой, бегло изучив бумажку, посторонился и небрежно козырнул.

— Пойдемте, — сказала Беатрис.

И первой направилась по главной аллее. Ну да, так и есть — справа красовался на двух подпорках изрядно облезший фанерный транспарант, классика советских времен: два чертовски бравых пионера, один отдает салют, другой трубит в горн, справа над ними — большой пионерской значок (правда, изрядно попорченный то ли штыками, то ли ножами), слева — надпись в четыре коротких строки, с восклицательным знаком. Похоже на отрывок из стихотворения. Точно, бывший пионерский лагерь.

Вскоре Мазур расслышал впереди бодрую песню, громко исполнявшуюся не одним десятком глоток и весьма походившую на строевую — они, в общем, на любом языке звучат одинаково, точней, опознаются легко.

Обширная площадка с хорошо сохранившейся трибункой и высоким флагштоком, на котором лениво колыхался триколор. Ну как же, ностальгически вспомнил Мазур, ежеутренние и ежевечерние линейки, или, говоря военным языком, общее построение, подъем на день и спуск на ночь флага и все такое прочее…

Маршировавший на площадке народ опять-таки ничуть не походил на пионеров, зато как две капли — на часового у ворот. Те же шинели и фуражки, те же эмблемы на рукавах, только карабины далеко не у всех, у многих обыкновенные охотничьи ружья. Примерно два взвода, сведенные в колонну, двое взводных на левом фланге. Посреди площадки — усатый субъект со стеком под мышкой, превосходивший всех прочих числом причиндалов на погонах. Судя по выправке, явно украшавший некогда своей персоной армию «советских оккупантов», и наверняка в офицерских погонах. По возрасту, скорее, отставник еще доперестроечных времен, а не из нынешних скороспелых, у которых, как у Спратиса, взыграли национальные чувства, — но в отличие от Спратиса, они слиняли в отставку законным образом. Увидев цивильных, он повернулся к своему воинству и отдал пару коротких приказов. Воинство встало — не так уж и слаженно, отметил Мазур. Люди самых разных возрастов, от почти сопляков до солидных дядек.

Командир подошел к ним, козырнул не в пример сноровистее, чем часовой у ворот, — точно, советский отставник из кадровых, выправка есть, этого у него не отнимешь…

Между ним и Беатрис произошел короткий, вполне дружелюбный разговор, после чего командир вновь козырнул, вернулся на прежнее место и рявкнул очередной приказ. Воинство вновь замаршировало, более-менее в ногу, хотя некоторые с ноги порой сбивались так, что сразу ясно: в армии отроду не служили.

— Задача у вас очень простая, Джонни, — сказала Беатрис. — Нужно два-три как можно более эффектных снимка. Так что сделайте десятка полтора, чтобы было из чего выбирать. Оставьте пленку на вторую фотосессию. Все понятно?

— Так точно, сэр, генерал! — браво ответил Мазур и расстегнул футляр фотоаппарата, Походил с места на место, выбирая точку для съемки получше. Начал неторопливо работать.

По чести признаться, он предпочел бы иметь вместо фотоаппарата пулемет и резануть длинной очередью, не экономя патроны, — это были самые натуральные враги, готовые стрелять и в него, в его подлинном виде, и во всех прочих «оккупантов».

Но эмоции, разумеется, следовало засунуть куда подальше…

Они уже практически не скрываются, думал Мазур, время от времени щелкая фотоаппаратом. Пригородный бывший пионерлагерь — никак не отдаленная лесная чащоба. Что же, Лаврик говорил: с точки зрения закона к ним не подкопаешься. Нет закона, запрещавшего бы носить «старорежимную» форму. Конечно, в доперестроечные времена, кто-то рискнувший появиться в ней на городских улицах, легонечко огреб бы неприятностей от соответствующих органов — но сейчас они расхаживают в форме и по столице, разве что без оружия. Что касаемо оружия — к этим опять-таки не подкопаешься: наверняка у каждого есть охотничий билет, прочие документы честь по чести выправлены. Правила переноски и перевозки охотничьего оружия они в таких случаях соблюдают скрупулезно. И нет закона, запрещавшего бы энному количеству охотников собраться вместе и учиться маршировке.

На базе Лаврик показывал Мазуру примечательный документик — сводку, согласно которой добровольцами в Департамент охраны края записалось по всей республике более тридцати тысяч человек. Правда, по сравнению с размещенными здесь воинскими частями — и теми, которые при нужде можно сюда быстро перебросить по воздуху и по суше, — все равно смотрится бледно. А главное, где эта орава возьмет настоящее оружие, да в таком количестве, чтобы хватило на всех? С карабинчиками и охотничьими ружьями на автоматы и бронетехнику не полезешь, в конце концов, они не дебилы и не самоубийцы.

Лаврик с искренним недоумением пожимал тогда плечами: «Честное слово, не пойму, на что они рассчитывают…»

В самом деле, на что? Напасть на армейские или флотские оружейные склады — кишка тонка.

Да и не могут не понимать, что при таком раскладе Москва, относящаяся ко всему происходящему здесь с непонятным благодушием, может и по заднице отшлепать. Благодушие благодушием, а сюда вдобавок к имеющимся силам перебрасывают и Псковскую воздушно-десантную.

«Запад нам поможет»? Нет, нереально. Несмотря на всеобщий дурдом и бардак, погранцы службу несут четко, в прежнем режиме. Смешно и думать, что зарубежным друзьям вроде «социолога» Питера удастся протащить через границу контрабандой серьезного оружия для тридцати тысяч рыл. Тут потребовалась бы парочка грузовозов среднего тоннажа — а им ни за что не просквозить незамеченными. Суша… По суше пришлось бы переправлять через Польшу, а уж поляки обязательно постарались бы этакое интересное мероприятие сорвать. Конечно, не из симпатий к Советскому Союзу, каковых у них, в общем, не имеется вовсе, — просто-напросто старые счеты и свои интересы. Когда-то в стародавние времена, до всех разделов Польши, эти земли пребывали под властью польской короны. Да и после Первой мировой поляки оттяпали себе немалый кусок вместе с нынешней столицей маленькой, но гордой республики. Только Сталин бандерлогам его и вернул — за что сегодня ни словом благодарности не удостоен, наоборот, немало на него вылито грязи…

На что же они надеются? Учитывая, что из этих тридцати тысяч обладателей «Листа добровольца» не сыщется и трети имеющих право на охотничье оружие. Остальным с кольями, что ли, в случае чего отважно на автоматы кидаться? Черт их маму поймет.

Он добросовестно извел половину пленки. Вторую потратил на съемку занятий по огневой подготовке — за крайними домами обнаружилось стрельбище, оборудованное понимающими людьми. Вот с огневой подготовкой у них обстояло гораздо лучше, чем со строевой — ну, понятно, как-никак большинство опытные охотники, ничего удивительного…

Когда пленка закончилась, он вернулся к Беатрис, вытянулся в струнку и отдал честь на американский манер (болтавший с девушкой командир посмотрел на него крайне неодобрительно, справедливо усмотрев насмешку над святым):

— Задание выполнено, сэр, генерал! Вся пленка израсходована.

— Вот и прекрасно, — с неподдельным облегчением сказала Беатрис. — Можно уезжать, — сделала гримаску. — А то у меня от этой пальбы уже уши заложило…

Распрощавшись с браво откозырявшим командиром, они направились к воротам.

— Я так понимаю, мне эти снимки нужно будет переправить своему агенту? — спросил Мазур.

— Ну разумеется. Как раз для респектабельных изданий, верно?

— Верно, — сказал Мазур. — Но заплатят мало…

— Не жадничайте, Джонни, — усмехнулась она. — Пит ведь вам говорил, что за эту съемку хорошую цену платит работодатель?

— Конечно, — сказал Мазур. — Я не жадничаю, просто констатирую факт. И должен сразу предупредить: трудновато будет пристроить. Очень уж неинтересный сюжет.

— Постарайтесь, Джонни, — сказала она с ласковым напором. — Вам ведь еще и за это платят. А более интересные сюжеты… И чутье старого прожженного политикана мне подсказывает, что они не замедлят себя ждать. Времена здесь стоят интересные.

— Одного я искренне не пойму, мисс прожженный старый политикан, — сказал Мазур. — Неужели они на что-то всерьез рассчитывают? У Советов до сих пор серьезная армия, я сам видел, когда ехал на поезде, танковую колонну…

Беатрис загадочно улыбнулась:

— Джонни, в наше интересное время возможны самые неожиданные повороты…

И больше ничего не сказала — а Мазур, разумеется, не стал лезть с конкретными вопросами. Все равно не проговорится.

Как бы она там ни развлекалась во внеслужебное время, характер и ум чувствуются: на такое местечко, как у нее сейчас, не попасть только оттого, что спишь с боссом и танцуешь перед ним стриптиз. Не та ситуация…

Через несколько минут после того, как они выехали на шоссе и помчались к городу, Беатрис снова бросила быстрый взгляд в зеркальце. Мазур посмотрел в свое. Сзади снова обнаружилась серая машина, соблюдавшая приличную дистанцию.

Когда они въехали в город, Беатрис больше не проверялась и не пыталась срубить хвост (хотя, вполне возможно, была этому обучена мастерами своего дела). А, собственно, зачем? Не стоит рубить хвост тяпкой только потому, что он обнаружился, обязательно сказал бы Лаврик.

— О господи… — вздохнула Беатрис. — Опять эти…

И сбросила газ, прижимаясь к обочине, откуда ей махал полосатой палочкой омоновец — и еще двое с АКСУ через плечо стояли тут же.

Мазур скосил глаза влево. Серая машина — ну да, «москвич» — как ни в чем не бывало проехала мимо, двое мужчин и не посмотрели в их сторону.

Тот, что с палочкой, подошел к левой дверце, Беатрис нажала кнопку, опуская стекло, с равнодушным лицом протянула паспорт. Мазур тоже опустил стекло, когда в него постучали. Здоровенный детина сказал — естественно, по-русски:

— Документы предъявите.

Мазур пожал плечами, дружески улыбнулся:

— Извините, ничего не понимаю, — конечно же, произнесено это было по-английски.

— Ах, вот у нас кто… — пробурчал детина и на английском повторил:

— Документы, пожалуйста.

То ли знал английский, то ли просто выучил несколько необходимых фраз — уточнять как-то и неинтересно. Мазур, как законопослушный иностранный гражданин, лояльный к стране пребывания, без дискуссий протянул паспорт. А что еще делать? Его истинное лицо знал один Плынник, само собой разумеется…

Напарник, еще массивнее габаритами, заглянул сослуживцу через плечо:

— И кто у нас тут?

— Австралиец.

— Тьфу ты, всякого дерьма и так выше крыши, а теперь еще и из Австралии поперло…

— Думаешь?

— А что же он едет с этой стервочкой? В рыло бы для профилактики…

— Пластырь видишь? Очень надеюсь, он уже разок по рылу получил. Очень характерный пластырек… Обрыскать тачку, что ли лишний раз?

— Да ну ее нахрен. Фотик у козла видишь? Щелкнет пару раз, а потом, чего доброго, бабахнет репортажик — как мы ее пытались прямо на капоте трахнуть. Как в тот раз, на проспекте…

Беатрис (которой уже вернули паспорт) улыбнулась и выговорила с явным напряжением:

— Мальшики, проблем?

— Ноу проблем, — сказал тот, что держал паспорт Мазура, осклабился: — А вот интересно, в жопу ты даешь? А в рот берешь?

Напарник хохотнул. То ли Беатрис была талантливой актрисой, то ли и в самом деле не знала русского — смотрела чистым, не замутненным взором, с лицом человека, не понявшего ни словечка. «Трудновато ребятам, не без сочувствия подумал Мазур. Вот и выкаблучиваются…»

Омоновец вернул ему паспорт, сделал многозначительный жест — дескать, проваливайте к той самой матери. Беатрис подняла стекло и отъехала.

— Полиция? — спросил Мазур.

— Здешний полицейский спецназ, — сказала Беатрис. — Удивительно, что не стали обыскивать машину полчаса…

— А что, у них это в обычае?

— Ну, они меня прекрасно знают, — усмехнулась Беатрис. — И стараются при первом удобном случае мелко напакостить, как дети малые. Самоутверждаются. За неимением возможности напакостить серьезно. А впрочем… Ты слышал, что недавно разгромили таможни, которые республика выставила на границе?

— Откуда? — пожал плечами Мазур. — Англоязычного канала местных новостей тут нет, а здешним языком не владею, как и русским…

— В общем, республика оборудовала на границе таможни, а их ночью разгромили ребятки в масках. Все за то, что эти самые.

— Весело тут, оказывается, — сказал Мазур как ни в чем не бывало.

— А будет еще веселее, — с загадочным видом улыбнулась Беатрис. — Интересно, что он сказал? Тот, что у тебя проверял паспорт? Судя по улыбочке, какую-нибудь похабщину. Пользуясь тем, что я русского не знаю. Однажды со мной ехал человек, знающий русский, он потом сказал, что эти супермены — ну, не эти, другие, но из того же отряда — несли касательно меня жуткую похабщину…

— Скоты, — сказал Мазур сочувственно.

— Не принимай близко к сердцу, — пожала плечами Беатрис. — Не стоит и сердиться, это они от бессилия…

И в который раз — быстрый взгляд в зеркальце. Ага, сзади снова обнаружилась серая машина — ну, настырные…

— Сейчас проявим пленку, — сказала Беатрис. — Хозяин — человек понимающий, лишних вопросов не задает…

Мазур пошел следом за ней к кирпичной девятиэтажке, где крылечко с красивыми литыми перилами вело к двери, над которой красовалась непонятная вывеска («фотас» — еще понятно, а вот что там дальше пришпандорено — темный лес), а в двух высоких окнах по обе стороны двери — фотографии на разнообразные сюжеты: портреты, пейзажи, виды Старого Города. Мазур постарался запомнить табличку с непонятным ему названием улицы и номером дома — Лаврику любая мелочь пригодится.

Внутри и в самом деле обнаружилось классическое фотоателье, каких хватает от Калининграда до Камчатки — разве что выглядит комфортнее и опрятнее, чем в иных местах. Столик с креслами в углу, стойка темного лакированного дерева, масса фотографий на стенах. Правда, в отличие от иных уголков великой и необъятной Родины, среди них хватает обнаженной натуры. Европейцы, ага. В каком-нибудь Урюпинске могли бы и статью насчет порнографии пришить… а впрочем, черт его знает, при нынешнем бардаке уже ничего непонятно…

Хозяин, молодой, с длинными волосами и аккуратной бородкой (под творческого человека косит, а?) поздоровался с Беатрис как со старой знакомой, радушным жестом указал на кресла, скрылся в задней комнате и вскоре появился с двумя чашечками кофе. Поставил перед ними, вопросительно глянул на девушку. — Отдай ему фотоаппарат, — сказала Беатрис. (Мазур послушался.) И кури, если хочешь, вон пепельница стоит. Все равно минут двадцать ждать, я здесь не первый раз, уже освоилась со сроками, жаль, что у тебя своей фотолаборатории нет. Дело, в принципе нехитрое: химикаты, бутылки, бачки, что-то там еще…

— Да все равно, — сказал Мазур. — Несподручно мне с собой все это таскать, фрилансер должен быть отягощен минимальной поклажей, — он усмехнулся. — Так и убегать в случае чего проще, и не жалеешь потом о брошенном.

— А что, приходилось убегать?

— Ого! — сказал Мазур. — Особенно в Африке… Да и в Латинской Америке тоже. Там бывает особенно весело, когда резко меняют президента — посредством танков и десантников. Тут на пару-тройку дней такое начинается, что иногда едва успеваешь ноги унести…

— Интересная у тебя все же профессия, — сказала она. — А тут — сплошная скука. Политиканы, митинги, вялые интриги…

— Ну, не завидуй, — сказал Мазур. — Зато у тебя есть большое преимущество: тебе не грозит опасность в любой момент лишиться головы…

Ого, мы уже перешли на «ты» — исключительно по ее инициативе. Владеющий английским знает, что «вы» и «ты» там обозначается одним и тем же словом, все дело исключительно в интонации. Ее интонация сейчас несомненно означала «ты».

— Куда это ты так заинтересованно уставился? — спросила Беатрис, проследила направление его взгляда. — А, понятно…

На большом снимке у шеста в красивом пируэте выгнулась стриптизерша, на которой еще оставались трусики. Ну, заслуживающие доверия люди рассказывают, что в Прибалтике и в советские времена стриптиз казали не в каких-нибудь шалманах, а во вполне приличных варьете. Под тяжким гнетом оккупантов страдали, ага, да так красиво, сытно и вольготно, что в России зависть брала…

— А что? — сказал Мазур. — Как профессионал могу оценить: ни тени пошлости, не говоря уж о порнографии. Настоящее искусство, я бы так не смог, у меня работа приземленнее…

— Любишь стриптиз?

— Ну, как любой нормальный мужчина, — пожал плечами Мазур. — Не фанатею, но хороший и красивый посмотреть не прочь. Не извращение, в конце концов…

— Конечно, не извращение, — сказала Беатрис с непонятным выражением лица. И снова тот самый взгляд, заслуживающий лишь нецензурного определения. — Слушай, а почему ты не пытаешься за мной ухаживать? За мной очень многие практически сразу начинают ухлестывать, а уж местные…

— Потому что прекрасно понимаю, какая социальная пропасть нас разделяет. Ты — сотрудница госдепа, пусть и не в высоких чинах, должность здесь занимаешь серьезную. А я… Со мной все ясно. По меркам моей исторической родины, то бишь доброй старой Англии, это все равно, как если бы конюх стал ухлестывать за благородной леди.

— Дурака ведь валяешь? — прищурилась Беатрис. — А если серьезно.

Мазур пожал плечами:

— Если серьезно — обыкновенный житейский практицизм. Ты в некотором роде принадлежишь к числу моих работодателей. А ухлестывать за работодателями — история с непредсказуемыми последствиями.

— Вот теперь похоже на правду, — улыбнулась Беатрис. Посмотрела нецензурным взглядом и сказала врастяжку: — Так в том-то и соль, что термин «непредсказуемые» может иметь самые разные толкования…

Это было произнесено таким тоном, словно она упрекала: «Ну сколько можно тебе, болвану, намеки делать?»

Дальнейший разговор был чистейшей воды лишь самую чуточку закамуфлированным флиртом. На счастье Мазура, вскоре показался хозяин с высушенной проявленной пленкой и баночкой для нее. Дотошности ради посмотрев негативы на свет, Мазур убедился, что проявлено добротно. Беатрис расплатилась, Мазур сунул баночку в карман, и они вышли.

Едва отъехали метров на триста, далеко позади опять объявился серый «москвич» — здрасьте, давно не виделись… Беатрис пару раз посмотрела в зеркальце, но больше не обращала внимания на навязчивого спутника.

— Нужно прояснить одно обстоятельство, — сказала она уже насквозь деловито. — Пит говорил, у тебя есть канал для надежной переправки пленок за границу, какой-то черномазый с дипломатическим паспортом…

— Он самый, — сказал Мазур.

— А твой агент, где обосновался, если не секрет? Я не пытаюсь вызнать точный адрес, просто — в каком городе?

— В Мюнхене, хотя он и не немец, — сказал Мазур. — Очень удобно при необходимости рукой подать до Италии и Франции — именно там у меня с особенным интересом покупают бульварщину и платят за нее лучше всех: бритты и австрияки все же чуточку прижимисты…

— Понятно. Значит, твой черный летает в Мюнхен?

— Ага, — сказал Мазур. — Из Мюнхена как раз отправляется очень удобный рейс на его родину. Оттуда частенько летает — с диппочтой якобы, а на самом деле сплошь и рядом перевозит разные интересные вещи, на которых подзарабатывает его начальство, — за процентик, конечно.

— И когда он собирается проделать это путешествие в очередной раз?

— Примерно через две недели, мы уже разговаривали по телефону.

— Так. — Сказала Беатрис. — Жизненный опыт меня учит: уж если человек любого цвета кожи продажен, он продажен всегда. Если сунуть ему тысчонку баков, оплатить билеты туда и обратно — он сможет слетать только в Мюнхен?

— За тысчонку? — усмехнулся Мазур. — С радостным визгом. Молодой еще, не заматерел, чтобы воротить нос от тысячи баков. А что, эту кассету нужно переправить срочно?

— Да нет. Примерно через недельку, когда еще кое-что поднакопится… А как кассета попадет в Москву?

— Просто до вульгарности, — сказал Мазур. — Майки ее сунет в карман и съездит в Москву на поезде. По дороге ведь не будет уже ни таможен, ни обысков. А в Москве он преспокойно заявится в посольство: что странного в том, что австралиец заглянул в одно из африканских посольств? Виза ему нужна, вот и все, туда ездят по визам — относительно спокойная страна по сравнению с некоторыми соседками, порядок есть… Вряд ли он привлечет внимание Кей-Джи-Би — страна маленькая, захудалая да и расположена так, что великим державам неинтересна. Вряд ли русские так уж тщательно пасут это посольство. Но даже если и пасут — мотив есть, я только что рассказал. Майки умеет быть незаметным.

— Охотно верю, — сказала Беатрис. — Тихонький, неприметный, как будто его и нет вовсе…

«Лаврик порадуется, услышав такой комплимент себе», — подумал Мазур. И сказал:

— Такой в качестве курьера — идеален.

— Пожалуй. Он у тебя что, знает русский?

— Ни словечка, — безмятежно усмехнулся Мазур. — Но проныра первостатейный, за что и плачу уже три года. Однажды в Южной Америке ему нужно было доставить пленки — притом, что он ни столицы не знал, ни словечка по-испански. Местный написал ему в блокнот десяток необходимых фраз по-испански, и Майки, показывая аборигенам нужную, справился быстро и неплохо. Так что ты мне, когда будет нужно, найдешь кого-нибудь знающего русский, чтобы вот так же написал ему в блокнот необходимый минимум?

— Без проблем.

И тут, когда уже зажегся красный и горел пару секунд, Беатрис вдруг даванула на газ, на приличной скорости свернула вправо, когда поток двинувшихся слева на зеленый машин еще не достиг перекрестка, тут же свернула вправо, влево, запетляла по улицам. Несомненно, отрывались, подумал Мазур, «москвич», стоявший через три машины от них в довольно плотном потоке, броситься за ними ни за что не смог бы.

— Это что за голливудские трюки? — спросил Мазур с видом полнейшего недоумения.

— За нами таскался «хвост», — спокойно объяснила Беатрис. — Не первый раз, конечно. Ну, а поскольку тут иногда случаются довольно деликатные дела и встречи, когда крайне нежелательно иметь «хвост», меня еще дома немножко понатаскали — как выявлять слежку и как от нее избавляться.

Мазур покрутил головой:

— Да ты у нас просто Мата Хари…

— Где уж мне… — усмехнулась Беатрис. — Просто такие миссии требуют дополнительной подготовки, пусть и на скорую руку…

— И что, намечается какое-то… деликатное дело?

Беатрис глянула на него лукаво:

— Можно и так сказать… Но, в общем, я сейчас оторвалась еще и из чистой вредности — пусть поломают голову, что у меня за интрига на сей раз…

Она не остановила машину у гостиничного крыльца, а свернула на гостиничную автостоянку — десятка на два машин, с аккуратно расчерченными белой краской, пронумерованными стояночными местами, высокой оградой из крашенных в голубой металлических труб и красивой будочкой сторожа, стилизованной под крестьянский дом. Половина мест пустовала.

— Выходи, — сказала Беатрис. — Дальше пойдем пешком.

Мазур вылез. Уже не оставалось никаких недомолвок касательно того, к чему клонится дело. Беатрис о чем-то поговорила со сторожем, отдала деньги, получила металлический жетончик с номером — и ловко загнала «жука» на одно из свободных мест — по забавному совпадению, рядом с «шестеркой» Лаврика. Подошла к Мазуру танцующей походкой — свеженькая, веселая, взяла под руку:

— Пошли?

— Куда? — спросил он с простодушным видом.

— К тебе в гости, — безмятежно ответила Беатрис. — Время не такое уж и позднее, сегодня воскресенье, завтра мне придется опять окунаться в здешнее политиканство, а сегодня имею законное право отдохнуть… У тебя еще остался тот великолепный виски?

— И даже пара бутылок, — сказал Мазур.

— Превосходно. Или ты не рад видеть меня у себя в гостях?

— Ну что ты, — сказал Мазур, — наоборот…

Иногда здешние европейские порядочки только на пользу — портье выдал Мазуру ключ без всяких разговоров, без обычного советского ворчливого напоминания: «Гости имеют право оставаться в номере только до одиннадцати вечера!» Ну, предположим и дома нравы давно помягчели — но все равно пришлось бы, согласно рыночным отношениям, совать коридорной денежку, а здешний Цербер мзды не требует, так что получается некоторая экономия командировочных средств.

Правда, в глубине глаз у скользкого типа все же затаилось явное недовольство. Причина угадывалась влет, Мазур в гостинице уже освоился. Справа, у двери в ресторан, располагался диванчик-«уголок», и на нем, за столиком с тремя практически нетронутыми чашечками кофе, восседали три девицы в довольно откровенных куцых платьишках, лениво покуривали, закинув ногу на ногу. До вечера, в общем, далеко, но труженицы постельного фронта уже заступили на вахту. И с каждой, несомненно, козлику за стойкой капает процентик, так что любая женщина со стороны — удар по карману лысоватого. Хотя чинить препятствия ему, несомненно, согласно европейским обычаям, запрещено. Ничего, погорюет малость — не помрет…

Когда они вошли в номер, Беатрис со вздохом облегчения стала снимать тяжелые ботинки.

— Даже ноги затекли в этих говнодавах (она произнесла это, конечно, по-английски, но смысл был именно таков. Мазур это словечко знал, ему сплошь и рядом приходилось играть простого австралийца, не обремененного университетским дипломом и знанием этикета, зато прекрасно знакомого с нецензурщиной и жаргонизмами). — Хорошо еще, не заставили солдатские сапоги напяливать…

Она сняла теплую ширпотребовскую куртку и повесила в гардероб. Под ней оказалась никак не ширпотребовская блузочка, навыпуск и в обтяжку, белоснежная, с ажурными вставками, вышитыми кое-где узорами из страз и кружевами, ничуть не гармонировавшая со всем прочим.

Беатрис сказала, очевидно правильно истолковав его взгляд:

— Если уж мне все равно не пришлось бы снимать куртку — к чему доводить необходимое опрощение до идиотизма? Все равно никто не видел…

Мазур снял только куртку и сказал, извлекая из кармана алюминиевую баночку с пленкой:

— Я на пару минут схожу к Майки, идет? Отдам ему пленку — пленки обычно хранятся у него — и дам кое-какие инструкции, в свете того, что от тебя услышал. Идет?

— Совершенно правильно, — одобрила Беатрис. — А я пока займусь столом, идет? Ничего, если я закажу по телефону закуску? В крайнем случае, я могу заплатить…

— Вот уж нет, — сказал Мазур. — Я, конечно, крохобор и скряга, но одного никогда не допускал: чтобы женщины за меня платили…

— Тогда ничего, если я закажу что-нибудь посущественнее дурацких орешков? Понимаешь, я тут давно…

Мазур фыркнул:

— И научилась пить? По-местному, с солидной закуской. Я догадался — с Питом разок сидели именно на местный манер…

— Вот именно. Ты ненадолго?

— Да на пару минут, — сказал Мазур. — Хозяйничай.

Лаврик, разумеется, сидел у себя — ждал возвращения Мазура. Отдав ему пленку, Мазур кратенько обрисовал ситуацию, рассказал о сути «работы», о «хвосте». Лаврик ухмыльнулся:

— Ну, как в том мультфильме поется, неприятность эту мы переживем… Правда, если слежка серьезная и люди серьезные, другие вполне могли пасти тебя на всякий случай у гостиницы. Точнее, ее — ты, слава богу, пока что ни для кого вроде не стал объектом интереса. Что проверить очень легко…

— Как?

— Элементарно, — сказал Лаврик. — Завтра возьмешь мою машину и часок покатаешься по городу. А за тобой на изрядном отдалении поедут мои доблестные помощники — для гарантии, ты ведь у нас не большой спец в выявлении слежки, сам понимаешь.

— А если я обнаружу хвост?

— Преспокойно покатайся еще и возвращайся в гостиницу, — сказал Лаврик. — По магазинам походи, сувениров купи, что ли, еще какую-нибудь ерунду, какой-нибудь подарок Полине. Избавляться от хвоста и не пытайся, мало у тебя навыков в срубании хвостов тяпкой, да и смысла нет никакого, оставайся обычным фрилансером, несведущим в шпионских ремеслах… — он прищурился: — Что это ты словно бы нетерпеливо топчешься?

— У меня там гость, в номере, — сказал Мазур. — Точнее, гостья. Подозреваю, это надолго.

— Так-так-так, — сказал Лаврик с энтузиазмом. — Неужели мисс Швейная Машинка?

— Она самая.

— Отлично, — сказал Лаврик. — Просто отлично. Само собой, до завтра я тебя беспокоить не буду. Только ты там держи ухо востро, как бы она тебя, простака, не завербовала со всем не только шпионским, но и женским коварством…

— Иди ты, — сказал Мазур, ухмыляясь. — Пятнадцать лет прошло, а шуточки у тебя, уж прости, однотипно-дубовые…

— Привычка, — пожал плечами Лаврик. — Да ладно, мы оба прекрасно понимаем: на кой черт ей тебя вербовать, если ты и так на них уже работаешь? Ступай, ступай, а то ты от нетерпения уже из джинсов выпрыгиваешь…

— Злостная инсинуация, — сказал Мазур и вышел.

…Стол оказался примерно таким, как тот, что обустраивал тогда Питер, — все то же самое, разве что Беатрис, в силу, должно быть, женской натуры заказала еще конфеты с пирожными. Ага, она мельком говорила, что сладкоежка. В досье о ее гастрономических привычках не было ни слова, настолько глубоко копать наверняка не было необходимости…

Распечатав бутылку благородного напитка, Мазур из чистого озорства спросил:

— Может, ты и пить научилась по-местному? Пит мне показывал — солидная доза, без содовой и льда, одним лихим глотком…

— Самое смешное, что чуточку научилась, — лучезарно улыбнулась Беатрис. — Наливай. А сам сможешь?

— Большая практика, — сказал Мазур. — Я Питеру уже рассказывал, как приходилось с неграми стаканами глотать их паршивую самогонку из канистры. Да и кабаки я, плебей, как-то предпочитаю те, где пьют без всякого строгого этикета…

Он набулькал в высокие стаканы граммов по шестьдесят, подал один Беатрис и сказал:

— Ну что, за твою историческую родину?

Не мешкая, опустошил свой стакан одним махом, закусил ломтиком сыра и с искренним любопытством уставился на девушку.

Она забросила в ротик виски столь же лихо — но все же чуть закашлялась, поморщилась, на лице изобразилось некоторое страдание. Похоже, не достигла еще того мастерства, что «социолог». Мазур торопливо подсунул ей пикуль, завернутый в тоненький ломтик ветчины. Она старательно прожевала, поморщилась.

— Все же никак не могу привыкнуть… Ты как хочешь, а я дальше буду пить, как все цивилизованные люди.

— Как хочешь, — сказал Мазур. — Но за историческую родину, сдается мне, все же следовало сделать добрый глоток именно так, как на ней принято, а?

Слегка раскрасневшаяся от правильной дозы виски, Беатрис легонько поморщилась:

— Если честно, мне эта историческая родина уже стоит поперек горла. Тебя это не должно смущать, ты тут совершенно чужой… Откровенно говоря — диковатая страна, да и народец здешний мне уже осточертел.

Ну и лиса, подумал Мазур, вспомнив ее проникновенное, патриотическое выступление перед журналистами в Штатах: полумистический зов далекой родины, голос крови и почвы…

— Ну конечно, — сказал он беззаботно. — С чего бы меня такая точка зрения смущала?

И разлил по второй, на сей раз щедро насыпав в стакан Беатрис кубики льда. Она отпила воробьиный глоток, прищурилась:

— Вот интересно, ты испытываешь какие-то романтические чувства к своей исторической родине? Доброй старой Англии?

— По совести, ни малейших, — сказал Мазур. — Разумеется, ни капли неприязни, неоткуда ей взяться, но и симпатий никаких. Скорее уж, вежливое равнодушие. Бывал я там несколько раз. Ничего не скажешь, ухоженная, благополучная страна, но после австралийских просторов остров кажется тесным и кукольным…

— Ну, по крайней мере, Англия — цивилизованная страна, — сказала Беатрис. — А эти, хотя и пыжатся изображать из себя стопроцентных европейцев, пока что до таковых не дотягивают.

Отец меня, конечно, усиленно воспитывал в духе патриотизма и любви к исторической родине, но выходило плохо. Я его, конечно, старательно слушала и поддакивала, но в глубине души, что уж сейчас скрывать, на все это плевала. Я американка, Джонни. И чувствую себя исключительно американкой. Для меня все это — какая-то отвлеченность, абстракция. Отца понять можно — он-то здесь родился, всю жизнь мечтает вернуться, никогда не стремился стать настоящим американцем. Особенно воспрянул в последние годы, когда в России началась перестройка и гласность (эти два слова она произнесла по-русски), а здесь заварилась каша. К нему то и дело собирались соратники по борьбе (последние слова она произнесла чуть иронически), пили, как заведено на исторической родине, шумно толковали друг другу, что вскоре вернутся сюда победителями… — она хмыкнула. — Вообще-то, если все пройдет гладко, так с ними и будет, вот только никакой заслуги их самих тут нет. Это мы постараемся, американцы…

Интересное замечаньице, подумал Мазур. На что же такое вы рассчитываете, и что означает «пройдет гладко»? Пожалуй что, не стоит у нее ничего выпытывать, не нужно вылезать из роли, а то еще встревожится, чего доброго, — несмотря на все свои сексуальные заморочки, умна и хитра, одно другому не мешает. Нужно переходить на посторонние темы…

Он ухмыльнулся:

— А знаешь, мне отчего-то показалось, ты уж извини, если что не так, что та стриптизерша в фотоателье похожа на тебя. Хотя это, конечно, не ты, лицо видно было отчетливо…

Она расправилась со второй порцией, оставив в стакане лишь чуть подтаявшие по граням кубики льда. Видно было, что ее самую чуточку забрало. Посмотрела на Мазура тем самым — скажем для приличия, раскованным — взглядом, ослепительно улыбнулась:

— Хочешь увидеть настоящий американский стриптиз?

— Не отказался бы, — сказал Мазур.

— Сейчас увидишь…

Она встала, нисколечко не пошатываясь, подошла к столику в углу, где красовался роскошный музыкальный центр, стала перебирать кассеты. Удовлетворенно воскликнула:

— Ага! То, что нужно. Жаль, что нет шеста, но сойдет и так… Хотя, конечно, чуточку жаль, с шестом у меня получалось очень даже неплохо…

Отправила кассету в прорезь, нажала клавишу, чуть прибавила громкость, вышла на середину гостиной, подняла над головой руки, резко встряхнула головой, отбрасывая волосы за спину — и принялась медленно танцевать под томное бульканье какого-то блюза.

Мазуру не раз доводилось лицезреть стриптиз — конечно, вдали от Родины, в отдаленных уголках глобуса. И потому он быстро определил, что денежки у себя в Штатах она тогда выложила не зря, и обучили ее на совесть. Неплохо у нее получалось, весьма даже грациозно освободилась от дешевых джинсов здешнего пошива и продолжала медленно танцевать, время от времени посылая Мазуру жаркие взгляды. Он, как любой нормальный мужик взирал приятственно, один раз только ухмыльнулся про себя — очень уж это зрелище напоминало достопамятный эпизод из «Бриллиантовой руки». Правда, в отличие от Семен Семеныча, его никто не собирается вербовать, он, собственно, уже завербован, хотя это ради благопристойности и именуется наймом на работу…

Она еще пару минут грациозно выгибалась под очередной блюз, потом, опустившись на одно колено, поклонилась, закрыв лицо разметавшимися волосами так, словно перед ней был битком набитый зал. Секунду подумав, Мазур энергично поаплодировал. Она уселась в свое кресло, закинула ногу на ногу, улыбнулась с самым невинным видом:

— Ну как?

— Лучше всего, что я видел, — сказал Мазур, не особенно и кривя душой.

— Налей мне еще.

— Охотно. Извини за нескромный вопрос… Ты не в студенческие ли годы подрабатывала? Мастерство чувствуется…

— Да нет, — сказала Беатрис. — Потом уже закончила хорошие курсы. Такой был каприз. Стоило потраченных денег, а?

— Безусловно, — искренне ответил Мазур.

Она разделалась со своим виски и безмятежно сказала:

— Ну, тогда пошли в спальню. Бутылку с закуской захвати.

…Когда примерно через часок они согласно классической традиции (а также практике жизни) лениво курили в постели, прильнувшая к нему Беатрис поинтересовалась:

— А как я тебе в этой роли?

— Выше всяких похвал, — сказал Мазур. — Чертовски хочется надеяться, что сегодняшней ночью не ограничится…

— Будь уверен, — проворковала девушка ему на ухо. — Знаешь, мне порой казалось, что ты на меня смотрел еще и с профессиональным интересом…

— Каюсь, каюсь, — сказал Мазур. — Не совсем моя тема, но хотел бы тебя поснимать… в раскованном виде.

Беатрис лукаво улыбнулась:

— Вполне возможно, у тебя будет такой случай… Я уже делала пару неплохих фотосессий, конечно, исключительно для себя.

— А почему бы не для «Плейбоя»? — спросил Мазур. — Насколько я знаю, там и кинозвезды снимаются. И платят они, я слышал, неплохо.

— Джонни, ты наивная душа… — наигранно горько вздохнула Беатрис. — Может быть, мне иногда и хотелось… Но что понятно и простительно для кинозвезд, мне вышло бы боком. Как только свежий номер попал бы в госдеп…

— А, ну да… — спохватился Мазур. — Я как-то и не подумал… Ну, если выпадет тот самый случай, клянусь ни в какой журнал снимки не отдавать.

— Не сомневаюсь, Джонни… — усмехнулась она с каким-то загадочным видом. — Налей мне немного. Знаешь, что мне в тебе еще нравится? Ты не пытаешься мне вкручивать, будто я лучшая женщина в твоей жизни. Хотя некоторые этим грешат…

— По-моему, самой лучшей женщины в жизни просто не бывает, — сказал Мазур. — Великолепные попадаются, конечно…

— Я такая? — прищурилась Беатрис.

— Ага, — сказал Мазур. — Честное слово.

Душой он на сей раз не кривил, но вот нового в ситуации не оказалось ни капельки — если не о постели. Далеко не первая очаровательная шпионка в его жизни, разве что, пожалуй, нужно признать, искуснее всех прежних…

— Приятно слышать, — сказала Беатрис. — Ну что, вторая серия?

Глава седьмая

Не самая приятная работа

— Вид усталый, но довольный, — прокомментировал Лаврик, закинув ногу на ногу и задумчиво взирая на остатки вчерашнего пиршества. С наигранным сочувствием поинтересовался: — Так и не спал, бедолага, поди?

— Почему, вздремнул немного, когда она ушла, — сказал Мазур.

— Ну и как тебе мисс Швейная Машинка?

— Пробы негде ставить, — кратко прокомментировал Мазур.

— А за артистизм ты бы ей сколько выставил? Знаешь, как в фигурном катании? Когда судьи поднимают таблички с цифрами?

— Я бы в обеих руках поднял пятерки, — сказал Мазур.

— Ну да, с ее-то опытом… Ладно, лирическое отступление на этом закончим — я ж не извращенец, чтобы выспрашивать подробности… Да и натура у меня приземленная. Она ничего интересного не говорила? Касаемо местных дел, своего в них участия и всего такого прочего?

— Ни словечка, — сказал Мазур. — Девочка явно из тех, кто четко умеет разграничивать работу и удовольствие. И не разнежится настолько, чтобы откровенничать о делах с очередным случайным любовником. Разве что…

Он кратенько пересказал то, что Беатрис говорила о своем папаше. Упомянул и о фотосессии.

— Сколько они уже талдычат «если пройдет гладко»… — поморщился Лаврик. — Я все же искренне надеюсь, что ничего у них не пройдет гладко… А вот насчет фотосессии — это крайне интересно. Если тебе и в самом деле выпадет случай ее пощелкать голышом, нужно из кожи вон вылезти, но оставить у себя негативы. Был бы неплохой вербовочный материальчик, сам понимаешь. Тут она тебе нисколечко не наврала — попади такие снимочки в госдеп, ее и в самом деле вышибут с треском. Даже если она — из разведки госдепа. Официально-то она числится в «чистом» департаменте, скандальчик будет тот еще. В конце концов, не такая уж она незаменимая…

— Я, конечно, постараюсь, — сказал Мазур. — Но чует мое сердце, что эта лиса негативы тут же отберет. Чтобы не рисковать лишний раз: кто его там знает, этого австралийского бродягу…

Лаврик пожал плечами:

— Ну, не получится — не смертельно. В конце концов, свет на ней клином не сошелся. Но попытка — не пытка…

— А что там с тем «москвичом»? Выяснил что-нибудь?

— Обижаешь, — сказал Лаврик. — Времени была куча, номер машины ты запомнил, соратнички у меня всегда наготове, а смежники согласно приказу оказывают активное содействие… — он вздохнул, вроде бы ничуть не играя. — Только толку — чуть. Хозяин «москвича» — абориген. Учитель физики в средней школе. За столь короткий срок не успели бы провести активную разработку, но по бумагам он нигде не проходит как засветившийся на конкретных делах активист Национального Фронта. Хотя, безусловно, сочувствующий, — Лаврик ухмыльнулся. — Раненько, до того как он отправился сеять разумное, доброе и вечное, к нему в квартиру позвонили очень обаятельные парень с девушкой со значками Фронта и на чистейшей местной мове попросили подписать очередное воззвание Фронта. По их докладу, он роспись поставил моментально и с явным удовольствием, хотя воззвание было весьма радикальным, типа «Москали — геть!».

— Абориген… — задумчиво протянул Мазур. — Но какого черта местным пускать хвост за своей, называя вещи своими именами, кормилицей и поилицей?

— А с чего ты взял, что это непременно местные? — прищурился Лаврик. — Этот сеятель разумного, доброго и вечного вполне может работать на кого-то другого, не на нас и не на «нациков». Примерчиков достаточно — а ведь наверняка есть еще и те, что нашими пока не засечены… — он досадливо поморщился. — Мне перед поездкой подробно обрисовали обстановку. Иностранных «социологов» тут чертова туча, всех мастей. Американцы в первую очередь. Англичане — ну какая пакость обходится без англичан? Поляки, само собой — в силу исторических традиций. Шведы и финны — тоже понятно — ближайшие соседи по Балтике, отслеживают ситуацию. Французы с немцами — тоже, в принципе, логично. А вот что здесь делают итальянцы с португальцами, малопонятно. То ли, как в той кинокомедии — «Все побежали, и я побежал», то ли по старой привычке, отслеживает амеров с бриттами. Не все работают с местными, иные только и заняты наблюдением за другими, как у них в НАТО давно водится, дружба дружбой, а табачок врозь. В общем, настоящий шпионский интернационал — и это только те, кто засвечен. Не удивлюсь, если здесь какие-нибудь парагвайцы объявятся… В общем, следить за твоей красоткой — наверняка за ней, ты ни для кого слава богу, не персона, — может кто угодно. С маху не установишь, хотя работать будут в темпе… А твои работодатели что?

— Деймонд звонил час назад, — сказал Мазур. — Убедительно просил до его звонка никуда из номера не отлучаться. Я думаю, сегодня опять светит работенка.

— И прекрасно, — сказал Лаврик. — Лишь бы она оказалась поинтереснее этого пионерлагеря…

…На сей раз примерно минут через сорок последовал не звонок, а стук в дверь. Мазур быстренько открыл, вошел Деймонд, энергичный, элегантный как рояль, быстрым взглядом окинул гостиную:

— Скучаете?

— А что еще делать? — пожал плечами Мазур. — Телевизор и радио вещают исключительно на языках, которых я не знаю…

Гостиная была — само благолепие, на столике красовалась лишь бутылка французской минералки и стакан. Виски Мазур убрал, хозяйственно прибрал в холодильник остатки закуски, а пустую посуду унесла горничная.

— Я приехал вас от скуки избавить. Собирайтесь, поедете работать. Фотоаппарат в готовности?

— Обижаете, — сказал Мазур. — Полная чистая катушка, как всегда, и пара запасных кассет. Тоже, как всегда.

— Ну, одной, я думаю, хватит… — сказал Деймонд. — Собирайтесь.

Внизу ждала та же черная «Волга» со знакомым уже на рожу водителем. Ехали минут двадцать. У сидевшего на заднем сиденье Мазура увы, не было возможности посмотреть в зеркальце, не объявился ли вновь серый «москвич», — но где-то на приличном отдалении наверняка идут незнакомые ему ребята Лаврика, они присмотрят, если что…

Он старательно запоминал дорогу — на всякий случай. Не самая окраина, но многоэтажной застройки все меньше, все больше аккуратных коттеджей за изящными заборчиками, домики довольно современной постройки, сущие виллы — обустроилась еще в советские времена местная научная, творческая и прочая элита, которая сейчас едва ли не поголовно проникновенно вещает на публику о тяжком времени советской оккупации…

Машина свернула в распахнутые ворота — и они, и забор из ажурного чугунного литья гораздо выше современных. Да и показавшийся меж деревьев двухэтажный домик, ручаться можно, довоенной постройки. Мазур и на сей раз постарался запомнить табличку с адресом.

Ага, и охрана имеется… В углу обставленной старомодной довоенной мебелью обширной прихожей сидел в кресле здоровенный молодой бугай, и слева под мышкой у него определенно кое-что висело — уж на такие вещи у Мазура был глаз наметан. По стойке «смирно» он не вытягивался, но, завидев Деймонда, довольно проворно встал. Деймонд у него что-то коротко спросил на местном и, получив столь же короткий ответ, кивнул Мазуру:

— Порядок, Джонни, все готово. Пойдемте. Уговор — ничему не удивляться. Впрочем, вас, наверное, профессия отучила удивляться?

— Да, пожалуй, — сказал Мазур.

И шагнул было к деревянной лестнице, плавным изгибом ведущей на второй этаж, но спутник удержал:

— Нет, нам туда… — и показал на дверь слева.

Оказавшаяся за ней лестница вела вниз, в подвал. Деймонд уверенно шагал впереди. Коридор со сводчатым потолком, короткий, две двери справа и слева. Деймонд распахнул правую, и Мазур вошел следом за ним в небольшую комнатку, опять-таки со сводчатым потолком, где слева оказалась еще одна дверь, а справа вытянулись шеренгой четыре старомодных стула, на двух лежало нечто серое, напоминавшее смятый кусок материи.

Деймонд взял один такой со стула, встряхнул, расправляя, проворно накинул через голову и оказался в сером балахоне до пят, напоминавшем монашескую рясу. Ловко — похоже, не впервые, натянул черную маску-«фантомаску», черную, мелкой вязки, закрывавшую всю голову. Перед висевшим тут же на стене овальным зеркалом поправил отверстия, открывавшие глаза, ноздри и рот. Повернулся к Мазуру, кивнул на второй стул:

— Снимайте фотоаппарат, Джонни, одевайтесь.

— А зачем? — с искренним любопытством спросил Мазур.

Деймонд, судя по всему, улыбнулся:

— Специфика работы. Совершенно ни к чему, чтобы объект съемки видел наши лица и одежду. Будем предельно скромными…

Снявши фотоаппарат, Мазур накинул балахон, натянул маску и, как только что американец, поправил перед зеркалом отверстия: хозяин — барин, хорошо хоть, чудачества пока безобидные, а ведь это что-то интересное, что это за объект съемки, который не должен их опознать?

— Готовы? Берите фотоаппарат, пошли.

Деймонд распахнул дверь. Настоящая профессия Мазура, как и фрилансерство, давненько отучила его удивляться, но сейчас он удивился…

Довольно большая, ярко освещенная комната с большой кроватью посередине. На кровати — женщина в одних трусиках, ее закинутые за голову руки крепко, сразу видно, привязаны к массивным деревянным стойкам спинки. Молодая, не старше тридцати, красивая, с темными растрепанными волосами до плеч. В углу, развалясь на стульях, покуривали два мускулистых бугая, на коих из одежды имелись лишь черные «фантомаски» и черные трусы на манер боксерских. При виде Деймонда оба проворно встали и затушили сигареты в стеклянной пепельнице.

Больше всего это походило на съемки порнофильма — вот только лицо у женщины выглядело горестно-отрешенным, чересчур горестным для актрисы…

Деймонд тихонько сказал ему:

— Для начала, Джонни — пару снимков девочки во весь рост.

Рассуждать и вступать в дискуссии не следовало. Мазур выбрал подходящую для съемки точку и старательно отщелкал пару снимков, как наставлял наниматель.

— Отлично, — сказал Деймонд. — Пожалуй, дальше лучше будет снимать вон оттуда, — и перешел на пару шагов левее Мазура. — Ну да, с того места, где я сейчас стою. Переходите сюда.

Отступил на шаг, и Мазур встал на указанное место, Деймонд сделал жест — и оба лося двинулись к постели. Один стянул с лежащей трусики, взял за щиколотки и, как она ни пыталась сопротивляться, раздвинул ей ноги. Второй стоял, похлопывая себя по ладони каким-то массивным розовым предметом, — Мазур довольно быстро опознал в нем фаллоимитатор из какой-то синтетики, насмотрелся подобных штучек, когда в силу жизненных перипетий служил вышибалой в южно-американском борделе.

Деймонд тихонько сказал ему:

— Теперь ваша задача, Джонни, снимать процесс. Не меньше дюжины кадров, чтобы было из чего выбрать. В полный рост уже нет нужды, достаточно до колен, но чтобы на всех снимках были видны личико и агрегат. Точку съемки можете менять, как удобнее, тут уж вам и карты в руки…

Он что-то коротко приказал — и верзила с фаллосом склонился к лежащей, старательно держась так, чтобы не заслонять обзор Мазуру.

— Начинайте, — спокойно распорядился Деймонд, чуть подтолкнув его локтем.

Короткий болезненный стон женщины, гримаса боли на лице — чертова штуковина вошла на всю длину, и Мазур, как автомат, сделал снимок. И продолжал снимать. Постанывала женщина, мускулистый обормот орудовал розовым причиндалом — а Мазур снимал и снимал, будто робот, перешел на другое место и продолжал снимать. Он уже понимал, что стал свидетелем чего-то безусловно не просто грязного, а, пожалуй, насквозь криминального — судя по лицу женщины, все происходило без малейшего ее согласия. Но поскольку он сейчас был не человеком с чувствами, мыслями и эмоциями, а нерассуждающим автоматом на задании, как много раз прежде в других местах и в других ситуациях, приходилось вести себя соответственно…

— Достаточно, Джонни, — сказал наконец Деймонд, очевидно, считавший щелчки камеры. — Вполне достаточно. Зачехляйте оружие.

Мазур отступил на пару шагов и застегнул футляр. Только теперь обратил внимание на нацеленную на постель видеокамеру на штативе-треножнике, пока явно бездействовавшую.

— Пойдемте, — сказал Деймонд, отдав какое-то короткое распоряжение и первым направился к двери. Мазур с превеликим облегчением последовал за ним. Хорошо, что под маской не видно выражения лица — но нужно сохранять на нем максимальное спокойствие, маску вот-вот придется снять. Впрочем…

Когда они сняли маски и балахоны, Деймонд уселся на крайний стул, кивнул Мазуру на второй свободный, преспокойно закурил и спросил:

— Джонни, вы ведь обычно пишете краткие сопроводительные пояснения к своим снимкам: что, где, как?

Щелкнув зажигалкой и глубоко затянувшись, Мазур постарался ответить совершенно спокойно:

— Конечно.

— На этот раз не утруждайтесь. Присовокупите вот это.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок бумаги. Мазур развернул, вчитался в аккуратные строки машинописи на английском — и, как не раз случалось, захотелось выстрелить в эту самодовольную рожу, но приходилось вести себя соответственно очередной личине…

Очаровательная Рита, жена офицера, прославившегося своим террором и преступлениями против борцов за демократию отряда русского полицейского спецназа, впервые в жизни познает тонкости неизвестного ей прежде за «железным занавесом» раскованного секса на западный манер… Возможно, эти ребята перегибают палку, но, если вдуматься, чертовски трудно их осуждать — если вспомнить, сколько их единомышленников, друзей и родных пострадали от зверств этого отряда…

— Бог ты мой! — сказал Мазур. — Во что вы меня втравили?

— А что тут такого? — с самым невозмутимым видом пожал плечами Деймонд. — В Африке, насколько я помню по вашему альбому, вы как-то раз снимали примерно то же самое — и вряд ли по принуждению. Неужели сейчас у вас возникли моральные терзания. С чего бы вдруг?

— Да к черту мораль! — яростно выдохнул Мазур. — Это даже не уголовщина, это гораздо хуже… Там, в Африке, не было ни малейшего риска посадить себе на хвост спецслужбы, зато теперь есть все шансы…

— Вас только это и беспокоит?

— А вас на моем месте не беспокоило бы? — огрызнулся Мазур. — Жена офицера полицейского спецназа… Кей-Джи-Би тут все вверх ногами перевернет…

— Не перевернет, — сказал Деймонд. — Успокойтесь. — Все просчитано заранее. Эти головорезы из спецназа, конечно, будут беситься, но вряд ли станут выносить сор из избы. Чересчур унизительно не только для мужа этой очаровашки, но для них всех. Я ручаюсь, все обойдется. Ну, а если возникнут какие-то шероховатости… Здешний парламент, если вы не знали, в подавляющем большинстве состоит из членов Фронта. Кей-Джи-Би здесь давно уже не имеет прежней силы. А у вас, Джонни в случае чего будут за спиной сильные защитники, никто вас не бросит, пока работаете исправно. В конце концов, кто выйдет на нас с вами? Она ни за что не сможет нас опознать, а те двое — парни надежные, как и все на вилле. Вот, держите, — он достал из другого кармана и протянул Мазуру тоненький не заклеенный конверт. — Премия за специфику работы. Там тысяча баков… Учитывая, что вам наверняка за эти снимки неплохо заплатят те самые бульварные газеты — не самая неудачная сделка в вашей жизни, а?

Не заглядывая внутрь, Мазур сердито сложил конверт пополам и затолкал в карман джинсов. Спросил с должной тревогой в голосе:

— Но вы гарантируете, что последствий для меня не будет?

— Гарантирую, — уверенно сказал Деймонд. — Последствий ни для кого не будет. Ее сюда привезли ночью, с мешком на голове, сняли его только в подвале, так что она ничего не видела.

— А дальше-то что?

— Да ничего страшного, — пожал плечами Деймонд. — Эти обормоты с ней побалуются уже естественным способом, кассету пошлют мужу, а ее подержат тут пару дней, увезут, целую и невредимую также ночью, с мешком на голове, вытолкнут из машины где-нибудь подальше отсюда… — он похлопал Мазура по колену. — Да, это весьма неаппетитно, Джонни. Но не забывайте о местной специфике. Мы с вами не в цивилизованном мире. Обе стороны сплошь и рядом ведут себя откровенно варварски, что поделать… Еще раз заверяю: вам абсолютно ничего не угрожает, а вот заработаете неплохо… И с девочкой не случится ничего страшного. Правда, я подозреваю, что за эти дни здешние шалуны с ней позабавятся уже по собственной инициативе — но ведь не юная школьница, в конце концов, перетерпит… Как, успокоились?

Мазур старательно делал вид, будто отходит от приступа нешуточной тревоги, успокаивается. Помотав головой, процедил:

— Интересная все же наука — социология, Питер…

— Что поделать? — невозмутимо пожал плечами Деймонд. — Уж вы-то, зарабатывая на жизнь исключительно объективом, должны меня понять. У меня, как и у вас, нет ни бабушкиных бриллиантов, ни наследства, ни капиталов в банке. А эти варвары, как вы уже убедились, платят очень хорошо. Согласитесь, в нашем с вами положении не грех иной раз чуточку и запачкаться в грязи. Согласны?

— Согласен, — угрюмо ответил Мазур, уставясь в пол. — Лишь бы все обошлось…

— Обойдется, — заверил Деймонд. — Будете спокойно работать дальше… и зарабатывать неплохие денежки. Состояния ни я, ни вы здесь не составим, но заработаем немало. Впереди еще много интересной работы… и уже без всяких эксцессов вроде только что наблюдавшегося. Ну, смотрите веселее. У вас слишком унылый вид для человека, на которого только что свалилась ни с того, ни с сего лишняя тысяча баков.

— Ладно, — сказал Мазур, обозначив бледную усмешку. — Коли уж мне платят за то, чтобы я был веселым, постараюсь не унывать. Что делать с пленкой?

— Там, наверху, уже ждет Беатрис, — сказал Деймонд. — Она вас отвезет проявить пленку. Присоедините к первой, еще парочка съемок в ближайшие дни — и можете отправлять вашего Майка в Москву. Беатрис ведь сказала, чтобы вы передали вашему курьеру, сколько ему заплатят за неурочную и, в общем, ничуть не трудную поездку?

— Да.

— Ну вот, все складывается прекрасно, дела идут отлично… Главное, ни о чем не беспокойтесь. Все обойдется. Пойдемте, Беатрис наверняка уже заждалась. На сегодня для вас никакой работы не предвидится, да и на завтра тоже. Отдыхайте и развлекайтесь. Видели, какие девочки у вас в гостинице? То-то. Развлекайтесь по полной программе. Ну, пойдемте.

В холле сидела Беатрис, вновь упакованная по высшему разряду, в той самой замшевой курточке с роскошной меховой оторочкой и джинсах с вышивкой примерно там, где в старину помещалось шитье на гусарских рейтузах-чикчирах. Выглядела она сущим олицетворением невинности, как будто прошлой ночью у Мазура гостил кто-то другой — ну, женщины это умеют великолепно, независимо от национальности и профессии…

Она отвезла Мазура в то же самое фотоателье, но на сей раз ненадолго скрылась с фотографом в задней комнате. Ждали подольше, чем в прошлый раз. И фотограф, появившись наконец, не только отдал Мазуру проявленную пленку, но и вручил Беатрис пухлый конверт, по размерам как раз подходивший для фотографий среднего размера.

Уже в машине, прежде чем включить зажигание, она сказала с чуточку лукавым видом:

— Только не выдавай меня Питеру, идет? Я попросила, чтобы Матиас сделал и мне комплект снимков…

— Выдать не выдам, — хмыкнул Мазур. — Что, возбуждает?

— Чуточку, — безмятежно сказала Беатрис. — Не вижу тут ничего извращенного. И не говори мне, что мужчин подобные снимочки не интересуют, все равно не поверю… Как, не выдашь?

— Сказал же, не выдам, — усмехнулся Мазур. — Если иные особы и дальше будут ко мне благосклонны…

— Вымогатель и шантажист, — сказала Беатрис без всякого осуждения.

— Бизнесмен, — пожал плечами Мазур.

— Ты на меня запал, бизнесмен?

— А разве на тебя можно не запасть?

— Приятно слышать… Надеюсь, ты не собираешься в меня влюбляться, ни мне, ни тебе это ни к чему…

— Не беспокойся, — сказал Мазур. — Я и забыл, когда в последний раз влюблялся по-настоящему…

«А ведь действительно забыл, подумал он не без некоторой грусти. Подруг хватало, порой не мимолетных, вот и Полина сейчас есть, и ясно уже, что это надолго, — а вот настоящей любви и близко нет…»

— Пожалуй, не врешь, — сказала Беатрис. — У тебя на лицо набежала этакая легкая печаль…

Мазур спохватился: так недолго и из роли выпасть. Постарался придать себе ухарский вид и потянулся к девушке:

— Так когда?

Она деликатно, но решительно отвела его руку:

— Могу сказать одно — непременно. А вот когда… Когда буду свободна от всех дел. Это у тебя, Пит мельком говорил, пара-тройка дней ничем не заняты, а у меня вовсю бурлит рабочая неделя без точно установленного рабочего дня… Сейчас отвезу тебя в отель и снова кинусь в гущу большой политики… точнее того, что здесь именуется большой политикой.

Отъезжая от тротуара, она вновь бросила в зеркальце знакомый уже, быстрый и цепкий взгляд. Ребуса никакого не было: еще по дороге в ателье Мазур заметил неотвязный серый «москвич», а вот ребят Лаврика высмотреть никак не мог — если они и на сей раз висели на хвосте у «хвоста», держались где-то в отдалении…

…Лаврик быстро прохаживался по гостиной, зло поджимая губы, постукивая себя кулаком по ладони. Наконец остановился перед сидящим в кресле Мазуром, сказал сердито:

— Говорили же им умные люди, чтобы отправили семьи в Россию… Они — хорошие ребята, но чересчур уж самонадеянные, считали, что тронуть их не посмеют. Посмели вот… Конечно, тут не просто мелкая пакость, а явная провокация: когда они получат кассету, могут сгоряча натворить дел, что-нибудь разнести, как было с таможнями, морды побить. А наш «социолог» наверняка такой вариант предвидел и приготовил шумный скандал с участием прессы и господ парламентариев. Они давненько уже добиваются, чтобы ОМОН отсюда вывели — порой он «нациков» чувствительно беспокоит…

— А тебе не кажется, что нужно что-то делать? — спросил Мазур…

— Освобождать пленницу?

— Вот именно. Ее ж еще пару дней будут там насиловать, а это все же не случайная жертва — жена нашего офицера…

Лаврик сказал жестко:

— Сам должен понимать: для меня во главе утла стоит успешность операции. Да и для тебя тоже. Все прочее — лирика и эмоции. В конце концов, никого не собираются убивать или резать на куски.

— Значит, не будешь ничего предпринимать?

— Ну почему, — задумчиво сказал Лаврик. — Нельзя в такой ситуации вовсе ничего не предпринимать. Потому что некоторые вещи спускать никому нельзя. — Он смотрел без улыбки, все так же жестко. — И еще потому, что есть зыбкий шанс на этом деле супостатов чуток прижать… хотя я и плохо верю в такую возможность.

— Почему? — спросил Мазур. — Все как на ладони: вот тебе похищение, да с изнасилованием…

— Потому что против нас работают не местные гестаповцы, которым еще учиться и учиться, а заморские профессионалы, — сказал Лаврик. — Я на их месте непременно придумал бы какой-то вариант на случай, если все вскроется раньше, чем они ее отпустят. Наверняка и они… В общем, надо крепенько поломать голову, как устроить так, чтобы и женщину освободить, и тебя не спалить, перевести стрелки на кого-то другого… И прежде чем я такой способ не отыщу, никаких действий не будет. Игры идут суровые, сам прекрасно все понимаешь, не дите малое и не романтик… Но придумать что-то я в темпе постараюсь. Посоветовавшись с Плынником, он знает обстановку даже лучше меня…

— А что с «москвичом»? — спросил Мазур. — Он сегодня опять за нами таскался, как пришитый…

— Знаю, ребята докладывали, — сказал Лаврик чуть рассеянно. — Ну, что с «москвичом»… Владелец им не пользуется, на работу и по прочим делам демократично раскатывает на общественном транспорте. Значит, кто-то ездит по доверенности — невелика хитрость, вполне законно. Можно, конечно, устроить им проверку документов, но пока не стоит: во-первых, это нас ни на шаг не может продвинуть вперед, бумаги у них наверняка в полном порядке. Во-вторых, явные профессионалы, не надо вспугивать раньше времени. Доказательства профессионализма налицо: они вели Беатрис, после того, как она тебя привезла в гостиницу, до одного из офисов Фронта, потом поехали себе прочь. Мои двинули следом. У меня там не стажеры, ребята опытные — но эти черти в «москвиче» все же явно заметили хвост, вскоре очень умело и ловко оторвались. Чтобы от моих бармалейчиков так оторваться, нужен профессионализм…

— Что же это все-таки за фауна? — спросил Мазур. — Из какой берлоги?

Лаврик досадливо поморщился:

— Ну не знаю я пока! Я же тебе кратенько обрисовал, какое скопище шпионов тут обретается. Кем угодно могут оказаться, хоть парагвайцами — я не удивлюсь, если при таком поголовье шпионов на квадратный метр и впрямь парагвайцы заявятся, — он скупо усмехнулся: — Заранее исключать следует лишь мелкоты вроде Сан-Марино и Андорры, потому что у них-то никаких спецслужб нет, это всякий знает…

Глава восьмая

Знакомые новые и старые

На следующий день Мазуру пришлось выполнять совершенно неожиданную работу — точнее говоря, дружескую услугу, если можно так выразиться, но все равно неожиданную.

Часов в одиннадцать дня без звонка объявилась Беатрис. Не снимая куртки, стоя посреди гостиной, спросила с усмешечкой:

— Я надеюсь, сейчас у тебя в спальне никого нет?

— А там, кроме тебя, никого и не было, — сказал Мазур.

— Ну, постараюсь поверить…

— Да уж постарайся. Проходи, снимай куртку… Или снова неожиданно подвернулась работа?

— Да нет, — ответила Беатрис с чуточку загадочным видом. — Судя по словам Пита, работы у тебя еще пару дней не предвидится. Речь идет, скорее, о дружеской услуге. Ты все равно болтаешься без дела… Помнится, кто-то говорил, что хотел бы меня пощелкать… раскованной?

— Всегда готов, — сказал Мазур.

— Ну, тогда бери камеру, и поедем. У меня неожиданно оказалось несколько часов свободного времени, грех не воспользоваться…

Она привезла Мазура в то же фотоателье, о чем-то недолго поговорила с хозяином, тот на пару минут скрылся в задней комнате, а вернувшись, кивнул… — он вообще, Мазур подметил, был немногословен.

— Пошли, — сказала Беатрис.

И совершенно по-хозяйски повела Мазура в задние комнаты. Они оказались в небольшой фотостудии, где горели два софита, направленные на нечто вроде невысокого подиума, покрытого черной материей, и стоял шкаф непонятного назначения — куртку туда Беатрис вешать не стала, просто положила на стоявшее в уголке кресло, следовательно, шкаф предназначался не для одежды.

Сбросив сапожки и поставив их рядом с тем же креслом, Беатрис очаровательно улыбнулась:

— Ну что, будем работать? Свет он, я вижу, грамотно выставил. Я так и попросила — у тебя наверняка мало опыта павильонных съемок, больше под открытым небом работаешь, судя по альбому?

— Угадала, — сказал Мазур. — Но постараюсь лицом в грязь не ударить. Иногда щелкал и в павильонах…

И подумал с холодным деловым расчетом: она, конечно, достаточно умна и хитра, чтобы не отдавать ему негативы такой вот фотосессии, но все равно, нужно как-то попытаться заполучить хоть парочку. Был бы тот самый достаточно серьезный компромат, что требуется Лаврику…

Увы, увы… Он отщелкал почти всю пленку. Уже на первом снимке она позировала без джинсов, в расстегнутой почти донизу блузке. Еще три-четыре при минимуме одежды — а потом и вовсе без оной. Походило на то, что это не первая подобная фотосессия в ее жизни — очень уж изящные, достаточно красивые позы принимала, достойные, пожалуй что, и «Плейбоя», и парочки других мужских журналов, считавшихся как бы респектабельными, — Мазур их немало полистал во времена иных заграничных странствий. Шкаф, оказалось, был хранилищем разнообразного реквизита. Мазур ее снимал в кружевной шали, завязанной узлом впереди, стоящей на коленях перед большими плюшевым медведем, бесцеремонно положившим лапу на сокровенное местечко — но всякий раз, он грустно констатировал, лицо не попадало в кадр — то она отворачивалась, то прикрывала лицо распущенными волосами. Единственный раз, когда личико оказалось открытым для объектива, помочь не мог — она стояла на коленях со скованными за спиной наручниками запястьями, но глаза Мазур по ее просьбе предварительно ей завязал широкой красной лентой, так что опознать ее по этому снимку было бы невозможно. Так что компромата не оказалось ни малейшего.

Потом она оделась, и они вышли. Мазур, как велела Беатрис, отдал пленку хозяину, и тот удалился проявлять, а они уселись пить кофе.

— Ну, и как впечатления? — поинтересовалась Беатрис.

— Самые что ни на есть приятные, — сказал Мазур. — Ты, похоже, не в первый раз так позируешь?

— Чувствуется?

— Ага.

— Ну да, — безмятежно сказала Беатрис. — Зато лет через пятьдесят — а я надеюсь прожить еще как минимум столько — буду листать альбомы и вспоминать с грустью, но не без гордости: вот такой лапочкой я была когда-то… Есть в этом смысл?

— Есть, — честно сказал Мазур.

— Вот видишь… Кстати, негативы можешь забрать себе — и даже пристроить в какой-нибудь журнал. Желательно из так называемых респектабельных. Все равно ни на одном снимке лица не видно, так что мой чопорный госдеп ничего не узнает…

— Вообще-то у меня есть кое-какие связи в «Хастлере», — лихо соврал Мазур. — Он, правда, не считается таким уж респектабельным, с тенденцией к явному порно…

— Сойдет и «Хастлер», — чуть подумав, кивнула Беатрис. — В конце концов, лица не видно. Я тебе оставлю мой вашингтонский адрес, если пристроишь, напишешь, в каком именно номере пойдет, чтобы я купила.

Вот даже как? А впрочем, она ведь канает под вполне безобидную сотрудницу госдепа, так что может давать адрес знакомым… да и оказаться этот адрес может простым «почтовым ящиком».

— Что это ты как-то загадочно ухмыляешься? — спросила Беатрис.

— Ну, я же живой человек, — сказал Мазур. — После такой работы еще больше тянет подгрести с нескромными предложениями…

— Завтра, — серьезно сказала Беатрис. — Честное слово. Сегодня господин непризнанный пока никем президент никем пока не признанной республики затеял, отчего-то на ночь глядя, очередной политиканский шабаш, и затянется, мне намекнули, чуть ли не до утра. Я слышала краем уха: дело в том, что к нему прилетают какие-то достаточно серьезные гости из Европы — но очень поздним рейсом, а до утра он откладывать не хочет, Наполеон этакий… А вот завтра — обязательно.

Когда хозяин принес проявленную пленку, Беатрис (ну да, хитра лисичка) тщательно просмотрела каждый кадрик, конечно, для того, чтобы иметь полную уверенность: узнать ее ни на одном кадре нельзя. Потом хозяин еще с полчаса печатал и сушил фотографии. Появился с баночкой для пленки в одной руке и пухлым конвертом в другой. С вежливым поклоном принял от Беатрис довольно крупную советскую купюру.

— Делим по справедливости, — сказала Беатрис. — Мне — снимки, тебе — пленка. Устраивает такая дележка?

— Еще как, — сказал Мазур, старательно изображая непритворную радость.

На самом деле испытывал лишь разочарование: не удалось раздобыть компромат, а обнаженных женщин он навидался достаточно. Ладно, это, в конце концов, не принципиально, Лаврик сам говорил «при удаче»…

…Деликатный стук в дверь раздался минут через пять после того, как он поднялся к себе в номер. Мазур открыл дверь без всякой опаски: он пока что не наворотил тут ничего такого, чтобы всерьез опасаться чего-нибудь вроде выстрела из бесшумки через порог.

В коридоре обнаружились двое довольно прилично одетых, совершенно незнакомых субъектов — в пальто и шляпах, при галстуках, возрастом где-то на полпути от тридцати к сорока. Как говорится, без особых примет.

— Мистер Джейкобс? — вежливо спросил тот, что стоял справа. — Простите, мы вас не оторвали от дел?

Он говорил на неплохом английском — но все же сразу чувствовалось по выговору, что английский ему не родной.

— Да нет, — сказал Мазур.

— Вот и прекрасно. У нас к вам взаимовыгодное предложение, которое, я думаю, вас заинтересует… Вы позволите войти?

— Прошу, — сказал Мазур.

Гости вошли в номер, повесили в гардероб пальто и шляпы. Оружия под безукоризненно сидящими пиджаками Мазур что-то не усмотрел. Не следовало пока что тревожить Лаврика — пожалуй, с этими двумя он в случае чего мог справиться и в одиночку, давно уже научился прокачивать незнакомцев в этом плане…

— Виски? — любезно предложил он.

— Пожалуй…

Он принес бутылку восемнадцатилетнего — последняя, жаль — стаканы, лед и содовую, налил на европейский манер. Спросил с ухватками натурального дипломата:

— Чем обязан, господа?

Тот, что первым начал разговор (второй так и не произнес ни слова), сказал столь же вежливо:

— Как вас зовут и чем вы занимаетесь, мистер Джейкобс, мы уже знаем. Полагаю, нам тоже следует представиться. Меня зовут Икс, а моего друга — Игрек.

Мазур усмехнулся:

— Англичанин сказал бы что-то вроде: у вас довольно экстравагантные имена, джентльмены.

— Так проще, — в тон ему усмехнулся Икс и непринужденно добавил: — Мы, видите ли, шпионы. Ну, или разведчики, кому как больше нравится…

— Интересно, — не моргнув глазом, ответил Мазур. — А документы какие-нибудь у вас есть?

— Увы, нет, — легонько улыбнулся Икс. — Мы ведь здесь нелегально, так что у нас при себе самые безобидные документы. И даже, скажу вам по секрету, оружия нет. Вы уж поверьте на слово, ладно?

— Ну, допустим… — сказал Мазур. — Хорошо. Буду верить, что вы разведчики… не подскажете, чьи?

— Простите, предпочитаем сохранить инкогнито…

— Ну, это понятно, — сказал Мазур. — Я иногда смотрю шпионские фильмы. Вот только в толк не возьму, отчего людей вроде вас заинтересовала моя скромная персона…

Он заметил краем глаза, что Игрек что-то очень уж долго задерживал взгляд на своих часах — ну да, выясняет, нет ли микрофонов, у Лаврика подобная миниатюрная игрушка как раз в часы заделана…

Икс сказал:

— Иногда и скромные персоны могут принести нешуточную пользу. Давайте сразу перейдем к делу. Мы краем уха прослышали, что в этой самой спальне, — он мимолетно оглянулся на дверь, — вы самым тесным образом общаетесь с некоей очаровательной молодой особой из американского госдепартамента. Она же — политический советник здешнего непризнанного пока что президента.

— По-моему, это не нарушает ни русских, ни американских законов, — ухмыльнулся Мазур.

— Безусловно. Но служит отправной точкой для делового разговора…

— Я понял! — воскликнул Мазур с нарочитой театральностью, такой, чтобы сразу бросилась в глаза. — Вы собираетесь меня завербовать? Я же смотрю шпионские фильмы. Что же еще? Чертовски интересно. У меня в жизни хватало разных перипетий, но вот вербовать не вербовали ни разу…

— Мистер Джейкобс, вы можете быть чуточку посерьезнее? — с легкой укоризной спросил Икс.

— Могу, — сказал Мазур. — Считайте, что я совершенно серьезен. И постараюсь сберечь вам время… Насколько я уяснил из шпионских фильмов, всегда вербуют с помощью определенного набора приемов. Пистолетом не грозят, это глупо.

— Совершенно верно, — с доброй улыбкой ответил Икс. — В мирное время никто этого не практикует. Завербованный угрозами и принуждением человек крайне ненадежен…

— Ну вот, — сказал Мазур, — Значит, мои мысли идут в правильном направлении. Остаются деньги, либо компромат. Что до денег — вряд ли вы предложите достаточно много, я ведь и в самом деле не знаю никаких серьезных секретов, а значит, много мне никто не даст. К чему мне лишнее беспокойство ради мелких сумм? Компромат? Что-то я его пока не усматриваю. У меня нет ревнивой жены, а у девушки — ревнивого мужа, мы с ней оба узами брака не связаны. Так что, если даже вы, как это показывают в кино, всадили в спальне в люстру крохотную камеру, эта пленка может заинтересовать только любителей порно. Представления не имею, какие у них там, в госдепартаменте, правила приличий, но вряд ли у нее будут неприятности из-за того, что она провела ночь с мужчиной с соблюдением должной конспирации…

— У вас острый ум, мистер Джейкобс, — усмехнулся Икс.

— Профессия заставляет, — пожал плечами Мазур. — Ваш ход?

— Речь не идет о вербовке, — сказал Икс. — Мы всего-навсего хотим, чтобы вы выполнили для нас одно-единственное поручение.

Он вынул бумажник и аккуратно выложил на стол пять стодолларовых бумажек. «Мать вашу так, шпионов, подумал Мазур. Это что, такса у вас такая? Пит совал пятьсот, и вы туда же?»

— Это аванс, — пояснил Икс. — После успешного результата получите еще столько же, и мы с вами распрощаемся навсегда. Поручение не такое уж трудное. Насколько мы понимаем, девушка и дальше намерена поддерживать с вами определенные отношения… Ваша задача — найти способ попасть в ее служебный кабинет в штаб-квартире Национального Фронта. Предлог придумайте сами — ну, скажем, фоторепортаж. И улучив подходящий момент — а он наверняка представится — прилепите под стол вот эту безделушку…

Он достал из бумажника, который так и не убрал со стола, черный прямоугольничек размером с почтовую марку и толщиной со спичку. Положил перед Мазуром:

— Лучше всего — подальше вглубь, на длину руки. Предварительно снимите с этой вот стороны, что помечена маленьким белым плюсиком, пленку. Вот вам муляж, чтобы потренировались, только постарайтесь не перепутать. Вот и все. Как вы сами понимаете, для бомбы эта штучка чересчур миниатюрна. Это всего лишь микрофон. Из тех, что не обнаруживаются обычными датчиками — нужна аппаратура посложнее, а у них там такой нет, мы знаем точно. Работа несложная, деньги хорошие… Итак?

Мазур медлил. Забавно, но такой оборот событий — когда австралийца примется кто-нибудь вербовать, помимо местных и их заокеанских кормильцев — совершенно не предусматривался, и инструкций на сей счет Мазур не имел никаких. Значит, придется проявлять самостоятельность…

— Не так уж трудно улучить момент, если пробудете там достаточно долго, — сказал Икс. — Если потренируетесь, все отнимает какие-то секунды…

— А если я откажусь, что у вас припасено? — спросил Мазур.

— Боюсь, ничего особенно для вас приятного, — словно бы с легкими нотками извинения усмехнулся Икс. — Вы ведь знаете этот дом?

Он достал из бумажника небольшую фотографию и показал Мазуру. Действительно, он узнал сразу — тот дом, где держали Риту, он самый, вот и табличка с названием улицы и номером…

Икс ровным голосом продолжал:

— Сутки назад штурмовики Фронта похитили жену одного из офицеров милицейского спецназа. В этом самом доме ее насиловали — а вы это фотографировали. У нас есть надежный свидетель, который при необходимости подробно опишет и вас, и вашего спутника, весь ваш визит… Такой человек есть. Подробное описание вашей одежды и одежды мистера Деймонда, ваши балахоны и маски, прочие детали… А вот алиби у вас нет — откуда? Никто об этом не подумал…

Мазур небрежно спросил:

— И вы полагаете, что показания вашего человека — давайте считать, что он есть, я верю — окажутся убедительным доказательством для русских спецслужб, если вы им этот компромат закинете? Это только слова, я так понимаю, и ничего больше…

— Безусловно, — кивнул Икс. — Потому мы и не собираемся «закидывать» этот компромат в спецслужбы. Мы его забросим в тот самый отряд спецназа. А уж они найдут способ причинить вам массу неприятностей… а то и вульгарно переломают кости. Как по-вашему, это реальная угроза, или я блефую?

— Реальная, — сказал Мазур чистую правду.

В самом деле, могут и кости поломать. Плынник не позволит конечно… но если они будут выходить не на Плынника, а, скажем, непосредственно на мужа? И Плынник попросту не успеет ничего сделать, вообще знать не будет? Свидетель у них есть, изволите ли видеть… Если это не срежиссированная Деймондом проверка, а действительно какие-то посторонние, разгадка нехитрая: кто-то из тех, кто был тогда в особнячке, этим стучит. Уж конечно, не кто-то из парочки бугаев в подвале — они видели только балахоны и маски, а вот обычной одежды не видели. Либо охранник в холле, либо второй типчик, который туда выходил, когда они поднялись из подвала, больше просто некому…

Между прочим, он давно уже определил по акценту, кто они такие. И ошибиться не мог. Это польский акцент! Может, веселья ради заговорить с ними по-польски и посмотреть, какая будет реакция? Предположим, мама у него чистокровная полька, после Второй мировой оказавшаяся в Австралии. Нет, не стоит. Глупая забава, и не более того. Даже если поверят, на шею все равно не кинутся и от намерений своих не откажутся — в разведке подобные сантименты неуместны.

— Конечно, можете вместе с вашим помощником нынче же днем сбежать из этих мест, — сказал Икс. — Ну что же, признаюсь: у нас не будет возможностей этому воспрепятствовать. Но в этом случае вы потеряете неплохие деньги — вы ведь рассчитываете пробыть здесь достаточно долго и заработать прилично. Не проще ли принять наше предложение? Несложная одноразовая работа за хорошие деньги…

Мазур сделал вид, что с удрученным лицом всерьез задумался, даже голову повесил. Незваные гости терпеливо ждали. Через минуту он поднял глаза:

— Получается, вы не оставляете мне выбора?

— Получается, так, — словно бы даже с некоторым сочувствием сказал Икс. — Что поделать, такая уж у нас грязная работа. Вариантов будущего только три: либо вы соглашаетесь, либо посылаете нас к чертовой матери и получаете все обещанные неприятности, если рискнете тут остаться, либо бежите отсюда, потеряв неплохой заработок. Есть еще и четвертый — рассказать все вашим нанимателям. Но если вы как следует подумаете, сами поймете, что пользы от этого не будет. Ну, конечно, они могут вас где-нибудь спрятать, но нормально работать вы после этого не сможете. Да и прятать, очень возможно, не будут — зачем им такая обуза, если они больше не смогут вас полноценно использовать? Логично?

— Логично, — кивнул Мазур.

— Итак?

— Черт, вы не оставили мне выбора…

— Иными словами, вы согласны?

— Придется рискнуть, — сказал Мазур.

— Ну, особенного риска и нет… Главное, проделать все достаточно ловко и быстро, — он глянул цепко, словно целился. — Только имейте в виду: у разведки свои законы. Если вы, дав согласие и взяв деньги, не выполните работу или кому-то нас выдадите, получите пулю в спину. Таковы уж законы игры, не мы их придумали, не нам их и менять… Верите?

— Верю, — проворчал Мазур. — Но я никак не могу гарантировать, что проверну это дельце завтра-послезавтра…

— Никто и не требует такой спешки, — сказал Икс мягко. — Скажем, неделя. За это время вы успеете придумать достаточно убедительный повод, чтобы оказаться в ее кабинете. Максимум — восемь дней. Но это и в самом деле максимум. Любая затяжка сверх этого срока будет расцениваться как умышленный саботаж. Уяснили, мистер Джейкобс?

— Уяснил, — проворчал Мазур. — Ну, а как мне вам сообщить, что дело прошло успешно… если получится?

— Сейчас мы все обговорим, — сказал Икс.

…Лаврик ухмылялся с таким видом, словно и не случилось ровным счетом ничего особенного.

— Завербовали ироды, говоришь?

— Одноразовое поручение, — хмуро сказал Мазур.

Лаврик сказал наставительно:

— В таких делах одноразовые поручения сплошь и рядом оборачиваются вербовкой. Коготок увяз — всей птичке пропасть. Коли уж попал на крючок… Разговор они наверняка писали, как любой на их месте.

— Да уж наверняка…

— Ну, ничего страшного, — сказал Лаврик. — У поляков сильная разведка, еще с довоенных времен, к ним вербоваться не так уж и унизительно для самолюбия, не к эквадорцам каким-нибудь.

— А что, тут и эквадорцы есть? — мрачно усмехнулся Мазур.

— Пока вроде бы нет, — сказал Лаврик. — Но не особенно удивлюсь, если объявятся — я же говорил, сюда уйма шпионов набежала, порой из самых неожиданных мест… — он повертел в пальцах черную пластиночку. — Ничего не скажешь, весьма современными штучками пользуются ребятки.

— Что за система? — спросил Мазур.

— Интересная система, — сказал Лаврик. — В отличие от обычных «клопов» и «жучков» передачу самостоятельно не ведет. Кратенько объясняя, включается только тогда, когда откуда-нибудь поблизости на комнату направляют радиолуч определенной частоты. Узконаправленный излучатель, параболическая антенна… Обычная простенькая аппаратура, — он поднял запястье с массивными часами, — такой микрофончик не выловит, ни работающий, ни тем более «молчащий». Тут нужны приборы посложнее, способные зафиксировать присутствие луча. Весьма современная техника… Не думал, что поляки ее раздобыли.

— А почему именно поляки? — спросил Мазур, раздумывая вслух. — Конечно, они говорили со стопроцентно польским акцентом. Когда мне ставили язык, были еще дополнительные занятия — показывали, с каким акцентом по-английски говорят люди разных наций… да что я тебе рассказываю, ты сам ту же школу проходил. Может, это кто-то другой? И лишь выдает себя за поляка, говорящего по-английски с польским акцентом? Или это вообще проверка? Наш «социолог» вполне мог на всякий случай устроить.

Лаврик немного подумал:

— Что-то мне плохо верится в других, выдающих себя за поляков. Ты, если рассудить, фигура не такая уж значительная. А если совсем откровенно — вовсе уж незначительная. Обижаться нечего, я имею в виду, конечно, не тебя как такового, а твою австралийскую личину. Крепко сомневаюсь, чтобы к тебе стали подсылать столь уж искусных мастеров. Так что девяносто девять процентов за то, что это все же поляки. А что до проверки… Ну конечно, могут вдруг подумать, что надо тебе проверку устроить. Но и для проверки что-то уж слишком сложно: поляки с хорошим, пусть и не совершенным знанием английского, крайне современная техника… Я уверен, для проверки придумали бы что-нибудь гораздо проще. А насчет того компромата, которым они тебя пугали, — очень интересно… Вариант ответа один-единственный: кто-то в том милом домике стучит полякам. И ты совершенно прав, это кто-то из двух, которые вас там с Питером видели еще в обычной одежде…

— И что мне теперь делать? — спросил Мазур. — Выполнять поручение — рискованно, не выполнять — через восемь дней за мной начнут с пушками охотиться. Я как-то верю, что народ серьезный и пустых угроз на ветер не бросает…

— То есть как это что? — усмехнулся Лаврик. — Пойдешь к Питеру, сдашь ему микрофончик и расскажешь все как на духу. Если это все же проверка — в чем я серьезно сомневаюсь, — ты ее блестяще выдержал. А если это, что вероятнее, польская разведка, ты опять-таки будешь весь в белом. И еще пятьсот зеленых получишь наверняка.

— Уверен?

— Абсолютно, — сказал Лаврик. — Никто не станет выкидывать эту штучку в мусорное ведро, вовсе даже наоборот. Питер со Швейной Машинкой — профессионалы. А любой профессионал, тут и не может быть двух мнений, с визгом использует подобную возможность, чтобы толкать любопытным слухачам дезу. Чертовски удобный случай. Стопудово, они сами пришлепнут микрофончик под стол Беатрис — и будут по-прежнему непринужденно болтать… но гнать при этом сплошную дезу. Это азбука ремесла. Есть ситуации, когда поступки профессионала можно просчитать со стопроцентной вероятностью. Так что завтра же вызванивай чертова «социолога», подпустивши вполне понятного волнения, выкладывай все и проси помощи — как-никак, он твой наниматель, должен защищать лояльного работника. И я заранее знаю, что он тебе ответит… Тут все пройдет гладко. Вот с тем домиком, где фотостудия в подвале, обстоит не то чтобы сложнее, но чуточку унылее…

— Случилось что-то? — нахмурился Мазур.

— С одной стороны, все прошло благополучно, — сказал Лаврик. — Плынник управился за неполные сутки. У него тут есть собственные оперативные разработки, да и смежники кое-что подбрасывают с превеликой охотой, несмотря на порой имеющую место межведомственную рознь. Здесь все иначе: кое-кто откровенно злится, что Москва не дает им работать по-настоящему, а вот Плыннику сам черт не брат, и он частенько силовые акции устраивает… Короче говоря, он по каким-то там наводкам быстренько взял одного типчика из «Железных соколов», прямо причастного к похищению. И тот довольно быстро — Плынник в таких случаях интеллигентным гуманизмом не заморачивается, он им вообще не заморачивается — подонка расколол. Тот выложил и подробности похищения, и адресок, где держат женщину. Так что ты вне всяких подозрений, есть отличная возможность перевести стрелки на козла отпущения, чьи показания давно на пленку записаны, и подробнейшие…

— Будут освобождать?

— Да уже освободили, — хмыкнул Лаврик. — Что тянуть? Ворвались туда немаленькой оравой, крепенько настучали всем по организму — ну, как обычно, яростное сопротивление при задержании, как же иначе? — женщину освободили, — он немного посмурнел… — Вот только и всей радости — что ее освободили. Прижать никого не удастся, за решеткой промаются недолго, все до одного…

— Это еще почему?

— А потому, что мы, как неоднократно подчеркивалось, имеем дело не с местной гопотой, а с заокеанскими профессионалами, — сердито поджал губы Лаврик. — Они вытолкнули вперед очередного козла отпущения… впрочем, учитывая минимум неприятностей, какой с ними случился, скорее «манекена». В общем, один из тех двух бугаев, которых ты снимал в подвале за грязной работой, едва попавши к следакам, тут же преподнес свою версию событий. Бил себя пяткой в грудь и уверял, что он и Рита давненько уж состоят в устойчивых любовных отношениях. А теперь на нее вдруг накатило, она попросту сбежала от мужа к нему, и они пару дней кувыркались в постели и кушали спиртное. Когда ее освобождали, она и в самом деле была изрядно пьяна — ну конечно, вливали силком, но как это докажешь? А снаружи ее комнату заперли на ключ исключительно затем, чтобы сидела себе тихонько и не буянила — мол, есть у нее привычка, перебрав, малость пошуметь и побуянить. Чего ни коснись, у этого типа есть достаточно убедительное объяснение.

— Стоп, — сказал Мазур. — А кассета? Они ее что, не отправили?

— Отправили, конечно, — сказал Лаврик. — Только и на это объяснение готово. Она, дескать, сама захотела таких вот раскованных забав, и все было по согласию. А поскольку она твердо решила уйти от мужа к любовнику, он, будучи крепко пьян и пыжась от дурацкой гордости — не у кого-нибудь жену отбил, у одного из плынниковских головорезов! — взял да и отправил кассету. А если она теперь говорит совсем по-другому, разводит руками, так это явно оттого, что боится мужа и хочет предстать невинной жертвой похищения и изнасилования. Женщины ведь — существа коварные, всегда отмазку найдут… Вот и получается, что доказательств нет никаких — слова против слов и не более того. Чтобы предоставить твердые доказательства, нужно взять за шкирку вас с Питером и предъявить пленку — а кто ж это делать будет? Операцию сорвем… Кроме того, есть подозрения, что и пленке подыскали бы то же объяснение — мол поддавшая шлюха пожелала развлекаться, как кажут в порнофильмах. «Нацики» уже зашевелились, лощеные адвокаты маячат, парочка политиканов средней руки дала интервью репортерам об очередном акте произвола ОМОНа, скандал готовы раскручивать на всю катушку. В здешних непростых условиях приходится идти на попятный, с этим даже Плынник согласен. Так что всю гоп-компанию вскоре освободят. Одно утешение — по организмам получили, как следует…

— Ну ладно, — сказал Мазур. — Главное, женщину вызволили… Так мне что, вызванивать Питера? Темно уже, но далеко не ночь.

— Подождет до завтра, — сказал Лаврик решительно. — Все равно времени у тебя в запасе достаточно. — На его лице мелькнуло нечто хищное, выражение было прекрасно известно и в узком кругу всегда означало одно: «Лаврик на охоте»…

— Сегодня нам с тобой придется поработать, — продолжал Лаврик с тем же выражением охотника. — Понимаешь, ребятки наконец отыскали нынешнюю лежку Спратиса, тянуть нельзя…

…Поднявшись на последний этаж стандартной кирпичной пятиэтажки, Мазур позвонил в дверь справа — не коротко и не длинно, как раз в меру. Отступил на шаг. Видел, как дверной глазок заслонило что-то темное. Уже совершенно точно было известно, что Спратис там один — кто-то из ребят Лаврика несколько минут назад на цыпочках поднялся на пятый этаж и в темпе квартиру проверил с помощью соответствующей аппаратуры, есть такая, вполне компактная. Ну да, последний этаж. Беглец всегда выбирал последние этажи, как-никак прошел хорошую школу — на последнем если и станет поджидать засада, то только внизу. Его, скотину, хорошо учили…

Дверь распахнулась — и Спратис тут же мягким кошачьим движением словно бы перелился на пару шагов назад, чтобы заполучить свободу маневра. Лицо у него было, в общем, спокойное, а в руке он держал нацеленный Мазуру в живот пистолет — снова «вальтерок» гестаповской модели, с коротеньким стволом и молча ждал.

— Ну, привет, — сказал Мазур. — Что ж ты так гостей встречаешь, Ант? Да еще добрых старых знакомых и сослуживцев?

Спратис усмехнулся:

— Незваный гость хуже татарина, а? В особенности такой. Вычислили, значит…

— Ну, мы же могем, сам знаешь… — пожал плечами Мазур. — Чего уж там…

— И зачем пришел?

— Ты не поверишь, просто поговорить. И совершенно один.

— Ну да?

— Ага, — сказал Мазур. — И без оружия, разумеется.

— Будь любезен, отойди к противоположной двери. И без всяких штучек. Я, честное слово, буду стрелять, если что…

Мазур спокойно отошел. Спратис очень грамотно выглянул на площадку, прислушался.

— Вроде бы никого, — сказал он спокойно. — Но нельзя ручаться, что где-то поблизости не притаился наш дорогой Лаврик…

— Глупости, — сказал Мазур. — Не тот расклад. Говорю тебе, я один и пришел поговорить. Без всякого оружия.

— Как будто я не понимаю, какое ты сам оружие… — проворчал Спратис.

— Ну, ты тоже, одни были учителя… Может, все-таки впустишь поговорить? — Мазур распахнул куртку, вывернул наружные и внутренние карманы, повернулся вокруг себя. — Нет у меня оружия, сам должен видеть.

— Не в оружии дело… — сказал Спратис, все так же грамотно, спиной вперед, переместился в квартиру, в конец коридора. — Ладно, заходи. Только без глупостей.

Мазур вошел, закрыл за собой дверь — обитую изнутри стальным листом, с двумя замками и двумя засовами, новеньким все это не выглядело — вполне возможно, раньше тут жил кто-то, имевший все основания опасаться налетчиков, подпольный бизнесмен какой-нибудь, в точности, как в «Бриллиантовой руке». Хотя в кино дверь была даже солиднее.

— Защелкни замки, — сказал Спратис ничуть не командным, нейтральным тоном. — И засовы задвинь. Куртку на вешалку — и проходи.

Он первым вошел в одну из двух дверей. Мазур вошел следом, Да, судя по обстановке, тут обитал человек зажиточный, имевший основания озаботиться сейфовой дверью…

Мазур без приглашения уселся в низкое мягкое кресло и непринужденно спросил:

— Выпить не найдется?

По-прежнему держа его под прицелом, Спратис протянул правую руку, нажал что-то на лакированной дверце серванта, и открылся богатый бар с зеркальными стенками.

— Что будешь?

— А вон, я вижу, «Джим Бим» стоит, — показал Мазур.

В горле у него стоял горький комок: еще совсем недавно это был Маркиз, с которым вместе побывали на паре операций, парень насквозь свой, надежный. А теперь — непонятно и кто…

Но эмоции он тут же отбросил: следовало в темпе кое-что прокачать. Если квартира на регулярной подслушке или есть какая-нибудь тревожная кнопка, которую Спратис уже давно нажал, — мирными разговорами не ограничится. Правда, задачу это не особенно осложняет: в подъезде Лаврик с парочкой своих ребят, а недалеко от подъезда стоит темный, выглядящий пустым, совершенно гражданский автобус, и там бдит Лихобаб с десятком своих парней из разведроты. Разница только в том, что если примчатся «нацики» (вряд ли в большом количестве), работать придется грубо, а покончить со всем хотелось бы без излишней суеты и возни. А так, если снова вспомнить тот анекдот… «И ведь все правильно». С точки зрения закона и устава, произойдет задержание дезертира — никто не отменял здесь законы и уставы…

Поставив перед ним стакан, Спратис сел к столу — но отодвинул от него свое кресло так, чтобы иметь свободу маневра, возможность тут же взмыть, уйти в сторону, нажать курок… Мазур, наоборот, уселся, придвинув кресло к столу, всем видом показывая, что он-то свободы маневра как раз не ищет и лихими бросками заниматься не собирается. Отпил немного, медленно вытянул сигареты из кармана джинсов.

— Ну, что молчишь? — спросил Спратис с кривой усмешкой.

Мазур преспокойно пожал плечами:

— А что, прикажешь читать тебе мораль? Я тебе не замполит. Просто-напросто командир группы… твоей бывшей группы. Веришь ты там или не веришь, а я в первую очередь хочу понять, как это все произошло. Никак не верю, что ты все эти годы держал камень за пазухой. Ни за что не поверю. Тогда…

— Ты не поймешь.

— А вдруг? — сказал Мазур. — Не дебил же я, в конце концов?

— Да просто потому не поймешь, что сам никогда в таком положении не был и не будешь. Видишь ли, Кирилл, это только для песни годится: «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз»… На самом деле у человека всегда есть Родина. Просто-напросто настал момент, когда стало ясно, что у меня есть не просто одна из советских республик, а настоящая Родина, которая скоро будет независимой и полностью свободной. Не обижайся, но тебе такого просто не понять.

В Мазура он большие не целился, держал пистолет на коленях, не выпуская из руки — но это не делало его менее опасным. Рукопашная схватка двух «морских дьяволов», которых долго и старательно школили одни и те же учителя, — штука с проблематичным исходом, даже если выбить пистолет удастся сразу… Как непредсказуем шахматный матч двух гроссмейстеров.

— Возможно… — протянул Мазур. — Возможно… А здесь, ты, наверное, будешь адмиралом? Я вовсе не собираюсь тебя подковырнуть или обидеть, просто прикидываю. Я слышал краем уха, что ваш неформальный президент собрался и собственный военно-морской флот завести. Вот только состоять он будет наверняка из пары-тройки малых сторожевых кораблей и парочки катеров. Этакая республика Анчурия. Помнишь такую у классика?

— Помню, — хмуро сказал Спратис. — Не во флоте дело и не в адмиральстве. Это Родина, Кирилл, которая скоро будет независимой.

— Уверен?

— Уверен.

— Честно признаюсь, действительно не могу влезть в твою шкуру… — сказал Мазур. — Тут ты прав. Остаются то ли философские, то ли этические вопросы… Например: родина родиной, а дезертирство дезертирством. И вот тут уж нечего надувать губы: со строго юридической точки зрения ты именно что дезертир. И это медицинский факт, как говаривал Бендер. Или любовь к исторической родине — настолько высокое и светлое чувство, что оправдывает любое дезертирство?

— А как ты думаешь, меня отпустили бы в отставку, вздумай я ее добиваться официальным порядком? Только честно.

— Я думаю, не отпустили бы, — сказал Мазур честно. — В нашей системе, сам прекрасно знаешь, годные без ограничений так просто в отставку не уходят, тем более в нашем с тобой возрасте… да и учитывая обстановку в стране.

— Вот видишь… Не было другого выхода. Я просто ушел. Я не предатель и не изменник, потому что не собираюсь никому выдавать никаких секретов. И все это время на газетные страницы, в телекамеры и на митинги не лез.

— Не спорю, — протянул Мазур. — Лаврик уверяет, что так и обстояло, нигде ты не светился и не мелькал…

— Ну, и на том спасибо… — усмехнулся Спратис. — Если откровенно, я не держусь крайних точек зрения — не собираюсь вопить об «ужасах советской оккупации» и тому подобном. Все было гораздо сложнее, я понимаю… Но я хочу жить на своей Родине и делать для нее все, что в моих силах. Вот с этой позиции меня никак не собьешь. Хоть убей.

— Да кто ж тебя будет убивать… — отмахнулся Мазур. — Знаешь, что мне кажется? Ты рассуждаешь чуточку по-детски. Он, видите ли, благородно намерен никому не выдавать никаких секретов, сущий рыцарь без страха и упрека… С одной стороны, похвально. С другой… Тебе не приходило в голову, что какие-нибудь серьезные люди, узнав наконец, кто ты такой, постараются вытряхнуть из тебя все секреты? До них, тебе прекрасно известно, много охотников. И ты всерьез думаешь, что их остановит твоя благородная позиция? Что они будут церемониться и отступятся, заслышав, что ты, рыцарь этакий, намерен ничего не выдавать? О таком варианте будущего ты никогда не думал?

На лицо Спратиса набежала легкая тень.

— Будем надеяться, что все обойдется, — сказал он, наконец.

— Надежды юношей питают… — усмехнулся Мазур.

— Зачем ты, собственно говоря, пришел?

— Чтобы уговорить тебя вернуться по-хорошему, — сказал Мазур. — Обойдется без всяких последствий, я тебе слова начальства передаю.

— Благодетели вы мои, милостивцы… — чуть шутовски раскланялся Спратис и вновь посерьезнел. — Как благородно с вашей стороны оставить все без последствий… Кирилл, — сказал он твердо, — не трать время попусту. Уговорить меня не получится, и пытаться нечего, пойми ты это.

— И тебе все равно, что ребята сейчас о тебе думают? С которыми семь лет служил?

— На эти подходцы ты меня тоже не возьмешь, — сказал Спратис. — Ни на какие не возьмешь. Так что и не пробуй. Уговоры бесполезны. Угрозы будут?

— Эк тебя повело, товарищ бывший Маркиз… — сказал Мазур. — Ну какие тут могут быть угрозы? Не будет угроз, хотя бы потому, что это чертовски нерационально. Угрозами исправно служить не заставишь, и это все прекрасно понимают.

Он быстро прикидывал в уме: если до сих пор никто не ломится в дверь, а врученные ему хитрые часы так и не подали сигнал тревоги — и квартира не на подслушке, и никакой тревожной кнопки, если только она есть, Ант не нажимал, следовательно, никто не спешит ему на подмогу. Это легче…

Он допил свое виски и сидел, глядя в стол.

— Может быть, тебе пора? — спросил Спратис ничуть не агрессивно. — Бессмысленно тебе тут торчать. Уговорить ты меня не уговоришь, а предаваться под стопарь совместным воспоминаниям о былых свершениях тебя самого наверняка не тянет, а уж меня — тем более…

Мазур поднял на него глаза:

— Ну что и… Ты меня знаешь: суетиться, унижаться и терять лицо не буду. Не хочешь — так не хочешь. Вот только начальство от меня еще кое-чего потребовало… Я не за оружием лезу, не беспокойся, ну где там уместиться оружию?

Он медленно вытащил из кармана джинсов толстую авторучку и сложенный вчетверо лист бумаги.

— Это зачем? — поинтересовался Спратис без настороженности, с любопытством.

— Сам знаешь, у меня привычка скрупулезно выполнять приказы и инструкции, — сказал Мазур. — А инструкции таковы: если все же не удастся тебя уговорить, напишешь подписку о неразглашении — пусть в вольной форме, не на казенном бланке. Чтобы, если вдруг благородство твое подкачает, потом не обижался…

На лице Спратиса изобразилось явное чуть высокомерное презрение.

— Ради бога, — сказа он отрывисто. — При условии, что ты, пока я пишу, будешь стоять лицом к стене, положив на нее руки. Не хочется что-то рисковать в моем положении… а левой я тоже стреляю неплохо, сам знаешь.

— Бережешься? — фыркнул Мазур.

— Обстановка требует, — серьезно ответил Спратис. — Ну как?

— Изволь, — пожал плечами Мазур. — К стене так к стене. Руки задирать чересчур уж высоко не обязательно?

— Хватит — на уровень плеч.

— Ладно, — сказал Мазур. — Вот тебе бумага и писало…

Он протянул бумагу и авторучку в сторону Спратиса.

И нажал на кнопочку в торце. Плотная, полупрозрачная струя жидкого газа ударила Спратису в лицо. Мазур, с грохотом отшвырнув кресло, метнулся вправо, к окну, уходя от возможного выстрела — но его, как и заверял Лаврик, не последовало, действие моментальное. Лицо Спратиса расслабилось, обмякло, глаза остановились, помутнели, он стал крениться вправо. Послышался стук упавшего на пол пистолета — а там и сам Спратис грянул на роскошный ковер.

Вмиг справившись со шпингалетами — фасонными, золотистого цвета — Мазур распахнул створку и высунул голову в вечернюю прохладу. Жадно захватил ртом холодный январский воздух, выдохнул через нос — нет, слава богу, не успел ни нюхнуть, ни глотнуть. Лаврик наставлял, что газ, выполнив свое предназначение, через две минуты распадется на безобидные компоненты, — но Мазур надежности ради выждал три, высунувшись в окно, дыша холодным свежим воздухом. Из окна он прекрасно видел автобус с морпехами, по-прежнему темный и словно бы пустой, и невидимые отсюда наблюдатели на улице — черт их ведает, где они там засели, — тоже наверняка видели его отлично. Но никто не реагировал, не получив условленного сигнала.

Прикрыв наконец створку, Мазур оглянулся. Бывший сослуживец лежал на боку, закрыв глаза, размеренно дыша. Лицо он себе при падении не разбил — вот и хорошо, не придется возиться с бинтами… Хозяйственно приубрав в карман «вальтер» — предварительно поставив его на предохранитель, — прошел к выключателю, трижды выключил-включил свет. И быстренько пошел в прихожую отпирать замки и засовы. Приоткрыв дверь, услышал, как по лестнице, стараясь не производить лишнего шума, бегут вверх несколько человек.

Лаврик ворвался первым, кинулся мимо Мазура в комнату. За ним — двое незнакомых крепких ребят в цивильном и Лихобаб с двумя морпехами в бушлатах, при автоматах. Все правильно, патруль явился арестовать дезертира…

Дверной глазок квартиры напротив Мазур заранее залепил жевательной резинкой, так что увидеть оттуда ничего не могли.

И дверь не открылась — то ли тамошние жильцы ничего не заподозрили, то ли, услышав хоть и приглушенный, но явственный топот нескольких пар ног, решили отсидеться дома — в эти смутные времена мирному обывателю лучше сидеть за семью замками, не высовывая лишний раз носа, когда за дверью происходит что-то не вполне понятное. А вот в милицию вполне могут звякнуть — и, хотя она, примчавшись, отступится от них ни с чем, все равно, не стоит светиться…

Лаврик, видимо, придерживался тех же мыслей — вышли его ребятки, крепко держа под мышки бесчувственного Спратиса, за ними показался сам Лаврик с пластиковым пакетом, судя по виду содержавшим не так уж много — ну, конечно, по въевшейся привычке Лаврик быстренько обыскал обе комнаты, собрав все для данной ситуации интересное. А там и Лихобаб со своими объявился, мотнул Мазуру головой:

— Что стоишь? Отходим!

Мазур спускался последним. В горле у него стоял противный горький комок — все же этот человек семь лет был Маркизом и служил, ничего не скажешь, честно. Но ничего тут не поделаешь, другого решения попросту не было. Он говорил Анту сущую правду: как бы тот ни пытался разыгрывать благородного рыцаря, рано или поздно кто-нибудь обязательно, не умиляясь его тягой к исторической родине и наплевав на благородство, постарался бы вывернуть его наизнанку, не стесняясь в средствах. Немало серьезных разведок жаждали и жаждут добраться до тайн «морских дьяволов». Жизнь вообще жестокая штука. Так что нельзя было поступить иначе, никак нельзя…

Глава девятая

Политика на местный лад

Деймонд повертел меж пальцами небольшую черную пластинку, словно бы о чем-то раздумывая. Потом поднял глаза на Мазура. На лице у него играла легкая улыбка, то ли его все это почему-то развеселило, то ли чего-то в этом роде он и ожидал.

— Вы поступили совершенно правильно, Джонни, — сказал он наконец, убрав с лица улыбку, словно штору задернул, — когда не поддались искушению играть на две стороны. А такая возможность у вас безусловно была…

Мазур пожал плечами:

— Откровенно вам скажу, Питер: дело тут не в каком-то благородстве. Я не большой знаток таких дел, но всегда старался избегать ненужных сложностей. Играть на две стороны — это чревато неприятностями. Из шпионских фильмов уяснил…

— Ну что же, и такая жизненная позиция вполне рациональна.

Мазур постарался напустить на себя побольше озабоченности:

— Одно меня беспокоит, Питер… Как бы мне не огрести неприятностей от другой стороны. Когда пройдет восемь дней, и они узнают, что эта штука не работает… Черт их знает, могут и в самом деле пальнуть в спину…

— Джонни, вы и впрямь не разбираетесь в таких делах, — усмехнулся Деймонд с чуточку покровительственным видом. — Ровным счетом никаких оснований для беспокойства, могу вас заверить. Отчего вы решили, что эта штука не будет работать. Еще как будет. Я ее самолично прилеплю под стол Беатрис. Правда, вам в это время тоже нужно будет там находиться — на случай, если они за вами следят. И пусть себе потом подслушивают. Они услышат вполне серьезные деловые разговоры, — он улыбнулся вовсе уж голливудской улыбкой. — Правда, не имеющие ничего общего с реальными делами, но откуда бы им догадаться?

— В жизни не влипал в шпионские игры… — проворчал Мазур.

— Все когда-нибудь случается впервые, — сказал американец. — Ничего удивительного в таком клубке интриг, какой здесь сплелся уже давно… Конечно, я эту штуку прилеплю не сразу — если сделать это слишком быстро, может показаться подозрительным. Для пущего правдоподобия следует выждать пару дней, они ведь вам дали достаточно времени. Везунчик вы, Джонни — палец о палец не ударив и ничем не рискуя, заработали тысячу зеленых. А может быть, заработаете еще — коли уж вы у них на крючке, они могут потребовать новых услуг…

— Кто они такие? — спросил Мазур.

— Ну откуда мне знать? — пожал плечами Деймонд. — Скажу вам по секрету: сюда слетелось столько разведчиков из самых разных стран, что с ходу определить, кто такие ваши гости, нереально. Я к тому же не разведчик, всего-навсего делаю кое-что для местных политиканов, а это совсем другое. Да, вот что: вы непременно меня уведомите, когда они позвонят и назначат встречу для окончательного расчета. А я поговорю с теми, кто как раз и занимается такими делами…

— Обязательно, — сказал Мазур.

И усмехнулся про себя: святая невинность, надо же. Наверняка за теми двумя будут следить не местные, а твои люди. Что ж, Лаврик рассчитал все точно…

Подбрасывая на ладони хитрый микрофон, Деймонд встал из-за стола, подошел к окну и какое-то время смотрел на улицу с задумчивым видом. Мазур прекрасно понимал, о чем думает его клятый работодатель. На противоположной стороне улицы, напротив штаб-квартиры Национального Фронта, где они сейчас пребывали, возвышалась длинная девятиэтажка, и на здание смотрят, легко подсчитать в темпе, сто восемьдесят окон — конечно, квартир гораздо меньше, но все равно приличное количество — и в любой могут засесть хваткие умельцы с той самой параболической антенной, о которой говорил Лаврик. И поди их вычисли. Окно они открывать не будут, стекло для радиолуча не помеха. Окна кабинета Беатрис наверняка выходят на эту же сторону…

— В общем, ни о чем не беспокойтесь, — сказал Деймонд, отвернувшись от окна. — Через пару дней микрофон окажется в нужном месте, никто вас не заподозрит… Поговорим о текущих делах. Сегодня, ближе к вечеру, для вас будет работа. Беатрис за вами заедет… Вот кстати. У вас есть фотовспышка?

— Обижаете профессионала, Питер, — усмехнулся Мазур. — Ну, разумеется, есть, — он мотнул головой в сторону лежащего на столике фотоаппарата. — Причем встроенная, аккумулятор всегда заряжен полностью.

— Отлично. А запасные кассеты?

— Всегда держу при себе парочку. И когда извлеку отснятую пленку, тут же заряжаю чистую. Фотоаппарат, как оружие, всегда должен быть в готовности.

— Это хорошо… — сказал Деймонд чуточку рассеянно. — Приятно иметь дело с профессионалом… Ну, до вечера? Я вызвал машину, вас сейчас отвезут в отель.

…Беатрис позвонила снизу ровнехонько в назначенное время. Ждала Мазура в том же «фольксвагене». Ехали довольно долго, явно куда-то в пригороды. Наметанным глазом Мазур быстро определил, что на столичных улицах кое-что изменилось — очень уж часто, кроме обычно стоявших там и сям омоновцев и милиционеров, попадались патрули внутренних войск, в касках поверх зимних шапок, при оружии. Усиление, несомненно. А на любом континенте подобная картина имеет только два толкования — либо что-то готовят власти, либо оппозиция… Он смотрел утром программу «Время» — но там о здешних делах ничего не сказали.

— Что-то слишком много солдат на улицах, — сказал он нейтральным тоном.

— Ага, ты тоже обратил внимание? — усмехнулась Беатрис.

— Ну еще бы, — сказал Мазур. — Меня столько раз заносило в беспокойные места, насмотрелся… Обычно такое, где бы ни происходило, означает, что грядут некие события…

— Кто их знает… — пожала она плечами. — Ситуация такая, что все возможно.

Вот и догадайся, то ли она и в самом деле понятия не имеет, в чем тут дело, то ли знает что-то…

Мазур угадал верно: они и в самом деле оказались в пригороде, застроенном аккуратными виллами постройки определенно последних лет. Низкие заборчики, клумбы, покрытые сейчас снежной кашицей, изящные беседки… Справа он увидел распахнутые ворота — и Беатрис тут же туда свернула. Сказала деловито:

— Я за тобой вернусь через полчасика, иди один.

Мазур поправил на плече ремешок фотоаппарата и вылез. За входной дверью, в небольшом, но красивом холле сидел не один цербер — целых двое, и пиджаки слева чуточку оттопыривались у обоих. С черного кожаного диванчика в углу встал Деймонд, кивнул:

— Пойдемте, Джонни, работа предстоит уже знакомая…

И первым прошел в деревянную с резьбой дверь в глубине холла — за которой обнаружилась ведущая вниз лестница. «Что, опять?» — подумал Мазур не без раздражения.

Действительно, все повторялось, как дурной сон: небольшая комнатка, разве что потолок не сводчатый, а обычный — но на стульях лежат знакомые балахоны с уложенными поверху черными «фантомасками» — быть может, те же самые.

— Ну, вас уже не надо наставлять? — с веселыми нотками в голосе спросил Деймонд.

— Опять? — мрачно спросил Мазур.

— Ну, такие уж игры… Если они ранят вашу чувствительную душу, могу порадовать: на этот раз много снимков не нужно, достаточно пяти-шести.

— Какая там чувствительная душа… — проворчал Мазур. — Как бы эти игры не кончились плохо…

Он прекрасно помнил, что ему никак не полагается знать о том, что ребята Плынника освободили пленницу. Подумал только: а что, если и на этой хазе кто-то из тех двух постукивает? Икс с Игреком могли узнать о происходящем в том доме и через какие-то внешние источники, и с помощью кого-то из завербованных охранников…

— Пустяки, обойдется, — беззаботно улыбнулся Деймонд. — Чтобы вы были совершенно спокойны, выдам секрет, полагаясь на ваше умение хранить тайны работодателей… На сей раз это не жена русского офицера, а полька из местного Союза Сопротивления. Весьма энергичная молодая особа их боевого отряда, не в одной акции участвовала. Вот эти в полицию ни за что не побегут, и вы — да и я тоже — останемся полными инкогнито. Ну, облачайтесь, этот наряд вам уже знаком…

Мазур подумал, что этот обаятельный хмырь наверняка приготовил новую провокацию. Здешним полякам, представляющим собой довольно организованную силу, такое не понравится, следует ждать новых стычек, а ситуация и без того накаленная…

Ну да, практически то же самое, чуть отстраненно отметил он, войдя следом за Деймондом в соседнюю комнату. Большая кровать, разве что гораздо более современная, чем в том домике, девушка, на сей раз совершенно обнаженная, запястья прикованы наручниками к никелированным прутьям спинки. Разве что светловолосая, и волосы длиннее — а красивое личико исполнено не тоскливой безнадежности, как у Риты, а самый настоящей ярости. И на животе у нее — похоже, алой губной помадой — намалеваны большие буквы ZO. Ага, Звензек Одпору, то есть Союз Сопротивления… И два бугая в трусах и «фантомасках» — не исключено, те же самые. Разве что руки на сей раз у них пустые.

Деймонд тихонько сказал:

— Хороший снимок во весь рост, как в прошлый раз…

Мазур выбрал подходящее место и сделал снимок, как и в прошлый раз, старательно гася в себе эмоции и чувства.

— Отлично, — сказал Деймонд. — Когда парень начнет, сделаете еще пяток и довольно.

Ну да, на сей раз без прелюдий… Один из молодчиков навалился на девушку, она пыталась отчаянно отбиваться, но амбал с помощью напарника быстро добился своего. Приподнялся над ней, упираясь в постель вытянутыми руками, явно для того, чтобы кадры получились эффектнее.

Пришлось снимать, а что еще делать? Хорошо еще, работа для него кончилась гораздо быстрее, чем в прошлый раз.

Избавляясь в соседней комнате от дурацкого балахона, он спросил:

— Я так понимаю, сопроводительный текст снова вы написали?

— Тут чуточку другая игра, — сказал Деймонд. — Когда проявите пленку, отдадите ее Беатрис. Сопроводительного текста не будет. Что вы приуныли? — он понимающе усмехнулся: — Ах да, затосковали об упущенных денежках… Держите конвертик, тут пятьсот баков. Вряд ли в каком-нибудь бульварном листке заплатили бы больше, а?

— Пожалуй, — сказал Мазур.

— Ну, вот видите, все для вас складывается неплохо. Честное слово, я вам чуточку завидую, Джонни. Денежки на вас так и сыплются. А мне платят хотя и неплохо, но строго фиксированное жалованье…

Теперь усмехнулся Мазур:

— И все же, надо полагать, не столь уж убогое? Иначе вы, как истый янки, не взялись бы за эту работу?

— Да, конечно, — безмятежно сказал Деймонд. — С одной поправкой — я не янки, я ведь вам уже говорил, что я с юга…

Ну, Мазур это давненько определил по его выговору. Джентльмен с юга, ага, потомок спесивых плантаторов, очень может быть. И занимается грязными делами для одной из разведслужб — измельчали южные джентльмены, благородные предки, если только они есть, наверняка в гробах ворочаются от делишек такого вот потомка…

Исключительно из чистого любопытства он поинтересовался:

— У предков, надо полагать, были плантации и негры?

— И немаленькие плантации, — сказал Деймонд. — До гражданской войны, понятно, потом, если вы знаете нашу историю, им пришлось несладко. В «белую рвань» не превратились, но жизнь стала гораздо более скромной… Что вы улыбаетесь?

У Мазура осталось впечатление, что легкая грусть в голосе американца была неподдельной — вполне возможно, он не врал, к чему разукрашивать свою легенду такими подробностями, в принципе ненужными? Вполне возможно, и в самом деле предки были плантаторами, слишком многое потерявшими после победы северян.

— Выходит, что мы оба — аристократы, — сказал Мазур. — Мои предки, по австралийским меркам, как раз аристократы.

Деймонд усмехнулся:

— Слышал я краем уха про эти ваши мерки… Это означает, что ваши предки были ссыльными каторжанами?

— Причем даже не в девятнадцатом — еще в восемнадцатом веке, — сказал Мазур, не впервые использовавший под видом австралийца такие детали. — У нас это столь же престижно, как у вас — числиться потомком кого-то из пассажиров «Мейфлауэра». Ничего такого кровавого — просто-напросто прапрадедушка по живости характера останавливал под Лондоном почтовые кареты и дилижансы и без всякой крови избавлял проезжающих от лишних денег и ценностей. В те времена — занятие, конечно, преследовавшееся властями, но считавшееся в определенных кругах делом вполне житейским.

— Понятно. Так что ваше фрилансерство, вполне может оказаться, — результат влияния генов прапрадедушки?

— Черт его знает, — сказал Мазур. — Вполне возможно. Разве что я никого не граблю, а зарабатываю совершенно законным образом. Впрочем, — он мотнул головой в сторону двери в соседнюю комнату, — не всегда…

Деймонд усмехнулся:

— Ну, я думаю, кто-кто, а ваш прапрадедушка не стал бы ужасаться оттого, что его потомок порой легонько нарушает законы…

— Пожалуй что, — в тон ему сказал Мазур.

— Ну, пойдемте. Беатрис наверняка уже вернулась.

Все повторилось, как легко было догадаться — уже знакомое фотоателье, кофе на столике, предупредительный хозяин… Разве что на сей раз вместе с проявленной пленкой он вынес не один конверт, а два.

Уже в машине он ухмыльнулся:

— Снова сделала себе копии, любительница фотоэротики?

— Ну да, — сказала Беатрис совершенно невозмутимо. — Ты ведь и на сей раз не станешь закладывать меня Питеру?

— Конечно, не стану, — сказал Мазур. — Ты девочка взрослая, знаешь, что делаешь. В конце-то концов, если что, мне по шее не достанется.

— Да ладно, — безмятежно сказала Беатрис. — И мне тоже не достанется. Поворчит немного, и все, в крайнем случае снимки отберет… Если только не окажется, что я уже успела отправить их с помощью надежной оказии в Штаты. Но если ты не проболтаешься, откуда он узнает?

— Нем, как могила, — сказал Мазур.

— Вот и молодец, — Беатрис чмокнула его в щеку, лукаво улыбнулась. — Подобная деликатность заслуживает вознаграждения… Ты не прочь его получить нынче же ночью?

— С превеликим удовольствием, милая, — сказал Мазур. — Когда тебя ждать?

— Ближе к вечеру. Только в номере у тебя мы оставаться не будем, поедем куда-нибудь в другое место. Ты, надеюсь, не против?

— Конечно, не против, — сказал Мазур. Лишь бы это было достаточно уютное место. А почему не в отеле?

— Рожа у портье мне не нравится, — серьезно сказала Беатрис. — Классическая рожа стукача, мне их пришлось повидать… Все равно, на кого он работает. Могут всадить в люстру видеокамеру — и совершенно неважно, кто это сделает, у меня в любом случае могут быть… неприятности.

— Понятно, — сказал Мазур.

Не говорить же ей, что Лаврик каждый день проверяет и свой, и Мазуров номер именно на предмет «жучков» и скрытых камер, Совершенно ни к чему ей знать такие вещи. Интересно, в первый раз она ничуть не боялась, что в номере окажутся потаенные камеры, — хотя, логически рассуждая, их вполне могли всадить заранее, кто-нибудь из тех, кто присматривает за здешними американцами вроде Питера и Беатрис, — и не обязательно противник, а союзник по НАТО… А такой компромат дает прекрасные возможности для шантажа и попыток вербовки — в госдепе будут смотреть на ее забавы сквозь пальцы лишь до тех пор, пока нет материальных улик наподобие видеокассеты. Давно известно: не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался…

А потому у Мазура были сильные подозрения, что Лаврик по своей милой привычке уже всадил в спальне миниатюрную камеру о чем пока что Мазуру не сказал. Вполне в его стиле. Мазур давно привык к подобным фокусам и не обижался на них — в конце концов, должность у Лаврика такая…

На тротуарах Мазур частенько видел патрули внутренних войск, один раз попался даже БТР, а в другом месте — сразу три пожарных машины, хотя никакого пожара поблизости не усматривалось. Что-то то ли стряслось, то ли готовится, без веской причины такого усиления не случается…

Улица, куда свернула Беатрис, показалась ему знакомой застроенная аккуратненькими современными виллами, не повторявшими одна другую. Ну да, так и есть, машина въехала в распахнутые ворота той самой виллы, где совсем недавно происходила очередная фотосессия. Беатрис выключила зажигание и вынула ключ с таким видом, словно конечная цель достигнута. Сказала весело:

— Здесь и обоснуемся.

— А это не рискованно? — спросил Мазур.

— Какой тут может быть риск? — безмятежно пожала она плечами. — Питер здесь до завтрашнего дня не появится, он по уши в делах, а местные гориллы мной прикормлены и вышколены, ни за что не станут на меня Питеру ябедничать… Чего ты боишься?

— Лично я ничего не боюсь, — сказал Мазур. — За тебя беспокоюсь, как бы чем-то неприятным для тебя не обернулось.

— Милый, ты у меня настоящий рыцарь, — Беатрис чмокнула его в щеку. — Так заботишься о чести дамы… Не надо. Я бы и сама не стала нарываться на неприятности… но их, точно тебе говорю, не будет. Пошли?

…Он вскинулся, заслышав на первом этаже некий странный шум — безусловно, не присущий этому домику в обычное время — дверь была довольно тонкая, вилла небольшая, и он отчетливо слышал… Рядом встрепенулась Беатрис:

— Ты слышал?

— Точно, что-то не то… — тихо сказал Мазур.

Входная дверь громыхнула чересчур громко для двух часов ночи — кто-то распахнул ее весьма бесцеремонно, так, что она звучно ударилась о стену. Топот нескольких пар ног, стук перевернутого стула, жалобный вопль человека, которому, несомненно, прикладывали по организму от всей души. Топот на лестнице, ведущей на второй этаж, топот в коридоре…

— Полиция? — спросил Мазур.

— Представления не имею, — быстрым шепотом отозвалась Беатрис. — Даже если они, мы-то ни причем…

— А та девчонка? — спросил Мазур. — Она наверняка еще здесь…

— Ну и что? Мы-то тут при чем? Меня там не было, тебя она не опознает, пленка и снимки уже у Питера… мой конверт, правда, в машине, но там есть тайничок, так что…

Дверь спальни с грохотом распахнулась, в лица им ударил луч сильного фонаря, вмиг ослепив. Человек с фонарем так и стоял в дверях, резко бросил что-то на местном языке.

— Велит сидеть тихо и не дергаться, — перевела Беатрис. — Иначе будет стрелять. Не дергайся, а то кто его знает…

Она легла и укрылась простыней до подбородка, как и подобает благовоспитанной девушке, застегнутой посторонними в столь пикантном положении. Мазур остался сидеть в постели, прикидывая, как в случае осложнений достать освещавшего их фонарем субъекта. Он только зажмурился, прикрыв глаза рукой и чутко ловя слухом каждое движение неизвестного.

Но тот, не производя ни малейшего шума, так и торчал в дверях. В коридоре слышались топот, возня — еще кого-то били от всей души — хлопанье дверей. Радостный, срывающийся женский голос — черт, так это ж по-польски, она благодарит «хлопцев» за то, что не бросили — и ей тут же ответили:

— Помолчи пока, ладно? Уходим…

Тоже по-польски это было произнесено. Ну вот, все и прояснилось: не только на той хазе, где держали Риту, у поляков нашлись свои люди — а утечка, несомненно, произошла именно отсюда, будь это просто слежка, они, конечно, вмешались бы гораздо раньше…

Несколько пар ног протопотали мимо спальни, по лестнице, снова грохнула входная дверь, и стало почти тихо, если не считать явственного болезненного оханья на первом этаже. Луч фонаря погас, державший его человек отступил в коридор и с грохотом ссыпался по лестнице. Хлопнула входная дверь.

Беатрис моментально вскочила, схватила лежавшую на кресле у постели одежду и принялась одеваться — с лихорадочной быстротой, словно исправный солдат по команде «Подъем!» Бросила Мазуру, не оборачиваясь к нему:

— Одевайся быстрее!! Чистая пленка в аппарате есть?

— Как всегда, — ответил Мазур, выпрыгивая из постели и торопливо натягивая трусы — кажется, задом наперед, но это мелочи.

И завертелось. Двое бандерлогов, крепенько побитых, обнаружились на втором этаже, третий — на первом, избитый и вовсе в кровь. «Скорая помощь» — ага, вот кому в первую очередь звонила Беатрис, после беглого досмотра обоих этажей кинувшаяся к телефону и тараторившая что-то на местном (всего она в темпе сделала три звонка, причем второй — в милицию, уж слово-то «милиция» Мазур разобрал, оно и на местном звучало практически так же).

Исправно следуя указаниям Беатрис, Мазур старательно фотографировал — двоих побитых, сидевших на корточках у стены на втором этаже, распахнутую дверь — судя по ее виду, распахнутую именно что молодецким ударом ноги, когда она была заперта. Потом — побитого на первом этаже, которому неслабо пустили кровянку, — и то, как его перевязывают бесстрастные медики.

Вскоре объявился вальяжный тип в очках и при галстуке — сразу видно, поднятый с постели — о чем-то говорил с Беатрис на местном. А вот милиция задерживалась, судя по раздраженным репликам Беатрис, обращенным к очкастому.

В конце концов они все же появились — трое в форме и двое в штатском. Один из штатских с тем же бесстрастным видом, что у медиков, заговорил с Беатрис на местном — и переводил на русский второму штатскому, по некоторым признакам, старшему группы. Мазур (уже убравший подальше фотоаппарат, опять-таки по распоряжению Беатрис) слушал, притворяясь, конечно, будто ни словечка не понимает. Беатрис красочно живописала, как на виллу внезапно ворвались какие-то бандиты и зверски избили трех человек — а их с мистером Джейкобсом, похоже, пощадили исключительно оттого, что они показали свои паспорта, должно быть, не захотели связываться с иностранцами. О национальной принадлежности нападавших она ни словечком не упомянула, более того, специально подчеркнула, что они меж собой не разговаривали, и она совершенно не представляет, кто бы это мог быть (а четвертью часа ранее спросила у Мазура, понял ли он что-то из слышанных разговоров нападавших и девушки. Он с невинным видом ответил, что ни словечка и предположил, что это, наверное, русский. Тогда Беатрис велела, когда «эта чертова полиция наконец притащится», говорить, что они все это время молчали, ни словечка Мазур не слышал).

Потом очкастый, пыжась и стараясь придать себе величественный вид, через Беатрис сообщил милиционерам, что он, как «региональный советник Национального Фронта» выражает решительный протест и усматривает в происшедшем провокацию. Как и следовало ожидать, ему ответили, что разберутся.

Потом со всех снимали показания. Неизвестно, что там наболтали побитые, но показания Беатрис и Мазура были краткими (и заранее обговоренными): пребывали в разных комнатах, и к нему, и к ней ворвались люди с фонарями, но оба как-то сразу сообразили гордо воздеть свои паспорта, и налетчики им не причинили ни малейшего вреда, быстренько ретировались.

У Мазура осталось твердое убеждение, что на лицах милиционеров все же легонько проступало скрытое злорадство, только старший оставался невозмутим — похоже, среди них не оказалось сторонников Национального Фронта, вовсе даже наоборот.

Разумеется, он уставился на свои записанные по-русски показания, как баран на новые ворота — зато их самым внимательным образом прочитал очкастый, как и показания Беатрис (явно вполне владел русским, но из гонора изъяснялся исключительно на «ридной мове»), сказал что-то девушке, и она кивнула Мазуру, сказала решительно:

— Все в порядке, можешь подписывать.

Он так и не понял, действительно ли Беатрис совершенно не владеет русским или прикидывается в точности, как он. Но, в конце концов, точный ответ на этот вопрос не так уж важен…

…Лаврик внимательно выслушал Мазура с каким-то непонятным видом — Мазур предположил бы, что напарник чему-то радуется. Вот только чему в этой ситуации можно радоваться? Что-то не усматривается поводов для особой радости. То, что пара бандерлогов получила по ушам — чересчур уж ничтожный повод для радости, речь ведь идет о сущей мелюзге…

Он сказал, подробно изложив все происшедшее:

— Ну, твои комментарии? Ты же всегда все на свете знаешь.

— А над комментариями и раздумывать не надо, — сказал Лаврик, — Все, как на ладони. Ну да, поляки, и, конечно же, из ЗО. Кто-то из той троицы им определенно стучал — иначе происшедшего не объяснить. Вот они и отреагировали резко. Это наши с тобой соотечественники, к стыду нашему, в лучшем случае сидят по углам и держат нейтралитет, а в худшем подпевают местным, по дурости своей считая, что их тоже пустят в цивилизованную Европу полноправными гражданами. А вот поляки бунтуют активно и весьма организованно — не питаю я никакой такой особенной любви к ляхам, но сейчас они, нужно признать, показали себя крепкими мужиками — ну, они-то местных за столетия неплохо изучили и ничего хорошего от них не ждут. Вообще, еще в веке восемнадцатом кто-то из их философов сказал: «Воевать поляки не умеют. Но бунтова-ать!» Вот они и стараются не дать бандерлогам усесться себе на шею и ножки свесить… Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, и ты за компанию мог по морде получить…

— Одного я в толк не возьму, — сказал Мазур. — эту порнушку Деймонд прибрал себе, а не велел переправить на Запад вместе с теми, — он кивнул на небольшой гостиничный сейф, где Лаврик хранил пленки. — И Беатрис не стала наводить милицию на поляков, стояла на том, что они действовали молча…

— А это никакой не ребус, — ухмыльнулся Лаврик. — Чистой воды политика. В Штатах тоже есть польское землячество, не такое уж малочисленное, и, как это за поляками водится — тут опять-таки следует отдать им должное, — сплоченное и активное, даже со своими лоббистами в сенате и конгрессе. Смекаешь?

— Избиратели? — вслух предположил Мазур.

— В десяточку, — сказал Лаврик. — Многочисленная и вдобавок неплохо организованная группа избирателей. Ни один серьезный штатовский политик этой реальной силой пренебрегать не будет. Наоборот, во время очередной предвыборной кампании будет стелиться мелким бесом — как перед любой другой организованной силой: ирландцами, итальянцами, ассоциацией любителей стрелкового оружия и парой десятков других. Ну, а тамошние поляки, как и все прочие, крайне неодобрительно относятся к наездам бандерлогов на поляков здешних. Вот янкесам и приходится вилять — и рыбку съесть, и на елку сесть. Где уж тут пускать такие снимочки в западные газеты, они их делали исключительно для какого-то сугубо внутреннего употребления…

— Понятно, — сказал Мазур. — Слушай, а что, в городе что-то стряслось… или готовится что-то? На улицах полно вэвэшников, один раз я даже БТР видел, милицейские наряды усилены, омоновцы торчат…

Лаврик так и вытаращился на него в неподдельном изумлении:

— Ты что, и правда ничего не знаешь?!

Причем, что любопытно, вид у него был вовсе не удрученный, не озабоченный — явно радостный…

— Совершенно ничего не знаю, — сказал Мазур. — Чуть ли не весь день хороводился со шпионами, а там никаких таких разговоров не было. Беатрис я не стал расспрашивать — по твоей же инструкции, ты сам велел задавать как можно меньше вопросов и особо сообразительного из себя не корчить…

Лаврик широко улыбался:

— Вспоминая Тургенева — ну и сидни же у вас в деревне, право слово, сидни… Сегодня часов в двенадцать дня Горбачев потребовал отменить Акт о восстановлении независимости. Верховный Совет, как и следовало ожидать, отказал. Часам к пяти вечера бандерлоги заняли несколько учреждений — сплошь третьестепенных, на объекты посерьезнее пока что не покушаются. Боже упаси, никаких бравых парней в форме Департамента охраны края или еще какой-нибудь обмундированной кодлы — только насквозь цивильный возмущенный народ… правда, по агентурным данным, кое-где вооруженный охотничьими ружьями. Вот такие дела творятся, пока ты сотрудничаешь с иностранными шпионами и предаешься сексуальным утехам…

— Так… — сказал Мазур. — И что теперь?

— Что-то будет, — сказал Лаврик. — Непременно будет — с обеих сторон. Псковская воздушно-десантная уже выгрузилась в аэропорту. Безоткатки и гранатометы с пулеметами они оставили дома, но самоходки свои привезли с собой. А десантная самоходка, уж ты-то прекрасно знаешь, хоть и небольшенькая, а вид имеет все же внушительный, и броня имеется, и пушечка длинная. От соседей перебросили внутренние войска. Вместе с теми силами, что здесь уже были, создан могучий кулак. Если он что-то предпримет, все бандерлоги по темным углам разбегутся. А какие-то действия наверняка будут. Мне тут соседи по дружбе сказали, что сюда в самом скором времени прилетает группа из «Альфы». Ты же знаешь: «Альфа» никогда не прилетала просто так, покрасоваться с гордым видом и убраться восвояси. Куда бы они ни прилетали, всегда и везде работали. Так что следует ждать событий, точно тебе говорю…

— Ат-лична, — сказал Мазур обрадованно. — Неужели Пятнистый наконец поумнел? После всего, что наворотил, вошел в разум? Или… Или, может, вразумил кто?

— Ну откуда ж мне знать? — пожал плечами Лаврик. — Такая информация не по нашим с тобой погонам, жизненный опыт мне вещует: будут дела, будут… Я попытался тут кое-что прикинуть теоретически. И усматриваю одну-единственную законнейшую возможность навести порядок: прямое президентское правление. В этом случае можно «нациков» зачистить раз и навсегда, так, что мало не покажется.

— Лишь бы опять на попятный не пошли, — сказал Мазур с некоторой тревогой. — Бывало ведь, и не один раз…

— Есть надежда, что не пойдут, — сказал Лаврик. — Чтобы очистить занятые здания и пресечь любое хулиганство, достаточно было бы и тех сил, что уже есть. А коли уж перебрасывают немалые дополнительные, да вдобавок «Альфа» вылетает… За такие перспективы можно и дернуть по сто грамм… У тебя на сегодня какие инструкции от нанимателей?

— Днем могу считать себя свободным, — сказал Мазур. — Однако велено спиртное употреблять в меру и надолго из номера не отлучаться, потому что, вполне возможно, могу понадобиться. А вот инструкции касаемо грядущей ночи интересные… Беатрис завернула, что и этой ночью она меня одарит благосклонностью — но снова не здесь, а в каком-то «надежном местечке»… Вполне возможно, дело не только в ее нимфомании…

— Вполне возможно, — согласился Лаврик. — Может, они хотят, чтобы ты был под рукой — а значит, завтра бандерлоги очень даже свободно могут устроить еще какую-нибудь крупную пакость, где без доверенного фотолетописца не обойтись. Правда, нельзя сказать, что они тебе доверяют полностью. Обрати внимание, как вел себя Деймонд в двух последних случаях, когда вызывал тебя на съемки? Даже не от портье звонил, а без предупреждения сам к тебе поднимался. Чтобы ты заведомо не мог никому звякнуть.

— Думаешь, они меня в чем-то подозревают? — насторожился Мазур.

— В общем, не думаю, — спокойно сказал Лаврик. — Истинное твое лицо они просечь не в состоянии, руку даю на отсечение. Легенды у нас железные, личины у реальных людей позаимствованы, и люди эти до сих пор вне всяких подозрений. А у нас про нас знают считаные люди, надежные, как на подбор. Нет, заподозрить, что ты — это ты, они никак не могут. Просто… Да просто осторожничают, как и я на их месте, наверное, осторожничал бы. Тут такая коловерть и такой зверинец… Мало ли где еще может подрабатывать жадный до денег фрилансер… Короче говоря, не бери особенно в голову. Хотя ушки, конечно, держи на макушке.

— Стараюсь, — хмыкнул Мазур.

Глава десятая

Душевный американский друг

На сей раз «надежным местечком» оказалась совсем другая вилла, где Мазур прежде не бывал. Столь же аккуратная и современная, даже побольше, чем первая. По предварительным наблюдениям Мазура, ее вряд ли использовали для предосудительных фотосессий. Заведение явно повыше классом — в холле торчали, правда, двое несомненных охранников с пушками, просматривавшимися опытным глазом под клифтами, но здешние и выглядели поэлегантнее, и рожи у них гораздо благообразнее, чем у горилл в тех двух домах. Имелась и очаровательная горничная в накрахмаленных фартучке-чепчике. В холле на подставке наподобие тех, что имеются в воинских частях, установлен триколор на лакированном древке и висит большой цветной фотопортрет президента непризнанной республики. За одной из дверей, когда они вошли, стрекотала пишущая машинка, из двери появился, поздоровавшись с Беатрис коротким кивком, и ушел на второй этаж молодой человек интеллигентного вида, в очках, без пиджака, с ворохом каких-то бумаг в руке. На втором этаже одна из дверей оказалась приоткрытой, и Мазур увидел за ней небольшой зал для заседаний — с дюжину мягких стульев вокруг овального стола темного дерева с несколькими идеально чистыми хрустальными пепельницами. Да, похоже, не просто хаза, а, если можно так выразиться, учреждение…

Даже небольшая, человек на десять, столовая имелась — где они и поужинали (подавала та же смазливая горняшка). Еще до того Беатрис показала Мазуру его комнату — небольшую, но уютную. Где он и оставил куртку с фотоаппаратом. А потом показала дверь своей комнаты в противоположном конце этажа и дразнящим шепотом сообщила на ухо: здесь она его и будет ждать где-нибудь в полночь, когда большая часть здесь присутствующих разъедется по домам, — и чтобы шел на цыпочках, без малейшего шума, потому что здесь как-никак один из офисов Фронта.

Мазура так и подмывало спросить: «Что это ты меня притащила не куда-нибудь, а в офис?», но он, разумеется, благоразумно промолчал. И ровнехонько в полночь, ступая на цыпочках в одних носках (ковровая дорожка была идеально чистой), явился — словно классическое привидение или какой-нибудь грешный дух, которым, как известно, положено являться именно в полночь.

Ночь, как и следовало ожидать, выдалась бурная — правда, часика три Мазуру все же удалось поспать. Но в восьмом часу утра Беатрис его безжалостно растолкала и велела перебазироваться в свой номер — в восемь, сообщила она, начнут съезжаться здешние работнички, и следует соблюсти максимум приличий.

— Можешь подремать у себя, — сказала она потом, позевывая (но выглядела все же довольно свежо — и крайне сексапильно в куцем шелковом халатике на голое тело). — В девять горничная принесет завтрак. Только баром не особенно увлекайся, после девяти приедет Питер, и, думаю, понадобится работать…

«Ну да, подумал Мазур. Все в том же стиле — о предстоящей работе сообщают в последний момент, телефона у меня в комнате нет, так что, если даже захочешь, никого не предупредишь. Осторожничают по-прежнему… Ну и пес с ними».

Он и в самом деле немного подремал — улегшись одетым поверх покрывала — проснувшись, когда до девяти оставалось лишь несколько минут (давно научился отмерять себе продолжительность сна). Ровно в девять, как и говорилось, в дверь деликатненько постучали, и появилась горничная с подносом. Все по-европейски, ага — свежие булочки, джем, масло, ветчина и сыр, кофейник, расписанный в китайском стиле, вот только чашек не одна, а две. Значит, ее проинструктировали, что принести следует именно две, — а уж отсюда проистекает, что гость появится в самом скором времени, когда Мазур еще не успеет опорожнить кофейник.

В дверь, и точно, постучали уже минут через пять, когда Мазур разделался с первой чашкой. Деймонд выглядел свеженьким и бодрым.

— Присоединяйтесь, — Мазур показал на поднос.

— Нет, спасибо, я уже позавтракал. Вот кофе, с вашего позволения, выпью: кофеман заядлый…

Он налил себе полную чашку и выложил на столик пачку неизменных «Лаки Страйк». Поднял ладонь:

— Завтракайте спокойно, Джонни, не торопитесь. Времени у нас достаточно…

Он попивал кофе и покуривал, терпеливо ждал, пока Мазур разделается с завтраком и закурит. Только тогда спросил:

— Джонни, слышали последние новости? Насчет ультиматума Горбачева и о том, что парламент его отверг?

— Конечно, — сказал Мазур. — Вчера вечером, у себя в отеле. У меня транзистор постоянно настроен на Би-Би-Си — единственный способ быть в курсе последних событий, я ведь не владею ни местным, ни русским, ни тем более финским…

— Это хорошо, что вы в курсе. Не надо ничего объяснять.

— Вообще-то я еще днем заподозрил что-то неладное, — сказал Мазур. — Жизненный опыт… Что в Африке, что в Южной Америке, то, надо полагать, и здесь — когда на улицах в таком количестве появляются солдаты — и кое-где даже броневики — следует ждать каких-то событий. Лондон говорил еще, что русские сюда перебрасывают новые войска…

— Уже перебросили.

— Будет заварушка? — осведомился Мазур деловым тоном. — Для меня такие заварушки, сами понимаете, хлеб насущный.

— Точно предсказывать не берусь, — пожал плечами Деймонд. — Вообще-то все возможно… но вряд ли Москва пойдет на крайние меры. Русские давно уже поджали хвост и ведут себя тихо. А сопротивление здесь разгорается. Би-Би-Си сообщала, что протестующие заняли несколько административных зданий?

— Да, — кивнул Мазур.

— Не самых важных, конечно… но может последовать и продолжение… Кстати, возьмите двести долларов за вчерашние ночные съемки на той вилле. Не бог весть какие деньги, но и работа, признайтесь, не особенно была сложная…

— Ничего, меня и это устраивает, — усмехнулся Мазур, с присущей австралийцам в денежных делах аккуратностью складывая купюры пополам и пряча в бумажник.

— К работе готовы?

— Разумеется, — сказал Мазур. — Чистая кассета в фотоаппарате и две запасных. Этого хватит?

— Вполне.

— Отлично. Тогда давайте допьем кофе и поедем поработаем.

— В какое-нибудь из тех зданий?

— Нет, там достаточно и местных репортеров, — сказал Деймонд. Работа будет гораздо более интересная. И, что для вас немаловажно, на этот раз предназначенная исключительно на экспорт. Если все пройдет гладко — а должно — эти пленки у вас охотно купят…

— Рад слышать, — сказал Мазур. Спокойно допил кофе. — Ну, я готов, хоть к черту в зубы…

И пошел одеваться. Деймонд удержал его, когда он хотел сначала снять с вешалки куртку:

— Подождите, Джонни. Сначала повесьте фотоаппарат на шею. И тщательно застегните куртку, чтобы его до поры до времени не было видно.

Мазур так и сделал. Спросил:

— Ожидаются какие-то сложности?

— Вряд ли, — сказал Деймонд. — Просто до поры до времени не стоит светиться. Нужно будет заснять один очень интересный объект, и там, вполне возможно, будут крутиться на подступах агенты в штатском…

— Интересная подробность, — сказал Мазур. — Надеюсь, тут нет ничего, что могут подверстать под шпионаж?

— Ничего подобного, — усмехнулся Деймонд. — Мне самому никак не хочется влипать во что-то, связанное со шпионажем — у меня ведь нет дипломатического иммунитета… Просто… Ситуации порой бывают, скажем так, любопытными. Когда вы начнете снимать, оказавшись практически рядом, никто не сможет ничего поделать, — а вот заметив человека с фотоаппаратом на дальних подступах, вполне могут устроить проверку документов и абсолютно нечаянно фотоаппарат разбить… Главное — подойти вплотную, а там уже никто нам ничего не сделает. — Он достал из кармана пальто и продемонстрировал Мазуру внушительное удостоверение в темно-вишневой кожаной обложке с тисненой золотом эмблемой Национального Фронта. — Должность я занимаю, без всякого хвастовства, солидную, связываться не рискнут, особенно в нынешнее, резко повеселевшее время. Объект очень интересный… но не военный и не из тех секретных, которые запрещено снимать. Они просто вредничают, как могут, по мелочам, вы сами с этим в отеле сталкивались — и потом, Беатрис рассказывала — вам с ней устроили проверку документов исключительно для того, чтобы сделать мелкую пакость… Честное слово, никакой реальной опасности. Ручаюсь. Мне неприятности не нужны, стараюсь, чтобы и вы в них не угодили, — нам с вами еще работать и работать, работа только разворачивается… Готовы? Идемте.

В коридоре им встретилась Беатрис, подняла руку, легонько повела ладонью:

— Удачи, парни…

Ага, она в курсе того, что касается очередной съемки. Вот только улыбка малость тускловатая, а глаза чуть грустные, это сразу видно…

Кажется, Мазур догадывался о причинах. После того, как здешний Верховный Совет вступил в открытую конфронтацию с президентом-генсеком и сюда перебросили войска в подмогу и без того нешуточной здешней группировке, возможны резкие действия Москвы, хотя бы — то самое прямое президентское правление, о котором говорил Лаврик (и в самом деле, идеальный, вполне законный вариант решения проблемы). Если так и случится, все усилия этой парочки — и кого-то, неизвестного пока Мазуру, — непременно пойдут насмарку. Подожмут хвосты бандерлоги. Даже если каким-то чудом и удалось бы вооружить легким стрелковым те тридцать тысяч записавшихся в добровольцы — не им переть против бронетехники и десантуры. И получится, что задание красотка из госдепа провалила, пусть и по не зависящим от нее обстоятельствам. Так что — никаких поощрений и карьерного роста, серьезные учреждения по всему миру таких промахов своим сотрудникам не прощают, пусть даже все произошло ввиду тех самых обстоятельств, как говаривали моряки в старые времена — «от неизбежных на море случайностей». То-то и вид у нее чуть печальный, это Деймонд, — профессионал со стажем и хорошо играет беззаботность, а она, пусть и прошла серьезную выучку, не так уж и долго занимается этими делами, чтобы наработать профессионализм…

Не следовало проявлять излишнюю настойчивость, но все же Мазур спросил уже в машине:

— И все-таки что это за странноватые съемки, Пит? Объект не секретный, но вокруг можно наткнуться на агентов в штатском… Непонятно что-то.

Деймонд блеснул голливудской улыбкой:

— Джонни, я после плотного общения с политиканами у них как-то незаметно перенял страсть к театральным эффектам… Сами все увидите. А то, о чем вы говорите… Мы в Советском Союзе, Джонни. Вы тут считаные дни, а я — не один месяц. И говорю с полным знанием вопроса: здесь возможен любой сюрреализм, какого вы и в Африке не видели… Особенно в нынешние веселые времена.

Полностью он Мазура так и не убедил. Оставалось ощущение легкой неправильности происходящего. Сюрреализма в Советском Союзе порой не так уж и мало, тут он прав, но все равно, что-то не складывается. Но с дальнейшими вопросами лезть не стоит, а что за очередную хитрушку этот тип затеял, не угадаешь пока…

Ехали довольно долго. И оказались явно на окраине города: большой гаражный массив, поблизости — микрорайон, состоявший в основном из девятиэтажек, а за ним, из машины видно, тянется обширное редколесье.

Водитель, не ожидая указаний, выехал на обочину и выключил мотор. Деймонд распахнул дверцу со своей стороны:

— Пойдемте, Джонни. Гарантирую интереснейшие кадры… за которые вам наверняка неплохо заплатят. Если какие-нибудь рожи в штатском полезут проверять документы, держитесь спокойно, говорить буду я, вы ведь все равно не знаете ни русского, ни здешнего. Главное, держитесь спокойно…

Они втроем — водитель, заперев машину, тоже присоединился — пошли по довольно широкому проходу меж гаражами, где свободно могли разъехаться две машины. Метров через сто проход упирался в другой, перпендикулярный, Деймонд свернул направо. Одни гаражи, и никаких агентов в штатском, равно как и в форме, тишина и безлюдье…

Прошли еще метров двадцать…

В голове у Мазура полыхнуло то самое шестое чувство, ощущение нешуточной опасности — оно, знающие люди подтвердят, существует на самом деле и пару-тройку раз Мазура выручало, причем речь всякий раз шла о жизни и смерти…

Он моментально понял, что его тревожит: спутники оказались за спиной, хотя Деймонду следовало бы идти чуть впереди и показывать дорогу!

Резко обернулся — как раз вовремя. Водитель — со злым, напряженным лицом — не успел еще поднять пистолет на уровень повыше поясницы…

Не было времени рассуждать и взвешивать. Мазур привычным пируэтом ушел влево с линии огня, благо места хватало, ударом ноги выбил пистолет, подхватил его в воздухе и еще раз вмазал ногой, так что верзила зажмурился от боли, разинул рот и стал оседать, обеими руками зажимая ушибленное место.

Деймонд оставался невозмутимым, как будто и не его сейчас Мазур, отступив на безопасное расстояние, держал под прицелом. Одарил Мазура своей уже знакомой голливудской улыбкой:

— Джонни, не дурите. Это была глупая шутка, я вам сейчас все объясню…

Передернув затвор, Мазур левой рукой поймал в воздухе выскочивший патрон — боевой, с коричневой головкой пули. Хороши шуточки…

— Пит, как-то не было случая сказать, но я служил в армии, — бросил Мазур, даже теперь стараясь не выйти из роли. — Такую машинку никогда в руках не держал, но боевой патрон узнаю легко. Хороши шуточки…

— Джонни, я все объясню…

Вмиг поставив «Макарова» на предохранитель, Мазур бросился. «Социолог», как и следовало ожидать, оказался не лопухом в таких забавах, довольно грамотно ушел в сторону, поставил блок, и возня затянулась на несколько секунд — но все же подготовка у Мазура оказалась лучше, и он в конце концов достал противника, надежно вырубив самое малое на четверть часа. Не теряя времени, ударом ноги в голову дал тот же нехитрый наркоз и присевшему на корточки водителю, быстренько выхватил у него из правого кармана куртки ключи от машины и побежал назад. Абсолютно ничего еще не понимал, но ясно, что с «нанимателями» следовало бесповоротно распрощаться — они, никаких сомнений, собирались его уложить наповал, а значит пора сматываться…

Выйдя из прохода и сунув пистолет в карман куртки, он замедлил аллюр, пошел нормальным шагом. Заслышав визг тормозов слева, на всякий случай перекинул ключи в левую руку, а правую опустил в карман. И тут же подумал: что-то никак не похоже это на подкрепление, поспешившее на подмогу Деймонду…

На обочине резко затормозил синенький микроавтобус рижского производства, боковая дверь распахнулась, и оттуда выскочили человек десять, у большинства висели на груди фотоаппараты в расстегнутых футлярах, а двое держали видеокамеры. Тот, что рысцой припустил впереди остальных, что-то крикнул Мазуру на местном языке с явно вопросительной интонацией. Мазур большим пальцем левой руки показал на проход — и вся орава, словно только и ждала именно этого жеста, кинулась мимо него в указанном направлении. У всех, Мазур моментально отметил, на лацканах курток прикреплены закатанные в пластик карточки с крупной надписью «Pressa» и непонятными надписями помельче ниже, иногда с какими-то эмблемами.

Водитель микроавтобуса, прекрасно видно, сидел за рулем в скучающей позе опытного шоферюги, привыкшего к долгому ожиданию. С его стороны опасность, похоже, не грозила. Мазур, стараясь двигаться без излишней торопливости, отпер машину, сел за руль, огляделся вправо-влево — и с перегазовкой, на второй передаче, вылетел на дорогу, понесся, перекинув рычаг на третью, в обратном направлении. Опомнившись, сбавил скорость до предписанной для города правилами дорожного движения.

Лихорадочно обдумывал дальнейший план действий. К «нанимателям» возвращаться, конечно, нельзя. Нужно оповестить Лаврика о провале и в темпе сматываться на базу, где их не достанут никакие американцы с бандерлогами, сколько их ни есть. Вот только как поступить? Точнее, что выбрать? При первой же проверке документов — а она вполне может последовать, и вчера, и сегодня Мазур видел таковые частенько — он спалится, как пучок соломы. Австралийская ксива в полном порядке, с надлежащей визой, подозрений вызывать не должна, но у него при себе ни водительских прав, ни документов на машину. Выбрав местечко, он прижался к обочине, врубил «аварийку» и, не глуша мотора, пошарил в бардачке. Техпаспорт — на русском и на местном — там, конечно, нашелся, но выписан он был, разумеется, на человека с заковыристым здешним имечком. Австралиец без прав, за рулем машины, правомочность управления которой он не может ничем подтвердить… Сто шансов из ста, что этакого уникума задержат для тщательной проверки — в нынешней непростой ситуации особенно. А там, доставив куда надо, и пистолет найдут — а выбрасывать его никак нельзя, он может оказаться хорошим следом для Лаврика… Конечно, подобный вариант — случайное задержание — в свое время тоже прокачивался, Мазур прекрасно помнил телефонный номер, по которому можно попросить задержавших позвонить. Человек на другом конце провода моментально отреагирует, полной ясности, конечно, не внесет, но без труда добьется, чтобы Мазура отпустили на все четыре стороны и даже, пожалуй, пистолет вернули — но времени уйдет немало — а ведь, если за него взялись настолько уж серьезно, Лаврик тоже может оказаться под ударом. Его, конечно, так просто не возьмешь, но все равно, мало ли что…

Город он знал плохо, его, в отличие от Лаврика, никто не обязывал изучить план столицы — но все же поездить по нему довелось не раз, и он примерно представлял, где находится: Старый Город, на краешке которого стоит гостиница «Перлас», если прикинуть, где-то к норд-весту от него и меж нею и Мазуром лежит чуть ли не полгорода. Так… Патруль «внутряков» машину не тормознул — но это не означает, что так будет вечно. Нет, пора переходить в пехоту…

Высмотрев подходящее место — и нет запрещавших бы остановку-стоянку знаков, и будка телефона-автомата недалеко, — Мазур выключит мотор и вылез. Ключи он оставил в замке — авось какой-нибудь криминальный элемент, узрев такой подарок судьбы, возьмет да и угонит. Мелкая пакость, но пусть уж…

Европа, конечно… В телефонной будке ни одно стекло не выбито, телефон не раскурочен… Черт, если среди мелочи двухкопеечной монетки не окажется… Ничего, вон газетный киоск, можно будет разжиться…

Двушки, и точно, не оказалось — но Мазур давно знал, что вместо нее автомат распрекрасным образом примет и десятикопеечную, а они-то как раз нашлись. В самом деле, автомат гривенник заглотнул без протестов.

Лаврик снял трубку после второго гудка.

— Это я, Майки, — сказал Мазур по-английски, решив, насколько возможно, придерживаться своего сценического образа. — У меня тут небольшие проблемы… Ее муж обо всем узнал, проныра этакий…

Что означало: Мазур с треском провалился.

— Точно знаешь? — спокойно спросил Лаврик.

— Куда уж точнее…

— Он тебя не ищет? (Хвост или погоня за тобой есть?).

— Пока нет, — сказал Мазур. — Но этот рогоносец может и в отель нагрянуть…

— Что-то пока не видно, — сказал Лаврик. — Ты сейчас где?

— А черт его знает, — сказал Мазур. — Таблички с названием улицы поблизости не видно… Ага! Впереди не особенно большая площадь, посреди в виде монумента торчит какой-то хмырь на коне, в рыцарских доспехах…

— Я понял, — сказал Лаврик. — Ты к нему с какой стороны стоишь?

— Со стороны левого бока, — сказал Мазур.

— Понятно… Иди в ту улочку, что выходит аккурат на конскую задницу. Справа очень скоро увидишь кафе «Гимбутас». Там и жди. Я подъеду самое позднее минут через двадцать. Валяй.

И Лаврик положил трубку. Не медля, Мазур направился в указанном направлении — неспешной уверенной походкой аборигена.

Ну да, вот она, улочка… вот и кафе «Гимбутас». На высоком окне слева от входа — точно такая же, как в гостинице добротно сделанная табличка в деревянной рамке с надписью на русском: «Извините, свободных мест нет». Прикладом бы по стеклу звездануть, было бы благостно…

Он уверенно вошел в небольшой вестибюль, отделанный темными деревянными панелями с висевшими на стенах какими-то старинными гербами. Навстречу тут же выпорхнула девушка в здешнем национальном женском наряде — черная юбка, белая блузка с вышивкой красными нитками, характерный головной убор, разве что юбка, согласно моде, гораздо короче, чем носили в старину. Улыбнулась Мазуру ослепительно, но с холодком в синих глазах:

— Извините, свободных мест нет (это было произнесено по-русски).

Мазур постарался ей улыбнуться столь же ослепительно, насколько уж удалось, ответил по-английски:

— Извините, мисс, не понимаю…

Холодок в глазах растаял моментально. Стервочка сказала на более-менее сносном, пусть и не безупречном английском:

— О, простите, сэр… Прошу.

Отдав куртку вальяжному седовласому гардеробщику (принявшему ее со всем решпектом), Мазур, следуя радушному жесту красоточки, раздвинул занавес нитей синего, черного и зеленого бисера (возможно, подбор цветов что-то такое символизировал), спустился по лестнице.

Кафе располагалось на первом этаже вполне современной пятиэтажки — но его, прихватив и подвал, старательно в свое время стилизовали под старину: сводчатый потолок, лампочки в ажурных кованых фонарях старинного же вида, те же темные деревянные панели стен, гербы и гравюры с изображениями старинных зданий (некоторые Мазур видел в Старом Городе), столы и стулья массивные, нарочито грубоватые… Как и следовало ожидать, табличка откровенно брехала: из пары дюжин столиков был занят только один, в дальнем углу.

Бегло просмотрев продублированное на английском меню, Мазур заказал кофе с пирожным — и, чуть подумав, рюмочку коньяку. Быстро получив все, первым делом глотнул коньячку (увы, пришлось по-европейски, а не залпом), закурил, держа взглядом вход. Единственные, кроме него, посетители — молодая парочка в дальнем углу — сразу видно, не заморачивались ни текущими сложностями жизни, ни борьбой за независимость: парень, поглаживая щеку девушки, что-то тихо говорил, а она смотрела влюбленно — так что Мазур в глубине души им позавидовал — беззаботные, веселые, счастливые, а тут изволь барахтаться, скажем, в тех самых жизненных сложностях.

Лаврик — так и не снявший куртки — появился в сопровождении улыбавшейся во все сорок четыре зуба официантки через восемнадцать минут. К тому времени Мазур прикончил вторую рюмку (что в сумме составило всего-то граммов пятьдесят), отпил кофе, а пирожное так и не тронул. Остановившись у его столика, Лаврик демонстративно постучал указательным пальцем по стеклу часов и без малейшего волнения сказал по-английски:

— Старина, у нас совершенно нет времени…

— Черт, я и забыл… — приняв чуточку смущенный вид, ответил Мазур.

Расплатившись с официанткой (чаевых, по европейскому обычаю — десять процентов), Мазур вслед за Лавриком быстренько поднялся наверх. Швейцар с его курткой выскочил из-за стойки, явно собираясь облачать. Мазур, коему это было не в новинку, повернулся спиной и привел руки в соответствующую позицию. Небрежно сунув старикану рубль, вышел на улицу. «Шестерка» Лаврика стояла у входа, и Мазур моментально подметил, что вместо триколора у ветрового стекла сейчас красовался бланк с печатным текстом, печатями справа и слева и красной полосой наискосок. Он быстренько сел в машину, так и не прочитав текст, — но и без того было ясно, что это какой-то спецпропуск-«вездеход», — Лаврик человек запасливый, да в этих условиях такая бумажка, пожалуй что, необходима.

Безусловно, Лаврик метеором не несся, но превышал дозволенную скорость километров на двадцать, порою цинично нарушая правила, — и сколько ни попадалось патрулей, в том числе и гаишников, остановить их не пробовали ни разу.

— В двух словах изложи, — сказал Лаврик, не отрывая взгляда от дороги.

— Ну, если в двух… — усмехнулся Мазур. — Вместо съемки отвезли куда-то на окраину и всерьез пытались хлопнуть сзади из «макарки». Не знаю уж, в спину или в затылок, но этакие тонкости ни к чему… Я забрал ствол и уехал на их тачке…

— Все страньше и страньше… — сказал Лаврик сквозь зубы.

— Мы на базу?

— А куда же еще? Самое время австралийцам, как писал Пикуль по другому поводу, раствориться в роковой пропащности. Меня никто не тревожил, но наверняка могли и потревожить в скором времени… Ничего, мы исчезли элегантно. За номера я честно расплатился, все вещички забрал, свои и твои, даже полбутылки вискаря, что у тебя оставался, прихватил — не бросать же такую благодать… Как сказал бы Тарас Бульба, не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим сынам…

Мазур не стал спрашивать, как это Лаврик ухитрился попасть к нему в номер без ключа — за пятнадцать лет привык, что от Лаврика можно ожидать и более сложных фокусов…

На базу их пропустили беспрепятственно — матрос с автоматом за спиной распахнул створку, сплошь покрытую пещерной живописью бандерлогов, сразу после того, как Лаврик зашел на КПП…

Как не однажды в жизни случалось, Мазур, удобно устроился в мягком кресле — правда, годочков креслу было не менее двадцати — некое приятное облегчение: как всегда, когда он после выхода оказывался дома. Уж здесь-то безусловно был дом, и ни одна сволочь не могла их тут достать…

Незнакомый капитан второго ранга, очень быстро появившийся у ворот, устроил все моментально — словно ждал подобного визита (возможно, и такой вариант был заранее предусмотрен). Отвел их в комнату на третьем, последнем этаже ничем не примечательного домика, стоявшего чуть на отшибе от других, гораздо побольше, казарменного вида. Домик, судя по всему, был не казармой, а чем-то вроде помеси канцелярии с гостиницей.

Две железных стандартных койки, пара кресел, тумбочки, стол и телевизор, опять-таки солидного возраста. Вскоре принесли одежду — не офицерскую форму, а две пары «гадов», матросских башмаков, клеша, тельняшки и матросские бушлаты без погон и нарукавных знаков специалиста на рукавах. О чем-то кратенько пошептался с Лавриком, кивнул Мазуру и исчез.

Они быстренько напялили клеша и тельняшки, упаковав цивильную одежонку в сумки. Мазур понимал, что в таком маскараде есть смысл и практичность. Что в армии, что на флоте порядки одинаковы: этакую вот, чуть странно одетую парочку, принято в упор не замечать. Если шляются такие — значит, так надо, никто не полезет с расспросами и сплетничать ни с кем не станет. Так надо — и все тут…

Мазур отдыхал душой. Лаврик — наоборот. Он сидел в кресле, прямо держа спину, перебирал струны раздобытой где-то гитары и негромко напевал одну из тех песенок, которые любил выкапывать неизвестно откуда:

Таял синий берег Крыма

среди дыма и огня…

Я с кормы, все время мимо,

в своего стрелял коня.

А он плыл, изнемогая

за высокою волной,

вовсе не подозревая,

что прощается со мной…

С бездумным времяпровождением это не имело ничего общего — Мазур давно знал, что порой Лаврик именно таким образом настраивает себя на работу, нешуточное напряжение ума.

Мой денщик стрелял не мимо,

покраснела тут вода…

я запомнил навсегда…

Потом он решительно отложил блямкнувшую гитару, закурил и сказал, чуть пожав плечами:

— Скажу тебе по совести: я пока что ни черта не понимаю. Это неправильно, насквозь неправильно. Профессионалы так себя не ведут. Даже если бы он не просто заподозрил тебя в работе на кого-то еще, а немыслимым чудом узнал о твоей подлинной физиономии, ни за что не стал бы такое устраивать. Никаких серьезных тайн ты не выведал. В таких случаях профессионал поступает как раз наоборот: пылинки с тебя сдувать будет. Установит слежку, подсунет микрофоны куда только возможно, постарается тебя превратить в канал для передачи дезы… Это азбука. А он — профессионал. В истории с польским микрофончиком вел себя как раз так, как и следовало ожидать от профессионала. И вдруг… Это насквозь неправильно, — повторил он убежденно. — Ты совершенно точно уверен, что это была не жесткая проверка?

— Совершенно, — сказал Мазур. — Случались они в жизни… При жесткой проверке, согласись, ствол тычут под нос. А эта редиска, никаких сомнений, собиралась пальнуть мне в спину. Ну, или в затылок, невелика разница. У него рожа стала характерная, стянутая — как у человека, который вот-вот выстрелит в другого — уж он-то, ручаться можно, не профессионал, видывал я такие рожи…

— Хорошо, — сказал Лаврик. — Будем исходить из того, что тебя завалить собирались всерьез. Но опять-таки это насквозь неправильно, даже в случае полного разоблачения. Значит, нужно искать что-то другое, это тоже азбука… А что тут может быть другое… За что тут можно зацепиться… Переберем в уме все возможные варианты, их не так уж и много, если прикинуть…

Он откинул голову на спинку кресла, затуманенным взглядом уставясь куда-то сквозь Мазура. Мазур сидел смирнехонько и помалкивал — прекрасно понимал, какая работа сейчас происходит у напарника в голове, как он лихорадочно и хватко перебирает варианты, обдумывает версии, прокачивает все детали…

— Зацепки-зацепочки… — пробормотал Лаврик, блуждая взглядом по комнате. — Если прикинуть, я пока вижу только одну… Может, я дурак, а может, и нет… Значит, пока ты чуть не до рассвета кувыркался с госдеповской лисичкой, фотоаппарат оставался у тебя в комнате?

— Ну да, — сказал Мазур. — А о чем тут было беспокоиться? Никто не свистнул бы, да и пленка в нем чистая…

Лаврик проворно вскочил, сграбастал фотоаппарат со стола и направился к двери, бросив через плечо:

— Ухожу на четверть часика — а если я все же не дурак, то и на полчаса. Поскучай пока, ящик посмотри, что ли…

Оставшись один, Мазур включил черно-белый телевизор, первый канал — именно по нему в случае чего и мог последовать экстренный выпуск новостей, что в последнее время случалось нередко. Подумал, глядя на насквозь знакомых с детства персонажей «Бриллиантовой руки»: а ведь стервочка Беатрис, очень похоже, знала, что ее очередной любовник уходит в последний рейс. Вполне возможно. То-то и мордашка была грустноватая — не научилась еще все же владеть лицом так мастерски, как это получалось у Деймонда. Не пыталась чему-то помешать или предупредить его — такое бывает только в кино, а у нас реальная жизнь на грешной земле — однако полностью эмоций сдержать не смогла. Вполне возможно… Стерва. А впрочем, стервозность тут ни при чем — ну, работа у девки такая, что поделаешь, паскудная у нас у всех работа, не она ж все это задумала, а значит, и сердиться всерьез на нее не стоит. Да и на «социолога» тоже — ничего личного, просто работа, Мазур и сам, когда того требовали приказ или ситуация, безо всяких моральных терзаний клал иных персонажей серьезной игры…

…Лаврик вернулся минут через тридцать пять. Он постоял на пороге, ухмыляясь во весь рот, держа в руке стопку больших и чуть влажных, едва просохших фотографий. Захлопнув дверь подошвой «гада», сказал не без торжества:

— Приятно знать, что я все же не дурак… Не было у тебя в фотоаппарате чистой пленки, а было десятка два заснятых, как говорит здешний спец, с помощью телеобъектива, кадров… Вот полюбуйся. Советские оккупанты, монстры этакие, зверствуют на всю катушку…

Мазур едва ли не выхватил у него снимки. Быстро просмотрел. Действительно, доказательства «зверств оккупантов» вроде бы налицо. Какая-то равнина, покрытая грязноватой снежной кашей, голые редкие деревья. Автоматчики, в черных бушлатах и с морпеховскими эмблемами на рукавах, в касках поверх зимних шапок, откидывают задний борт имеющего военный вид «шестьдесят шестого». Вытаскивают человека со связанными руками и мешком на голове. Какое-то время от души его пинают, стоящего на коленях — сразу видно, всерьез. Потом ударом ноги в спину валят ничком в снежную кашу… черт, и один выпускает короткую автоматную очередь в упор, и это не инсценировка, отчетливо видна россыпь опаленных отверстий на его белой зимней куртке. Захлопывают борт. Прыгают в кузов. На паре последних кадров — неподвижно лежащее тело с мешком на голове…

Лаврик покосился на экран телевизора, где Семен Семеныч Горбунков как раз безмятежно удил рыбу, не подозревая, что милый спутник намерен вот-вот огреть его по башке. Выключил «ящик», сел, сказал деловито:

— Вот теперь головоломка сложилась… Неплохо задуманная провокация. Они, теперь никаких сомнений, хотели тебя шлепнуть именно как австралийского фрилансера. В конце концов, доверенного фотографа можно найти и другого, а в такой роли ты был им был гораздо полезнее. С одной стороны, волк-одиночка, у которого нет за спиной какого-нибудь солидного издания, за которого никто бы и не пытался отплатить. С другой — самый натуральный австралиец, корреспондент из «свободного мира». Ну, «социолог», проворен… хотя, скорее всего, не он сам это придумал. Я стопроцентно уверен, что где-то за городом и в самом деле все еще валяется этот жмурик. И наверняка, это какой-нибудь активный «нацик» — но фигура мелкая, которую не жалко в игре по крупной… Все гладенько: звери-морпехи убили борца за независимость родины — а прознавший про готовящееся зверство фрилансер с телеобъективом все это заснял. Однако советские оккупанты, как-то прознавши, его убили в укромном местечке. Тело не обыскали, потому что торопились и не заметили фотоаппарата под курткой. Ты, вероятнее всего, в том месте, согласно сценарию, должен был встретиться с Деймондом. Он приехал, обнаружил твой хладный труп и вызвал репортеров… на самом деле, конечно, он их вызвонил — или кто-то еще — заранее, подгадав по времени. Иначе с чего бы они объявились такой кодлой? Потом они проявляют при свидетелях эту пленочку — и начинается шумиха. Убедительные снимки — и два жмурика, которые уже ничего не смогут опровергнуть… Теперь понятно, почему они меня не тронули. Наверняка ко мне часов через несколько должен был заявиться Деймонд со скорбной рожей, рассказать о твоей печальной кончине, денег сунуть, пленку отдать, чтобы я ее, присовокупив к прочим, и передал тому дипломату… и быть может, побыстрее смылся бы после этого из Союза. Все логично, для западного обывателя очень даже убедительно да и для местных бандерлогов тоже — чего еще ждать от зверообразных советских оккупантов? Шуму и вони было бы… Теперь-то, конечно, не будет — куда они без этой пленки? Ну что, будешь задавать вопросы на манер доктора Ватсона?

— Да, пожалуй, Шерлок… — сказал Мазур. — Откуда они взяли реквизит, как думаешь?

— А тут и думать нечего, — сказал Лаврик. — Была парочка ограблений флотских вещевых складов. И парочка налетов на отделения милиции в местах поглуше, причем оба раза вычистили оружейные комнаты…

— И «Макаров», получается, оттуда?

— Да нет, — сказал Лаврик. — Они все тоньше продумали. Ты видел, что я сразу отдал пистолет кап-два, который нас встречал?

— Конечно.

— Они молодцы, — сказал Лаврик. — Пробили ствол в темпе, табельное оружие, числится за капитаном из одного из здешних РОВД столичных, я имею в виду. Убойный отдел. Русский, в отличие от иных сослуживцев — и, увы, соплеменников — симпатий к Национальному Фронту не проявлял ни малейших. Две недели назад отправил жену с дочкой к родителям в Ростов. С работы ушел вчера вечером, был ли дома, пока неизвестно — но сегодня утром на службу не явился. К нему съездили, позвонили в дверь, когда никто не ответил, аккуратненько ее вскрыли с понятыми.

Ни трупа, ни следов борьбы. Пропал без вести. Крепко подозреваю, что в живых его уже нет, и именно из него пропагандоны должны были сделать кого-то вроде «ликвидатора КГБ». Возможно, пистолет должен был остаться рядом с твоим трупом. Но это уж домыслы, тут я что-то конкретное говорить не берусь… Вот такие дела. Непохоже, чтобы захлестывали эмоции, а?

— С чего бы? — пожал плечами Мазур. — Дело житейское, философски говоря. Столько раз пытались убить, да и тебя тоже… Грамотно выстроено…

— Профессионалы, — усмехнулся Лаврик. — Так что лично тебя упрекать абсолютно не в чем — это не ты запоролся, это им понадобился мертвый труп австралийца…

— А не могли этот спектакль снимать два разных фотографа. И у них есть вторая пленка?

— Вот это вряд ли, — серьезно сказал Лаврик. — Чем меньше посвященных в таких делах, тем лучше. Так что все за то, что малину мы им обгадили… точнее, ты, — он аккуратно собрал фотографии в стопку и убрал их в тумбочку. — А теперь… Не остограммиться ли нам, сударь, в честь твоего спасения от супостатов? Мне отчет сдавать только завтра, и обстоятельный доклад нам обоим делать только завтра — Шлыков ранним утречком прилетает. Время еще и к вечеру не подошло, для орлов вроде нас с тобой полбутылки вискаря на двоих — детская доза. Там, в шкафчике, кое-какой сухпай должен быть… А?

— С удовольствием, — искренне сказал Мазур. — С декорациями, конечно?

— Само собой, — сказал Лаврик. — Кто попало не зайдет, но все равно, не дома…

Декорации были поставлены быстро и выглядели вполне убедительно — оба имели и по этой части немалый опыт. Для любого вошедшего все выглядело бы совершенно невинно: на столе красуется электрический самовар (без воды, вообще-то, но кто полезет его ладонью трогать?), на паре блюдечек — конфеты, печенье, тут же открытая коробка кускового сахара. Бутылка, разумеется, упрятана в тумбочке, а в стаканах, до половины налитых жидкостью цвета крепкого, истинно флотского чая красуются чайные ложечки — внакладку люди чаи гоняют, что в этом необычного?

Как уже неоднократно подчеркивалось, и в армии, и на флоте дверь открывают без стука — разумеется, если это не дверь в кабинет большого начальства. Вот и теперь дверь распахнулась в самый неожиданный момент — но они, успевши уже выпить по доброму глотку, восседали с самым невинным видом. А там и совершенно успокоились, увидев вошедшего Лихобаба.

— Какие гости! — сказал Лаврик. — Чайку хочешь, Михалыч? Восемнадцатилетней выдержки?

— Давай, — сказал Лихобаб как-то хмуро. — Только телевизор включи сначала, по первому идет…

— А что такое? — спросил Лаврик. — Прямое президентское? Но что-то мрачен ты для столь приятной новости, Михалыч…

— Телевизор включи, — повторил Лихобаб все так же угрюмо. — Бандерлоги телецентр заняли…

Глава одиннадцатая

Ближе, бандерлоги!

— Поставленную перед нами задачу можно сформулировать в трех словах, — сказал Лаврик, собранный, жесткий, деловитый. — Будем брать телебашню. Отнюдь не только ради того, чтобы поставить бандерлогов на место. Телецентр и башня — это, конечно, перехлест, и оставлять безнаказанным его нельзя, но суть не в том. В самое ближайшее время нужно восстановить вещание. Горбачев должен объявить на всю республику о введении прямого президентского правления. Попрошу без бурных проявлений радости. Мне самому хочется пройтись вприсядочку, но на эмоции нет времени… Обстановка никаких загадок не содержит, ее давно и хорошо изучили…

Мазур прекрасно понимал, в чем тут дело — да и Лихобаб наверняка тоже. В подобных случаях, в какой бы стране дело ни происходило, в толпе будет немало не вызывающей ни малейших подозрений агентуры в штатском — да и среди тружеников фотоаппарата и телекамеры найдутся те, для кого эта почтенная профессия лишь служебная необходимость.

— Вижу, поняли, — усмехнулся Лаврик. — Благо журналистов они не гонят, наоборот, так что удалось провести съемки в самой башне. О деталях чуть погодя, когда придет начальник группы из «Альфы». А мы пока поговорим о том, что касается чисто наших дел. Каждый знает ровно столько, сколько ему, по мнению начальства, надлежит, так что некоторые задачи следует обсудить без альфовца, хотя он и парень в доску свой… Так уж сложилось, что в башню пойдем именно мы с Кириллом, хотя это, на первый взгляд, не наша задача, да и без нас силы стянуты серьезные. Дело в следующем. На последнем, тридцать втором этаже, есть закуточек, где расположено помещение, пусть и со сложной аппаратурой, но не имеющее никакого отношения к телевещанию. Можно упомянуть кое-какие подробности, но вы, с вашим-то опытом сами должны понимать…

Лихобаб кивнул, Мазур тоже. Никакого ребуса: сложная аппаратура, использующая телебашню, расположенную едва ли не на морском побережье, по другую сторону Балтики — в некоторых смыслах рукой подать — располагается Финляндия и, что важнее, Швеция, член НАТО. Радиоэлектронная разведка, конечно, и никак иначе.

— По лицам вижу, поняли, — сказал Лаврик. — Мне так и не уточнили, чье именно это хозяйство, армейское или наше, но, судя по тому, что посылают именно нас, есть основания думать, что наше… Никаких планов чертить не нужно, все просто: помещение расположено справа от лестничной площадки, в конце коридора. От коридора отделено решеткой с замком, в самом помещении дверь добротная, стальная, с кодовым замком и еще одним рядочком цифр для подачи тем, кто внутри, условного сигнала о том, что пришли свои, а не какая-то сволочь. Коридор просматривается изнутри с помощью скрытой телекамеры. События там застали дежурную смену — троих. Все эти двое суток они там сидят тихонечко, притворяясь, что их и нет вовсе. Аппаратура, разумеется, не работает — бандерлоги отключили питание студий, и наши попали под раздачу. Во всем остальном обстоит не так уж и плохо: вода и санузел там есть, водопровод и канализацию никто не трогал, сухой паек имеется, все вооружены.

С ними поддерживается регулярная радиосвязь. Никто пока что не пытался в отсек проникнуть — но они сообщили, что вчера у решетки торчали какие-то хмыри в цивильном и явно пробовали замок — но исключительно чем-то вроде отмычек. Ничего у них не вышло, не тот замочек там стоит, чтобы его можно было отковырять вульгарными отмычками. Они ушли, но вскоре появились еще трое, к замку не прикасались, но осмотрели решетку тщательно и о чем-то говорили. Так что к объекту есть явный интерес, а это скверно. В конце концов, есть газосварка, которой свободно можно взять и решетку, и дверь: как-никак обыкновенная сталь, пусть и высокопрочная, не какой-то суперматериал из фантастического романа… Допускать туда охотничков категорически нельзя, есть подозрения, что там не одни бандерлоги… Кирилл, что заерзал?

— Коли уж там, дипломатично выразимся, аппаратура… — сказал Мазур. — Может, именно потому тут и торчит деятель из АНБ? Такие вещи — как раз его профиль…

— Вполне годится в качестве рабочей версии, — кивнул Лаврик. — Мотив, и правда, убедительный. У части аппаратуры на Западе пока что аналогов нет. Все, как обычно: чему-то нашему нет аналогов у них, чему-то их нет аналогов у нас… В общем, задача у нас будет несложная и конкретная: не просто войти туда вместе с прочими, а, войдя, тут же рвануть на последний этаж и взять под контроль объект. Пока что нет инструкций — просто его охранять или придется часть аппаратуры демонтировать и унести. Начальство говорит, что обернуться может и так, и так. Дальнейшие приказы последуют. Михалыч, ты указания на сей счет получил?

— А как же, — сказал Лихобаб. — Выделить вам в поддержку десяток моих хлопцев из разведроты. Люди отобраны, проинструктированы.

— Отлично, — кивнул Лаврик. — Теперь можно и соседа звать.

Он снял трубку телефона — сугубо внутреннего, — набрал три цифры и через пару секунд сказал:

— Пригласите товарища подполковника…

Не прошло и минуты, как подполковник вошел — одетый, как обычный армеец, с мотострелковыми эмблемами на петлицах, соответствующими кантами и просветами. На голливудских суперменов он не походил нисколечко: невысокий, крепкий мужик довольно простецкого облика, в штатском можно принять за кого угодно, вплоть до сельского механизатора. Ну, Мазур-то знал, как грамотно эти ребята поработали и во дворце Амина, и в паре-тройке местечек даже пожарче… Простые, даже невзрачные, неприметные такие…

То ли чутьем старого служивого опознав главного именно в Лаврике, то ли уже зная о нем заранее, подполковник ему первому подал руку:

— Подполковник Головацкий, «Альфа».

— Капитан первого ранга Самарин, военно-морской флот, — сказал Лаврик. — Мы уж без красивых названий, так исторически сложилось… Вэчэ такая-то, и все тут… Знакомьтесь. Прошу к столу. Вы, насколько я понимаю, получили инструктаж в полном объеме?

— Так точно, — спокойно ответил подполковник. — До какого-то момента действуем совместно, а потом вы уходите выполнять свою работу.

— Именно, — сказал Лаврик. — Но поскольку товарищи офицеры еще не проинструктированы полностью, придется вам послушать еще раз…

Он взял чистый лист бумаги, остро заточенный карандаш и быстро изобразил несложный план — кружок с примыкающими к нему двумя прямоугольниками.

— Ни единого человека в форме там нет, — сказал он, постукивая по столу тупым концом карандаша. — И никакого оружия на виду, боже упаси. Только, изволите ли видеть, «возмущенный народ». Хотя нельзя исключать, что в толпу замешались уроды со стволами под куртками. В первые ряды они выставили почти сплошь женщин, совсем молодых девчонок — как не раз бывало в других местах, вы все навидались… У тех, что внутри, есть несколько охотничьих ружей. Более серьезного оружия пока что не зафиксировано… что еще не значит, что его не может оказаться у людей на других этажах. Правда, есть ли люди на других этажах, пока неизвестно, выясним по ходу… Диспозиция такова: танки попытаются оттеснить толпу от входа. Если не получится, встанут — не давить же баб танками, в самом-то деле.

В этом случае десантники и наша сводная группа попытаются войти вот здесь, с заднего хода, там, по донесениям, концентрация «возмущенного народа» гораздо меньше. Точнее, не попытаются, а обязаны войти. Ради удобства и быстроты — не через дверь, а через окно. Там стеклянный фасад, стекла метра в два высотой… Бьют их люди товарища подполковника, и мы все входим. Аккуратненько гасим всех, кто попадется на первом этаже и на других. Ну, а потом уже чисто наша группа идет на последний… Все получат противогазы: они могут, завидев нас, запустить систему пожаротушения, а она там весьма современная, кроме воды, пойдет инертный газ, — он усмехнулся. — Что сработает против них же самих — у тех, на первом этаже, противогазов не зафиксировано… или их не держат на виду. Особо подчеркиваю: гасим исключительно голыми руками. Все видели кино «В зоне особого внимания»? Ну вот… Указания те же, что в кино на учениях получила десантура: разрешены любые приемы, кроме применения огнестрельного оружия. У всех участвующих в операции будут только холостые патроны и светошумовые гранаты, — он глянул на Мазура с Лихобабом. — У нас троих будет и еще кое-что, но опять-таки нелетального действия… Что еще? Едем не на броне, а в десантных отделениях: чем ближе к телебашне, тем гуще на тротуарах толпится «возмущенный народ», военные машины и технику забрасывают чем попало, от бутылок с краской до булыжников. Отмечено два случая обстрела брони с крыш — то ли охотничьи ружья, то ли, как максимум, автоматы, точнее пока не определили. Уточняю согласно указаниям начальства: приемы применять не самые жесткие, покойников быть не должно… а вот пара-тройка переломов и отбитых потрохов заранее прощается. У меня все. Вопросы будут? Нет вопросов, я вижу, вот и ладненько, чего и следовало ожидать, все здесь присутствующие не пальцем деланы и не вчера родились… Все остальное — импровизация на ходу с учетом вышеизложенного…

…БТР рычали моторами, выпускали густые выхлопы, без труда разворачиваясь на обширном плацу. Все пять выстроились колонной, четко держа дистанцию, — не салабоны сидели за рулем, ох, не салабоны…

Короткая команда Лаврика — и группа, разбившись на пять частей, бегом кинулась к броне. Как и следовало ожидать, «альфовцы» были в своей национальной одежде: бронежилетах и прочей наколенно-налокотной защите, в шлемах с прозрачными забралами. Мазуру это было чуточку в диковинку: им-то за все время службы ничего из этого носить не пришлось, справлялись и так. Ничего, не в первый раз… К тому же свои прекрасно знают: шлем такой иногда может своего хозяина и угробить: крупнокалиберную пулю он выдержит, но динамическим ударом вмиг сломает шейные позвонки, лежать будешь красивый, но бездыханный…

Он поправил на плече ружейный ремень — у него с Лавриком и Лихобабом, кроме заряженных холостыми пистолетов и гранат, имелись еще импортные прибамбасы, многозарядные ружья, какими без особой оглядки на гуманизм широко пользуется западная полиция: патроны заряжены резиновыми шариками размера картечи, в приличном количестве, на близкой дистанции убить не убьет, но вмиг отучит безобразия совершать…

На тех лицах, что не прикрыты забралами, издали читалось радостное оживление — как у Лаврика с Лихобабом, как наверняка у него самого. Лаврик вдруг, не вытерпев, дернул без музыки классический шейк двадцатилетней давности, едва ли не главные половецкие пляски их юности, времени танцплощадок и, что уж там, драк. Пропел:

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас!

И вновь стал, как обычно, невозмутимым. Ну, уж если его проняло… Мазур тоже чувствовал переполнявшую его радостную ярость — или яростную радость, черт его знает: наконец-то кончились китайские церемонии, Меченый — то ли малость поумневши, то ли под влиянием иных обстоятельств — в кои-то веки проявил решительность, и можно работать по полной. Отсутствие боевых патронов нисколечко не смущает и не повергает в уныние — с этой публикой и так управимся…

Лихобаб азартно сказал:

— Могадишо помнишь? Сейчас бы тоже динамики на броню, да врубить что-нибудь соответствующее…

— Ну, все. Поехали! — распорядился Лаврик.

И первым запрыгнул в десантное отделение.

Мазур с Лихобабом вскочили следом, захлопнули увесистые железные дверцы. БТР рванул с места.

Мазур неотрывно смотрел в стрелковую амбразуру. Обычные дома, современные, пару раз он узнал улицы, по которым случалось проезжать. Ну, конечно, Старый Город, хотя он и по пути, колонна обогнула стороной — и правильно, огородами дольше, но надежнее — в старой части города, на узеньких улочках могут и дорогу заблокировать поставленной поперек улицы легковушкой (а броник все же не танк, не та проходимость, танк любую легковушку в блин раскатает и поедет себе дальше), а то и, раз пошла такая пьянка, бутылку с бензином с балкончика шарахнуть, классическим методом, на жалюзи моторного отделения, а мы и не увидим изнутри никто, пока не заполыхаем. Все же неуютно бронетехнике в городе, слишком уязвима, полуслепа, как крот под открытым небом…

Ага! На тротуаре маячит кучка экземпляров обоего пола, что-то вопят, размахивая транспарантами и триколорами. Размахивается один, зараза… как-то очень уж тренированно… но бутылка, заткнутая дымящей тряпкой, не долетает, разбивается на асфальте, бензин вспыхивает высоким, уже ни для кого не опасным пламенем… зато что-то увесистое стукнуло по броне совсем рядом с амбразурой так, что Мазур невольно отпрянул, но тут же приник к «бойнице».

Да, толпы на тротуарах стали погуще, по броне уже почти непрерывно барабанит всякая дрянь, но «коктейля Молотова» больше никто, слава богу, не швыряет…

Что-то обрушилось сверху, грохнуло по броне так, что все сидящие внутри инстинктивно сгорбились, вжали головы в плечи. Мазур успел увидеть опоры моста, под которым они проехали. Никак непохоже на взрыв, просто, скорее всего, что-то тяжелое кинули с моста, поганцы — ничего, переживем.

Лаврик сосредоточенно застыл, прижимая к уху портативную рацию. БТР круто развернулся, и Мазур прекрасно рассмотрел, что впереди, перед беснующейся толпой, застыли несколько танков. Рассмотрел транспаранты: частенько попадается осточертевшее уже «советас диктатурас» с разнообразными дополнениями — вон то короткое слово, он уже поневоле выучил, означает «долой», а остальные непонятные.

Не видели вы настоящей диктатуры, корявые, подумал Мазур с веселой злостью. Будь диктатура настоящей, да хотя бы в Африке у фельдмаршала Огомботе или в Латинской Америке у генерала Бенидеса, танки и не подумали бы останавливаться перед вами, припадочными, а спокойненько пошли бы себе дальше под мерзкий хруст, и очень быстро толпа, себя не помня от ужаса, кинулась бы врассыпную, видя, во что превратились первые ряды. Да уж, будь это настоящая диктатура, вы бы у нас взвыли, как та коза, что кричала нечеловеческим голосом…

Лаврик поднял глаза:

— К главному входу не пробиться, идем к тыльному!

БТР, словно водитель услышал Лаврика, рванул с места. Мелькнули орущие бандерлоги на другой стороне улицы, дома, голые деревья…

Резкая команда Лаврика:

— Противогазы надеть! Всем покинуть машину! Работаем!

Мазур распахнул коробку, чуть неуклюже — давно что-то не приходилось напяливать изделие номер один, — натянул припахивающую тальком резиновую харю, вмиг отвинтил снизу пробку фильтра. Распахнул тяжелую дверцу и выпрыгнул первым. Следом привычно, без толкотни, повалили остальные.

Ну да, сразу видно — задворки… Бандерлоги наличествуют, но в небольшом количестве — скучновато им здесь, ага, гораздо интереснее и веселее торчать там, у главного входа, красоваться на публике… Тьфу ты!

И справа, и слева оглушительно грохнуло, Мазур вовремя зажмурился — и по векам ударила яркая вспышка. Так, теперь можно и посмотреть… Ага, врассыпную кинулись, как вспугнутые зайцы…

Слева, как Лаврик и говорил, протянулся длинный стеклянный фасад. К нему кинулись трое «альфовцев», на бегу что-то делая со своими приспособами — сначала они показались Мазуру копьями, но он тут же сообразил, что это к длинным шестам приделаны отрезки толстой арматуры, сейчас их установят перпендикулярно древку, и по стеклу — самое то…

Выстрелы сразу с нескольких сторон! Пригнувшись, Мазур привычно потянулся рукой к ремню автомата, и тут же опомнился — не было автомата, на плече висела только импортная приблуда, от которой в перестрелке никакого толку…

Еще выстрелы… Явно со стороны близлежащих жилых домов — тренированным слухом Мазур без труда определил, что это палят из охотничьих ружей, но пока что никого не задело, пару раз явственно слышал, как шлепали по асфальту пули… Стрекотнула короткая автоматная очередь — «калаш», конечно — и один из «альфовцев» рухнул лицом вниз, дернулся, замер… К нему бросились двое. Плохо дело, подумал Мазур, успев увидеть на спине упавшего пробитый бронежилет — вернее, место, куда угодила пуля: хреновато…

…Если так и дальше будет, перещелкают тут, как цыплят, а ответить не только не имеешь права, но и нечем… В точности как год назад в том поганом месте, где играли в футбол отрезанными человеческими головами, а у них не было оружия, в точности, как сейчас — «любые приемы, за исключением стрельбы боевыми патронами», а у них и холостых не было… Тьфу, замолчали и автомат, и ружья — ну да, боятся зацепить своих, драпающих во все стороны…

Один такой, ополоумевший от резких перемен в жизни, вспышек и грохота, летел прямо на Мазура, как на пустое место — и Мазур, извернувшись, пропустил его мимо, хотел дать доброго пинка, но не было времени на развлечения. Главное, рабочее место очищено от мусора…

Оглянулся. Лихобаб яростно что-то орал, приложив к уху рацию, — и десятка два его ребят, подкативших со второй волной брони, кинулись к ближайшим домам, рассыпаясь цепочкой, пригибаясь — правда, новых выстрелов так и не последовало. Вряд ли кого-то сцапают, подумал Мазур. Отсюда видно, что все окна закрыты, окна чердачных будочек, правда, распахнуты настежь — но ведь успеют смыться, твари…

Он успел заметить еще, что на их бэтээре, прямо позади пулеметной башенки, лежит здоровенный серый бордюрный камень, расколовшийся от удара пополам, но не свалившийся — ага, это и есть привет с моста…

А вот «альфовец» лежит неподвижно, и присевшие над ним на корточках двое сослуживцев ничего не пытаются делать — двухсотый, чтоб их черти взяли…

Потом думать стало совершенно некогда — толстые арматурины с хорошего размаха ударили по высоким, чисто вымытым стеклам, и они обрушились звенящими водопадами, открывая обширный вестибюль со стойкой вахтера, двумя уходящими вверх лестницами и какой-то мозаикой на стене, которую некогда было разглядывать. Грамотно проделано: разбили те окна, что вплотную примыкали к тыльной двери, так что противник будет только с левого фланга, а это облегчает задачу…

Практически одновременно прозвучала одна и та же команда, но в три голоса: Лаврик, Головацкий и Лихобаб:

— Пошли!

— Пошли!

— Пошли!

И они ворвались в вестибюль, перепрыгивая через торчавшие из нижней рамы острые обломки стекла. Развернулись цепью, тут же перестроившейся в клин, — сразу из трех дверей вывалила целая орава бандерлогов, а по лестнице, топоча, ссыпались другие. Оружия ни у кого не видно — разве что у кого явно неправедными путями раздобытая милицейская дубинка, у кого просто дрын. Только один, волосато-бородатого облика, бежал с двустволкой — но его первого приняли в восемь конечностей два морпеха, ружье вмиг упорхнуло далеко в сторону, а его владелец головой вперед полетел к входной двери. Такой был приказ — вырубанием не увлекаться, попросту вышибать их на улицу, где им наверняка добавят солдаты внутренних войск, которым после зачистки нужно было передать объект, — их первые грузовики как раз появились.

Привычно увернувшись от дрына, который ему с перекошенным тупым лицом пытался обрушить на голову бандерлог, Мазур ногой выбил оружие каменного века (успев отметить, что длинная палка толщиной в обхват большого и безымянного явно не на улице поднята, заранее смастрячена — тщательно, с мерным прилежанием отесана), добавил по организму, скрючившегося пополам противника ухватил за шиворот, наладил головой к двери и молодецким пинком по заднице отправил к ней.

Примерно так шло и у остальных — сразу видно, им противостояли субъекты, серьезной подготовки не проходившие. Один, правда, встал в позу каратиста — но налетевший Лихобаб мигом его смял и наладил к двери. Так что рукопашную они, быстро выяснилось, выигрывали с разгромным счетом — и, что хорошо, подкрепление к противнику (если только эту корявую кодлу следует именовать столь достойным словом) больше не прибывало. А потому ряды противника таяли, как кусок масла на сковороде.

Хоть их и предупреждали о возможном, именно таком обороте событий, вода обрушилась с потолка десятком ливневых конусов в самый неожиданный момент. Бушлат у Мазура моментально промок, как и одежда остальных, — правда, как раз оттого, что предупреждали, он повесил ружье на плечо стволом вниз, и вода в дуло наверняка не попала. Сколько он ни бросал, улучив секунду, быстрых взглядов, не видел свободного от льющейся воды местечка.

Ага! Оставшиеся бандерлоги перестали махать ручками-ножками, побросали свои дубинки-колья, кое-кто схватился за горло, отчаянно выпучив глаза… Как тоже и предупреждали, вдобавок к воде пошел инертный газ — технический прогресс, ага… Газ этот, как явствует из самого его названия, для жизни и здоровья человека решительно не опасен — вот только дышать им ни за что не получится…

Видимо, достало «защитников» крепенько — все они живенько рванули к двери и выбитым участкам фасада. Вот в этом была и хорошая сторона — они сами всего только промокли до нитки, а вот супостаты, то ли не сообразившие заранее запастись противогазами, либо вовсе их не имевшие, очистили поле битвы самостоятельно — без дружеских пинков…

Они вереницей кинулись, как инструктировали, к неприметной боковой двери. Запасной выход. Лифты должны работать, электричество в башне никто не отключал, но соваться в лифт не стоило, можно и угодить в ловушку, если кто-то все же вырубит ток…

Неширокая лестница, на каждой площадке аккуратная табличка с номером этажа, и всякий раз справа — чистенькая дверь, верхняя половина которой забрана непрозрачным стеклом с волнистой поверхностью. Они то бежали, то переходили на быстрый шаг, чтобы чуточку передохнуть. На третьем этаже отсеялась часть «альфовцев», а на пятый ушли все остальные — ну, у них своя задача, где-то там, на одном из этажей — пульт, с которого управляют системой пожаротушения. Мазур подумал мимолетно: коли уж захватчики с ним так мастерски управлялись, в деле явно замешан кто-то из технического персонала башни — местных на телевидении достаточно…

Они, то прыгая через две ступеньки, то переходя на быстрый шаг и уже почти не позволяя себе даже короткого отдыха, поднимались все выше и выше. По щекам у Мазура ползли капли пота, сердце поневоле колотилось — классический марш-бросок в противогазах, разве что не по горизонтали, а по вертикали. Из-за газа не применишь старую солдатскую хитрушку — сунуть под резину на щеке спичечный коробок, чтобы дышалось чуть полегче.

На шестнадцатом этаже, ровнехонько на полпути, Лаврик, глянув на украшавший его запястье газометр, сделал условленный жест, означавший, что газа тут либо нет вообще, либо он присутствует в ничтожных концентрациях и противогазы можно скинуть. Что они с облегчением и проделали. Стало чуточку легче. Казалось, эта клятая лестница никогда не кончится…

Но все когда-нибудь кончается, и хорошее, и скверное. Тридцать первый этаж. Туда они и вошли — расстояние от двери запасного выхода до конца коридора было вдвое длиннее, чем путь от внутренней лестницы.

В нешироком коридоре, куда с двух сторон выходили двери, где пронумерованные, где с табличками, было тихо и пусто. Пол совершенно сухой — видимо, воду пускали не на все этажи, а только на первый, где кипела рукопашная…

Лаврик позволил им недолгий отдых, чтобы полностью перевести дух, — ну, конечно, не из гуманизма, чтобы лучше работали, если у входа на объект придется с кем-то столкнуться. Если там кто-то уже торчит — они, несомненно, классом выше той мелкой шпанки, что кучковалась на первом этаже…

Двинулись вперед, осторожно, на цыпочках. Так же тихонечко поднялись по лестнице, шедший первым Лаврик остановился на последней ступеньке, достал позаимствованную у Головацкого штуку: круглое зеркало на раздвигавшейся, как телеантенна, алюминиевой ручке. Осторожненько высунул его за угол, держа зеркальце у самого пола — они никогда прежде с такими приспособами не работали, но особого умения тут и не требуется…

Посмотрев какое-то время, Лаврик убрал зеркало, сложил ручку, сунул в карман, обернулся к ним и скупыми, понятными всем жестами, в два счета разъяснил ситуацию. Там, у двери — четверо. Ни один специально за подступами не наблюдает. Троих следует вырубать без всякого снисхождения, а вот четвертого нужно непременно взять как можно менее битым.

И они пошли на бросок, несколькими короткими шеренгами рассыпавшись поперек коридора. Так, коридор, как и говорили, перегорожен толстой решеткой — но дверь распахнута настежь, и тут же валяется замок, явно вырезанный весьма даже грубо.

Коридор заканчивается стальной дверью, возле нее торчат четверо, трое сидят на корточках над своим снаряжением — ну, конечно, у них там баллоны с кислородом и газосварочный аппарат, который можно использовать и как резак, и железная маска сварщика… Четвертый стоит, вполоборота к коридору — Питер, что за встреча, гора с горой не сходятся, а вот человек с человеком запросто…

Тут уж не до тишины — сапоги и «гады» грохотали немилосердно. Один из сидевших вскочил, полез под куртку, пытаясь быстренько выхватить… ага, кое-что хорошо знакомое, так что тут не до гуманности…

Они никак не успевали добраться на дистанцию удара — и Мазур, на бегу сорвав ружье с плеча, выстрелил метров с пяти, передернул цевье и выстрелил еще раз, рядом несколько раз бабахнула пушка Лаврика. Ну, и все заряды попали в цель, конечно — их старательно учили не просто стрелять на бегу, а еще и непременно попадать…

Тот, что пытался извлечь из-под куртки коротенький чешский автомат «скорпион», скрючился в три погибели — а двое других, столь же щедро осыпанных резиновой картечью, тоже выбыли из игры, один даже повалился мордой вперед, приложившись ею к собственному агрегату. Что до Деймонда, он попросту отпрянул к стене и стоял спокойно, не пытаясь достать оружие, которого у него, быть может, и не имелось, профессионал как-никак.

Они добежали. Морпехи по команде Лихобаба кинулись на троицу, срывая свои ремни, выворачивая еще не опомнившимся пленным руки за спину — понимающий человек знает, что матросским ремнем (отличавшимся от солдатского лишь пряжкой) можно надежно спеленать блудливые рученьки противника, быстренько и надежно. Так… «скорпион» валяется на полу, и к нему моментально добавились «макаров» и «беретта», вмиг извлеченные морпехами из-под курток скрученных. Судя по стволам — ребятки серьезные, не чета тем, с первого этажа…

Деймонд смотрел на них без той злобной безнадежности, что сплошь и рядом появлялась на лицах изобличенных вражьих агентов в скверных шпионских романах пятидесятых годов. На лице у него не отражалось ни малейших эмоций, разве что брови все же поднялись удивленно. Крепкий мужик, — с профессиональным уважением отметил Мазур. Вот теперь никаких недомолвок — конечно же, именно этот объект и был главной целью парня из АНБ, а все остальное, скорее всего, не просто второстепенные задачи, а еще и легенда, чтобы, если попадет на крючок, в нем видели очередного цэрэушника или госдеповца, работавшего исключительно «по политике» с Национальным Фронтом, банального персонажа, каких тут хватает. Он, конечно же, обоих моментально узнал, но ничего тут не подделаешь — им не выдавали никаких масок, так что их собственной вины в том, что засветились, нет ни малейшей…

Еще один короткий обмен жестами — и шестеро морпехов потащили упакованную добычу к лестнице — но предварительно седьмой вскинул фотоаппарат и отщелкал с полдюжины кадров — так, чтобы запечатлеть их возле валявшегося оружия и газосварочного агрегата, на фоне двери. Явно инициатива Лаврика, стремившегося иметь как можно больше вещественных доказательств. Перчаток на них нет, на оружии наверняка сыщется куча отпечатков пальцев, советские законы тут никто не отменял…

Морпех проворно и бесцеремонно обшарил Деймонда, кивнул:

— Оружия нет.

— Следовало ожидать… — проворчал Лаврик по-русски и обратился к бывшему работодателю уже по-английски: — Какая встреча, Питер, вот неожиданность! Не подскажете, как тут очутились?

Деймонд, глядя на него с затаенной враждебностью, процедил: — Я американский гражданин и политический советник президента республики. Документы, подтверждающие это, лежат в левом внутреннем кармане куртки, можете достать.

— Уписаться можно, до чего важная птица… — сказал Лаврик и улыбнулся обаятельнейше. — А дипломатическая неприкосновенность у вас найдется, Питер? Вряд ли… Нет ее, я прав? Ну вот… Подумаешь, персона — американский гражданин, советник никем не признанного президента… Что-то меня не тянет вытягиваться в струнку… А как насчет этого? — он кивнул на валявшееся оружие.

Деймонд преспокойно ответил:

— При чем здесь я? Я и не подозревал, что у них есть оружие.

— Логично, — кивнул Лаврик. — И, в общем, непробиваемо… А насчет этого как? — он кивнул на агрегат и баллоны.

Столь же спокойно янкес ответил:

— Мне, как советнику президента, поручили наблюдать за открытием дверей. Зачем это понадобилось, представления не имею…

— Тоже неплохо, — сказал Лаврик. — Только, любезный мой, на сухом казенном языке все это именуется чуточку иначе: попытка проникновения на секретный военный объект…

— Да что вы говорите! — поднял брови Деймонд в явно наигранном удивлении. — Кто бы мог подумать… Я не владею русским, но тут вообще нет никаких надписей, гласивших бы, что это военный объект, да еще секретный. Откуда я мог знать?

Лаврик улыбнулся вовсе уж лучезарно:

— И это неплохо. Действительно, никаких надписей… Знаете, что самое забавное, Питер? Ваше положение это ничуть не облегчает, вот ведь какая штука… Просто-напросто вас придется задержать по другой статье, чисто уголовной, только и всего. Телебашня — государственная собственность. И вы сцапаны при попытке взлома помещения, являющегося государственной собственностью. То, что у вас дома закон именует «бэрглэри» — незаконное вторжение, ага… Не помню точно, как звучит та статья, которую вам прилепят, но она есть, — он словно бы сожалеючи покачал головой: — Какая все же пошлость, Питер — для человека вроде вас оказаться под следствием по чисто уголовной статье… По которой пока что пойдут и ваши ребятки — та самая попытка взлома казенного помещения, да вдобавок незаконное ношение огнестрельного оружия… Они ведь местные, а? Когда они поймут, сколько им корячиться, наверняка петь будут, как соловьи, порасскажут о вас немало интересного… да и мы с напарником можем кое-что порассказать и предъявить кое-какие пленочки. А ваша очаровательная напарница тоже не имеет дипломатического паспорта… Провал, Питер, а? Классический, звонкий, стопроцентный провал… А ваш «президент» и прочий зоопарк… Могу вам сказать по секрету, благо никто наш разговор не пишет: очень скоро с этим паноптикумом будут кончать. Так что, пока вас везут до места, подумайте как следует, какое вам поведение выбрать, когда в самое ближайшее время начнутся интересные события…

Он сделал жест — и двое морпехов, предварительно стянув Деймонду руки за спиной ремнем, повели его к лестнице. Лаврик тихонько сказал Мазуру по-английски:

— Швейную Машинку тоже уже поехали брать — и еще нескольких аборигенов, прямо замешанных в иные предосудительные дела. Посидят денек на нарах, а потом, когда все начнется, я вкупе с соседями с ними поговорю уже обстоятельно… Ну, и будем освобождать ребят? — продолжал он уже громко, по-русски. — Что-то я не вижу телекамеры, хорошо замаскирована, но они нас, несомненно, давно увидели, так что не должны нервничать, Кирилл, валяй.

Мазур шагнул к кодовому замку, потянулся пальцем к верхнему рядку стальных кнопок и проворно набрал шестизначный код — пусть даже их сейчас видели на экране, следовало удостоверить, что пришли свои. Черт его знает, лампочка там зажжется или звонок затрещит — но какой-то сигнал внутри воспоследует… И тут же набрал на нижней клавиатуре опять-таки шестизначный код, отпиравший дверь. Потянул ручку.

В небольшой прихожей стоял довольно молодой парень в штатском, держа пистолет у плеча стволом вверх.

— Да ладно тебе, — сказал Мазур, ухмыляясь. — Надир.

— Зенит, — произнес отзыв «привратник» и с видимым облегчением убрал пистолет в кобуру. — Заходите, гостями будете…

Глава двенадцатая

Крест деревянный иль чугунный…

До чего же благостно и умиротворенно было на душе, кто бы знал! При таком-то обороте дел иного и ожидать не следовало.

Лаврик, развалясь в стареньком кресле, перебирал струны раздобытой где-то гитары:

Напрасно мирные забавы

продлить пытаетесь, смеясь.

Не раздобыть надежной славы,

покуда кровь не пролилась.

Крест деревянный иль чугунный

назначен нам в грядущей мгле,

не обещайте деве юной

любови вечной на земле…

Беззаботно пускавший дым Мазур подумал мимолетно, что автор сих виршей теперь был бы не в восторге, узнай он, что его песни прочувствованно исполняет представитель ненавидимой им ныне «имперской военщины». Что поделать, кинуло барда, как многих, в ярые перестройщики, антикоммунисты и прочие затмения сознания. Партбилет, правда, перед телекамерой, как иные, не жег (может, у него и не было партбилета), но языком намолол немало. Но в то же время, в то же время… Как быть с тем, что прежние песни у него отличные, на них в том числе выросло поколение Мазура, Лаврика и Лихобаба. Разлюбить его песни как-то не получается, ничего тут не поделаешь…

Он в который раз мысленно задал себе вопрос: а с кем бы был сейчас Высоцкий? И, как всякий раз, не мог найти ответа.

Последний раз рыдают струны,

и командир уже в седле.

Не обещайте деве юной

любови вечной на земле…

А поскольку ничто не мешало погрузиться в давние воспоминания, они и всплыли в памяти. Выпускной класс, до экзаменов всего ничего, вечеринка у одного из компании, благо родители на выходные уехали на дачу. Мазур, признанный гитарист, выкладывается изо всех сил:

Вслед за императором едут генералы,

генералы свиты.

Шрамами покрыты, славою увиты,

только не убиты…

Без пяти минут обладатель аттестата зрелости (так тогда именовалось свидетельство об окончании средней школы), уже твердо решивший, куда пойти учиться, Кирюха Мазур — все по тогдашней моде, битловские патлы до плеч, клеша понизу окантованы согнутыми пополам копеечными монетами (за что может достаться от милиции, если попадешься, но многие так ходят), и болгарское сухое вино в стаканах, и мини-юбки девочек…

Он выкладывался исключительно ради Танечки, в которую был тогда влюблен со всем неуклюжим пылом юности, — а она то давала надежду, то отталкивала, повзрослев, Мазур освоился с этим нехитрым набором женских ужимок, но тогда душа ухала то в отчаянную радость, то в лютую тоску. Ну да, Танечка, через пару недель, ставшая его первой женщиной (правда, Мазур, как сообразил далеко не сразу, оказался у нее не первым)… а вот теперь уже и не вспомнить, отчего они расстались, когда он уже был курсантом-первогодком. Совершенно точно помнится, что не было ни ссор, ни бурного разрыва — просто все как-то незаметно погасло, — о чем сейчас нет никаких сожалений, но в памяти сохранилось нечто ностальгически-теплое…

Положительно, дела шли распрекрасно. У Мазура с Лавриком, как им сказали, на сегодня не было никаких дел — а у Лихобаба не было неотложных дел. Вот они и сидели в приятном предвкушении, временами нетерпеливо косясь на телевизор с выключенным звуком, где, как совершенно точно узнали по своим каналам, вот-вот должен был объявиться Горбачев с тем самым сообщением насчет прямого президентского правления.

К «чаепитию» все было готово, но они героически терпели до появления президента-генсека. Пустой самовар посреди стола, три стакана с ложечками в них, на две трети налитые опять-таки жидкостью цвета крепкого флотского чая (виски закончился, но ребятки Лаврика в два счета раздобыли в городе неплохой коньяк, не местный скверноватый, а армянский), местная копченая колбаса (вот она была неплоха), сахар-печенье (главные образом для декорации), всякая плотная закуска…

Лаврик перестал петь, просто перебирал струны, в то же время косясь на экран, где пока что услаждал взоры антикоммунистов (но никак не присутствующих здесь) вальяжный ведущий телепередачи «Прожектор перестройки» (которую иные непочтительно именовали «Мишкин фонарик»). Без сомнения, Лаврик умышленно постарался придать себе максимально полное сходство с революционным матросом иначе не стал бы вешать через плечо совершенно ненужный сейчас «стечкин» в деревянной кобуре поменьше маузеровской, но все равно, если без въедливой придирчивости, способный сойти за маузер. На носу красовалось давно и широко известное в узких кругах пенсне, объявлявшееся либо в часы отдыха, либо тогда, когда дела шли отлично — а сейчас они именно так и шли. В конце концов, революционный матрос вполне мог носить и пенсне — чего они только для форса не носили…

Отложив гитару, Лаврик потянулся:

— Если учесть еще…

— Тихо! — тихонько гаркнул Лихобаб, кошкой бросаясь к телевизору, до которого ему было ближе всех, моментально врубил звук едва ли не на полную. Внезапно (на несколько минут раньше, чем говорили) «прожекторист» исчез с экрана, вместо него появилась известная всей стране белокурая дикторша — на сей раз без своей обаятельной улыбки, строгая и серьезная на вид:

— …Президента СССР, Генерального Секретаря ЦК КПСС товарища Михаила Сергеевича Горбачева по поводу вчерашних событий…

Они замерли, обратились в слух. Мазур поймал себя на том, что едва не облизнулся непроизвольно.

Появившийся вслед за ней президент-генсек заговорил. Чем дальше, тем больше у Лаврика с Лихобабом вытягивались лица — и Мазур прекрасно знал, что выглядит сейчас точно так же, словно из-за угла пыльным мешком ударенный… Ни разочарования, ни удивления, попросту отрубило все мысли и эмоции, он не хотел верить ушам, но приходилось, и он совершенно точно знал, что это не сон и не галлюцинация…

Пятнистый, по своему обыкновению безбожно путая ударения и коверкая порой слова, разводя руками и пожимая плечами, сокрушенно, с видом детской невинности повествовал о том, что все случившееся вчера у башни и телецентра, произошло без его ведома, что он ни о чем не знал заранее, представления не имел, что это чья-то самодеятельность, если не сказать больше, — происки врагов перестройки, каковые происки будут в самом скором времени пресечены, разоблачены и наказаны, а он сам, особо подчеркивалось, понятия ни о чем не имел, не говоря уж о том, чтобы отдавать какие бы то ни было приказы, — в чем его, конечно, попытаются злонамеренно обвинить затаившиеся партократы, помянутые враги перестройки и прочие противники демократии…

Президент-генсек давно уже исчез с экрана, там снова заливался соловьем «прожекторист» — а они так и сидели, ссутулившись, не в силах найти слов. И ни словечка о прямом президентском правлении, которое было обещано…

Первым опомнился Лихобаб. Он метнулся к телевизору, выключив его с таким напором, что едва не хрустнула клавиша под большим пальцем. Схватил стакан, не глядя, запустил в угол жалобно зазвеневшую ложечку, одним махом выпил половину, выпустил длинную тираду высокопробной боцманской матерщины, выдохнул яростно:

— Продал! Как тогда, в Тбилиси… — и отпустил уже исключительно в адрес Меченого с дюжину слов, какие вытерпел бы не любой забор.

— Удивительно точное определение, — сказал Лаврик, с тенью улыбки на лице уставившийся куда-то в пространство. — Он, как всегда, в белом. И армейцы, и флотские, все прочие исключительно по своему собственному почину вывели танки с брониками, подняли личный состав по тревоге и самочинно штурмовали все захваченное бандерлогами… Как в Тбилиси, ага…

Он взял стакан и жадно отхлебнул, как воду. Мазур тоже сделал немалый глоток — и у него пошло, как вода, В голове стояла совершеннейшая пустота. Этого не должно было быть, но оно произошло, он и не помнил, когда прежде испытывал столь жестокое разочарование и даже боль…

Дверь распахнулась неожиданно, и вошел вице-адмирал Панкратов в кителе с прекрасно знакомым внушительным набором орденских планок, без фуражки, но отчего-то при кортике. Все трое, кадровые офицеры с немалым стажем, тем не менее так и остались сидеть — не из какого-то там демонстративного протеста, ничего подобного, просто удар оказался слишком сильным, и они попросту не успели опомниться.

А впрочем, Панкратов, проигнорировал нарушение воинской субординации. Прошел на середину комнаты, шумно потянул ноздрями воздух — нарочито шумно. Усмехнулся:

— Чаи гоняете? Понятно… Вы что же это тут устроили, самовольщики? Выступление товарища президента не слышали?

— Слышали только что, — вяло отозвался Лаврик.

— Ну, тогда прекрасно понимаете, во что влипли… Как вам только в голову пришло? — сожалеючи покачивая головой, он посмотрел на Мазура. — Вот уж от кого не ожидал, Кирилл, так это от старого боевого товарища. Как тебя только в эту компанию врагов перестройки занесло? Ладно, ладно, постараюсь для тебя сделать, что смогу, не раз под огнем вместе были. Но вот от тебя никак не ожидал…

Мазура слегка мутило от брезгливости — вот никогда бы не подумал, что при его профессии и стаже может когда-нибудь испытывать брезгливость. Ему многое хотелось сказать, но он молчал. Никак не из страха: просто-напросто он не знал, как выразить все словами. Не знал, какие слова найти для этого субъекта, без малого пятьдесят лет пробывшего в партийных рядах и всю сознательную жизнь идейно воспитывавшего служивых, — а теперь в одночасье ставшего ярым антикоммунистом и активным борцом за перестройку. Вся загвоздка в том, что Панкратов, в противоположность иным, не играл и не подличал — так уж всегда получалось, что он, колеблясь вместе с линией партии с точностью до миллиметра, искренне верил в то, что говорил и провозглашал, и сейчас, без сомнения, тоже. А потому Мазур никак не мог найти нужные слова и не знал, есть ли они вообще…

— Так как же это вы? — спросил Панкратов, качая головой.

— У нас был приказ… — заикнулся, было, Лихобаб и тут же умолк.

— Ну да? — усмехнулся Панкратов. — Вы что, письменный приказ предъявить сможете? Или вы, Самарин?

Все молчали. Мазур прекрасно помнил, что в жизни не получал письменных приказов, да и Лаврик тоже, быть может, и с Лихобабом точно также обстояло.

— Натворили вы дел… — качал головой адмирал, словно китайский болванчик. — Только что пришлось освобождать всех вами схваченных, в том числе двух а-ме-ри-кан-ских граждан… Вы что совсем ополоумели?

— Освобождать? — вскинулся Лаврик.

— Разумеется, а как же еще? Освобождать, извиняться… За вас извиняться, между прочим… Что кривитесь, Самарин? Уж вам-то, скажу в лицо, придется похуже, чем прочим… Но это уж, чему я только рад, не мое дело, найдется кому вынести вашим самочинным действиям должную оценку и принять соответствующие меры… Перестройку пачкать такими выходками никому не позволим…

Мазуру пришлось напомнить себе, что он не спит, что все это происходит на самом деле. Судя по яростному лицу, Лихобаб с превеликим удовольствием влепил бы Панкратову от всей своей широкой души — без приемчиков, попросту, по-мужицки, в ухо с размаху…

— Хороши… — качал головой Панкратов. — И ведь кто бы мог подумать… Особенно от тебя, Кирилл, не ожидал… — он вновь посмотрел на Лаврика. — Вам, Самарин, я нисколечко не удивляюсь. От вас как раз и следовало ожидать. Читали мы в тридцать седьмом ваши бумаги, а как же…

Лаврик поднял на него глаза. У него было бледное, отчаянное лицо человека, которому нечего терять.

— Это какие же наши бумаги ты в тридцать седьмом году мог читать, зараза? — спросил он неестественно ровным голосом. — Ты в тридцать седьмом школу заканчивал, врагов народа громче всех клеймил на комсомольских собраниях, в НКВД постукивал… хочешь, твой «рабочий псевдоним» скажу? Одноклассниц щупал потихоньку или не решался?

Панкратов медленно багровел, беззвучно разевая рот, словно рыба на песке.

— Да вы… Да ты… — еле выдавил он наконец. И заорал тоненько: — Что расселся перед старшим по званию? Встать!

Лаврик отозвался столь же ровно, даже вроде бы безучастно:

— Я тебе не член старшеклассника, чтобы на каждую девку вставать…

Яростно сопя и багровея, адмирал еще пару минут стоял посреди комнаты, сразу видно, изо всех сил пытаясь вернуть самообладание. И, похоже, ему это удалось.

— Вот, значит, как? — со зловещими нотками в голосе спросил он, наконец. — Показал свое истинное лицо во всей красе… Выкормыш бериевский… Вот что я тебе скажу: в лепешку разобьюсь, но добьюсь, чтобы уж тебя-то за решетку отправили как можно быстрее. Да и стараться особенно не надо, и так определят, трибунал и срок ты себе обеспечил. В адмиралы хотел пролезть… Будут тебе нары вместо адмирала… — лицо у него приняло почти нормальный цвет, он продолжал почти обычным голосом, все так же издевательски-зловеще: — Сядешь, точно тебе говорю… — оглядел всех троих. — В общем, считайте, что вы пока что выведены за штат. Ясно?

— Будет письменный приказ, станет ясно, — сказал Лаврик, глядя куда-то мимо Панкратова.

— Будет, — пообещал Панкратов зло. — И приказ тебе будет, и нары, и какава с чаем… Готовься. Эх, Кирилл, Кирилл… — печально покачал он головой.

Хотел сказать что-то еще, но махнул рукой, повернулся и вышел, довольно шумно стукнув дверью.

— Кимович, что ты, как дите малое… — досадливо поморщился Лихобаб. — Стоило связываться с этим… Помолчал бы… Ты не нервничай, все образуется…

— А я и не нервничаю, — бледно усмехнулся Лаврик. — Я спокоен. Я совершенно спокоен. И пальцы не дрожат, видишь? — он продемонстрировал растопыренные пятерни (в самом деле, никакой дрожи в пальцах). — Много для него чести — чтобы пальцы у меня дрожали, не дождется…

Взяв свой стакан и неторопливо выцедив до донышка, он потянулся к гитаре и ударил по струнам с тем же бледным, отчаянным лицом:

Ни горя, ни досады, и счастья мне не надо,

Я — вот он весь.

Да дело и не в этом — идем, по всем приметам,

в последний рейс…

Две последних строчки он пропел так, что у Мазура отчего-то мурашки поползли по спине. Отложив гитару, Лаврик встал, улыбнулся почти беззаботно:

— Ладно, все в порядке, мужики…

И вышел быстрой, энергичной, деловой походкой. Какое-то время Мазур с Лихобабом сочувственно переглядывались, вдруг Лихобаб сорвался с кресла и почти крикнул:

— Что стоишь, живо!

И первым кинулся к двери. Тут только до Мазура дошло, и он метнулся следом.

От их двери до конца коридора, где выходило на плац высокое окно с полукруглым верхом — обычное окно построенной в пятидесятые казармы — было метров десять. У подоконника спиной к ним застыл Лаврик, безукоризненно прямой, как натянутая струна, — и медленно-медленно поднимал к виску «стечкин»…

Мазур метнулся, но Лихобаб опередил, ударом ноги выбил тяжелый пистолет, поймал его в воздухе и ловко поставил на предохранитель, сунул в карман. Развернул Лаврика лицом к себе, крепко встряхнул, зажав тельняшку в кулаке, злым, свистящим шепотом выговорил:

— Ты что это? Гимназистку тут лепишь? — и снова выпустил очередь ядреной боцманской матерщины.

— Лаврик, — сказал Мазур, — ты что, в самом деле…

Лаврик медленно протянул:

— Не хочу я идти клиентом в собственную систему…

Глаза у него по-прежнему были пустые, отрешенные.

— Да пошел ты! — взревел Лихобаб, разжал вцепившиеся в тельняшку пальцы и залепил Лаврику две оглушительных пощечины, справа, слева. Встряхнул его, словно ребенок плюшевого мишку: — А ну-ка живо пришел в себя, декадент паршивый! Стреляться он вздумал, как последняя хлюзда!

Нутром почуяв постороннее присутствие, Мазур обернулся. Совсем недалеко от них стоял матрос, молоденький, в необмятой форменке, таращился, форменным образом разинув рот, явно непривычный еще к сложностям жизни на грешной земле.

— Сгинь! — цыкнул на него обернувшийся Лихобаб, единственный из них троих пребывавший сейчас в родной форме с повседневными погонами.

Матросик обалдело козырнул, повернулся через левое плечо и улетучился, как призрак. Лихобаб еще раз тряхнул Лаврика:

— Ну что, оклемался?

— Оклемался, — сказал Лаврик. — Пушку отдай.

— Могу и отдать, — сказал Лихобаб, неторопливо вытягивая пистолет из кармана. — Если дашь слово офицера, что больше так дурить не будешь.

— Слово офицера, — вымученно улыбнулся Лаврик. — Бывает, нахлыв…

— Ну ладно, — сказал Лихобаб, сам затолкнул пистолет в кобуру и звонко защелкнул деревянную крышку. — Только имей в виду: если после данного слова все же шмальнешь в башку, — я тебя презирать буду всю оставшуюся жизнь… Усек?

— Усек, — сказал Лаврик, словно бы медленно возвращаясь к нормальной жизни. — Спасибо, Михалыч, накатило вот…

— Да ладно, — сказал Лихобаб. — Бывает… Лишь бы только не повторялось… — обхватил Лаврика за плечи и повел назад в комнату, задушевно приговаривая: — Сейчас грохнем по стакану, и, как в какой-то оперетке поется, сразу жизнь покажется иной…

Мазур шел следом, охваченный щемящей тоской, — непонятно, к чему она относилась, быть может, ко всему на свете. В комнате Лихобаб извлек бутылку из тумбочки, наплескал по полстакана, первым сунул Лаврику:

— Глотни от души, вот так, вот так… — протянул руку к закуске. — Колбаски пожуй, бандерлоги, хотя и сволочи, но колбасу делают отличную, этого у них не отнимешь… Зашибись. Скоро совсем оживешь…

— Интересно, — угрюмо сказал Мазур, — этих всех, кого мы сгребли, и в самом деле выпустили?

— Наверняка, — сказал Лаврик, уже почти вернувшийся, сразу видно, в прежнее состояние. — Учитывая, что Пятнистый ни словечком не заикнулся о прямом президентском правлении, которого надо думать, и не будет… Учитывая еще, что Панкратов — тварь законченная, но вот врать никогда не врал, чего за ним нет, так нет… Выпустили, уверен, еще и с расшаркиваниями. Жалко, Хорошая работа псу под хвост…

— Не бери в голову, — сказал Лихобаб убежденно. — Какие твои годы? Ты еще столько шпионов наловишь, что складывать будет некуда. И насчет всего, чем он тут пугал, не стоит в тоску ударяться. Не ему решать, в конце-то концов… После Тбилиси, пусть Меченый нес ту же пургу, хоть кого-нибудь посадили? В отставку отправили? Хоть звездочку сняли? Ни хрена подобного. А ты сразу из-за этого козла…

— Не в нем дело, — усмехнулся Лаврик довольно грустно. — Такое впечатление, что все рушится. Все. Если бы я мог рассказать, мужики, все, что я знаю… и какие выводы из этого порой в голову лезут, хочешь ты этого или нет…

— Перебедуем, — с той же яростной убежденностью (все же, по оставшемуся у Мазура впечатлению, еще и яростной жаждой самого себя успокоить) сказал Лихобаб. — И похуже бывало, сколько раз могло показаться, что все пропало… Всегда выкарабкивались как-то. Лично я надежды не теряю, — он пропел фальшиво: — В Красной Армии штыки, чай, найдутся… Выпьем, что ли, за Красную Армию? Хотя юбилей и не круглый грядет, но все равно грядет, что бы там ни орали…

И они сдвинули граненые стаканы.

…Все обошлось, и верно. Никого из них так и не вывели за штат. Каким-то образом, уж неизвестно как (даже Лаврику неизвестно) все понемногу словно бы само собой уладилось. Никого не выгнали в позорную отставку, ни единой звездочки не сняли, не влепили выговоров с занесением, даже устных разносов ни от кого не последовало. Мало того, Лавриковы бумаги на адмирала, как очень быстро выяснилось, ничуть не затормозились, продолжали продвигаться должным путем с нормальной в таких делах скоростью. Сами собой такие вещи, конечно, не происходят. Кто-то из начальства, вполне возможно весьма высокого, должен был приложить усилия — и, может быть, нешуточные, учитывая и спятившее (по мнению иных) время, и обстановку, и состояние умов, и черт знает что еще. Следовало поблагодарить кого-то, но они так и не узнали кого.

Вот только так уж обернулось, что Лаврик стал последним, кого произвели в адмиралы при Советской власти. Потому что всего через несколько месяцев самолет с буквами СССР на борту прошел все же точку невозврата. Самолету бы еще летать и летать, но так уж вел его экипаж, такой уж экипаж оказался в пилотской кабине…

…И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их.

Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.

Екклесиаст, 9, 11–12.

Авторы стихов, приведенных в романе:

Александр Городницкий, Георгий Иванов, Булат Окуджава.

Content

Александр Бушков
Ближе, бандерлоги!

Глава первая Прибалтийский снегопад

Глава вторая Таможне не дают добро

Глава третья И снова — старый знакомый

Глава четвертая Принцесса, рыцарь и драконы

Глава пятая Придворный художник

Глава шестая Зрелища неприятные и приятные

Глава седьмая Не самая приятная работа

Глава восьмая Знакомые новые и старые

Глава девятая Политика на местный лад

Глава десятая Душевный американский друг

Глава одиннадцатая Ближе, бандерлоги!

Глава двенадцатая Крест деревянный иль чугунный…