Леонов Леонид Максимович

Вор [издание 1936г.]

Леонид Леонов

Вор

Гражданин в клетчатом демисезоне сошел с опустелого трамвая, закурил папиросу и неторопливо огляделся поверх круглых очков, куда занесли его четырнадцатый номер и беспокойная его профессия. Но и зоркий милицейский глаз не усмотрел бы в том подозрительной бездельности: круглые очки придавали ему вид неоспоримой учености, а, совокупно с пальто, вдобавок и заграничный вид, и, может быть, даже вид чрезвычайный. Однако гражданин был небрит, и носатые башмачищи, форменные грязедавы, ступали с самой неуклюжей робостью. Оттого и демисезон его приобретал уже не заграничный смысл, а крайне отечественный, даже смехотворный, как будто сшит был из держаного клетчатого одеяла. Москва тишала тут, смиренно пригибаясь у двух древних линялых столбов Семеневской заставы, облитых, точно ботвиньей, зеленою плесенью времени.

Закурив, демисезон двинулся прямо к милицейской шинели и, подойдя, бережно коснулся сурово-суконного рукава:

— Скажите, товарищ… — начал он вежливо, посматривая на приземистые людские постройки, ютящиеся вдоль Измайловского шоссе, — это и есть самая Благуша?

— А которую улицу ищете? Их тут у меня двадцать две улицы: одних Хапиловок три. Москва! — поощренный деликатным изумлением собеседника, заусмехался милиционер. — Москва — факт, безусловно. Кладбищ одних семнадцать штук, а милицейских отделений и все сорок девять!

Человек в демисезоне впал в минутную задумчивость.

— Ну, а… воровские квартиры в вашем районе имеются? — осторожно покашливая, произнес демисезон.

Милиционер сощурился и приотступил, но в ту же минуту огромный воз порожних бочек замешкался на трамвайном пути, и вот уже с веселым грохотом прыгали бочки по осенним грязям. Не решаясь настаивать на ответе, демисезон отошел на тротуар и с самым гуляющим видом двинулся вдоль нескончаемого шоссе. За всю дорогу оживление ни разу не разгладило его озабоченного лица: бесталанные благушинские будни мало примечательны. Летом, по крайней мере, полно тут зелени. В каждом палисадничке горбится для увеселения глаза бородавчатый тополек и никнет бесплодная смородинка, годная для того лишь, чтоб настаивал волку на ее пыльном листе подгулявший благушинский чулочник. Ныне же в проиндевелой траве пасутся гуси, и некому их давить, а по сторонам семейственными кучками сидят унылые дома ремесленных людей. Ни цветистая вывеска простецкого трактира, ни поблекшая от заморозков зелень не прикрывают ныне истинной благушинской сути.

А на боковой пустоватой улочке увидел путешествующий в демисезоне полупочтенного гражданина в парусиновом картузе и зеленых обмотках; сидя на ступеньках съестной лавки, он с сонливым удивлением взирал на это клетчатое событие. И оттого получалось, что не подсесть демисезону стало никак нельзя.

— Проветриться вышли? — спросил демисезон, пряча умные глаза за безличным блеском очков и присаживаясь. — Наблюдаете течение времени, отдыхая от тяжелых трудов?

— Водку обещали привезть, дожидаю, — сипло и несловоохотливо ответствовал тот.

— Название у вас вкусное: Бла-гу-ша! Что-то допотопно расейское. Непременно переименуют! — рассудительно проговорил демисезон и предложил папироску, которую тот принял без тени удивления и благодарности. — Тихо у вас тут, нешумно.

— Покойников мимо нас возят, — вот и тихо. И красных, и белых возят: всяких. А, кроме того, живем по маленькой…

Беседа явно не удавалась, и путешественник поежился: холоду нипочем было пробраться сквозь крупные, расползающиеся клетки демисезона. Все же он сделал героическую попытку расшевелить мрачного своего соседа.

— Что ж, давайте знакомиться! Фирсов моя фамилия… может, слышали?

— А… — сказал без одушевления ремесленник. — У меня вот тоже дядя был… нет, — он запнулся. — Не-ет, дяде фамилья Фомин была… да, Фомин.

Впереди изветвлялся неглубокий овраг, а за оврагом распростирались огороды, а за огородами шумел лес. На пороге стоял пронзительный ноябрь. Солнце отворачивалось от земли. Реки одевались в панцыри. В обнаженных деревьях замедлялось теченье соков, а земля отвердевала, как орех, сберегающий свое ядро от непогоды.

Фирсов! — был ли он застройщиком пустопорожних мест, хитрым сыщиком или надсмотрщиком над людьми? Вот заботливым оком выбирает он место на Благуше, где ему воздвигнуть новые, еще не существующие дома. Давно ушел нелюдимый его сосед, отчаявшись напиться в этот день, а Фирсов все сидел наедине с самим собой. И где-то внутри его уже бежала тоненькая струйка мысли, оплодотворяя и радуя.

«Вот лежат просторы незастроенной земли, достаточные, чтоб на них родился и, отстрадав свою меру, окончился человек. Вверху, в пространствах, тысячекратно повторенных во все стороны, бушуют звезды, внизу — люди: жизнь. И без нее какой ничтожной пустотой стало бы все это! Наполняя собой и своим страданьем мир, ты, человек, заново творишь его…

«…Стоят дома, деревья, бежит собака и проходит человек. Промороженные до звонкой ломкости, скачут листья, собираясь в шумные вороха. Все связано воедино законом неразрешимого узла. Не облетали б с деревьев листы, не быть бы и колкому этому ветру, — ибо что делать ему одному на пустом поле?»

В воздухе, падая с неба, резвилась первая снежинка. Фирсов поймал ее на ладонь и пристально глядел, как, тая, приобретает она робкую видимость слезы. Вдруг в самое лицо Фирсову дохнуло холодом и мраком; черные, как копоть, шумно поднялись прятавшиеся в обмерзших огородах птицы, оповещая криком о приходе зимы.

И тогда Фирсов увидел, как наяву —

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Все стало явственно и понятно Николке Заварихину. Жизнь большого города величественно предстояла ему. И хотя обильный снег переходил порой во вьюгу, Николка видел все это остро и четко, как сквозь увеличительное стекло.

Бесстрастные нагроможденья тесаного камня олицетворяли как бы вечность. По камню елозило взад и вперед железо, растирая и само растираясь в пыль. Из подражанья ему свершали люди бесчисленные количества движений, и Николка презирал их за эти судороги, зная свое мужицкое слово о том. И хоть не впервые приезжал он в город, всякий раз покоряла его разум тревожная и гибельная его краса. Тогда напрасно ухо, глаз и нос кричали ему наперебой: враг… обманет… замучит… не верь! Явленья жизни воспринимал Николка чувствами своими прежде, чем умом, как зверь воспринимает холод и опасность, длину пути и сладкий аромат добычи.

Проспав прибытие поезда, Николка проснулся, лишь когда равномерное качание вагона перестало баюкать его здоровенный сон. Чихая от прокуренного воздуха, Николка выглянул с верхней полки: никого уже не оставалось, а в окно заглядывал несуразный какой-то клочок Москвы. Одолеваемый сладчайшими воспоминаньями сна, Николка с зевотой стал выбираться из вагона. Пучок снега скользнул по воспаленным от сна щекам, — обжигающий озноб таянья был чрезвычайно приятен Николке. Потом он сделал несколько шагов и грузно остановился. Представшее ему поразило его как видение.

В рассветном безнадежном снеге сидела она (— столько раз предчувствованная во снах!) посреди опустевшего перрона и плакала. Все еще длился николкин сон!.. Пушистый платок спустился на плечи, и снег порошил ее темные растрепавшиеся волосы, а меховая шубка была распахнута как бы в предельном отчаяньи. Слезы не искажали прекрасности ее лица, а делали его родным и близким Заварихину, столь много видевшему слез на недолгом своем веку. — После ночи в вагоне, где желания сплетались в немыслимые при дневном свете клубки, расхмелевшее его тело втройне вопило о любви. Врожденная недоверчивость к женщинам, от которых он пугливо оберегал свою силу, уступила место исступленной нежности. Жгучая прелесть незнакомки хлестнула его по глазам, и он уже не сопротивлялся своему пленению, внезапному, как несчастье. Его лицо помутнело, дыханье задержалось, сердце разверзлось, как пропасть, поглощающая летящий камень.

Он не сумел бы расспросить, она сама закидала его словами, в которых мольба сплеталась с презрением к его тугой сметке. Она показывала рукой куда-то в зыбкий, текучий снег, и розовость ее нерабочих ногтей ошеломила заварихинское воображение: приятна была бы и боль от них. Когда же он понял, что у ней какой-то проходимец вырвал чемодан, способность рассуждать совсем покинула его. Щедро скинув к ее ногам цветистую свою корзиночку (— а одновременно кидал и самого себя!) и крикнув постеречь, он крупно и скрипуче побежал в снег искать несуществующий чемодан своего нечаянного видения.

Кто-то, показалось разбудораженному его воображению, перебежал между вагонами, стремясь выгадать время и укрыться от преследователя. Злоба укрупнила николкин шаг. И только признав в настигнутом кондуктора сменившейся бригады, он остановился, шумно переводя дыхание. Больше он не сомневался в своей оплошности: дедовская неприязнь к городу вернулась в него и заставила взглянуть иными глазами на ту, что не пощадила ни порыва его, ни его убогого пожитка. Не без труда нашел он место, где застигло его смешное страданье. Снег учащался, делая все менее примесными спутанные и легкие следы.

— Все мираж один, — сказал он вслух, и длинная щель его рта сжалась наглухо, непроницаемая даже для лезвия. Гнев проходил, сменяясь презреньем. Достав из полушубка половинку деревенского пирога, он жевал его с ожесточенным спокойствием и поглядывал вокруг. На его лице, которому не придавали приветливости и форсистые усики, отразилось изучающее недоверие. Так глядит соглядатай на затейливые ворота чужого города. — Мираж… — повторил он, усмехаясь.

«То лишь нерушимо стоит, чего человек не коснулся», — вспомнил он покойного отца, посматривая на железо и камень, изломанные с громоздкой причудливостью в угоду балованному городскому глазу. И еще говаривал покойник, супя бровь и гладя бороду: «Настоящего не видим мы мира, а видим руками сделанный, а руки страшней всего. Бывают они липкие и длинные, мохнатые и кривые, скотские и тиранские, и всякие иною скверной испачканные руки». Отец же отождествлялся для него с тишиной нерубленных чащ, нетоптанных снегов, мирно спящих до срока на заварихинской родине.

Со скрежетом и лязгом повседневного озлобления мотались по путям маневрирующие паровозы: железо неутоляемо терлось о железо. Один из них, с грудью навыкат и весь в масляном поту, прошел мимо жующею Заварихина, — Николка почти не посторонился. А где-то вблизи бился на высокой ноте звонок, глухо и отчаянно, как пойманная птица. Остывшим воображением попытался Николка припомнить приметы своей встречной и не вспомнил ничего, кроме того надменного и тоскующего, что стояло в окружении ее покорительных глаз. Были удивительны чувства Николки к ней, полонявшей с единого взгляда навеки, как и все было удивительно в нем: и мощный рост распрямившегося для удара человека, и приглушенный свет его жестоких голубоватых глаз, и кожаная обшивка расписных валенцев, и несказанная оранжевость кожана, дубленого ольхой, и радостная пестрота варежек, раскрашенных так, будто пел мастер песню, делая их, и красками записывал чудесные ее напевы.

Менялось николкино чувство по мере его роста. Сперва, в молодости, думал о ней с неутоленной яростью и жаждал настигнуть. Когда же вырос и прадедовскую бороду обстриг, навсегда уйдя из деревни, когда пенькой и льном даже и за границей прославил свой безвестный мужицкий род, вспоминал видение младости с тихой грустью. Уже не накатывала горячая, оплодотворяющая туманность; отускневшая от опыта и знания душа давно растратила жар свой по пустякам. Тогда закрывал глаза и вытягивался в кресле, глава фирмы и хозяин льна, и сидел в неподвижности трупа, бережно блюдя час горького своего молчания.

И хотя она маялась, жила, любила и потом сгнивала совсем поблизости, прекрасная Манька-Вьюга, он встретил ее один лишь раз. Ибо, сурово пряча от себя эту единственную свою нежность, он и не искал ее, старый Заварихин Николай Павлович.

II

А на Благуше, в Шишовом переулке, обитал в насиженной норе дядька Николая Заварихина — Емельян Пухов, слесарных дел мастер и человек. О качествах николкина дядьки и вопила вывеска, вкось повисшая над дверцей его мастерской. Слева курил на ней трубку вохряной турок, справа же полыхал неугасимый примус, и кто дымил гуще, было не определить. В дыму том, лупясь от солнца и дождя, сидело смешное словцо: «Пчхов». — Выписывая собственноручно вывеску эту шесть годов назад, позабыл Емельян, в которую сторону обращена рогулька буквы у. Так и прослыл он в Благушинской округе просто мастером Пчховым, беззатейным человеком, идущим в жизни ровным путем, со всякой точки которого видны одинаково и начало его и конец. Так и не знали люди ничего о Пчхове на благо им самим: нет занятия горчей, чем в упор разглядывать человека.

Другие знали про него лишь ту несуразицу, которою отшучивался он от недоброго людского любопытства. Будто живет в ухе у Пчхова мокруша, заползшая туда в те незапамятные сроки, когда еще шалил винишком мастер Пчхов; будто к непогоде начинает она ползать (— и тогда болит поперек!) и ползает до первого солнышка. Перемигивались люди о таком чудачестве и не добирались до смысла немой и непонятной пчховской жизни на благо им самим: приятно знать о человеке то, чем он сам себя кажет. И даже друг ближайший, Митька, знал немногим более о Пчхове. Знал, что давно живет он наедине со своим железом и от него перенял немногословие и скрытность; знал, что после солдатчины пробовал Пчхов поносить иноческую скуфейку, да не пришлась по голове — сбежал, похрамывая: в монастырьке повредил он себе ногу. Потом добывал себе пропитание Пчхов на штамповочном заводе, но и тут томно стало Пчхову; рванулся и убежал. Тогда-то, после нескольких темных лет, и задымил на вывеске самодельный турок, развлекая подавленную трудом Благушу, радуя записную книжицу прохожего сочинителя.

Одиночеством своим не тяготился Пчхов за неимением времени. Не будучи учен, а всего лишь обучен, он обо всем знал по-своему и даже понимал чертежи. Разум его, как и руки, был одарен непостижимым уменьем прикоснуться ко всему. Умел он вылудить самовар, вырвать зуб, отсеребрить паникадило, излечить — и чирий, и самый закоренелый недуг — пьянство. Едва раскрыл он столь разносторонние сноровки перед Благушей, поразилась благодарная Благуша до самых недр и признала Пчхова великим мастером! И тут вышло, что, не будь Пчхова, погибла бы Благуша, а без Благуши — какая уж там Москва!

В вечных пчховских сумерках, под копотным потолком бессменно гудит примус, грея либо чайник, либо паяльник, да еще остервенело хрипит над тисками крупнозернистый хозяйский рашпиль. Все здесь — и даже сам он, бровастый, черный (— мужики седеют поздно!) и плотный — пропахло тошным вкусом соляной кислоты, когда она ест старую полуду. Ржавел в углах железный хлам и позывал на чихание; просил милосердного внимания самовар с продавленным боком; висело водопроводное колено самого бессмысленного завитка, и еще многое существовало тут, и, между прочим, какая-то колесатая машина, про которую никак не скажешь, часть это или уже само целое. Среди уродов этих бодрствовал ныне мастер Пчхов, а племянник сидел невдалеке, постегивая варежкой по наковаленке.

— Гостинцев вез тебе в той корзинке… — жалобился Николка на утреннее происшествие, но обстоятельств оплошности своей не перечислял. В окнах полно было снега, и все еще падал новый, убыстряемый косым ветром. — Ишь, как понесло!

— Мать-то хорошо померла? — осведомлялся Пчхов, клепая железную духовку.

— С отдания пасхи до Ивана Постного мучилась… и меня-то задержала. Вот, на торговлишку сбираюсь… благословишь?

Тот не откликнулся; несмотря на родство по матери, стояли между ними равнодушие и рознь. Не по душе была Пчхову родовая заварихинская жадность: каждый день торопились прожить, точно чужой был да краденый. Род был живучий, к жизни суровый, к ближнему немилостивый. Дед, отец, внук — все трое стояли в памяти у Пчхова, как дубовые осмоленные колья. Била их судьба по голове, но не роптали и лезли вновь, молча и не нуждаясь в пчховской жалости. Впрочем, Николка, хмельной от собственной силищи, не примечал дядина нерасположения: идя напролом к далеким, влекущим целям, он мало любопытствовал о людях и не разводил излишнего сора в просторном ящике души.

— Дряни-то у тебя… выкинул бы, пройти негде. Копотное твое занятие, надоедное: сам себя по уху колотишь! — И он принялся было застегивать полушубок, но тут дверь раскрылась, и вошла высокая, вся в снегу, фигура, долгополая и в башлыке. Башлык скрывал голову с острым, почти отреченческим лицом, с бородой, такой черной, что походила на привязную. Старик почмокал и пожевал губами, шаря моргающим взглядом по углам. Когда ледяное бесстрастие его зрачков коснулось Николки, тот ощутил прилив странной подавленности.

— Здравствуй, Пчхов, — ворчливо сказал гость и покашлял, высвобождая голос из разбойной глухотцы. — Все скрипишь, все прячешься. Оплутовал ты всех, каменные твои брови!

Но Пчхов продолжал копошиться над верстаком.

— Вот ты говоришь, — обратился он к Николке, минуя гостево приветствие, но становясь к нему лицом, — выкинуть барахло! — он кивнул на зацветшую ржавчиной кучу железа. — Вон, дело махонького случая, а обойтись нечем: заплаточку наложить! И дела не хули: как ни стукну — копейка. Сколько я их за день-то настукаю… и без злодейства прожить можно! — прибавил он в заключенье, а Николка покосился на помаргивающего старика.

— Чего он сидит-то у тебя? — резко спросил гость, кивая на Николку. — Ишь, сидит и сидит!

— Свой, — скрипнул Пчхов. — Из деревни, племяш приехал.

— А, новенький! — Изловчась, гость ткнул твердым перстом в расшитую грудь николкиной рубахи. — Здоровущий! — засмеялся он, и в смехе его тяжко ворочались простудные хрипы. Он выпрямился перед Николкой, обнаруживая крепкий стан. — Плохо будет — приходи; в артемиевом ковчеге на всех места хватит! — Вдруг он выдернул из-под обмокшей полы тонкую змейку самогонного холодильника и протянул Пчхову: — На, полечи вот…

— Варишь все, Артемий? — кривовато усмехнулся Пчхов, но змейку принял, и тотчас все его инструменты накинулись на нее; она завизжала и засвистела в черных пчховских руках, и скоро опять была готова точить из себя веселый свой яд.

— Митьку выпустили, обхудал… Спрашивал, жив ли, дескать, примусник! — сообщил Артемий и ждал Пчховских расспросов, но тот отмалчивался. — Ну-ну!.. метет нынче! Всего тебя и заметет вместе с турком, вот!

— Теперь заметет, — сухо ответствовал Пчхов, нетерпеливо раздергивая на волокна какой-то случайный фитилек.

Гость уже и сам собирался уходить, но звякнул звонок над дверью, и явилась новая личность. Весь обсыпанный снегом, нежданный, как пугало, стоял на пороге клетчатый демисезон и силился протереть запотевающие очки. Близоруко щурясь, он посматривал на колесатую машину и оттого, что угадал враждебность наступившего молчания, заговорил тоном неверным и срывающимся.

— Э, — сказал он и покашлял ради сохранения достоинства, — примус мне починить! Все горел, а нынче течет из него, знаете, а не горит.

— Должен я осмотреть примус, — резко сказал Пчхов, выходя из-за верстака.

— Я этого… принесу его завтра. Моя фамилия, видите ли, Фирсов… невдалеке живу, — подозрительно заторопился гость. — Ванночка детская у меня еще, я и ванночку кстати притащу. Хм, ванночку, кажется, незачем… Ну, я тогда примус занесу! Мимо бежал, вот и забежал спросить. Сугробистое, знаете, время! — рывком распахнув дверь, он почти бежал от Пчхова.

Артемий метнулся к окну, но не доследил клетчатого демисезона и до противоположной стороны переулка: мельканье снега застилало окно.

— Фигура! — качнулся после минутного, молчания Николка.

— Все шныряют, высматривают… Голова у меня от холоду ломается, вот башлык завел, — недовольно бурчал Артемий, — закутывая голову. — Ты остерегайся, Пчхов!

— Мне остерегаться нечего. Моя жизнь заметная. У всех на виду жизнь-то! — бормотал Пчхов, снимая свой брезентовый передник.

Приходил полдневный час, час обеда и передышки в железных трудах Пчхова. Артемия уже не было. Николка все зевал, не доискиваясь правды об Артемии. Пчхов затушил примус, и в мастерской наступила колкая тишина. Он постоял еще, оглядывая эти четыре грязных и просырелых стены, как бы угадывая, сколько еще грохота таится в железном ломе, накиданном вдоль них. Лицо его было сосредоточенное, прислушивающееся.

— Ползает в ухе-то? — пошутил Николка, вставая с обрубка, на котором сидел.

— Играет... — отшутился Пчхов, а думал о Фирсове. Одаренный ястребиной зоркостью, легко проникал его взгляд за наружные покровы человека, вплоть до спрятанного его лица. Ни в убогом гостевом демисезонишке, ни в размокших штиблетишках не нашел Пчхов дурного и потому стыдился преднамеренной грубости разговора с ним.

«Мастер Пчхов — человек на Благуше! — так впоследствии захлебывался в повести своей Фирсов. — Нужен был людям его усмешливый и зоркий взгляд из-под черных татарских бровей, — про них шутила московская шпана, будто он их мажет усатином. И к нему шли виляющие и гордые от несправедливой обиды, и загнанные в последнюю крепость бесстыдства, и потерявшиеся в самих себе. Порой над ними смеялся Пчхов, но он любил все то, даже во что не верил, и это давало ему великое право улыбаться на весь мир. Он не оттолкнул Митьку, когда тот, опустошенный и отверженный, пришел к нему. Он не пинал и Аггея, хотя и желал ему смерти, как мать неудачному детищу. Он приютил и питал трудами рук своих Пугеля, скинутого на дно. Да и многие иные, бессловеснейшие и бесталаннейшие из земноногих, находили у Пчхова ласку, никогда не обижавшую…

«А внутри себя был спокоен, как спокойны люди, видящие далеко. С молодых лет, имея склонность к сосредоточению и тишине, полюбил мастер Пчхов деревянное ремесло — самую стружку, весело и пахуче струящуюся из-под стамески, возлюбил. Украдкой верил он в край, где произрастают золотые вербы и среброгорлые птицы круглый день свиристят. Не для того ль, чтоб плодотворней постигнуть великий смысл тишины, и обрек он себя на слесарное дело и общенье с неспокойными людьми?

«И когда достиг он, наконец, желанной тишины и лежал вытянутый и строгий, как солдат на царском смотру, никто не нарушил ее, никто не пришел проводить его на кладбище. За гробом шел один только Пугель, одичалый и омерзевший, потому что слишком осиротел для одного человека. И даже Митька Векшин — друг сердечный, не сопутствовал ему…»

III

Кроме образцов льна, валенцев и деревенской строчки, — всего, чем прославлена серая николкина сторона, — ничего не было в украденной корзинке. Не кража была причиной тому, что побитой оказалась цель и ставка николкина приезда. Заварихин ходил к землякам, и те разъяснили ему, что суммы его капиталов, огромных в деревне, недостаточно для торгового почина в городе. Тогда Николка загулял.

Выйдя к вечеру от дядьки, он двинулся наобум в окраинные переулки, держась темени, где не так была ему стыдна наивная цветистость полушубка. Привлеченный полосами света, перебегавшими грязную ночную мостовую, он повернул за угол и вот уже знал, куда идет. Перед зеленой вывеской качало ветром слепительный фонарь. Запотелые изнутри окна обещали тепло и уют. Заварихин затянул полушубок и обдернул полы, отчего вдруг постатнел и вырос. Оттепельная капель с высокой крыши стучала по кожаной его спине. Она и вогнала его во внутрь трактира.

Тесную зальцу доотказа переполняли запахи, звуки, люди и свет. На эстраде полосатый, беспардонный шут пел куплеты про любовь, пристукивая лаковыми штиблетками. Только в задней комнате, где свету было меньше, а лица люден необычнее, нашелся для Николки столик. Невеселый содом стоял тут. Пьяные компании перекликались из угла в угол, дразня и ссорясь, но хмель их отзывал бахвальством, а ругань пока не грозила бедой. Слоистый дым окутывал перья фальшивой пальмы и несколько дурных картин, развешанных с художественным небрежением. Казалось, что ночной этот пир происходит на дне глубокого безвыходного колодца; привыкнув, люди не заглядывали вверх. Ибо все это была залетная, гулящая публика, как объяснил Николке с усталым усмехом половой Алексей, парень с плисовыми волосами и пятнистый, как его салфетка.

— Из Саратова, значит? — взбудораженно опрашивал Николка, смачно жуя моченую горошину. — Саратовцы, сказывают, собор на гармонь променяли… ты в том деле не участник?.. Игроки все да орляночники, но хозяева, кажись, круглые, заботливые!

— Мы безземельны. Все и дедья-то в половых бегали. Весь род бегал. Бегуны! — выпалил тот со злостью и попробовал убежать, но Заварихин придержал его за рукав.

— Земляк, что за народ такой… не ворье ли? — озираясь, шепнул он.

— Ворье, сказали-с? — вслух рассмеялся Алексей. — Ошибочно сказали-с! Суббота, кажный норовит отряхнуться… потому — люди тяжелой жизни, — и парень выразил сочувствие коротким вращением глаз. — А тут у нас и кубарэ, и кокетки заходят: публика самая чистая. А в уголку, вишь, сочинитель даже сидит. Ишь, как скребет, про жизнь записывает!

— …Где? — всполошился Николка, не видя там ничего, кроме клетчатого демисезона, но парень оттолкнулся и убежал.

Знакомы были Николке трактиры на проезжих дорогах, где услаждаются чаем и крепкими щами, и если пьют, то не от разврата их шумливый хмель. Здесь глаза людей смотрели глухо, как бы сквозь дымку, за которой укрывались от правды завтрашнего дня. Она не сулила им добра, правда, не влекла к себе, как тянет магнитная гора ничтожный железный опилок. Нечистым грохотом и разгулом старались они удержать летящее мгновенье, ибо чуяли оцепенелым сердцем, что остановиться самому в безостановочном паденьи можно — только разбившись вдрызг. Свежему нельзя было глядеть без страха в их опустошением отмеченные лица. — Николка недоумевал, и, когда какая-то серая, тихая, пугливая тень предложила ему понюхать, он отпихнул ее враждебным взором, с брезгливым недоумением откинувшись к стене. И та поползла дальше, человеко-мышь, виляя, сгибаясь, неся напоказ мерзкий недуг в опустошенных глазах… Тут, ощутив потребность выйти во двор, Николка поднялся из-за стола и с удивлением отметил, что охмелел.

Когда он вернулся, людей прибыло, а духота и гомон невообразимо усилились. Терпкий запах кухни, казалось, вот-вот скристаллизуется и серыми, подобно снегу, хлопьями станет падать вниз. Заварихин поставил стул так, чтоб видеть эстраду. Полосатого давно сменил чумазый фокусник, а на смену этому вышла рослая баба в шароварах и поддевке, почти красавица: так статна и крупна была сама и румяны ее щеки. Низким, дрожащим голосом она пела тягучие каторжные песий, то скрещивая руки на высокой груди, то ломая их в искусном отчаяньи, то раскидывая их по сторонам, как бы даря себя двум низколобым гармонистам, сидевшим по сторонам. Ее уже знали здесь, прекрасную сладкоголосую Зинку, и недаром какой-то, в романовском полушубке и с пивной шеей, все крутил самодовольный ус, требуя еще пива и песен, хмелея и радуясь.

В совершенной тишине, блистая грубой золотой брошью, мановеньями рук умеряя дрожь гармонистов, она пела свою знаменитую:

Я в разврате закоснела,

лучезарная твоя…

Наливались багровым восторгом глаза слушателей, качавшихся в такт песне, а какой-то зашиканный пропойца плакал в углу и пялил выгорелые глаза на буйные прелести Зинки. Недопитое пиво, недослушанная песня удержали Заварихина в пивной; да и не хотелось сменять удушающего сего уюта на слякотную улицу, на молчащего Пчхова. Разойдясь, ибо хмелея терял всякий удерж, он заказал еще пива… Тогда в пивную вошел посетитель, разом овладевший всеобщим вниманием.

Никто не проводил певицу ни хлопком, ни увлажненным взглядом; смяв конец песни, она торопливо сбежала по тонким, прогибавшимся под нею приступкам. Завсегдатаи во все глаза выщупывали новопришедшего, дивясь чему-то и волнуясь. В романовском полушубке косился но сторонам, и храбрый ус его брюзгливо отвис. Кто-то шепнул: «Митька», но и это ничего не пояснило Заварихину… Он и впрямь стоил такого вниманья, этот молодой, в шляпе и доброй енотовой шубе, — на ней еще блестели мельчайшие капельки изморози. Небрежные, низенькие бачки брошены были ему на щеки, а по высокому лбу, не поражавшему при первом взгляде, странная и глубокая, как шрам, бежала морщина. — Не спроста потерялась среди песни Зинка, застигнутая врасплох ровным и ясным митькиным взглядом.

Захваченный странным очарованием, Заварихин не воспротивился, когда тот без позволенья уселся за его стол. Легонько сдвинув в стороны николкины бутылки, он заказал себе чаю с лимоном.

«При такой-то шубе да лимонный чай!» — Николка оскорбленно зашевелился; снисходительное безучастье Митьки к обилию николкиных бутылок злило и подымало на дыбы.

— Шубу-то, парень, не бережешь! — дружелюбно качнулся Заварихин и потянул соседа за полуоторванный на рукаве лоскуток.

— Это еще в тюрьме, — просто сказал тот и опять уставился в желтый лимонный кружок.

Тогда, наполнив свою кружку пивом, Заварихин придвинул ее, переполненную пеной, прямо на лимонный чай: он угощал. Стакан закачался, а лимон чуть не выплеснулся наружу.

— Пей! — с озорством крикнул Заварихин и заглянул в поднятые митькины глаза. В них светился ясный, холодный осенний день; они не расспрашивали, но предупреждали, и Николка почуял, что с таким нужно либо братски дружить, либо биться смертно. — Пей, а то сам выпью. Пей, заплочено. Дармовое ведь… пей!

Митька молча глядел в переносье Заварихину, где вкрутую сбегались брови. Разгневанная сила медленно выпирала из Николки. В бешеном размахе натуры своей, определявшем впоследствии весь его торгово-промышленный рост, он уже не щадил ни себя, ни денег и действовал вопреки рассудку. Выпрямясь во весь рост у стены, сам полунищий, он созывал всю эту темную ораву к себе за стол, на даровое угощенье. Его лицо сперва порозовело, потом окрасилось багрецом и подпухло. Он приглашал их бранными словами и с неистовством, достаточным, чтоб убить. Грудь его раздулась, как гора, жила во лбу потемнела до грозовой синевы, оранжевость кожана приобрела многозначительную яркость. — Николкин дед гонял лошадей на тракте, и средь мужиков досель ходили сказы об его ямщицких доблестях. Теперь словно бы вселилась душа дедовских рук в волосатые николкины руки. Они жаждали усмирять и взнуздывать, — теперь бы непокорную тройку под николкины власть и вожжи!

Его слушали с подозрительным вниманьем, косясь на Митьку, точно испрашивая его согласья. Но столиками уже заставили выход, чтоб не сбежал, не заплатив за поношенье. Высокий парень, очевидный вор, но одетый под мастерового, пересел за соседний к Николке столик и кашлянул, подзывая других. Некоторые уходили, предвидя зловещий конец кутежа, зато количество оставшихся сразу как будто учетверилось. И еще не успел пятнистый Алексей с добровольным подручным раскупорить первой дюжины, как уже сидели, званые, за составленными столиками, с деликатным терпением выжидая хозяйских указаний.

Первую кружку Заварихин испытующе протянул Митьке, но тот отрицательно качнул головой, и Николка гневно выплеснул ее под пальму. Кто-то возроптал, кто-то засмеялся; неистовая пляска николкина лица совсем утихла.

— Ну, вы… пейте! — презрительно пошевелил он запекшимися губами. — Алеша, позови сочинителя… пускай выпьет на заварихинские. — Произносимые слова звучали устало; но вдруг плечи его вновь расширились, а грудь наново наполнилась буйством. — Пейте… — заорал он, взмахивая потемневшими зрачками, — …черти!

Того лишь и ждали: губы гостей всласть приникли к толстому кружечному стеклу. И уже вторично опорожнялись кружки, уже над третьей дюжиной потел пятнистый Алексей, когда кто-то крикнул сзади:

— Барин… толстый барин бежит. Погодите!

Кучка слева расступилась, давая проход толстому человечку, деловито и мелко семенившему к Николке. Толстоватый той бессильной дряблостью, которая сопутствует неудачной старости, он склонялся на ходу то вправо, то влево, на грязном рипсовом воротничке сотрясались щеки, а один штиблет ширкал громче другого. Когда-то в отдаленном прошлом олицетворение земного благополучия, теперь он был символом разочарования и горечи.

Подбежав к Заварихину, он обмахнул лицо подобием дамской салфеточки, пошебаршил ногами и улыбнулся улыбкой, в которой жалко соединялись обеспокоенная учтивость и униженная припугнутость.

— Извиняюсь… сердчишко шалит! — объяснил он, прикусывая в одышке кончик языка. — Э-э, шалит… — махнул он рукой, не в силах выдумать шутку. — Мм, разоритесь на полтинничек!

— Чего-о? — насторожился Николка, откровенно щупая зашитые в пазуху деньги.

— Дай ему полтинник! Он истории рассказывает… очень смешно, — шепнул на ухо Николке неизвестный малый с лицом, продавленным вовнутрь. — Это Манюкин, барин… не обедняешь с полтинника, чорт! — сказал он тоном более чем уговора.

Опять длилось неловкое молчание, в течение которого Манюкин то барабанил пальцами о стол, то пробовал перевязать веснущатый свой галстучек пофрантоватей. А Николка все хмурился и выжидал, не решаясь на эту бессмысленную потрату.

— Пиво садись с нами пить, — недружелюбно прохрипел он, избегая баринова взгляда.

— Вот пива не могу-с, простите великодушно. Работать надо, — тихонько отклонил Манюкин. — Кушать надо, за квартиру-с… налог платить. Один ведь только полтинничек! — и он приклонил голову на-бочок в знак величайшей готовности услужить.

— Заработок у него, — пойми! — грубым эхом подтвердили со спины, а кто-то простуженно выругался.

Тогда Николка молча достал монету и кинул на стол; она скатилась бы, если бы десятки рук не задержали ее на самом краю. Вдруг поняв страшное одиночество свое, Николка застегнулся на все пуговицы, готовый хотя бы и к побоищу.

— Про что же прикажете? — благодарно склоняясь, справился Манюкин, играя в кармане полученной монетой.

— Он ждет! — угрожающе заворочался гражданин с флюсной повязкой, налегавший на пиво с убийственной мрачностью.

— Не беспокойтесь… подожду! — умоляюще выставил руки Манюкин.

— Ну, расскажи про лошадь, барин! — грузно молвил Николка, с отчуждением глядя на серые небритые щеки, на заискивающие руки, на заерзанные брючки барина. — Про лошадь можешь? (первое слово, всплывшее в расплесканном его сознании, и было лошадь).

— Можно и про лошадь… э-э, можно! — бормотал он, усаживаясь посреди и пряча голову в плечи. Он досадливо обернулся на говор в углу, и там мгновенно стихли. Движеньем руки он отказался от папироски, протянутой со стороны.

— Не записывайте… я не разрешаю записывать! — капризно закричал он сочинителю, причем капля стыда высочилась на обескровленную вдохновеньем щеку. Потом жестом, точно откидывал назад воображаемую шевелюру, он провел себе по плешивой голове и начал неуверенным тоном, гладя заштопанное колено попеременно то правой, то левой рукой: — Так вот! Со мной однажды случилось…

IV

Черный хлеб своей беспутной жизни барин Манюкин зарабатывал рассказыванием небылиц, для чего всякий вечер, аккуратно, как на службу, заявлялся сюда в поисках гулящих полтинников. Его потребителем бывал совчин, прогуливающий казенные червонцы, запойная мастеровщинка, бражничающий вор. И хоть не постигали порой удивительных перлов его вранья, чуяли, что большое горе сидит в стоптанном этом человеке и, вот, высмеивается наружу. Когда размахавшийся холуй не щадил манюкинского униженья, вся эта темная орава рычала и подымалась на защиту смешного барина.

Он врал с отчаяньем припертого к стене, но порой и с легким жаром наивного вдохновенья. Так мчит над снежным полем легковейный ветерок, не ведая конечной цели своему стремительному бегу. Он веровал в правдивость своих несбыточных историй, ибо составные части их и в самом деле имели когда-то место в его никчемной жизни. Колесо революции, изломавшее Манюкина, выкинуло его на противоположный берег живым, но искалеченным. Рассказы его были лишь тем, что видел он с нового берега на старом, давно покинутом. Его рассказы пользовались неизменным, хотя порой и безнадежным успехом; однако пятнистый Алексей настаивал, что два года назад манюкинские выступления были и злей, и сочней, и отточенней.

— Наехал я раз к Баламут-Потоцкому. Лето… гроза шла, — Манюкин вздохнул, и все сдвинулись вокруг, желая осязать и ухом, и глазом, и случайным прикосновением волшебный манюкинский дар. — Вхожу, а он, батюшки! сидит у себя на терраске, пасьянс раскладывает… «изгнание моавитян» назывался… и пенки с варенья жрет, а вокруг рее мухи, мухи! Призовой толстоты был человек и погиб в войну: не умещаясь в окопах, принужден был поверху ходить. Тут и подстрелили…

— Наповал, значит? — вскричали из публики.

— Вдрызг! — скрипнул Манюкин, и стул скрипнул под ним. — Чмокнулись мы, всего меня вареньем измазал. «Распросиятельство, — говорю, — чтой-то рисунок лица у тебя какой-то синий?» — «Несчастье, — отвечает. — Купил кобылу завода Корибут-Дашкевича. Верх совершенства, золотой масти, ясные подковочки. Сто Тринадцать верст в час…» — «А звать как?» — сердито спрашиваю. — «Грибунди! — кричит, а у самого слезы: весь обмочился и меня тоже всего. — Дочь знаменитого киргиза Букея, который, помнишь, в Лондоне на всемирной выставке скакал! Король Эдуард, святейший человек, портрет ему за резвость подарил. Эмалированный портрет с девятнадцатью голубыми рубинами…» — «Объяснись!» — кричу. — «Да вот, — отвечает, — шесть недель усмиряем, три упряжки съела. Корейцу Андокуте, конюху, брюхо вырвала, а Ваське Ефетову… помнишь берейтора-великанищу?.. Ваське это самое… тоже брюхо!» — Я же… — и тут Манюкин подбоченился — …смеюсь да потрепываю его по щеке. «Трамбабуй ты, граф, — говорю, — право, трамбабуй! Я вчера всю Южную Америку в карты проиграл… со всеми, этово, кактусами, а разве и плачу?»

— Как же ты ее проиграл? — недоверчиво протянул Заварихин, обтирая пот с лица и с подозрением поглядывая на хохочущих слушателей.

— В польский банчок! — вспорхнул Манюкин и мчался далее, не щадя головы своей. — Трах, трах… туз! Получайте, — говорю, — вашу Америку. Целый месяц ее, чертовку, проигрывал: велика! «А ты, трамбабуй, из-за кобылы сдрюпился? Брось реветь. Член Государственного совета, а ревешь, как водовозная бочка!» — А надо вам сказать, я с одиннадцати лет со скакового ипподрома не сходил: наездники, барышники, цыгане… все друзья детства! Обожаю красивых лошадей и, этово, резвых женщин. Ну, конечно, и размах у меня… что я в Париже выкомаривал! Раз голых мужиков запряг в ландо сорок штук, на ландо гроб поставил… в шотландскую клетку, на гроб сам сел в лакированном цилиндре и с бантиком, да так и проездил по городу четверы суток. Впереди отряд дикой дивизии на тубафонах наяривает, а на запятках полосатые негры, восемь голов. Ну, президент, разумеется, взбесился…

— …Бывают разве полосатые? — посмеиваясь, вставил пятнистый Алексей.

— Нарочно из Конго выписывал, трое в дороге сдохли: менингит девяносто шестой пробы!.. Ну, взъярился президент: «Ты, — кричит, — Сережка, оскорбляешь мировую нравственность, и я тебя за это сотру с лица земного шара!» А я только ус кручу: «Положу вот на ваш паршивый Монблан триоквалро-билльон пудов мелиниту да и грохну во славу российской державы!» Римский папа нас мирил: до воины докатилось дело!

— А кобыла?.. — жадно облизал губы Николка, входя в азарт повествованья.

— Э, разгуделся я: хлебом не корми, а дай усмирить бешеную кобылу! «Давай его сюда, кричу, буцефала твоего! Я ему, четырехногому, зададу перцу!» — Манюкин дико повращал глазами и засучил правый рукав. — Потоцкий глазам не верит, жену позвал: «Маша, — шепчет, — взгляни на идиёта… хочет Грибунди усмирять!» Та отговаривать. Умнейшая женщина в Европе, хоть велелепием и не отличалась.

— У меня вот тоже бабушка… — подмигнул Фирсов, стремясь поощрить рассказчиков пыл.

— …тоже внематочная? — вихреподобно налетел тот на Фирсова, поперхнувшегося на полуслове. — Ну, а эта от внематочной погибла!.. отговаривать. А я уж освирепел: «Седло, — кричу, — и я вам покажу восьмое чудо света!» Ну, ведут меня во двор; народу — синедрион! Выводят Грибунди в железном хомуту, глаза мешковиной обвязаны. А меня чует тварь, ржет. — «Поставьте ее хряпкой ко мне!» — хриплю несказанно. Поставили. — «Сдергивай мешковину!» — Сдернули. Перекрестился я… этово, как раз на Андокутю: стоит с перевязанным брюхом и зубы скалит, подлец! Покрестился да как прыгну на нее… и даже ножницы, помнится, сделал. Даю шенкеля — никакого впечатленья: тормошится, ровно старый осел! Андокутя хохочет, я — тоже! И вдру-уг… — Манюкин сжался в комочек… — как прыгнет она, да семь раз в воздухе и перекувырнулась. Седло на брюхо ей съехало, пена как из бутылки, хребтом так и поддаст… «Боже, — думаю, — она меня без потомства оставит!» Порю арапником: рьян! Уздечку натянул так, что деготь на лайковые перчатки оттекать стал: рьян! Закусила удила, уши заложила, несет с вывернутыми глазами прямо к обрыву… сорок три сажени обрыв! Холодом оттуда пышет, а люди и деревья, ровно травки да букашечки, ползают: ужас! Тут ка-ак она меня скинет!.. — Манюкин с закрытыми глазами вцепился в стул, на котором сидел, и постонал несколько мгновений. — Об камешек стукнулся, полбашки на мне нету, вместе с глазом!.. и этакие собачки зелененькие в последнем моем глазу. А уж Потоцкие на веревке ко мне спускаются: «Жив ли ты, — кричат, — Сережа?» — «Жив, — отвечаю. — Кобыла хороша, в галопе изумительна!..» — Ну, залили меня колодием, чтоб срастался…

Он судорожно ощупывал себя, стремясь скорей удостовериться в собственной целости. Потом он поправил развязавшийся галстук и вытер лицо: трудно доставался ему черный хлеб. Взгляд его равнодушно скользнул по толпе, млевшей от восторга и сочувствия. Искренно уверовав в жесточайшую рану на неумелом укротителе, Заварихин полновесным хохотом платил за рассказанную небылицу.

— Ах, тварь… ты б ее меж ушей кулаком! Мне раз довелось: как ударил, так и села на передние!.. Полбашки, говоришь, не досчитался? — захлебывался он, суя в расслабленную руку барина всю медную мелочь, зачерпнутую вместе с мусором из кармана. — Возьми на табачишко… Заварихин дает, на! Ах, тварь, как она тебя! — и он уже потянулся пощупать баринову голову, как вдруг смолк, пораженный всеобщим молчанием.

Никто теперь не прикасался к его угощению, — только Фирсов, держа кружку у скривившихся губ, изучал прыгающее рассказчиково лицо. Обозленный догадкой, что у него отнимают законно купленное право издевки над шутом, Николка махал перед самым носом барина трехрублевкой, требуя, чтоб прошелся барин на четвереньках через всю пивную. Только в смертной духоте пивного сего колодца, набитого клокочущим мясом, могло притти в голову желание напоить барина жгучим его позором допьяна.

Наступала та пустовейная тишина, подобная таковой в поле, когда грозовой ветер проносится по шелестящей траве. И если скопище не ринулось на одерзевшего Николку, это только потому, что первым заговорил сам Манюкин.

— Напрасно вы так, гражданин… — и рукой придержал запрыгавшую губу. — Весь я не продавался вам. Возьмите назад свой полтинник… — монета покорно поблескивала на раскрытой его ладони. — Я ведь не обидел вас… и рассказывал, как было велено, про лошадь. — Он уходил, оставляя монету на краешке стола.

Уходил он, однако, медленно, точно знал, что его остановят. И верно: Фирсов в два прыжка схватил Манюкина за плечо и грубым толчком повернул вспять.

— Возьмите деньги! — зашептал он бешено. — Они нервом, кровью заработаны, возьмите! Чего вы теленка перед холуем корчите?

Вконец пугаясь, Манюкин воровски схватил монету со стола и, совсем задыхаясь, побежал к выходу; Фирсов последовал за ним. Одновременно с их уходом крик и ропот поднялись изо всех углов.

— Лежачего бьешь! — крикнул высокий пропойца, блестя золотым зубом, который доселе не сумел пропить.

— Ломается на все медные, дрянь… — с сердцем сказал пятнистый Алексей, раздраженно помахивая салфеткой.

Упоминание о незначительности платы за баринов позор и вздыбило Николку. Ныне он стоял лицом к лицу с извечным своим врагом, скрежещущим на него зубами. Глаза его непроизвольно вращалиясь, ища чего-то. И когда увидел под ногами случайно затоптанным кусок черного хлеба, в разъяренном сознании его мелочь эта обозначилась так: нарочно попирают и топчут черную святость крестьянского труда.

— …вы! — гаркнул Николка, и лицо его, бледное от прихлынувшей силы, заново облеклось багровой пеленой. — Сколько вас тут, сушеных, супротив меня? Полтинкой попрекаете?.. Эй, ты в меня гляди, я с тобой говорю! — Гнев пересиливал его опьянение. — Моей полтинки не хули: она потом нашим пахнет! Вот у тебя во рту зуб сияет, ровно солнце… Ужли ж, думаешь, спалишь ты меня золотым своим зубом? — Он сделал жест, точно подтягивая пропойцу ближе, под словесные побои. — А ты знаешь, почем хлеб нынче? А уголь жечь, за пятнадцать целковых шестьдесят кубов, да тринадцать суток без сна чекмарем орудовать… А ты в пильщиках, в вальщиках, в шпалотесах не ходил? По двугривенному с хода не получал? Ты ступай, поиграй… заработай мою полтинку и тогда уж пой, дерьмо поющее… покажи свои песни!

И десятой доли скопившегося в душе не высказал он, а уже готова была жутко и кроваво взорваться окружившая его тишина. Ему стало жарко, и он распахнул полушубок, оскорбительно усмехаясь. Ни один нож не метнулся в этом месте в Заварихина потому лишь, что в распрю вступил сам Митька. Легким прикосновением к николкину плечу он отвлек его вниманье на себя. Лица их сблизились вплотную, и митькино было скорее озабоченным, чем гневным.

— Зачем ты обидел барина? — недовольно спросил он, глядя в пестроту николкиной рубахи. — Пришел в такое место и устраиваешь тарарам.

— Обидчивого и обидеть приятно! — дерзко просипел Николка, все еще уважая за шубу врага своего.

— Думаешь, велик, так и в карман дурака не положить? — продолжал Митька, поопустив правую бровь.

— Смотри, я в драке вредный. Меня можно щекотать четыре раза, а на пятый я так щекотну… — с усмешкой предупредил Николка и шевельнул затекшим плечом.

Они стояли один против другого, мясо против железа, Николка и Митька, взаимно выжидая решительных действий или, хотя бы, слов. Может, и не дождаться бы в тот вечер Пчхову подгулявшего племянника, не явись новое, последнее уже, лицо в суматоху вечера. Появление его можно было уподобить лишь благодетельному ветерку в душном сумраке колодца. С изумленем дикаря, коснувшегося чуда, Заварихин глядел поверх митькиной головы на пришедшую с улицы. Ее, очевидно, и ждал весь вечер Митька.

Девушка — строгость, даже бедность ее одежды приятно умерялась тем серым и пушистым, что окутывало ее плечи — стояла позади Митьки. Она была мила даже и при рассматриваньи, хотя в профиле ее останавливала внимание челюсть, с детским вызовом выдвинутая вперед. Задумчивая раскосость глаз, полных синего света, удваивала скромную прелесть ее девического облика. Ясным и четким голосом она здоровалась с Митькой, — говорила, что только теперь освободилась в цирке, что проводить сюда ее вызвался Стасик.

Взяв Митьку под руку, она двинулась с ним к выходу. Она сделала это так, точно подчеркивала, что ей нечего скрывать. Они были одинаковы ростом и со спины даже похожи друг на друга. Почтительный гул пивной оравы сопровождал их уход. И тотчас же, на ходу расплачиваясь с пятнистым Алексеем, Николка ринулся вослед им. Дурашливая его поспешность, позывавшая на хохот, спасла его от последствий недавней ссоры. Увлеченный новым видением, он бежал, подставляя спину собутыльникам. Хмельному нигде не загорожено: подойдя к стоявшим на улице под фонарем, Николка с полминуты молчал, пошатываясь.

— Николай Заварихин! — крикнул он вдруг, ударив себя в грудь и срывая с себя шапку.

— Ты пьян, парень… со всяким бывает, — строго сказал Митька, кладя руку ему на плечо. — Иди спать теперь!

Они ушли, а Николка все стоял, полный восторга и недоумения. Фонарь пивного заведения потух, и Николка, вздрогнув, густо покраснел. Разбудораженное сердце тяжко, как мельничное колесо, колотилось и шумело, перебарывая хмель. Начинался дрянный зимний дождь, а с высокой крыши мерно билась капель. Прямо по мостовой, по лужам, огромным шагом возвращался Николка к дядьке на Благушу, и удивительные валенцы его безнадежно хлюпали по снежной грязи. Две женщины стояли в памяти его. Та, которою было обозначено вчерашнее утро, боролась с этой, вечернею. Утренняя была близка, потому что плакала, вечерняя — потому что улыбалась: они одолевали попеременно. К концу пути он любил их обеих, не изменяя ни одной. Они слились воедино, как две половинки разрезанного яблока; плен их был крепок и нерушим. Без сожаления готов был теперь Николка ехать в серую свою деревню, откуда предстояло снова делать скучный разбег.

V

Конурка барина Манюкина находилась в третьем этаже того же дома, где и пивная: чтоб перебежать из подъезда в подъезд, не стоило и пальто надевать. Да у Манюкина и не имелось пальто, а была полубабья кофтчонка, про которую он шутил, что она на блоховом меху. Впрочем, блоховый мех этот весьма соответствовал всему манюкинскому жизнеустройству. — Фонарь над воротами не горел, и Фирсов, как ни старался, не сумел выглядеть настроенья манюкинского лица.

— Одну минутку! — просительным топотом остановил он Манюкина. Тот обернулся и ждал, пряча голову к воротник. — Не задержу. Я — Фирсов, с вашего разрешения! — Он поклонился, испытующе поглядывая поверх очков, но на того это не произвело никакого впечатления. — Ведь вы в восьмом номере живете? Очень приятно. Вы не подумайте, ради бога… — И он рассыпал перед зябнущим Манюкиным пригоршни уверений, что он совсем приличный человек и не обманет чужого доверия.

— Ветрено очень… — вежливо поежился Манюкин, прикрывая руками горло. — Самая теперь пора для воспалений. Вы… уж докладывайте скорей ваше дело!

— Э… про это так сразу нельзя-с! А не зайти ли нам, знаете, вовнутрь? — ткнул Фирсов пальцем во мрак лестницы, откуда дышало каменным холодом. — Посидели бы, бутылочку роспили б: у меня в кармане затерялась одна. Верьте мне, что я не какой-нибудь там… (— на всякий случай он тут же незаметным образом удостоверился в сохранности бутылки).

— Сожитель у меня… — еле слышно сдавался Манюкин. — Этакий, знаете, обозленный плеватель на мир. Очень, знаете, мышцы плевательные у него развиты! — и барин выжидательно посмеялся, но Фирсов неделикатно промолчал, упорствуя на своем. — Он и не плохой человечек, а, как бы это сказать… с подлецой человечек, — прорвалось у него. Вдруг он покорно преклонил голову. — Пойдемте… Бутылочку-то давайте, я сам понесу!

При полном молчании ночи и чужого сна они подымались в промозглой темени лестницы. Пахло мокрой известкой и щенком. В разбитое лестничное окно задувала непогода, и еще будто блеснула там и пропала звезда. И хотя никакой звезды там не было, Фирсов ее запомнил и как бы в кулаке зажал, ибо и для звезды нашлось место в его, еще ненаписанной, повести.

— С вашего позволения, отдышусь немножко! — остановился Манюкин, прислонясь к перилам. — Ишь, глубина-то какая черная… так и тянет. На самом низу лучше обитать: оттуда падать некуда! — Темнота располагала к доверительности.

— Живете высоконько! — участливо поддакнул Фирсов.

— Тут еще одна лестница, — сообщил Манюкин, и снова неровный его шаг зашаркал по ступенькам.

Во мраке коридора Фирсов протирал очки, прислушиваясь к осторожным движениям хозяина.

— Разуваюсь… уговор у меня с сожителем, — пояснил Манюкин молчаливое фирсовское недоумение.

— Может, и мне?.. — осведомился гость.

Нет, что вы!.. Ведь вы же в калошах! Приведя гостя в дальнюю, соседнюю со своею и пустовавшую ныне комнату, Манюкин скоро притащил туда стулья и лампчонку. При вонючем керосиновом свете, сонливо лезшем сквозь прокопченное стекло, стало видно, что Манюкин успел раздобыться и посудой под обещанное угощенье.

— Винишком вашим соблазнился! Невоздержен стал к сему самозабвенью… — откровенно сознался он, опускаясь на краешек стула и указывая гостю место. — О чем же мы беседовать станем?

Фирсов оглядел комнату, которая представлялась двухоконным, пустым, как улица, заново выбеленным кубом: известковые следы еще лежали на полу. В открытую форточку проникала простудная сырость. На стенах покачивались две высокие, косолапые тени: лампочка стояла на полу. Фирсов щелкнул портсигаром и нагнулся к лампе прикурить. Манюкин украдкой рассмотрел гостя. Голова Фирсова напоминала чугунное ядро, — такое было в ней упорство. Лоб он имел лопатой, серые глаза чуть навыкат, а подгорлие заросло кудреватой бородой. Фирсов пустил дымок.

— Как вы могли уже догадаться, я описываю людей, их нравы и быт, и всякое остальное, годное для описания. Простите, я вот только форточку затворю. — Он направился к окну и через мгновение заметил: — ух, до нее и не дотянешься. Да она и без стекла, чорт! — Ругнувшись еще раз, он занял прежнее место. — Итак, я писатель, и всего об одной книжке. Меня покуда нельзя печатать. Третьего дня мне одно высокие лицо сказало: «Ежели вас напечатать, то весь шар земной обидится. Описывайте, — говорит, — крепкачей и не копайтесь в мелюзге. И, кроме того, непременно полезное в общем смысле!» — «Ну, а если я о потайных корнях человека любопытствую? Если для меня каждый человек с пупырышком… и о пупырышках любопытствую я?» — «Какого же, — спрашивает он меня хмуро, — человека ищете вы теперь?» — Фирсов многозначительно помолчал. — О голом человеке интересуюсь я, уважаемый… уважаемый…

— Сергей Аммоныч! — пугливо шевельнулся Манюкин, перестав разливать по чашкам гостево винцо. От усталости он сидел как-то боком; лампочкин свет резко выделял все его морщинки — безобманную запись пережитых страстей, радостей и лишений. Но Фирсов видел только последнюю; спускаясь от переносья к губам, она как бы перечеркивала все остальные, черта крайнего человеческого разочарования.

— Человек не существует в чистом виде, а в некотором, так сказать… — он озабоченно подыскивал нужное слово, — в орнаментуме! Ну, нечто вроде занавесочки или, вернее, вроде накладного золота. Может орнаментум выражаться в чем угодно: в рисунке галстука, в манере держать папиросу, в покрое мыслей, в семейственных устоях, в культурности, в добродетельности… во всем остальном, что по милости человека существует на земле. Человек без орнаментума и есть голый человек. Тем и примечательна революция наша, что скинула с человека ветхий орнаментум. Да, пожалуй, человек и сам возненавидел провонявший орнаментум свой!.. Э, извиняюсь, вы что-то хотите сказать?

— Нет, я ничего не хотел сказать! — вздрогнул Манюкин. — То есть, я хотел попросить, чтоб потише: сожитель мой спит… — И он кивнул на дощатую стенку позади себя.

— Теперь снова все устанавливается по будничному ранжиру, — сбавил Фирсов голосу, глядясь в черную густоту вина. — Жизнь приходит в стройный порядок: пропойца пьет, поп молится, нищий просит, жена дипломата чистит ногти… а не наоборот. Организм обтягивается новой кожей, ибо без кожи жить и страшно, и холодно. Голый исчезает из обихода, и в поисках его приходится спускаться на самое дно. Извиняюсь, я вам пепел на коленку стряхнул…

— Ничего-с! — дернулся как обожженный Манюкин, и часть вина выплеснулась из его чашки. — Простите, не понял: вы меня, что ли, описать хотите? Гол я, действительно… наг, сир и легок для описания! А ведь гейдельбергский студент… даже когда-то о сервитутах учил, — дрожаще сознался он, — и все забыл, как будто ничего и не было! А ведь было, было! Дедовские книги на семи грузовиках увезли в революцию: очень даже было! Но разве я плачу?.. Чему вы улыбнулись?

— Э… когда вы про Грибунди давеча рассказывали, то же выражение попалось у вас… пустяки-с! Собственно, я не в вас целился. Скажите, Векшин в этой же квартире живет? Вот его-то мне и надо… Вы позволите изредка забегать к вам? Я для опыта хочу кусок прямо на жизни вырвать. Для голого человека необходима необыкновенность, а что необыкновеннее жизни? Я уж целиком всю вашу квартирку и захвачу… с вашею позволения.

— Что ж, пожалуйста, — протянул хозяин, допил свою чашку и перешел к окну, а Фирсов последовал за ним, притушив тухнущую лампчонку.

Наползало утро. Шустрый рассветный ветерок из форточки отдувал дымки двух папирос. Зыбкий сизый воздух за окном пестрел от хлопьев падающего снега. Лужи внизу затянулись снежком. В падающем снегу были трижды великолепны деревянная ветхость и опустошенность окраины.

— Вам спать не хочется? — спросил Фирсов.

— Расхотелось… Да, я не жалуюсь: привык и к холоду, и к обиде. Не жалуюсь, что какая-то там длинная и глупая трава… — он кивнул на пространства, охваченные окном, — …стоит вечно, а я, человек, лежу бездыханным и ненужным. Самым существованием вещи оправдывается ее назначение и смысл. Ничто, мн милый друг, не противоречит ныне моему мировоззрению. Я научился понимать весь этот шутовской кругооборот!

— Снежок падает… — в раздумьи сказал Фирсов. — Город в снегу прекрасен. — Он опять сделал паузу. — Город — самая большая вещь, которую себе на шею выдумал человек…

— …я все теперь вижу, но не бегу: от глаз бежать некуда! — вырвалось у Манюкина со странным смешком. — Бежать надо тогда, когда есть что сохранить. А у меня ничего не осталось. — Он показал Фирсову пустую чашку. — Выпито и вылизано-с. И сколько языков лизали!

Тут в тишине раздались шаги. Кто-то шел, не скрываясь и не боясь потревожить лютого манюкинского сожителя. Сергей Аммоныч едва успел отворить дверь во избежанье непременного шума, как уже вошел тот, о ком все время с терзаньем помышлял Фирсов. Дыханье фирсовское почти замкнулось от волненья.

VI

Митька был бледен и, может быть, пьян, но это не сказывалось ни в речи его, ни в походке. Он держался прямо и насмешливо; лоб его чуть лоснился от бессонной ночи. Снег еще не стаял с шубы; шапку он держал в руках. Стоя в дверях, он поочередно глядел на обоих и мало был склонен, повидимому, к тихим, душевным беседам.

— Секреты ведете? — задумчиво бросил он и вплотную подошел к Фирсову. — Кто?.. — спросил он бесстрашно и весело.

— Фирсов, — без заминки ответил тот, тоже чему-то веселясь.

— В тресте бумагой шуршишь? Несуществующие товары переписываешь, — насмешливо перечислял Митька, и видно было, что он пьян.

— Нет, я про людей пишу, — тихо сообщил Фирсов, не отводя глаз.

— А! — покровительственно и пьяно нахмурился Митька. — А я вот парикмахерствую, головы стригу. И сколько, понимаешь, ни стригу, ни одной правильной не попалось, круглой… все какие-то, чорт, бутылочные! — Они изучали друг друга, и уже никак нельзя было сказать про Митьку, что он пьян. — Выпиваете? — укорительно заметил он, пиная ногой пустую бутылку.

Нарочная громкость митькиных восклицаний приводила Манюкина в мелкий пугливый трепет.

— Ради создателя, потише! — умоляюще жался он. — Ведь он погубит меня… ведь он же спит, Петр Горбидоныч!

— Спит? — пьяно возвысил голос Митька. — Кто может спать, когда я хожу… все хожу! Никто не смеет спать, когда Дмитрий Векшин бодрствует… — И, подойдя к глухой двери, соединявшей обе комнаты, несколько раз ударил в нее ногой. — Эй, мелкий чин… — загремел он к великому ужасу Манюкина — …самовар китайский, кляуза, вставай!!

Тотчас за дверью что-то задвигалось, заругалось, огромное, важное, опасное. С уличающей бутылкой в руках Манюкин еще метался по комнате, как дверь распахнулась и влетел самый сожитель, встреченный смешливым восклицанием Митьки и легким вскриком Сергея Аммоныча. Существо это, дрянного сложения и с рыжей кляузной бородкой, закутано было в спадающее одеяло, из-под которого беспокойно высовывались волосатые ноги; странного цвета глаза его вертелись невообразимо, выбирая место, куда ударить для начала.

— Так-с! — только и сказал он, но Манюкин окаменел, и бутылка, спрятанная за спиной, с грохотом покатилась по полу. Тогда сожитель метнулся вправо и влево и, высвободив руку из одеяла, в упор показал на Манюкина. — Пьянствуете, а налоги, характерно, за свободную профессию платить не желаете? И не только нарушаете обязательные постановления, которые должны служить вам путеводной звездой в жизни, а даже впадаете в разврат и роскошь? — Бутылка лежала ярлыком вверх, предательски поблескивая в распитых сумерках. — Я, как финансовый агент, не позволяю! Я через домком и милицию буду действовать… — И он еще много кричал — о расстроенных финансах республики, об истощенном своем организме, о прерванном, наконец, сне.

В совершенном столбняке, стоя у окна, Манюкин и не пытался защищаться, что еще более ярило сожителя. Впрочем, Митька сам почуял необходимость шутки, и это указывало на безусловную его трезвость;

— Невест-то распугаешь, кляуза! А еще жениться сбираешься. Посмотри, какое у тебя лицо. Ты купи себе зеркало и устыжайся по часу в день!

— Ничего-с, я девушкам не противен, — молниеносно отпарировал Петр Горбидоныч Чикилев, сторонкой пробираясь к Манюкину. — Пустите меня, гражданин! — напирал он с кулаками на митькину грудь.

— Куда тебе, зарывчивый господин? — от души потешался Митька.

— Пустишь? — щурился Чикилев.

— Нет, — смеялся Митька.

— Вор!!! — теряя всякое соображение, визгнул Чикилев. — Ты есть вор, мы все это знаем. — Он кивнул на кучку разбуженных жильцов, столпившихся в дверях. — Погоди, я тебя расшифрую!

— Во-ор? — покачнулся Митька, меняясь в лице и странно усмехаясь. — А ну, повтори еще…

— Ну, вор… — слабым, деревянным голосом повторил Петр Горбидоныч.

Взяв Чикилева за плечи, Митька с полминуты вглядывался в рыжеватое его лицо. Великая ненависть дала Чикилеву силу выдержать страшный митькин взгляд, и вдруг Митька, как побитый, побрел вон из комнаты, провожаемый фирсовским недоумением и расслабленным покряхтыванием Манюкина. Митька уходил всесветно посрамленным, но молчание его пугало (— Петр Горбидоныч побежал бы во след ему с извинением, если бы не было столь поздно), и, когда он уронил шапку, кто-то суетливо поднял се.

На пути его стояла потухшая лампочка, — Фирсов нетерпеливо ждал, что Митька собьет ее ногой: именно так слагалось это место ненаписанной повести. Трезвая митькина нога благополучно миновала опасное место, и тотчас же после этого выступила Зинка Балдуева, на которую несколько часов назад профессионально любовался Фирсов.

— Вор?.. — с брезгливой гордостью переспросила она Чикилева. — А ты знаешь, что будет с Митькой, если попадется он? Сколько пуль ржавеют в тоске по митькину лбу, знаешь? — Она преувеличивала митькины злодеяния, и Фирсов понял, что лишь великая любовь могла породить зинкин гнев. — Да, он берет чужое, а ты ведь без риску крадешь! Откуда у тебя столько кнопок, все постановления по уборным развешиваешь? Ты ведь даже взятку принять не посмеешь, трус. У тебя ж куриное лицо, чудак. Ну, надень сапоги на руки и беги на четвереньках доносить на Митьку! Ах, Петр Горбидоныч, какой ты… нехороший стал. — С величественной брезгливостью, худшей, чем пощечина, она отвернулась, ища глазами клетчатый демисезон, удививший ее своим непонятным присутствием.

Фирсова в комнате уже не было; он совершал первую атаку на сокровища митькиной подноготной. Мучительно покрутившись возле митькиной двери и кашлем испробовав звучность голоса, он попригладил взлохмаченную голову и отворил дверь. Одновременно открылась другая дверь, и кто-то прокричал манюкинское имя. Фирсов уже ничего не слышал, всеми фокусами внимания сосредоточась на Митьке. Первая неудача могла сорвать все задуманное предприятие.

Тот лежал на кровати, глазами в потолок, а шуба валялась на полу, мехом вверх, сброшена с обозленного плеча, — рукав ее мокнул в лужице, натаявшей с окна. В комнате этой, пустой и просторной, как тюремная камера, ничто не указывало на митькино ремесло. На столе торчали мятые вчерашние газеты и скудная обиходная ерунда. Все указывало, что Митька здесь временный постоялец: поживет и съедет.

— Я этак, без позволения, — начал Фирсов, притворяя дверь, чтоб не доносился глухой плеск скандала. — Цели позволите, я даже и сяду! — сделал он беззаботный жест, но предусмотрительно не сел, не улавливая значения митькиного молчания. — Ну, и зубило же этот Чикилев! — Митька все молчал. — Ужасно очки грязнятся…

— Протри свои очки, — сказал Митька без всякого выражения.

— Протру, если позволите! — Пробный фирсовский камешек предвещал удачу. — Я уже месяц цельный ищу этой встречи. Весьма наслышан о вас: русский Рокамболь, помилуйте!.. Видите, я по ремеслу своему… как бы это сказать, — он поежился и с очевидной мукой выпалил нужное слово, — И смотрю я на нас, должен признаться, философически, ибо вы есть великая идея… да, идея! Чего это вы на меня так уставились, как гусь на молнию?

— Писа-атель? — раздельно переспросил Митька и лениво двинул сапогом. — По виду ты лягавый, а по морде просто сволочь! (Теперь стало совсем ясно: Митька не был пьян и показной нетрезвостью своею скрывал какую-то душевную суматоху.)

Тогда Фирсов почесал висок, который вряд ли нуждался в этом, и смешливо повел бровью.

— Извиняюсь, товарищ! — огорченно сказал он, пятясь к двери спиной и помахивая шляпой. Очков своих он не успел протереть и до половинной ясности.

Ничто более не задерживало его тут, и скоро наружная войлочная дверь крепко захлопнулась за ним. Сбегая по лестнице, Фирсов достал записную книжку; привычная к внезапным тревогам, она сама раскрылась на нужном месте. Полусощурив глаза и ожесточась лицом, Фирсов внимал неожиданным столкновениям мыслей, покуда карандаш его чертил бездельную виньетку. Вдруг записалось как-то само собой:

«Манюкин — сносившийся винт разбитого механизма. Можно ли по части судить о целом? Отцы обкрадывают потомков. Мужиков считает на штуки, а книги на квадратные сажени. Непременно должна оказаться дочь (— вряд ли сын!) и тут умный разговор. А культурку-то старую должна впитать пореволюционная новь: иначе крах. Мы, народ, прямые наследники великих достижений прошлого: и мы, руками наших дедов, пахали великие его поля. И даже очень. Однако откуда начинать: 862 или 1917?»

«Митькин лоб честный, бунтовской. И Митьку, и Заварихина родит земля в один и тот же час, равнодушная к их различиям, бесстрастная в своем творческом буйстве. Первый идет вниз, второй вверх: на скрещении путей — катастрофа, столкновение и ненависть. Первый погибнет смертью жестокой и великолепной, второй трижды надругается над смертью. Оба правы: первый по честности и воле, второй по силе. Оба вестники пробужденных миллионов. Жизнь начинается сначала…»

«Чикилев — потомственная дрянь с язвой вместо лица. Благонадежнейший председатель домкома, в своей финагентской должности работает пятнадцать лет. Трудится честно и радостно, согласно обязательных постановлений, но, при случае, может скушать очень многое. Карандашу гадко писать про него».

Кстати тут и сломалось острие карандаша, и Фирсов огляделся. В прямоугольник парадного входа западал легкий резвый снег. Наступало утро, квартиры изливали на лестницу неясный гул. В углу, дрожа от холода, сидела желтая бездомная собака.

— Сидишь? — высказался Фирсов и не побрезговал погладить рукой ее мокрую спину. — Все бегаешь? И я бегаю, и я обнюхиваю все встречное. И все думают, что мы — лишние, а мы-то и знаем о жизни лучше всех: запах ее знаем. Она вкусная, приятная, лакомая: кушаешь и умираешь незаметно. Прощай, собачка!

С минуту он мучительно обдумывал, кликнуть ему проезжавшего извозчика или нет. Рука его нащупала в кармане две холодных монетки, только две. Поэтому он не кликнул, а с неизменной бодростью побежал пешком.

VII

Привыкший ко всяким подводным камням, он не особенно огорчался неудачами, сочинитель Фирсов. И без того он знал уже многое о Митьке. Скитаясь по трущобам столицы, он неоднократно натыкался на митькиных друзей, ведавших ту или иную подробность его прошлого. Подобно трудолюбивой пчеле, он склеивал воедино собранные пустячки, и уже готов был сот, но еще не было в нем меду… Тут он встретил Саньку Велосипеда, мелкого вора, самого, наверно, безобидного изо всей московской плутни.

За щедрым фирсовским угощением рассказал он, что был в недавнем прошлом большим большевиком Дмитрий Векшин, и ту часть непомерной тяжести, какая выпала ему в Октябре, держал на плечах своих честно и безропотно. Когда со всероссийских окраин пошла походом контрреволюция, случилось — стал Векшин комиссаром кавалерийского полка. В дивизии его любили той особой, почти железною любовью, какой бывают спаяны бойцы за одно и то же дело. Одаренный как бы десятком жизней, он водил свой полк в самые опасные места и рубился так, как будто не один, а десять Векшиных рубились. Порой окружала его гибель, но неизменно выносил его из всякого места конь, широкогрудый иноходец в яблоках. Ординарец митькин, Санька Бабкин (впоследствии — Велосипед), говорил про Сулима, что он имел «человецкую» душу и ходил ровно, как вода.

Фирсов писал:

«…в те годы дрались за великие блага людей и мало думали о самих людях. Большая любовь, разделенная поровну на всех, согревала не жарче стеариновой свечи. Любя весь мир любовью плуга, режущего покорную мякоть земли, Векшин только Сулима дарил любовью нежной, почти женственной. И когда в рукопашной схватке пуля между глаз сразила коня, Векшин ревел так, как будто убили половину его самого. Был очень молод Векшин: не утешили его ни удача, ни вино, ни веселая дружба бойцов.

«Ночью он выкрал убийцу Сулима из штаба, куда привели того на допрос, и вывел за березовый, такой тоненький, сквозной лесок. Ему помогал оруженосец Санька Бабкин, окаменевший от сочувствия хозяинову горю. Тот час же над проволокой в три кола, в темных кулисах неба стояла багровая луна. В тишине не шевелились листы.

«— Знаешь ли ты, кого убил? — тягуче спросил комиссар Векшин, глядя на растерзанный китель молоденького, выросшего до капитанского чина в первые же полгода гражданской войны. Тот молчал, потому что, убив многих в тот день, он не знал, о ком идет речь. — Ты убил Сулима! — подсказал Векшин, и тонкая его бровь распрямилась, как лук, отбросивший стрелу. — Теперь отдай мне честь.

«Тот повиновался: слишком тревожны были и свет луны, и синяя бледность ночных далей, и молчание озябшей рощицы, и пронзительная чернота комиссарских зрачков. Но покуда он поднимал нерешительную руку, Векшин взмахнул саблей и отрубил руку у капитана, убившую руку. И только Санька Бабкин, слабейший сердцем из всех троих, глухо охнул, приседая на росистую траву. Полумертвого Векшин оттащил к штабу и бросил в придорожную канаву возле самого крыльца».

Ему сурово погрозили из дивизии, и он как будто внял предупрежденью. Еще бешеней носился он со своим полком по фронту, и, может быть, это правда, что его видели одновременно в четырех местах. Но все чаще он впадал во вредную задумчивость, отнимавшую сон и истощавшую порывы. Вдруг он заболел.

Секретарь полковой ячейки, грузин и солдат того же полка, в котором при царе бунтовал и Векшин, пошел навестить недугующего приятеля. Как ласку нес он ему весть о представлении его к ордену Революции и сам радовался за него честной солдатской радостью. На крыльце векшинской хаты его долго не пускал Санька Бабкин. Беспоясый и расцарапанный, он с вытаращенными глазами врал что-то о заразительности хозяиновой болезни. Но тот оттолкнул Саньку и вошел. Обстановка, в которой он застал Векшина, потрясла его почти до слез.

Пол хаты был заставлен бутылями, числом около двенадцати. Они стояли и лежали правильным кругом, и пьяный Векшин, связанный ремнем и черный до сходства с головней, переползал в том кругу, как стрелка в циферблате. Векшин всегда пил один, без собутыльников. Тогда секретарь присел на краешек векшинской койки и молчаливо наблюдал приятелевы маневры, уставя руку в бок.

— Из-за чего ты сломался, Митя? — спросил он тоном врача, но не судьи. — Или ты справляешь поминки по Сулиме? Возьми мою Камбалу. Она жена Сулима, а в скачке не отстала бы от него!

Тяжкий трехдневный хмель развязал векшинские уста. Пагубные, горячечные речи его подслушал у двери Санька Бабкин. Слабодушный, он продал их за пиво потрясенному Фирсову, а тот уже поведал их всему миру. Смысл векшинского бреда был тот, что революция национальна, что это взбурлила русская кровь перед небывалым своим цветеньем.

— Врешь! — кричал пьяный Векшин, обнимая гладкий приятелев сапог. — Еще не остыла моя кровь… еще струится и бьет пожаром, бьет!! — и все бил себя в грудь так сильно, как в чужую.

«Секретарь ячейки не прерывал сумбурного тока векшинской ереси, а, выслушав, ушел, не попрощавшись. Придя к себе, он взял бумагу и четырежды перечеркивал написанное, прежде чем донос его в политотдел дивизии получил убедительную силу. Он призвал всю свою волю и переборол зовы дружбы: стояло трудное время, и двуглавые орлы, летевшие со стороны Сибири, успешно расклевывали красные войска». — Так заканчивал Фирсов этот многозначительный эпизод.

Через два дня перед лицом выстроенного полка сам Векшин читал приказ по дивизии, где говорилось об отстранении его от должности; постановление партийной ячейки стало ему известно еще с вечера. Ряды взволнованно гудели, а утро было пасмурно и бледно; слабый отсвет его навсегда сохранился на митькином лице. Было бы ему легче скомандовать последнее «пли» винтовкам, смертельно направленным в него. Дочитав, он встал в строй, готовый к любому подчинению. Полк снимался с кратковременного отдыха и уходил в бой.

С неменьшим рвением он бился и теперь, как будто десятеро в нем неслись к поставленной далече цели. И только Саньке как-то померещилось, что лишь пепел векшинский, скрепленный неоднократными обручами воли, подражает прежнему Векшину. Он дрался славно, завоевывал жизнь республики, а дни проходили неостановимо. Фронты окончились, и будничная сутолока застилала их огни. Тогда Векшин вернулся в город.

То было время второй половины, когда борьба стала хитрее, и оружием ее стали не пушки, а цифры. На каждом углу, в каждой голове, в каждом доме стал фронт. На площадях наспех починялись магазины, вспыхивали огни увеселений, и чаще слышался смех. Исподлобья следили демобилизованные солдаты Революции, как все пышней, все ярче зацветали магазинные витрины, вчера еще простреленные насквозь. Сегодня они будили голод, страх, недоумение. Но совесть Дмитрия Векшина не дразнили ни упестрившиеся углы, ни заслонившиеся лица. С насмешливым вниманием взирал он на все это, льстясь тайной мыслью: «Захотел — и стало, захочу — и не будет!» Он не хотел знать, что рядом с ним шагает другой Векшин: жизнь. А дни проходили неостановимо, жаркие летние дни.

В один из них он стоял возле гастрономической лавки, и Санька Бабкин был вместе с ним. Выла жара, и обезглавленный балык в витрине истекал жиром, а Векшин был голоден. Нарядная и пышная, как какое-нибудь аравийское утро, женщина хотела войти в магазин. С простосердечной деликатностью Векшин протянул руку отворить ей дверь, но она не поняла его движения. Она стегнула перчаткой по его руке, взявшейся за скобку, и Векшин едва успел глупо и позорно отдернуть руку от вторичного удара. Саньку Бабкина, очевидца вчерашней векшинской славы и нынешнего унижения, потрясло растерянное выражение митькиного лица. — Женщина, жена нэпмана, уже вошла в магазин.

Вечером Митька был пьян. На окраине, в разбойной трущобе, пил он, задыхаясь, острый, отравный напиток, пахнущий падалью, а Санька безразличным взором наблюдал пятно на просыревшей стене. Знакомства того вечера были крайне знаменательны. Когда не на что стало пить, Санька украл для хозяина. Векшин сделал то же самое на другой день, единственно из глупой честности перед другом. Он попался на этой краже, нелепой с точки зрения воровского искусства, и Санька вместе с ним. В тюрьме, углубившей пропасти и обиды, Векшин стал просто Митькой, а Санька приобрел кличку. К ним присоединились двое: Ленька Животик и Донька Любовь; бесталанные громщики, они прославили свои имена общеньем с Митькой.

Еще не вся была потрачена митькина сила, залит сивушным ядом ум. Употребленные в неслыханных предприятиях, они приносили значительный барыш. Он стал корешем их шайки, потому что был главным корнем их объединения. Блистая удальством выдумки, он оставался неуловимым целый год. Он был тот, на которого глядел весь воровской мир, блат, ища себе примера. Деньги высачивались из его кармана с мимолетной легкостью, но дорогая одежда его постепенно носила следы как бы надругательства, а комната, снятая на имя парикмахера Королева, была пуста, как клетка.

Даже такие тузы, как Василии Васильевич Панама-Толстый, веселейший фармазон и мастер поездухи, или Федор Щекутин, непревзойденный шнифер, жулик божьей милостью, ездившие в старое время и на заграничные гастроли, чтили митькины мнения и прислушивались к ним. Сам Митька не сходился с ними, но и не сторонился их: лишь к одному из них, к Аггею, питал он непобедимое отвращение. Ибо глаза того, закрывавшиеся медлительно и тяжко, как ворота тюрьмы, имели способность почти физического прикосновения.

Не совсем еще была утеряна хорошая светлость митькиных глаз. Обескровленные, иссыхающие, еще жили в нем чувства, и, когда они шевелились, Митька заболевал и пил, леча вином свой неистребимый недуг. Фирсов вошел к нему в минуту, предшествующую запою; чикилевский окрик надвое разорвал Митьку. Кроме того, думы его омрачились и встречей с сестрой. Встреча эта была негаданная, и Митька не знал, радоваться ли внедрению в его жизнь женской бескорыстной ласки, печалиться ли — ибо появление сестры совмещало в себе и укор и напоминание. — Все дело началось из-за Василья Васильевича Панамы-Толстого… Но дальше не знал ничего и сам Фирсов, вылетающий подобно пуле из нетопленой комнаты Дмитрия Векшина.

VIII

Встретясь с Митькой в Нижнем, куда прикатил на недельку порезвиться, Панама предложил ему отправиться с ним в поездуху; Митьку прельстили новизна и забавность предприятия. — Прозвище достаточно определяло Василья Васильевича. Круглый и приятный, он и лицо имел круглое и приятное, а у людей, приверженных мамону, обжорная толстота почти всегда соединяется с безобидным добродушием. Наружностью своею он пользовался в совершенстве и не без основания шутил, что и после кражи он оставляет и в ограбленном самое приятное впечатление, почти дружбу.

Они сели в утренний поезд, не возбудив никаких подозрений в соседях по купе, которых было двое: толстощекий инженер, все время щупавший бумажник за пазухой, и миловидная девушка с черной повязкой через левый глаз. Ее добротные чемоданы лежали наверху и порадовали Василья Васильевича весом, когда он, искусно тужась, клал рядом с ними свою пустую корзинку.

Учтиво извиняясь за присутствие винной бутылки, они уединились в еду и разговоры о кооперации. В конце скромной трапезы своей Панама любезно, но не настойчиво, предложил и спутникам место за откидным столиком. Девушка отрицательно улыбнулась, а инженер пробормотал что-то о неловкости позднего приглашения и притворился, будто задремал. Пол вагона был щелеват; Василий Васильевич предложил свой полосатый плед девушке, которая старательно кутала зябнувшие ноги, и та доверчиво согласилась, не усмотрев в круглых панаминых словах и доли двусмысленной навязчивости.

В сумерки сообща пили чай, а Панама очень мило рассказал, как он, играя с одним мужем в шашки, обыграл его на серебряный подстаканник и женин поцелуй. Митька слушал плохо, углубясь в разглядывание елей, снега и паровозных искр, беспрерывно мелькавших за окном. Потом все они, вдоволь посмеявшись над незадачливым мужем и приняв предосторожности против воров, стали располагаться на ночь. А двумя часами позже, когда замедлилось биение колес и девушка мирно спала под панаминым пледом (— глубокому сну инженера способствовал, кроме того, хлорал-гидрат), Василий Васильевич выносил из вагона пассажиркины чемоданы, шутливо призывая Митьку не тревожить сладкого девического сна. Стремясь доставить сообщнику своему максимум впечатлений, Панама щедро уступил большую часть добычи Митьке. Усмехаясь от любопытства, Митька вскрывал свои чемодан уже у себя на квартире: только что выйдя на тюрьмы, Митька справедливо почитал себя во временной безопасности.

В чемодане находилось белье, платья, несколько цветных трико, непонятные безделушки и всякая безобидная, чуждо пахнущая труха. Разбираясь, он выкидывал вещи прямо на пол и небрежно отстранял ногой. Брезгливое удивление поджидало его в нижнем ящике, где не было ничего, кроме длинных шелковых веревок с тугими узлами и никелированными блоками. Каждая из них оканчивалась постоянной петлей, и легкий шелк их лоснился от долговременного употребления. Почти суеверно откинул их Митька, теряясь и недоумевая. Поездушная разновидность воровского ремесла показалась ему отталкивающей.

Несгораемый шкаф слывет на блатном наречии за медведя, и вспороть медведя означает попросту вскрыть шкаф. Митька был общепризнанным медвежатником. Зная какой-то фокусный секрет, он раскрывал их легко, как взрослый раскрывает крепко сжатый детский кулачок. Не всегда митькины предприятия заканчивались успехом; порой ни честная гусиная лапа, ни хитрая мелкозубчатая балерина не могли открыть Митьке доступа к сокровищу. Но зато всякий раз бывало нескончаемо весело вступать в это честное единоборство со сталью. Митькина сила требовала приложения и повсюду искала достойного себе противника. Здесь было не то.

Он ужаснулся нашествия лишних, оскверненных чужим прикосновением вещей, которые ему предстояло жечь, подкидывать, дарить, топить, уничтожать всячески. Ему и в голову не приходило отнести ворох этой добычи к Артемию Корынцу, барыге и шалманщику, который не гнушался ничем: самая мысль о скупщике краденого была унизительна Митьке. В дрянную эту минуту он презирал цветущую самонадеянность Василья Васильевича и его сравнение чемодана с пасхальным яичком, в котором сам не знаешь, какой лежит сюрприз. Вдруг он приметил незначительный бумажный сверток, выкинутый на пол вместе с бельем.

Со смутной тревогой Митька поднял его и оглянулся на дверь. Она, замкнутая на крепкий засов, не успокоила его. Нерешительной рукой сдергивал он цветную ленточку с синей бумаги, служившей оберткой. Внутри не оказалось ничего, кроме пачки фотографий, но именно ничтожность находки напугала его еще больше.

Краска стыда потеками разлилась по его лицу. — На верхней карточке стояла та самая, которая так доверчиво улыбалась вчера ремесленному краснобайству Василья Васильевича. Она была без повязки, и глазок ее чуть косил; она была в трико и, улыбаясь, держала в руках ту же петлю, которую и Митька только что имел в руках. Он перевернул листок; второй изображал ее же, но петля лежала уже на шее, а улыбка была такая: улыбайтесь, потому что теперь наступает самое веселое!.. Митька принялся листать быстрее жесткие картонки. Вчерашняя девушка, — еще совсем близкая и теплая в памяти, — сгибалась и летела вниз головой, дразня и одуряя падающее митькино сознание разнообразием опасностей и улыбок. Ему стало жарко, он не понимал. Кто-то за дверью настойчиво стучал, вышептывая митькино имя: Митька не слышал. Вдруг слабый холодок растерянности побежал от затылка к кончикам пальцев и назад. Сутулясь, он глядел прямо перед собой, и скомканная улыбка металась по его осовелому лицу.

На последней, ветхой и мятой, выцветшей от времени и засиженной мухами картонке изображен был крохотный дворик. Посреди, на ящике, сидела девочка в рваной юбчонке и с босыми ногами, Татьянка, сестра. А рядом стоял он сам, Митя Векшин, медвежатник и куклим — фальшивопаспортный! — а тогда восьмилетний мальчик, стройный и улыбающийся от неповрежденной своей хорошести. Он улыбался все эти годы, покуда жизнь кидала его плашмя и всяко оземь, грозя разбить. Он улыбался, фотографический мальчик Митя, когда в царскую войну шла на него молчащая баварская пехота, блестя при луне сталью опущенных штыков и никелем орластых киверов. Он улыбался, улыбкою преодолевая смерть, когда с десятком удальцов бежал в Октябре на юнкерскую картечь. Улыбался, и даже слепорожденный учуял бы детскую его улыбку. Улыбался и выцветал, и горечь не туманила ему голубой светлости глаз. А сам он, настоящий Митька, жил все эти годы совсем без улыбки; она ослабила бы остроту ума и непоколебимую твердость воли.

Дворик… Копошились куры у ног сестренки, но две на заднем плане уже отправлялись на насест. Стояла слева яблоня; один ее сук бессильно отвисал вниз на тонком ремешке коры, жалкий, подобный сломанной руке. Теперь Митька заново ощутил на лице предвестный холодок той дикой бури, которая, переломав на ближней поруби все сосны-семенники, не пощадила и яблоньки в маленьком садике Егора Векшина, сторожа на разъезде и митькина отца. Всю ночь как бы сумасшедшие поезда бежали по рельсам, наполняя ее воем и грохотом. А утром ликовало уцелевшее, изнемогая от соков. А утром и уговорил Егора бродячий фотограф снять на память детей. Тогда еще не рождался этот… как его звали? Ах, Леонтий! Тогда еще жива была митькина мать.

Допоздна просидел Митька над выцветшей фотографией, озаренной дальним светом юности. Невозвратимая пора раскрылась заново, как книга, но не все страницы ее стали одинаково разборчивы. В сумерки овладел он новой подробностью. В тот вечер за углом деревянного векшинского домика стояла Машка, лошадь. Ничто на фотографии не указывало на ее присутствие, но душа кричала, что она тут, тут. Все ждет, когда вернется Митька и поведет к колодцу после дневной страды. Глупая и терпеливая, ожидающая двадцать лет!

Впервые за эти годы Митька спал хорошим, взволнованным сном. Утренняя пасмурь заглушила вчерашнюю радость: очарованье бумажного квадратика рассеялось. Митька устыдился честности документа, безжалостного, как улика. Он спрятал его вместе с тряпьем на глубокое дно чемодана и самый чемодан задвинул под кровать. Затем побежали дни, полные искушений. Тревожное бездействие свое он сам объяснял незнанием: разыскивать ли сестру, писать ли отцу, предаться ли прежней запойной беззаботности. Все мнилось ему, что жив отец, только сгорбился, да обильная седина пропорошила стариковский затылок.

«Небось, все выходишь к поездам с потухшей трубчонкой в зубах уведомлять о безопасности их бесконечных странствий, твердый человек, Егор Векшин. Небось, все пилит тебя мачеха за безденежье да за непроворство честных рук, а ты вспоминаешь парня своего, Митьку, которого по ее же уговору так сердито выбросил в жизнь…» — Митька понял, что письмо выйдет длинно и мучительно, как кляузная жалоба на жизнь, а потому не написал туда ни слова.

Сестру он разыскал не сразу; Митька и догадываться не смел, что знаменитая Гелла Вельтон и есть незабвенная Татьянка, сестра. Когда ему разъяснили его недоумения, он не пошел в цирк, а весь вечер прокараулил у выходных дверей. Морозило, и стыли ноги в сверкающих его сапогах. Охриплый малый, уличный торговец цветами, с наглой улыбкой расхваливал ему мерзлую прелесть своих хризантем. Митьку он, вероятно, принял за пьяного. И верно: Митька купил у него все, не торгуясь, и уже с цветами преглупо отмеривал двадцатишаговое фонарное расстояние. При появлении Тани он подошел быстро и неробко, но вдруг потерялся, выронил цветы на снег. Рядом со своими афишами сестра выглядела трогательно маленькой и жалкой. Первые их слова не заключали в себе приветствия: он закидал ее вопросами о смысле повязки, о назначении черных веревок, найденных в чемодане, о причинах ее поездки в Нижний. Возрастная разница, сглаженная многолетней разлукой, не мешала ему, младшему на два года, спрашивать ее с настойчивостью старшего брата.

Она отшатнулась, узнав похитителя, хотела крикнуть, но вместо того лишь беспомощно улыбнулась, не пытаясь вырвать своих рук из митькиных. Первое их свидание было кратко, немногословно и болезненно для обоих. Две половинки одного, векшинского, кирпича, они уже не прилегали так плотно друг к другу, как в детстве. Неумение найти нужные, простые слона мучило их и пугало. С минуту они стояли молча, вглядываясь и узнавая. Вдруг она засмеялась, смущенно пряча лицо в дешевой беличьей горжетке,

— Зачем же ты кидаешь цветы!

Она быстро наклонилась поднять их, радуясь митькиной оплошности, позволившей и ей самой скрыть непонятное смущенье. Простота и искренность долго не удавались им. Их сближение подвигалось трудно и медленно.

IX

Она сама потребовала у него вторичного свидания, и он согласился не сразу. Митька не знал, найдется ли в сестре ласковость, способная простить ему его житейские промахи. Повествуя о себе нарочито грубыми словами, выставляясь самым больным местом, он стыдливо прятал за нехорошей усмешкой жажду ласки ее и прощения. Все казалось ему, что после этого разговора можно будет начать жизнь сначала. Связь совместной юности и родины приковывала его тогда к сестре, но не родство. Беседа эта происходила у Пчхова, — единственное место, где можно было не опасаться вторженья митькиных врагов.

Спутника сестры Митька приглашал не особенно настойчиво, и тот отделился от них на ближайшем перекрестке. Они пошли вдоль глухой и тесной улицы, прямо по мостовой, держась за руки и полные воспоминаний. Погода не благоприятствовала ночной прогулке: тащились над крышами ночные тучи, дул ветер, оседала изморозь. Разгоряченным взаимной близостью, все им, однако, было просторно и хорошо.

— Тебе не холодно?

— Куда ты ведешь меня?

— Подожди… я тебе покажу человека, — бормотал Митька, увлекая ее вниз по улице. — Дóма-то все живы? Что, что ты говоришь?

— Я не писала туда ни разу, — резко созналась она и выпустила разжавшуюся митькину руку. — Не писала, незачем! Все прошло, мне не нужно.

Самонадеянный холодок ее слов на минуту отстранил Митьку от сестры: «ну, да! и без того стоит деревянный домик на сорок четвертой от Рогова версте, такой неизменяемый в воспоминаньи. Все цветет, конечно, в палисадничке глупый подсолнух на короткой и толстой ноге, хватаясь своим золотозакатным багрецом. Куда же им изменяться! Невозвратимое, как выцветает твое очарованье…» — Митьке был все же дорог этот дом, куда в последний черный день, кинув все, можно притти и отдохнуть: тихое, милое отцовское место, откуда впервые увидел мир с его добрым и старым солнцем.

— …а про сыча помнишь? Как ты ему сломанную лапу лечила…

— …Когда?

— Помнишь, мы шли и в канаве нашли… маленького! — Он оборвался, в замешательстве потирая лоб. — Прости, это не с тобою было. Это Маша лечила, а не ты. — Нечаянность эта мучительно охладила их взаимное волнение.

Пчхов собирался ложиться, когда к нему постучали. Митьку он узнал не вдруг, лишь когда тот стал знакомить его с сестрой. Тогда благушинский мастер заволновался, выдавая свою радость. Держа Митьку за плечи, он тряс его и вглядывался из-под тяжких бровей, одаривая отеческой лаской.

— Все хожу, Пчхов. Еще не сбылись твои пророчества. Еще имею силы смеяться над собой, еще живой… — Он вопросительно кивнул на китайскую занавеску, откуда донесся густой храп.

— Племянник на деревни приехал, — неохотно пояснил Пчхов. — Нагулялся, спит.

Стоя во всеоружии своих улыбок, друзья, они искали друг в друге перемен, находили и замалчивали их. Пчховский взгляд упрекал, что после тюрьмы Митька как бы избегал Пчхова.

Митькина улыбка твердила:

«Не сердись, старый, — я же твой, твой накрепко!»

Перед тем, как уйти за занавеску, под бок к храпящему племяннику, Пчхов указал Митьке на неостывший чайник и на шкафчик, где хранилась вся его насущная еда. Учуяв митькину потребность остаться наедине с сестрой, он не навязывался на разговор, и скоро его не стало, — только пробурчал спросонья потревоженный племянник.

— Я, когда из дому сбежала, первое время как собака жила. А, может, и хуже собаки… — шопотом начала сестра, когда дна ровных храпа возвестили о глубоком сне хозяев. — Про первый год и рассказывать страшно: шарманщик меня ломаться обучал. Видал, небось, на ковриках, посередь двора, за пятачки? Вот и сестра твоя так же. Я тогда и смеяться-то научилась. Нехорошо это, Митя, когда голодный смеется! — Ее глаза сверкнули зло и сильно, а Митька бережно погладил ее руку, забившуюся на столе, как в припадке. — У шарманщика еще попугай был, дуракам счастье вытягивал. Сонливый, не всегда понимал, что от него требуют, но его бить было опасно, а девчонку сколько хочешь. Меня много били, Митя…

— Обидно было?

— Больно было. Он был плохой человек. Раз ночью проснулась, а он по мне рукой елозит, в лохмотьях копается… понимаешь? Попугай накануне сдох у него, он и напился. Ну, я прямо в окно… — Она не досказала, ощутив быстрый и гневный трепет митькиной руки. — Две ночи в лесу скиталась и все костер видела, от голоду. Иду, а костер вправо горит. Я все иду, а он опять горит: две ночи за мной шел. Третью ночь под фургоном спала: бродячий цирк… видал ты? Там они все вместе жили, люди и звери. Клоуну одному фамилья была Пугель. Он утром вышел и увидел меня… — Таня усмехнулась воспоминанью, высоко поднимая брови; — решительно она гордилась своим неприютным детством. — «Как тебя зовут, девошка?» А я смеюсь, голодная, а солнце такое, с морозцем, прямо в глаза мне бьет. «Матрешкой» — говорю. «У меня тоже Матрешек был, лошадь. Она меня кидал на песок. Видишь, оба колени испорчены…» — и показал себе на смешные ноги. — Таня щурила потемневшие глаза в освещенный угол конурки, где стояли понурые пчховские сапоги. — С этим Пугелем я и связалась на всю жизнь. Я и теперь с ним живу…

— Живешь с ним? — опустил глаза Митька от великой жалости к сестре.

— Ты не понял меня. — Жестокое целомудрие ее слов не нуждалось в смягчении побочными фразами. Отвоевавшей у жизни свою многотрудную юность, ей нечего было утаивать от людей. Мытарственные неудачи первых лет она вспоминала как материнскую ласку. — Он совсем старик. Ему перестали смеяться, потому что стали жалеть: это худшее для циркача. Тогда я взяла его к себе: я уже выросла. Он и приготовил меня для цирка. И вот впервые у Джованни, в Уральске… меня опалил этот огонь!

Заново переживая лишенья детских лет, она передала попутно и жалобную историю Пугеля. Пугель, удивительный наставник татьянкина отрочества! Он был добр к Татьянке той безусловной добротой, которая теперь звучит смешно и непонятно, как слово с омертвевшего языка. В пору расцвета своего он зарабатывал хлеб вместе со своими «детошками». По-цирковому это называется крутить мельницу на ремнях. Цепляясь ногами за трапецию, головой вниз, он держал в зубах ремень и медленно раскручивал висящих на нем детей. Сыпучая барабанная дробь, как на казни, сопровождала губительные секунды. В жужжащем свете прожектора легко и свободно порхали дети над песком, поблескивая убогой мишурой крылышек: мотыльки!.. Несчастье, точно выдуманное плохим сочинителем, произошло по шаблону. Когда мельница развертелась, лопнула та перепрелая часть ремня, которая стискивается зубами, и мотыльки порхнули на песок. Уже бежала к ним растерянная униформа, а отец висел с куском ремня в зубах, страшась понять наступившую легкость.

Директор, знаменитый дрессировщик лошадей, сказал ему, простегивая шамбарьером песок:

— Балаганщик, ты потерпел фиаско!

То была обычная мера циркового оскорбления, но Пугель еще надеялся и, глядя на директорские перчатки, шептал:

— Провилик лопниль…

Его самоунижение было напрасно: детишки не вернулись на работу через положенных шесть недель, как когда-то не вернулась их мать. Потеря эта тяжко отразилась на пугелевом искусстве. И хотя, служа в провинциальном цирке, он умел делать все, его одрябнувшее от запоя тело не сделало бы и легчайшего флик-фляка. Дьявольской расцветки, черное с красным, трико он сменил на клоунский пиджак и штаны с клетчатым задом. Он не был талантлив и находчив, этот ремесленник, а потому стал коверным, то есть ходил под ковер, то есть его как бы ошибочно накрывали тяжелым, вонючим ковром, и он барахтался под ним, повинуясь неумолчному воплю галерки:

— Рыжий, мотайся!

В эту пору одиночества своего он и нашел под фургоном Таню. Ее, двенадцатилетнюю, он обучал на лонже (длинной веревке, чтоб не разбилась) всем простейшим акробатическим приемам, ведя на верхние ступени циркового мастерства. Она пошла на воздух, как говорят циркачи, и в девятнадцать лет делала штейнтрапецию, кордеволан и воздушный акт не хуже отечественных знаменитостей. Все еще берег ее Путель от ядовитой радости дебюта. Лишь через два года со сжавшимся сердцем она увидела с высоты залитый светом цирк. Загремела похрамывающая пожарная музыка, и все исчезло, кроме нее самой и летающей под ней веревки.

В тот вечер Пугель подарил ей имя покойной жены, прославленной прыгуньи Геллы Вельтон. Таня не уронила этого имени, а, напротив, под куполами цирков Джованни, Беккера и, наконец, у самого Труцци еще раз вознесла и прославила его. Она выбрала себе штрабат; этот вид циркового упражнения считался устарелым, но Вельтон усложнила его опасными деталями, а безыскусственная грация спаяла все это в сплошное торжество молодого, ухищренного тела. В двадцать три года ее имя ставилось на афишу без объяснительных примечаний; в двадцать пять — ее считали обрусевшей англичанкой и приглашали на гастроли, как аттракцион. Ее ловкость возвысилась до смертельной дерзости, придававшей штрабату жестокую и страшную красоту.

— …и не страшно?

— Да нет же, вот глупый! — О, насколько старше выглядела она теперь, снисходительная, великодушная к брату. — Тут все до вершка рассчитано: я и с закрытыми глазами могла б. А ведь это мысль!.. — она запнулась — не позволят, пожалуй?

— И ты счастлива?.. Довольна своим счастьем?

— Конечно! — она согласилась слишком поспешно и торопливо стала рассказывать, как произошло несчастье с глазом. Она сидела в бараньих рядах, когда дрессировщик репетировал на арене лошадь. От шамбарьера (— ну, кнут, длинный такой!) отломился конец и, перелетев группу артистов, хлестнул как раз над глазом. — Мудреное слово: отслоенье сетчатки. Ведь он у меня совсем не видит! — Она вдруг засмеялась. — А ведь ты красивый, Митя! За тобой, наверно, женщины бегают, а? — В ее лице стояла светлая безгневность, неветренность, точно знала, что в этот мир она пришла для радости и предопределенного счастья.

Очередь рассказывать была за Митькой, и он смутился ласкового, понукающего взгляда сестры.

X

Трудясь с добросовестностью лошади над митькиной подноготной, Фирсов дознался и даже разыскал на карте мельчайшую точку, более похожую на брызг чертежникова пера, чем на разъезд сорок четвертой версты от оборотного Роговского депо. Окрест того места накидано на карте много беззатейных, рисунчатых елочек, а вокруг векшинского домика поросла земля кудреватенькой березкой. Веселы они тут, задорны и имеют не один только дровяной смысл. Кажется: играла здесь на духов день буйная девичья орава, числом до многих тысяч, да испугались потайного чьего-то шороха и застыли до поры.

Свято охраняют полянки девичьи секреты, блюдя праздник и тайну. Не напрасно блуждал здесь некогда бродячий фотограф, он же и книгоноша, он же лукавый гость. Шатаясь по уездной глухомани, хлеб и ночлег зарабатывая удивительным своим мастерством, он и раскидывал средь мужиков тайные бумажки, такие слепые по печати, но с таким задорным зовом на бунт и бой. Его выдал один богатей из соседнего села Предотечи. И когда связанного фотографа проводили с понятыми в Рогово мимо векшинского домика, восьмилеток Митя плакал у ворот, врасплох застигнутый темным и странным раздумьем. — А в тот раз шел фотограф из Демятина в Предотечу и в березовом разливе сбился с пути. Завлекли его зеленые, несумрачные своды, сулили отдых и забвенье от бунтовских трудов, — плескались над ним ветви, свистали птицы, звенела тишина. Не он ли, черношляпый, и распугал зеленых девок?

Много раз с тех пор чесал ветер маслянистые травы, а снег и смена времени заровняли отпечатки стоптанных гостевых каблуков. О другом следе, что оставлен на березе, переговариваются доныне пуганые красавицы. Под тою толстой березой сидел, поедая скудный хлеб, отдыхая от пыльных российских верст, на ней и вырезал ножом по сочной мякоти коры: «Клокачев Андрей. Долой насилье!» Поев, ушел, а след остался.

От смертного слова этого, врезанного вовнутрь, захирела старуха. Людские недуги и грусти, плывя по ветру, имели ночной приют в ее длинных, падучих ветвях. Через неширокое оконце надписи проникла в березу страшная древесная болезнь. Набухла рана черным, пробочным волдырем: трескался он, крошил древесину, ширился и умерщвлял. Тогда старуха заметалась, ее листы шумели жалобой. Сопротивляясь смерти, буйно шелушилась старая по веснам, в надежде стряхнуть проклятую метину. Ураган оборвал ее борьбу. Утром однажды старуха громоздилась вдоль всей поляны, лежа во прахе и показывая небу вывернутую тайну и муку обнаженных своих корней. В одну ночь остарели ветки, потянулись вверх, а листки их утеряли девственную клейкость. Засорило поляну старухино распаденье; зато смертное слово, поборотое смертью же, отпало, как струп… Но и покойницей не сдавалась старая: из разлома корня взвилась но весне пахучая, томная отрасль.

На этой березе часто сиживал со своей подругой Митя, сообща придумывая новые предприятия. Юные шалости его, обычные следствия резвости, у него определялись недетской вдумчивостью. В неомраченной синеве глаз сколько раз отражались они, незабвенные, эти перелески и луговины, полные тихих цветов и птичьих голосов. Так и в речке отражаются и синее небо, и синяя глушь береговых осок, и река не противится своим отраженьям. В те времена мир был для него неразгаданной игрой одного голубого цвета. Задумываться о том, что свет играет с тьмой, и тьма ему равносильная соперница, и предвечное детище их — жизнь, он стал позже, когда сам стал стремиться к загадкам возмужавший разум.

Читать обучился Митя в Демятине и без труда прочел надпись на березе. Она странно совпала с речами того черношляпого, что ночевал с Митей на векшинском сеновале. До полуночи твердил Мите гость, что мир окутан злом, что, стиснутая насильем, отмирает у человека душа… Его голос звучал глухо и яростно, а Митя не понимал и плакал. Юная его душа никогда не смогла отшелушиться от ночного разговора. Подобный клейму, возлег на его чело фанатический взгляд черношляпого, не облегчаемый ничем. Потом те же самые поезда, которые встречал Митя зеленым флажком, увлекли его от детства. Поезда, поезда, ожившее железо!.. С грохотом вонзаясь в убегающую даль, они ежеутренне проносились мимо, в бесплодной попытке достигнуть края земли. Все отодвигался горизонт, но не уставал и веселый машинист… Дальние окрики паровозов, грозящие настигнуть, будили в рощах каскады березового смеха.

Глядели люди из окон поезда, как вихрь движенья рвал выгорелый ластик митиной рубашки. У всех были одинаковые, чужие и серые лица, проштемпелеванные городской скукой. Однажды проезжающий (— Мите померещились поверх его глаз золотые стекла!) кинул Мите три копейки. Митя поднял и купил у Степана Дочкина в Демятине шоколадную бутылочку, о которой мечтал уж давно. Он купил и съел ее украдкой. Ему не хотелось таить в себе тайну, но ему навязали ее, и даже эта, трехкопеечная, была ему не но силам. Он возненавидел блистающие очки мимоезжего барина, через которые разглядел тот на безыменном переезде незаметного Митю. Ясно, что митины копейки не увеличили бы благосостояния семьи, привыкшей ютиться на восемнадцати рублях, мере казенной благодарности за безвестную службу. Но неподатлива была митина душа на лукавые уговоры ума. Зерно, посеянное черношляпым, прорастало.

Тут пропаяв старшая митина сестра, которой больше всего доставалось от мачехи. Добросовестно покликав ее в лесу, отец прекратил поиски, точно знал, что векшинское не пропадет. Вскоре обнаружилось, что и Митя не мальчик. Детские рубахи расползались, коротки становились перелатанные штаны, а новых шить было не на что. Жалованье целиком уходило на кашу да щи, такие пустые, что всякий день надоедливо отражался в них черный потолок избушки. Случилось, изгрызенный бедами мужик, с горя готовый польстить хоть собственному немазаному колесу, будто мазаное, назвал Митю при отце Дмитрием Егорычем. А накануне приезжал охотиться на векшинский участок пути паровозоремонтный мастер из Рогова. Он милостиво напился жидкого чая у Егора и все толковал о божественном, ибо это давало ему вес и почесть. Егор же почтительно слушал, жуя тонкими солдатскими губами духовную пищу Федора Доломанова.

Через два дня сидел Егор на лавке, новил растоптанный сапог, а Дмитрий, пообедав, потягивался в углу. Отец воткнул шило в задник сапога и поднял спокойные глаза.

— Никак, опять силы прибыло, Дмитрий?

— Прибыло… — пугливо молвил Митя, не дозевнув до конца.

Отец отложил сапог в сторону.

— Нынче пойдешь в Рогово, спросишь мастера Федора Игнатьича. Будешь на работе хорош, сделает он и тебя паровозным лекарем! — Он шутил неохотно, гладя бритую щеку. Он был солдат и имел крест за солдатский подвиг, о котором не любил рассказывать. Блюдя вколоченное в него солдатское достоинство, он брил щеки до глубокой старости, давая волю лишь усам. — И переночуешь в Предотече! — прибавил он строго.

Мачеха насовала в коробок все ненужное ей самой, — чтоб никто не сказал, что прогнали сына пустым да голым. Егор проводил сына до калитки, дал восемь гривен на первоначальное существование, сказал на прощанье:

— Иди в жизни полной ногой, не забалуйся. Не поддавайся на временное. Помни, Митрий, не может человек стоять на глиняных ногах. Имей крепкие ноги, Митрий! (Про глиняные ноги слышал Егор от ротного командира совсем по другому поводу, но, сделав из этого правило жизни, он и сыну передавал его, как секрет устойчивого бытия.)

Он махнул, и Митя вышел за калитку, оглянувшись в последний раз на садик, дом, мачеху в окне. Все это, окутанное немерцающим закатным багрецом, застывало таким для Мити на тысячи лет. Закат стоял где-то в далеком и ясном пределе, куда прямолинейно стремились рельсы, и ежевечерне проливалась ночная тень. Вместе с закатом отшелушалась и митина юность. Вдруг вспомнилось: к семичасовому выйдет сам отец. Нелюбимый Леонтий, плод мачехи, будет сидеть на крепкой егоровой руке и хныкать тупую жалобу. И взглянет на черный песок полотна, густо вспоенный мазутом, и зазудит в сердце и оросит бритую щеку скупая солдатская слеза. «Трижды горько будет тебе одиночество твое, — солдат этой жизни, Егор Векшин!»

Первую свою внедомную ночь он провел в пути, но по дороге заходил на места, с которыми сроднился в детстве. Лес на прощанье пугал звуками, но небо было безоблачно, и ночь не застаивалась в нем. На рассвете, когда задымились росы, грелся Митя у костерка. Тогда же властной рукой повыкидал он из коробка мачехины тряпки. Сам возросший для труда и неволи, он как бы отрекался этим от отцовской скорлупы. — Нательный крест, надетый матерью, он потерял три года спустя.

Одевались алыми лучами утра дальние роговские леса, осененные величественным разбегом небес.

XI

— Знаешь, жизнь ее — это настоящая биография! — смущенно заметил Митька, переходя к ответам на вопросы сестры. — Когда ты пропала, Маша мне за место тебя была. Мне все представляется: жизнь меж колен человека держит и дразнит сладостью, и той же сладостью бьет но голове. У иных, Татьянушка, жизнь легкая, как песенка. Спел, и все ему благодарны. А иной запоет — ровно заноза в сердце! Их зато и не любят, что беспесенные они. А все им дано, и отнимается по частям, чтоб больнее…

— Ты про себя?

— И про себя, и про Машу.

Перебегая разгоряченной памятью по отдаленным записям детства, он видел там одну лишь Машу, чернокудрую Машу, подругу лучшей митькиной поры. Ее спокойную красу, внушавшую ей гордость и облекавшую в ледок. Фирсов ловко сравнил со снежным полем, на котором чем неоскверненней сугробы, тем обильней и дичей метель. По бесхитростной ребячьей дружбе все было разделено между ними честно и поровну, все — кроме шоколадной бутылочки. Когда он сознался ей в этом, она утешала его, обнимая и легонько ударяя по лицу, наказывая этой лаской за смешную неутешность его горя.

Маша, Маша Доломанова!.. Она была дочерью того мастера из оборотного (— ибо отсюда паровозы поворачивали вспять) депо, к которому впоследствии пришел Митя на работу. Летом накалялось Рогово, как паровозная топка, а в воздухе было тесно уху от непрерывного грохота. Летом Доломанов отправлял Машу гостить к троюродной сестре, бывшей замужем за сторожем железнодорожного моста, соседнего Векшиным. За небольшое пособие она заменяла Маше покойную мать: Доломанов овдовел в день машина рожденья.

Он слыл неплохим человеком, машин отец, но, как все самостоятельно выбившиеся снизу, имел характер тугой, медлительный и властный. Он наложил тяжелую руку на весь распорядок дома. У него жил брат его, безгласный, неудавшийся к жизни пропойца: горек был пропойце братний хлеб.

Полуглухая тетя Паша, домоуправительница, еженощно составляла прошения в окружные богадельни, в которых просила властей принять ее на казенный кошт во внимание к заслугам мужа, городового, убитого в девятьсот пятом году. — Ни у кого не было ни угла, ни ящичка своего: весь дом населялся одним своевластным духом хозяина.

Гробовую тишину дома осмеливались нарушать лишь половицы, кот (— шелапут и ерник этот все пытался сбежать от доломановского уюта, но рука пропойцы неизменно отыскивала сего неоднократного прелюбодея —) и высокий печальный ящик, в застекленном животе которого плавали стрелки и тяготели книзу слепительные гири. Уже, не клокотали в часах звонкие пружины; когда взбиралась наверх дрожащая дряхлая стрелка, оглашались комнаты сердитым чихом. По чиху этому неукоснительно производилась жизнь.

Провозясь весь день с паровозными недугами, старший Доломанов любил посидеть вечерком за стаканом остывающего чая. Усмешливым голосом сообщал он новости о делах по службе или про демятинского попа Максима, с которым беспричинно враждовал.

— Максимкин-то сын опять заявился! — посмеивался он, почесывая кота, пригревшегося в его коленях (— попов сын, семинарский студент, беспутный малый, ежегодно наезжал на именины отца и буянил перед гостями). — Даве вышел к пруду и почал гусям головы отшибать…

— Палкой, что ли? — льстиво подсмеивался младший Доломанов, ища братнего ответа, как милости.

— Ведрами! — грубо водворял старший зловещую тишину испуга.

На масленице, заметила Маша, дрожали руки у отца, когда брался за блин.

— Максимке конец! — объявил он и ждал восклицаний, но все молчали. — Блинков со снятками покушал и помер. Заворот кишков, лекарь сказал…

— Чревоугодие! — пискнул насмешливо пропойца и подтолкнул тетю Пашу, давая знак смеяться.

— Не хами!! — блеснул белками глаз Федор Игнатьич и шумно встал, стряхивая кота с колен, как сор. — Визжать станешь, как к тебе приступит…

Кончина Максима повергла старика в смятение: мимо смерти и ему не проскользнуть. Он обратил взор на Машу, жаждая участия и тепла, но ужаснулся дочерней отчужденности: одно и то же было в обоих неистовое доломановское семя. Маша с радостью покидала по веснам полный запретов отцовский дом. — Стоял железный мост через Кудему, а по сторонам, невдалеке друг от друга, таились в лесных нишах два сторожевых домика. Однолетки, дети должны были встретиться…

Они встретились на мосту в утро полухлебницы Аксиньи: май. В тот день Мите исполнилось двенадцать, и он не без гордости ощущал тесный ворот новой рубахи, голубой, как день. Когда Митя поднялся на мост, она уже стояла там, на щелеватом деревянном настиле, с букетиком полевых цветов. Положив подбородок на перила, она глядела, как далеко внизу разбивается упругой рябью ветер о голубую гладь воды. Прекрасен и хозяйствен ветер на полухлебницу: он вылущивает птенцов из материнских скорлуп, сушит язвы на деревьях, связывает взаимные сердца. Свистя, он проносился в железном переплете моста, и натянутые фермы струнно гудели.

Встав рядом, Митя искоса засматривал, как жмурится та от ветра и поминутно откидывает с лица непокорную кудряшку. Красное платьице гладко, точно мокрое, облепляло ей босые ноги.

— Что это у тебя? — строго спросил Митя, касаясь серебряного колечка в девочкином ухе.

— А серьги… — недоверчиво покосилась та, но не бежала.

— А зачем?

— А так.

Болтая с ней, Митя забыл про десятичасовой поезд. И когда тот с грохотом вынырнул из-за поворота, стало уже поздно бежать. Железо загудело и забилось в дрожи: обреченное на неподвижность, оно приветствовало другое железо, жребием которого было мчаться без устали и без конца. Прижав девочку к себе, Митя выждал прохода поезда. Случайно их блуждающие взгляды встретились, и эта жуткая, прекрасная минута связала их сердца навсегда. Когда опасность миновала, оставляя в воздухе непонятную пыль, звук и суматоху, разговор стал смелее.

— Видишь, желтая, а на ней елки… видишь? Это Совина гора! — показал Митя на смутную прожелть в зеленых волнах леса.

— А почему?

— Совы живут.

— Они клюются? — из детской деликатности полюбопытствовала она.

— Обязательно! — Митя в нерешительности потеребил костромской свой, с молитовкой, поясок. — Ты это сними.

— Что?

— А серьги.

— Ладно.

А ветер гудел в пролетах, нырял в лесные склоны и, вынырнув, задерживал в полете летящую птицу.

— И цветы брось, я тебе желтых нарву… они вон там. Нет, не здесь! — он взял и повернул ее голову в нужную сторону.

— Не верти, — сказала девочка. — Я сама.

— А ты не серчай… А вон елочка, ее Федя Перевозский посадил. Он клал деньги под елочкой, а люди, кому нужно, брали.

— А почему?

— Понимаешь, он перевоз держал, а деньги отдавал людям. Дурачок, святой он! Этот монастырь его… (— из-за леска выглядывал пятилуковичный собор, раскрашенный, как веселая кустарная игрушка). — Опять не поняла? Вот дура…

— Я не дура.

— А ты понимай: он помер, а елочка осталась замест него.

— Ну?

— Все! — Митя тряхнул головой, стриженой в мужицкую скобку. — Ты не ерепенься, ты девчонка!

Первая размолвка была недолгая. Едва сошли с моста, она сама коснулась его руки в знак примиренья… На другое утро они сходили на заветное место за цветами. В продолжение всего лета они встречались каждый ведреный день. Гибкая и проворная, она быстро переняла митину науку: лазать по деревьям, делать пищалки, ловить руками раков в затоне, когда те вылезали греться на тину, ловить кузнечиков и просить у них дегтю. Каждодневно они обегали свои владенья; босые их ноги не оставляли на траве следов. Северной границей их владении была Совина гора, непролазные ее подступы. Слева — поле колючей травы, справа — родниковая и шустрая Бикань, кудемина падчерица и соперница. На юг они не ходили дальше оврага, где видели однажды, пробегая мимо, оборванного человека. Маша уверяла, будто рядом с оборванцем стояла высокая горка золота, а Митя взволнованно вспомнил, что там же валялся и нож, весь в крови. — Тем сладостней было преступить когда-нибудь запрет темного оврага…

Осенью Маша уезжала, оставляя Митю в тоске по теплым дням. Зиму заполняло ученье. Едва же задувал аксиньин сквозняк, Митя даже в непогоду подстерегал ее на мосту, и она не обманула его ожиданий ни разу. А время шло не медленней бешеной Кудемы. Тесна стала Мите васильковая рубаха. Уже не все время проводили они в беготне, а часть сидели, прижавшись друг к другу и односложно переговариваясь. Митино признание, что у него была сестра, которую любил, Маша встретила с холодком недетской ревности. Детская игра приобретала новое значение, чудесное и путающее. Нечаянный митин поцелуй напугал, но не обидел Машу. Тонкий зной лился в тот вечер с неба, и ничтожная ромашка одуряла запахом, как целая копна… Маша убежала от него, и он не придумал ни одного слова, которым бы остановить ее. Четыре дня она не приходила, а в пятый, встретясь, как бы случайно, они сошли вместе в заветный овраг и гуляли там, мучительно изживая детские страхи. Ничего здесь не было — одно лишь конское кладбище, заросшее конским же щавелем. Мирные лошадиные кости отдыхали среди семейственных кучкастых трав… Они обошли овраг, расширяя круг своих владений, но как сузились их детские просторы в этот вечер! И невидимая кукушка в обагренной закатом листве бесстрастно отсчитывала остатные дни их дружбы.

Наступал у них тот возраст, когда тоскует и мечется душа в поисках подобного себе. Неизведанное томление пролилось в их сознание. Повторялось извечное: им становилось стыдно самих себя. Нестерпимым бременем ощущала она свою распускающуюся красу; его несказанно тяготили нищенские его лохмотья. В обостренной худобе митина лица, освещаемой изредка короткими вспышками зрачков, Маша угадывала опасность для себя. Гроза назрела, и набухшая туча жаждала освободиться от этого сокровища. Вдруг Маша уехала. Ее вызвал отец, чтобы устроить в земскую школу, открывшуюся в Рогове стараниями соседнего помещика Манюкина.

В следующем мае Митя опять пришел на мост и ждал долго, но никого не было. Пошел дождь, но Митя не уходил. В тот день ему стало шестнадцать; он был в новых сапогах и рубашке, а в кармане стискивал потной рукой маленький подарок для подруги. Деньги на его покупку он сам заработал в артели, чинившей векшинский участок пути, заработал под холодными дождями осени. Ему стоило большого труда упросить подрядчика, поджарого человека в сибирке, принять его на работу. Подрядчик выдался звероватый, любил толком обидеть человека, и порою Митя крепко закусывал губы, чтобы не ударить его в рыжие усы. Треть заработанных денег он отдал в дом, а на вторую треть купил себе рубашек. Сам Дочкин до поту вертел перед Митей цветные сатины и ластики, пока не зарябило у обоих в глазах.

— Эх, ластик-то хорош: прямо хоть к стенке ставь, такой твердый! — расхваливал торгаш, свирепо разминая товар и даже пробуя на зуб к искушению Мити.

Митя выбрал черное, самое цветное… И на последнюю треть купил у Дочкина тоненькое колечко. В низкопробном золоте его тихонечко грустила крохотная капелька бирюзы. В подарок этот он вложил всю свою нарождающуюся нежность, но Маша не пришла. Промокший и оголодавший, он вернулся домой.

Лишь через полтора года он встретился с ней опять и она его узнала. Жарким вечером, усталый и чумазый (— Митя поступил обтирщиком, на пятнадцать рублей —), он возвращался домой из мастерских, а она, блистая тревожной своей красой, шла на прогулку, с книжкой и зонтиком: паровозный мастер Доломанов желал, чтоб все видели, как он почитает дочь. Она позвала его по имени и, обрадованная, сделала несколько шагом к нему, а Митя отвернулся в сторону. Накануне он узнал, что за ней ухаживают трое: начальник станции Соколовский, табельщик Елдюков и демятинский поп, максимкин сын и сам Максим, прославивший себя в округе еще в бытность ничем. Четвертым стать Митя не захотел, да он и недолго задержался в Рогове. Не ужившись с Доломановым (и тут не обошлось без неприятностей), он перешел в мастерские Муромского узла. Природная одаренность и неуспокоенность, проявившиеся тотчас по соприкосновении с жизнью, были причиной тому, что он не остался и там, а неизменно подвигался к Уралу. Доходили слухи, будто, проездив на паровозе установленные восемнадцать тысяч верст, он стал, наконец, помощником машиниста: на том и заглохли вести о нем. Фирсов приурочивает к этому времени знакомство Векшина с политическими партиями. Митя покинул Рогово навсегда, и след его затерялся. Его забыли, и только Маша, злая Маша Доломанова, не забывала его никогда.

А уже подползал к ней пятый, которому суждено было стать самым удачливым.

XII

Все трое, а четвертым Федор Игнатьич с пропойным братцем, который в счет не идет, объединились в сообщество, построенное на общей привязанности к банным утехам. Неизвестно, что побудило старого Доломанова соорудить себе это банное капище, по определению демятинского попа. Не страдал старик ни винным, ни душевным недугом, и вдруг, когда заневестилась дочь, ухнул все сбережения на постройку бани в черте огорода. Маша, однако, вздумала было отговаривать (— не безумничай, старик! — сказала она), но Федор Игнатьич кричал ей о сорока годах беспросветного труда и топал на нее ногами.

До той поры иные мылись в корытах, иные лазили париться в русские печи, иные же не мылись от лета до лета, копя грязь и мыло до поры, когда потеплеют чуть-чуть крутые воды Кудемы. Не оттого, что не умещался ни в корыте, ни в печи, принялся Доломанов за возведение капища: замучили старика страхи. В тот год тетя Паша получила, наконец, место в богадельне. Простившись с племянниками, она вышла с узелочком, но присела на приступочку крыльца и умерла. Смерть эта так потрясла Доломанова, что он на некоторое время перестал даже ссориться с братом. Так прошел месяц раздумий. Проснувшись однажды ночью, Федор Игнатьич достал из кармана серебряный рубль… Когда-то он без труда проделывал этот фокус на забаву подгулявших приятелей: брал монету на кукиш и двумя сильнейшими нажимами сгибал пополам.

Теперь он снова попытался, но монета не гнулась.

— Разучился, старый дурак… — шептал он весь в поту, а сердце колотилось злобно и учащенно. И опять он жал монету в корявом, черном, как тиски, кулаке, жал рывком и хитростью, не было утешения черным думам. Тогда он зажег лампу и, сидя на кровати, разглядывал свой молотообразный кулак: все было прежнее, но недуг сидел внутри. Он изменил ему в последнем испытании, доломановский кулак, средоточие жизненной его силы. Всю ночь промытарился он без сна, а утром ходил мириться с семьей демятинского попа. Обедал он у Соколовского, а вечером просидел у Елдюкова, испытующе посматривая, как тот составлял списки рабочих на получение жалованья.

«Дурак, — мысленно ехидничал Доломанов, — ты думаешь, что для этого и живешь?» Он просидел долго, страшась возвращения к своей скрипучей, бессонной кровати.

Хитрая мысль о бане была спасительной для Доломанова. Это роговское чудо света срубили в размере восемь на девять и окружили высокой завалинкой. Двери щедро обили кошмой, верхний настил усыпали березовым листом, а каменку расписывал Елдюков, причем так поусердствовал, что Федор Игнатьич не впускал сюда Машу, пока дым черной бани не заволок холостых елдюковских изощрений. Трое соревнователей, имея дальнею приманкой дикую машину красу, распределили среди себя обязанности по бане. Соколовский носил волу и дрова, Елдюков открыл в себе великий дар топить баню так, чтоб тепло не коптило парильщика, а мельчайшими струйками просачивалось вовнутрь. Поп Максим ежедневно вблизи петрова дня хаживал за вениками и приносил целые охапки их. В эту пору березовый листок особливо гладок, пахуч и прочен.

Нигде во всем мире не процветало так банное искусство. Раздевшись первым, Елдюков вбегал, прикрывая рукою срам, и окачивал стены ледяной водой, чтоб она вобрала в себя вредный угар. Затем развешивал вдоль устья каменки пять веников и поддавал ковши. Клубы свистящего пара били по веникам, и те шевелились, расправляя сморщенные листки и дыша весенней благостыней… Они входили, четверо остальных, в зудящий и пахучий зной и, расположась по ступеням здоровья и сил, предавались делу. Распаренный листок, коротко и властно ложась на тело, заставлял его дышать прерывистей, почти задыхаться от неги, почти кричать о достигнутом блаженстве. Один только пропойца, имея слабое темя, сидел внизу, на соломе и в шапке, покачивая головой на неистовую забаву друзей.

В самом верху остервенело хлестал себя Елдюков, лежа с окаменелым лицом. С ним рядом, на корточках сидя и хитроумно просунув веник между ног, мелко забавлялся Соколовский. Длиннота рук позволяла ему и в таком положении доставать веником до самого затылка. Ступенькой ниже подхлестывал себя Максим, а на третьей ступеньке приплясывал Доломанов… Повалявшись в снегу, женихи возвращались и поддавали в каменку мятным кваском. Тогда нар становился жестче, в висках стучало усиленней, но вода открывала сокровенные свои смыслы, а черный потолок бани приобретал небесную глуботу. Распаренные до опасного румянца, они покрикивали разные вещи на потеху старого Доломанова… Словом, камень-бурляк, обычно выдерживающий в каменке трехлетний срок, у них снашивался за зиму.

А Маша, нарядная и располневшая, ходила на танцульки невоенной роговской молодежи (— тогда была война). Дурашливые женихи во славу Маши ублажали Доломанова, а она сидела в углу, и никто не смел позвать ее с собою в танец, страшась злой ее красы. Иногда, наскучив оплакивать свое одиночество, она в одной кофточке выходила на крыльцо и так стояла, вглядываясь в прозрачную снежную тьму, слушая сторожевую перекличку псов. За Роговым была порубь на бугре; там качались с легким скрипом деревья, отдаваясь ночи и сну. На вялом, огрузневшем снегу не отражался звездный свет, зато светились окна бани, где, избивая себя веником, тщился Доломанов выгнать предчувствие смерти из костей. Уже тогда, сама того не сознавая, мысленно звала Маша из лесного мрака страшного своего жениха.

В июле провожали добровольцев. В актовом зале школы, украшенном флагами и хвоей, состоялось это торжество. Молебен служил Максим из Демятина. В раскрытых окнах висело вечернее, нежнейших отливов небо. Июль тот, стоявший под знаком первой революции, чреват был грозами, а вечера до липкости бывали напоены сосновым духом и неутоляемой истомой. По окончании молебна Максим сказал напутственную речь о гибнущем отечестве и о гражданской жертвенности, о дряхлеющем Давиде и молодой Ависаге. И хотя все помнили, как восемь лет назад зашибал он гусей на демятинской пойме, никто не посмеялся ужасающему его промаху.

— Грей, грей, Ависага, слабеющее тело Давида! Струись в иссыхающую жилу молодая, всемощная кровь!.. — восклицал он шопотом повеления, а позади него зияло в стене оголенное место, откуда несколько месяцев назад вырвали навечно портрет последнего монарха.

Добровольцы, плотные холостые ребята, потели в тесных гимнастерках и конфузливо глядели в пол. Их посадили в вагон, и начальник Соколовский, докричав свое ура, дал сигнал к отбытию. Облегченно вздыхая, все вернулись в школу, где был устроен бал. Елдюков лихо наигрывал на кларнете с четырьмя домодельными музыкантами.

Доломанова сидела в углу, когда ее пригласил на польку незнакомый ей человек. Он был в узких сапогах, а щеголеватые штаны пузырились, словно надутые воздухом. Машу неприятно поразила широта его плеч, крутизна узловатого лба, спутанная темень глаз, — точно пришел сражаться в одиночку со всем миром. Единственно из противоречия роговским правилам, она протанцовала с ним, незнакомым, два круга вальса. (Елдюков замедлил музыку, и из польки вышел вальс.) Лишь на третьем круге она заметила странные приготовления. Все двери были закрыты. Соколовский вдвоем со здоровенным багажным весовщиком медленно подвигался к ним, имея величайшую решимость в глазах и веревку за спиною: конец ее тащился по полу. Пара продолжала кружиться в опустелом зале, а музыка спотыкалась и путалась.

— …к нам идут! — шепнула она, почитая себя как бы сообщницей своего партнера.

— …вижу, — ответил тот и вдруг, оттолкнув Машу, выстрелил почти в самое лицо начальника Соколовского.

Ей почудилось, что она умирает сама, а когда очнулась, равнодушно внимала рассказам обступавших ее женщин. Отстрелив ухо Соколовскому, тот, в галифе, выпрыгнул в окно. Случайный хворост под окном смягчил его прыжок, а ночь укрыла от преследований. Но она содрогнулась, когда узнала имя своего сообщника по танцу. — Его нельзя было не узнать, Аггейку Столярова, грозу двух уездов, злодея и озорника. Никто не знал его месторожденья и имени его злосчастного отца. Он появился внезапно со спутниками безвременья, — смятеньем душ, волками и черной оспой. Он жил в лесу, и говорили, что звери — ему друзья. Его породила загнившая кровь, пролитая на войне. Он был, как дурной сон, исчезающий при первом дуновений рассветного ветерка.

Наступала тогда крайняя пора. Железо заедино с ползучей подлостью опустошало страну. Тыл и фронт разделились пустыней, и по ней в зловещем молчаньи бежали неубитые на фронте. Облако возмущения неотступно следовало за ними. — Как-то в сумерки, когда падал первый снег, приходили к Маше два мальчика, дети рабочих из депо, просили чего-нибудь красного. От отцов они уже знали что-то, но первый отмалчивался, а второй лишь улыбался своему сокровенному знанию. Маша вынесла им давнишнее платьице, в котором впервые встретилась с Митей, и непонимающе глядела, как они вертели его в руках, прикидывая длину и ширину. Ее задержанные силы напряглись; она поддалась тому скрытому волнению, которым были напитаны воздух, ветер и первооктябрьский снег.

— И я… и я с вами… — потянулась она, готовая бежать с ребятами в одной кофточке. Но они усмехнулись ее неумеренному рвению, переглянулись и ушли.

А через час вдоль единственной роговской улицы прошли железнодорожные эти ребятки, построившись по-четверо в ряд, хоть и всего-то их было не более дюжины. Неразборчивость их лиц соответствовала их угрюмому молчанью. Потом они запели в один голос и очень нестройно. Маша подбежала к ним ближе и узнала в размахивающем руками старичке учителя, никогда дотоле не подозрительного. Тут она увидела и платьице свое, разорванное и сшитое заново в длинную полосу. Ветер рвал ее, навязанную на палку, и простенький ситец играл и шумел с буйством шемаханского алого шелка. Зависть одиночества уколола машино сердце.

Промокшая, она вернулась в дом и спугнула от окна хохочущих женихов. Начальник Соколовский подбежал к ней с приветствием и уже пододвинул кресло.

— Кобел… кобел недостреленный! — вяло сказала Маша, глядя ему в ноги и поворачиваясь уходить.

Ей стало холодно и пусто. Зиму она переносила, как изнурительную болезнь. Пришла весна, в воздухе веяло гарью, и добрая желтогрудая пичуга каждое утро посещала гостеприимный машин подоконник. Зыбучие грязи расползлись по Рогову: всегда на них бился с подводою какой-нибудь дальний мужик. — Все чаще уходила Маша из дому, чтоб блуждать по темным и сырым местам. Ей понравилось сидеть на опушке, у самой реки, и глядеть, как плетет и путает Кудема пенную свою кудель. Маша таяла вместе со снегом. Внутренний, безвыходный пламень чадил и испепелял ее. Однажды, когда пронзительные апрельские ветры скакали по обесснеженным пространствам, к ней на берег вышел Аггейка и взял ее. Она кусала его, но он осилил. Потом они сидели рядом, и Аггейка мигал, наблюдая из-под тяжелых век за растерзанной Машей. О, как она проклинала Митю за его отсутствие в эту злейшую минуту! — В круглой заводи перед ней злобилась темная вешняя вода.

Только омут и оставался ей, но когда Аггейка предложил ей совместную жизнь, она пошла за ним, ибо пойти за него было все равно, что бухнуться с разбегу в ледяной кипяток реки (— в то время Аггей еще не был тем, чем стал впоследствии). В ночь, когда Маша навсегда покидала Рогово, сгорела доломановская баня. Это был свадебный подарок многовлюбленного Аггейки.

…Теперь все это отодвигается далеко назад. В молчании и с переплетшимися руками сидят брат и сестра. Полны их мысли тем неточным и неуловимым, что люди называют жизнью. Из угла по слоистой табачной духоте плывет густой николкин храп. Лампа тухнет, потому что иссякла ее керосиновая пища; и еще потому, что заметно светлеет пчховское оконце. И вдруг, точно не слыша машиной истории, Таня спросила, касаясь митькиной руки:

— А сам ты убивал, Митя?

С опущенными глазами, движеньем досады туша папиросу в пальцах, Митька отрицательно качнул головой.

XIII

Оставляя пока Митьку в стороне, Фирсов стремительно носился по благушинским людям и обсасывал их, как леденцы. Все, кроме Митьки, доверялись ему, почитая, вероятно, за блаженного, чего он, кстати, и не опровергал. И прежде всех он разгадал Зинку, дознавшись, кем полны были зинкины мысли и ночи, какая тревога волновала пышнейшую ее грудь. Не раз заставал он ее за вышиванием, и неизменно прятала она рукоделье в стол, и всякий раз успевал он приметить, как по желтому плотному шелку бежали васильки, переплетаясь с пламенными маками. Фирсов не удивился, когда впоследствии увидел вышитую Зинкой рубашку на Митьке, хотя и знал, что любовь зинкина была так же длительна, как и безнадежна. Не влекли Митьку ни ленивая река ее волос, ни могучие прелести, страшившие мерой окончательного насыщения.

— Обольстительница, — вкрадчиво начинал Фирсов, присаживаясь к столу, — как расцветают удивительные ваши цветочки?

— Скажи, Фирсов, — шумно вздыхала Зинка, краснея, как девочка, — сердце может лопнуть от любви?

Тот многозначительно посмеивался, щелкая портсигаром.

— Миром движет любовь. Горы лопаются, как орехи, высвобождая сокровища. Звезды рыщут в небе, жаждая соединиться и новый породить пламень в пустоте. А ведь сердце такое маленькое! — он все отшучивался, выкрамсывая куски из собеседника, а тот и не чуял, что завтра же весь мир увидит кровоточащую его рану.

Так и случилось: в слезах и под отдаленные звуки минусовой флейты Зинка покаялась сочинителю в своей любви. Брат ее, Матвей, живший в той же комнате, прохохотал все время ее признаний. Этот семижильный человек (— студент, секретарь трех организаций и служащий учреждения, коего и сокращенное название занимало целую строку —) ходил в косматой бурке, наследии фронта, и был во всем, до блеклой переутомленности лица включительно, полной противоположностью Зинке. Недаром со стен их комнаты переглядывались из угла в угол чудотворец Николай и вождь пролетариата Ленин. Первый все грозил, а второй как будто не боялся…

Частенько, сидя с Матвеем на подоконнике и поглядывая на тихую зинкину девочку, игравшую со стулом в лошадки, Фирсов закидывал Матвея каверзными сомнениями о событиях, потрясающих страну. Матвеевы щеки разгорались, и потоки горячих слов извергались из вулканического его нутра, а Фирсов уже перебегал к третьему, населявшему пустовавшую дотоле комнату. Здесь жил теперь Минус, тишайший из евреев, — он зарабатывал тем, что играл в кино на флейте. Большую часть дня он проводил дома, но его не бывало слышно. Одна лишь флейта волновалась и глухо плакалась о скорбях своего неслышного хозяина. Познакомясь с ним по пустякам, Фирсов считал себя вправе ежедневно посидеть у него несколько минут, в полуосвещенном уголку, за комодом. Некоторая печальнейшая часть повести была обдумана именно здесь, под меланхолическое бульканье минусовой флейты.

Стоя с флейтой у окна, Минус глядел вниз на улицу, беззвучно ползшую из никуда и в никуда. Играл он тягучее, невеселое, случайно взбредшее на ум, недоступное для повторения, и близоруко улыбался нервным своим пальцам. Фирсов мало говорил с ним; сидя с закрытыми глазами, он чуял, как просачиваются в него тоненькие струйки минусовой печали, и он не противился им. Звук был такой: то увлекал нежным зовом, то укачивал на низких трелях, то безнадежно и больно булькал наверху: так бьется о толстое стекло бабочка, порывающаяся улететь. Через звук пытался Фирсов познать и Минуса, и душу пламени его.

— Пожалуй, вы и правы, — рассеянно ронял в такую минуту Фирсов. — Только тот, кто проносится вихрем (на крыльях мечтанья или автомобиля — все равно), видит этот неприличный земной румянец. А если итти пешком, по самой земле и босыми ногами, иное представится глазу. Нет розовощеких, все подшибленные, все с калечинкой! Тем трогательнее и прекраснее земля…

— Подшибленные! — усмехался Минус, и палец его больнее бился в клавишу. — Вы еще не познали счета, меры, цены слезам, смеху, восторгам и огорчениям людским. Нет, вы еще не плакали, как плакал Иеремия у стены!

— Извиняюсь, меня ждут! — приходил в себя Фирсов, выскакивая в коридор записывать про плачущего Иеремию.

Впрочем, Манюкин вовсе не ждал Фирсова. С поспешностью вора прятал он в стол клеенчатую тетрадь, в которую за минуту перед тем торопливо что-то вписывал, а потом спрятался и сам за занавеску, укрывавшую его кровать. Плохо поддаваясь на обман, сочинитель вошел и постоял, соображая. На грязной ткани оконной занавески смутно маячила тень бутылки. Фирсов принял ее с подоконника и сделал вид, будто собирается пить прямо из горлышка. И тотчас же Манюкин выдал себя.

— Позвольте, там ведь кружка есть! — сдавленно произнес он, выходя из укрытия.

— Гольем пьете? — подмигнул Фирсов, ставя бутылку на прежнее место, ибо стала уже не нужна.

— Голая крепче действует и… и скорей, — неохотно поделился хозяин, потирая руки в знак досады. — А ведь вы знали, что я за вами подглядывал! — рассмеялся он, сдаваясь.

— Знал! — улыбался и сочинитель.

— Шутники вы все, все опыты проделываете над живыми. Вот и Чикилев тоже шутит. Собирается жениться, а меня выкинуть из комнатки. «Вас, — говорит, — как нераскаянного хищника, даже топтать следует по закону. А на место вашей коечки, — говорит, — куплю шкаф кленовой фанеры и ширмочку с перламутрой» (так ведь и сказал, для яду сказал!). Вчера комнату мелом прочертил и запретил через черту переступать… Эх, и откуда столько дряни на свете?!

— Дрянь дрянь родит! — бухнул Фирсов.

— Истина!.. А вы помешали мне: писал я тут. Нет, не романы… про себя пишу! — Фирсов благоразумно помалкивал. — Митьку все не словили? Увертлив, потому что еще живой, не то, что я… Небось, и меня куда-нибудь втиснете?

— Втисну, — твердо сказал гость.

— Ошибку сделаете. Манюкина надо с древнейших времен начинать! А вы, небось, сделаете, как пьет и допивает постыдную свою жизнь Сергей Манюкин, хищник и имперьялист? Из мести нонче пишут, а месть — плохое вдохновенье… — И Манюкин нахально подышал в самое лицо Фирсову винным перегаром.

Тут в дверь просунулось усатое лицо и повращало глазами:

— Парикмахер Королев здесь живет?

— Вы про Векшина? — охотно откликнулся Фирсов. — Тут, тут… я провожу вас!

И, слегка кивнув Манюкину, Фирсов ринулся провожать долговязого митькина гостя. Он предупредительно постучал в дверь, но, когда слух его уловил митькино позволение, он помедлил секундочку.

— А зачем это парикмахер Векшин вам понадобился? — смеясь, спросил он.

— Покойничка тут одного постричь надо… — поскалил зубы и Санька, ибо достаточно знал сочинителя по предыдущим встречам.

XIV

Митька лежал на кровати, а в окне торчал клок безнадежного неба. Никто не приходил развлечь его одиночество, а сестра уехала на гастроли в провинцию. Санька вошел и кашлянул. — Ему не приходилось обижаться на свое прозвище. Худое, длинное туловище, прикрытое рвановатым пальто, имело на самом верху невеликий шарик головы, виновато улыбавшийся. Нехитрые брови были подкинуты вверх, а усы торчали с такой пушистой наглостью, что Митька сразу же спросил о них.

— Ха, ритатуйка завелась! — с удовольствием сообщил Санька. — Влюбился в женщину…

— Что же, приятно тебе? — с любопытством пошевелился Митька.

— Щекотно как-то, хозяин! — и он стыдливо посмеялся, точно его и в самом деле пощекотали.

— Ну, вот и женись! — зевал Митька.

— Да… детишки пойдут. «Ты, — спросят, — что, папаша?» Опять же жена: жена не мать, жену кормить надо! Вот кабы в прежние годы… — Он сутуло качнулся, держа папироску от почтительности в самых кончиках пальцев. — Даве вспоминал, как в разведку мы с тобой ходили… Эскадро-он, ма-арш! — высоким тенором пропел он.

— Шапку подыми, — вскользь хмуро заметил Митька. — И не ори так.

— Шапку подыму, шапка на совесть… — И снова Санька рассказывал, как, сбившись в ту разведку с пути, целых три круга оползал он по собственному следу, пока не догадался об ошибке. — Сел я тогда на снег и давай хохотать. Снегом меня метет, ветром колотит, а я хохочу. Да вдруг так и замер: показалось, будто из темноты глаз в меня глядит… интересуется. Эх, какая пора была… и до чего ж дошли мы с тобой, хозяин!

— Ты усы-то сбрей. К твоей красоте усы не идут, — угрюмо оборвал Митька.

— …сбрею, усы не голова!.. Секретаря нашего, Аташеза, вчера встретил. — Санька пересел на кровать и крепко схватил митькину руку, но тот выдернул. — В автомобиле мчит, и дамочка к нему сбоку никнет. Ведь это декретом не запрещено, хозяин, чтобы дамочка никла? Горжеточка ей шейку окружает, и шапочка на ей самокраснейшая! Чуть не закричал я тогда: ведь это, мол, наш, Инашвили, первейший приятель хозяинов!.. Директором ноне он, огромные тыщи в голове содержит. А ведь вместе нас вошь-то ела!

— Где ты пальто такое достал? — опять перебил Митька. — Дырка, а не пальто.

— Так, но случаю… — со вздохом уклонился Санька. — Напрокат в одном месте взял… И тут глазами мы с ним встренулись, и страшно мне стало, вдруг узнает? Сам бы себя съел, чтоб не видно было. «Что ж ты, — думаю, — Велосипед, рядышком с ним не катишься? Катись, катись но кругу своей жизни, чортова машина…»

— Может, и ему на тебя стыдно было смотреть! — прикрикнул Митька, подымаясь с постели.

— Не-е, он и не заметил меня: дамочка к нему примкнула, а сам портфель держит с делами… на всю республику дела! И дамочка, сознаюсь, превосходная. Вот и я так же, только на бульваре. Мокро, дрызготня, осень… иду и держусь в кармане за последнюю трешницу. Вдруг сидит в сторонке одна, и цветочки на грудке торчат, чтоб и задорно было, и неприметно со стороны. Подсел… «Виноват, — говорю, — какая это растения у вас, извините за нескромность? Я уж давно интересуюсь таким бутоном!» А она мне: «Вы шутите. Это есть простая фиялка!» — «Я очень восхищен фиялкой, — говорю. — Чего вы на усы мне смотрите? Ежели сбрить, так еще лучше рость будут!» А сам вижу: сократили барышню по службе, вот и надоумилась на бульвар за хлебом итти…

— Сволочь ты! — сказал Митька, и губа его брезгливо отвисла.

— Погоди, хозяин!.. Размечтался я. Мое ведь ремесло редкое: я до войны сапожные колодки делал. Буду, думаю, сызнова дерево строгать, куплю певчую птицу на Трубе, а барышня пускай мне щи варит, постирает… жить станем. Все лучше, чем этак трешницы чужие караулить. И только я с силами собрался жизнь ей предложить, она вдруг встает: «Что ж, — говорит, — вам попусту ухаживать? Деньги-то есть?» (противно ей стало, хозяин!) — «Х-а, — отвечаю, —гражданочка, мы не прочь. Развлечение приносит нам наслаждение. Зовут меня Велосипед, а вас, небось, Маруся? Пойдемте!»

— Красивая? — перебил Митька.

— Красивая была б, другого блюстителя нашла бы. — Санька хохотнул и смолкнул под пристальным митькиным взглядом. — Ничего в ней, а только взгляд: туманный и синеватый чуть-чуть. Идем. «Папашка-то, — говорю, — каб увидел, ушки бы вам надрал!» Она молчит, из благородных, а, может, и самая генеральская дочь. У них всегда такие: худенькие и с глазком. — Санька замолчал, обливаясь потом и как бы винясь во всем остальном, хотя этого остального и не случилось.

— Дальше рассказывай свою подлость, Александр! — щурился Митька.

— Не хочу… тут все смешное и кончилось!

Смутясь чем-то, он вдруг выбежал из комнаты и скоро вернулся в сопровождении двух других. Эти, Ленька Животик и Курчавый Донька, стояли теперь в дверях, покорно глядя на сумеречный блеск митькиных сапог. Обоих, столь разных, роднила ныне не приязнь к этим двум, случайным на дне.

— Дурак-то ничего не сказал тебе? — поднял голову Донька. — Аггея встретили! — Он выждал время, пока темное это имя могло доползти до митькиного сознания. — Спросить велел, пойдешь с ним на дело или нет. «Если, — говорит, — откажется, я тогда Щекутина позову…» — И опять помолчал, играя на имени прославленного митькиного соперника.

— Поздоровайся сперва и шапку сними, — молвил Митька, заправляя ушко сапога вовнутрь.

— Мы не в гости пришли, — тряхнул кудрями Донька, а Ленька подтвердил одобрительным покашливаньем.

— Ну, ступайте вон! — сказал Митька, и — фронтовая привычка — правая рука его судорожно вытянулась вдоль тела.

Тогда гости смирились, и Ленька прятал обиду за насильственной улыбкой, а Донька теребил барашковую шапку. Они отказались курить, когда Митька предложил им мимоходом папиросы; оба посмеивались на Саньку, и смех их был недобрый смех. Все четверо стояли друг против друга, разные, затаенные в своем. Кроме презренья, Ленька не вызывал в Митьке иных чувств. Ленька не имел ни отца, ни матери: воры говорили — самосевом завелся. Ходили слухи, что воспитатель ленькин давал ему в детстве ртути (якобы прекращающей рост тела), обрекая этим на мелкую и доходную карьеру форточного скачка. В двадцать лет он смешил своим ростом, а в тридцать устрашал. После знаменитого происшествия с посохом Амвросия, из которого сделал себе тросточку всесветный кувыркало Фриц, Ленька вышел на дорогу. Фриц покровительствовал молодому дарованию, но тот порешился на самостоятельность, и тотчас над головой его проблеснула несчастная звезда. Всякое дело, возглавленное им, заранее обрекалось на провал. Тюрьма выхватывала из его жизни огромные куски дней. Никто не ходил под этого незадачливого кореша. В смутные дни, когда поредевший блат ждал новых светил и подвигов, Ленька в последний раз пытал счастье. В Астрахани его взяли на улице, когда он раздевал какого-то заезжего иностранца. Его расстреливали с лодки, но он поймал время и нырнул. Нырок разделил надвое его жизнь. Он вынырнул полуседым, но и седина не спасла его от товарищеских насмешек. Он стал прожорлив, как если бы весь состоял из одного живота. Неразборчивость в еде, одежде и ночлеге показывала на крайний предел его паденья.

Едва всплыло легкое, удачливое имя Митьки, Ленька направился к нему выразить почтение и преданность: бесталанный, он считал себя хранителем блатных традиций и суеверий. Домушник, не оставивший на месте работы фомку или гитару, казался ему зашухерованным навсегда. А Митька, еще вчера баловень иного счастья, надсмеялся над святынями нового ремесла. Он не унизил Леньку, но и не ровнял по себе. Как и все бесталанные, Ленька имел великую зависть, плод неутоляемой жажды.

Все противоположные ленькины качества были отданы курчавому Доньке. Был курчав и весел, удачлив в любви и предприятии, гуляка и поэт. Его стишки распевала беспризорная шпанка, ютящаяся под столом большого города. Его распутная муза была своевольна и свободна. Он был небрежен ко всему, и женщины любили его именно за это. Он был природный вор: мать родила его в тюрьме. Но странно было представить, что и его когда-то ласкала мать…

Теперь, пока Ленька старательно поясняет Митьке аггееву затею, Донька стоит у окна и глядит во мрак. Сквозь стены сочится скорбная минусова музыка. А Доньке представляется, что это женщина плачет по нем. Жизнь и ночь отражались в его сознании, как неизведанные женственные существа.

«Безглазая, мертвая, обманчивая, — думает он про ночь, облизывая влажные, красные губы, — а на мысль наводит!»

— …ты все путаешь! — слышит он властный митькин голос. — Я сам схожу к Аггею. И потом — чего тебе дался Санька?.. Ты что же, Александр, и впрямь собираешься уходить из блата?

И тогда Санька, трепетно молчавший все время ленькиных намеков, встал и сказал с ушами, накалившимися до зловещей пунцовости:

— Собираюсь, хозяин.

XV

Уехав с Аггеем из Рогова, Маша еще силилась думать, что связью своею с убийцей мстит деспотизму отца и всему роговскому быту. Тот же ветер, который понес над Роговым пепелок доломановской бани, развеял и сладкий угар ее мести. Осталось лишь ядовитое похмелье, кромешный омут аггеевой близости. Еще пыталась она гордой, нерассуждавшей страстью омыть тяжкий грех аггеева существования. Душа ее разверзлась, как гора, извергающая целительный источник. В нем мочил лицо свое Аггей, умеряя внутренний жар, но грех, заползший, как червь, во чрево его, не опьянялся машиным хмелем, не выползал, а, мучась, мучил и самого Аггея.

— Косточки во мне нет, чтобы не была проклята, — говорил он год спустя после переезда в город, и Маша с ужасом внимала бредовой его откровенности. — Я весь насквозь черный стал… запеклось во мне! — и жался к ней, пряча в ее коленях свои неомываемые руки. — Хочу, чтоб везде так темно стало, как во мне самом. И кричал бы, да за горло держите! Пью воду, и она горит во мне, горит, как керосин…

Он хватался за машины руки, боясь куда-то упасть, а она, гордая, все еще верила, что любовное счастье подобно огню, который даже гнилое дерево превращает в чистейшую золу, снова пригодную ко кругообороту. Постепенно, однако, она начинала видеть бесплодность своих попыток. Ее уже пугала тишина, все гуще облекавшая Аггея. Сутулясь от возрастающей тяжести рук, он переходил в ту предпоследнюю пустоту, в которой уже не имели значенья и наименованья человеческие слова и чувства. Природа исторгала его, как блевотину, из недр своих… и тогда Маша оттолкнула его, хотя и осталась жить под одной крышей. «Верная и уже чужая, она не покидала его, утаив внутри себя то человеческое, чего не сумел в ней запятнать Аггейка». — Что означала эта фирсовская фраза? Не обелял ли он Машу во имя великой и умной дружбы с нею? Ведь ненависть убивает, а Аггей ненавидел Машу именно за сохраненную человечность. Ведь был же случай: он резал хлеб, а она сидела против него, держа руки на столе. Ее расчищенные ногти сияли розовым отблеском свечи.

— Хитрая Манька, — позвал Аггей и пальцем, не чувствующим ожога, надавил на пламя свечи. — Верно это, говорят, будто кто больше затемнял, тот жальче умирает?

— Врут. Ты смело умрешь, когда придет время, — лениво отвечала та, привыкнув к аггеевым метаниям.

— …когда придет время? — протянул Аггей и вдруг, наметясь во тьме, ударил рукоятью ножа по ненавистным розовым ногтям. — Не чисть, не чисть, не очищай! — приговаривал он и все бил, уже по дереву стола.

Через минуту он искал ее руку, стремясь хоть в пожатии выразить меру раскаянья. Маша поняла тогда, что этот крик был криком из пустоты, внезапно объявшей Аггея. Двойственное чувство наполняло в те сроки Машу. Обида жизни прямила ее стан и позывала на еще большую дерзость. Но уже неутоляемое отчаянье по утерянному постепенно овладевало ею. Чистое снежное поле (— образ Фирсова!) замутилось, и московская плутня, давая кличку Маше Доломановой, сумела подметить ужасную метель в машином естестве. Она без счету кидала деньги на ветер внутренней своей вьюги. Она купила себе подложное имя, оно оберегало ее от неприятностей. Она была молода, но в какую маску отвердевала темная ее краса! Тревога таилась внутри, а вокруг губ возлегло мертвенное спокойствие. Никто и теперь не посмел бы ее любить, и только курчавый Донька восторженно называл ее Вьюгòю в одном из стишков, написанных под нарами ночлежного дома.

А муж Вьюгù в задней комнатушке скрывался от дневного света; на работу он выходил лишь по вечерам. Тюремные заключения ему удавалось отбывать под чужим именем и в разных городах: сам же он оставался неуловим. Фирсов видел в нем как бы опыт: до какого последнего столпа может дойти ненаказуемый человек. У Аггейки этот предел отделялся надолго, но и теперь зияла и смердела отвратительная его поломка, хотя и был он пока опрятен и ел самостоятельно.

Сидя у себя, он целые дни крутил бумажные цветы и складывал их в угол. Он копил их, точно собирался раздарить их человечеству, точно на время выделки их отсрочивалась его собственная гибель. В его изделиях останавливала внимание противоестественная выдумка: чудовищная незабудка, наскучив быть голубеньким символом влюбленных, показывала миру свою изнанку, — огромный венчик с рядами проволочных зубов-тычинок. Аггей не понимал смысла своей работы: трудились один руки, костенеющие от усталости и не желающие умирать. Он не стыдился Маньки-Вьюгù, но вздрогнул, когда шорох не манькиных шагов сопутствовал открываемой двери.

Его лицо облеклось виноватой улыбкой, когда увидел Митьку. Стряхивая бумажный сор с табуретки и приглашая садиться, он, казалось, даже заискивал в госте, боясь, что гость обидится и уйдет.

— Я насчет дела… ко мне Ленька приходил, — сказал Митька потом, а сидел как-то выпрямленно и настороженно. Можно было заподозрить в Митьке опасение, что к нему прилипнет какой-нибудь аггеев лоскуток.

— И ты пойдешь со мной? — покосился Аггей.

— Ты под моим контролем пойдешь, — сухо сказал Митька.

Аггей чуть наклонился вперед, и руки его, как бы привыкшие к большим ношам, обвисали между колен. Возможно, что раньше — когда над губою брызнул первый ус — он был очень красив: тогда еще не вился над лбом этот жесткий волос. Как бы отвечая митькиным мыслям, Аггей провел себе растопыренными пальцами по голове и засмеялся, но смеху его не сопутствовало веселье.

— Митя, — заговорил он, бросая руки на стол, — не брезгуй мною! Я и не скрываюсь, что дружбы твоей ищу. Э, не дружбы… дай хоть подержаться за тебя! Нынче я совсем один стал. Родня? Отец сам в чеку ходил… «Дайте, говорит, машинку мне (— шпалер, по-нашему!). Он, говорит, ко мне скорей придет, чем к вам». Отец на сына, а? У меня, Митя, родня только сапоги: остальные — все хорошие знакомые! Меня сапог не осудит. Он в меня глядит, а я в него… и выходит, что оба мы черные: хвастаться-то ему и нечем! Да еще ты меня не осудишь… потому что знаешь, что меня уже нельзя судить… меня сжечь надо и пепел раздуть! (— вдруг он усмешливо опустил глаза. — Может, Маньку к тебе позвать? — Но Митька отрицательно качнул головой.) Нет, ты суди меня… я тебе одному дамся. Ведь ты хороший, чистый. Верно это, Манька говорила, будто ты вовсе и не жил с ней? (— Он соврал: Вьюгá никогда ничего не рассказывала ему про Митьку. Слухи об их совместном детстве доползли до Аггея стороной.)

— Я не хочу тебя судить, Аггей, — сказал Митька терпеливо. — Ты сам знаешь, кто я теперь.

— Не судите, да не судимы будете! — Смешок аггеев расползся по комнате, как едкий дым стелется по мокрой земле. — Хитрость какая! Не судите, потому что сами бойтесь суда. Что ж, под шумок, значит, как я?.. Врешь!! — гаркнул он и бухнул кулаком так, что огарок свалился (— Аггей не переносил электрического света —) и горел, лежа в прозрачной лужице стеарина. — (Нет, ты суди меня. Будь таким, чтоб смел ты судить другого. Хороший, суди плохого! — Холодок митькиного молчания отрезвлял Аггея. — Не серчай, Митя. Ты дурачок, еще сто лет проскачешь, а я… я уж знаю, в которое место мне пуля войдет. Ведь ты только протестуешь, а мы-то кормимся нашим делом. Мне и лестно прикоснуться до тебя, рассказать про себя, чтоб ты меня понял. Должен кто-нибудь на земле постичь даже такого человека!

Тогда Митька и рассказал мимоходом, как неделю назад прогнал от себя сочинителя в клетчатом демисезоне. Аггейка принял рассказ с внимательным любопытством. Вдруг Митьке тошно стало от аггеевых вздохов. Он подошел к окну и отдернул тяжелую гардину. Ворвался свет и тревога: на улице была еще не ночь, а только вечер. Неряшливость комнаты подчеркивала душевный распад хозяина. Окно выходило на запад. Грязный снег чудесно и оранжево мерцал в закате. И где-то в нежнейшем отдалении неба догорала ленточка зари, такая ласковая и тоненькая, словно из девчоночкиной косы.

Что-то позади говорил Аггей, и Митька кивал головою, но не доискивался значенья аггеевых слов. Он глядел в окно и думал: выйти сейчас и найти самую пустынную дорогу; пойти по ней, храня, как зеницу ока, эту спасительную решимость; видеть людей, живущих под этим же солнцем; прикоснуться к их черному и честному труду… Неожиданно померещилось Митьке, что грудь его наполнилась режущей упругостью морозного воздуха, а ноги — ноющей сладостью от долгой ходьбы.

— … и я знаю, почему ты идешь со мной! — коснулся митькиного слуха укоряющий аггеев голос (— почти так же, как вчера его собственный слуха Доньки). — Почему не приходил ты ко мне раньше? Скажи…

— Я согласился притти к тебе, потому что захотел увидеть Машу, — твердо, как заученное, проговорил Митька. — Достаточно тебе?

Он произнес это, все еще стоя спиной к Аггею. Вдруг он обернулся, учуяв позади себя чье-то другое, кроме аггеева, присутствие.

XVI

Он увидел Машу и, как бы ослепленно, уронил глаза.

— Зачем ты лжешь ему, Митя? Я тебе скажу потом почему ты идешь с ним! При нем нельзя: он не так поймет тебя… и уважать перестанет. И железа ты на лицо не пускай: я и сама, может, железная! — Приблизясь, она ласкала Аггея, проводя кончиками пальцев по лицу, и Аггей знал, чего стоила ей беспечная эта ласка. — Ну, дурачок, все возишься с цветочками? Подари и гостю незабудочку!.. А ты садись, Митя… разве собираешься уходить? — движением бровей она указала на табуретку, только что покинутую Митькой.

— Мне о деле надо условиться, — спокойно сказал Митька, — а потом я пойду.

— Чудак, — улыбнулась та, — когда пойдешь, тогда и встанешь. Ведь я не на колени к себе приглашаю садиться.

Встретясь впервые после долгой разлуки, они с трудом узнавали себя в личинах, надетых на них жизнью. Было какое-то возбуждающее равенство в начавшемся поединке. Но Вьюгà отошла к окну и, стоя спиной к мужчинам, рассеянно и порывисто играла золотым подвеском браслетки. Перекинувшись через стол, Аггей тискал митькину руку.

— Смотри, какая, а? — Восхищенный, исподлобный взгляд его, направленный Вьюгè куда-то между лопаток, блестел, как нож.

Смеркалось; девчоночкина лента догорела, и пепельные ее лохмоты жалобно свисали на золотые мерцанья горизонта. Больше не на что было глядеть в небе, и Манька отвернулась от окна.

— Что же ты, Митя, никогда не зайдешь ко мне? — Подойдя к Митьке, она осмелилась тронуть его за подбородок. — Ты приходи ко мне чаще, ведь ты друг детства. Я тебя развлеку от своих мечтаний… взгляни на меня! — Митька упорно глядел на дымок своей папиросы. — Ишь, где-то пятно посадила… на самом рукаве. Это ты, Аггей, это твой палец. И мыльный корень, пожалуй, не возьмет. Митя, мыльным корнем можно чистить шелк? — Она сцарапывала несуществующее это пятно с черного своего платья с еще большим усердием, чем приглашала Митьку заходить. — Ты, Митя, прячешься от меня, а я все равно знаю о всяком твоем движеньи. Ты вздохнешь, а я знаю. У меня в каждом доме глаз, я ведь стоглазая! Осьминог я… — Она грубо захохотала, точно желала что-то оскорбить. — Ты сестру отыскал? Непременно покажи: я очень тебя люблю… значит, и она мне не чужая… Поди, Аггей, поставь самовар, голубчик. Гость чаю хочет, но стесняется сказать…

Ее муж ничем не выразил недовольства. И пока он уходил, Вьюгá по-женски беспомощно чиркала спичкой о коробок.

— …вот, зажглась, наконец. Давай говорить, Митя!

— Юбку обдерни, — сказал Митька, раздражаясь той властью, которую с каждым мгновеньем отвоевывала над ним Вьюгá.

— А боишься ты меня, Митя. Не отодвигайся, я не полезу на тебя. — Ее гордое смуглое лицо, окруженное буйными витками волос, оставалось спокойным, а подкрашенные губы улыбались. Ее улыбка настораживала, но не заражала. — Если б это случилось, ты знаешь, что сделал бы с нами Аггей? Не бойся, он ничего не посмел бы сделать, потому что… — Еще не произнеся конца фразы. Вьюгá перебежала комнату и быстро дернула дверь на себя. Аггей стоял за самой дверью, и с лица его еще не сползла мучительная тревога незнания. В сумерках, поглощавших мелочи, особенно четко выявлялась его сутулость.

— Разве я велела тебе слушать? Иди на кухню! — Тыльной частью ладони она повелительно толкнула его в плечо и одновременно захлопнула дверь.

— Слушай, Маша, я не собираюсь ссориться из-за тебя с Аггеем, — предупредил Митька, когда Вьюгá вернулась на место. — Рога наставлять Аггею — не великая честь. Я не боюсь ни тебя, Маша, ни твоей мести. Ты угадала, что не для тебя я пришел к Аггею. Но, все-таки, ты делаешь ошибку в вычислениях: я постараюсь пережить нашу разлуку. Я, Маша, крепкий человек. Не всегда человека делает его оболочка…

Стоя перед ним, Вьюгá кружевным платочком вытирала руку, коснувшуюся Аггея. Она делала это в явном намерении привлечь митькино внимание. Недобрый аромат ее духов коснулся митькиных ноздрей. Она поняла его очевидную насмешку.

— …не боишься, потому что сильный. Пока — ты сильный. Всякий сильный чем-нибудь слаб, Митя. Я тебя на слабости поймаю… Зачем ты научился врать, Митя? Ведь, может, ты и в самом деле для меня пришел? — Она схватила Митьку за руку; камень кольца, повернутый вовнутрь, больно вдавился в палец, но Митька продолжая курить. — Знаешь, кто ты для меня? Помнишь, как мы ландыши рвали на Белянинской опушке после дождя. Радуга стояла на лугу, совсем близкая: можно было б добежать до нее и обхватить. Ты, ты первый распалил и зажег меня… а как заклинался передо мною! И, помнишь еще, ты хотел, а я не далась. Ландыши… беленькие! Ты забыл? — Мелкие стиснув зубы, она со смехом перечисляла все их тогдашние радости. — Манька-Вьюгá ландыши рвет и мальчика своего под кустом обнимает. Аггею сказать — обхохочется. Целует… вот так? — Она успела привлечь к себе лицо Митьки, не ждавшего нападения, но в последнее мгновенье раздумала и не поцеловала. — Нет, не хочется… — со скукой заключила она.

— Ты бешеная… тебя запереть надо, — глухо сказал Митька, но сердце его билось, как при разглядывании старенькой татьянкиной фотографии. — Ты сама виновата, что так случилось. Запоганив себя, ты, может быть, и мою часть, какую я имел в тебе, запоганила, — но я молчу. Хочешь сказать, что я не любил тебя? (— фу, чорт, трудное какое слово!) А ты спроси у Мити про колечко, за три рубля купленное, бедненькое. Как потускнело оно, покуда он ждал тебя! Колечко-то он в руке держал, а дождик падал. Дождик падал скверный, северный… (— Слово подобралось по звуку.)

Вьюгá улыбалась. Ее лицо удлинилось, охудев за эти полчаса. Она курила безостановочно.

— Трех рублей, Митя, мало за девушку. На меня посмотреть, так и то трех-то не возьму! (— Насмешка ее била в самый корень митькиного существа. Историю с колечком слышала она впервые. — ) Я, Митя, дороже стою! Я тут с одним на вокзале пошутила, так он и себя под ноги готов был кинуть. А ведь я шутила… За меня все нужно отдать! (— Охолодев от ее бурной и грубой страстности, Митька смотрел в окно, где пушился по крышам просинелый снег. — ) Ты на Аггея взгляни. Сладко ему было холуем на кухню итти?.. Самовар ставить, покуда я с тобой тут вместе… сладко? А ты опасен ему: ты только начинаешь болеть, а он уж мертвый. (— У нас за стеной дети часто возятся. Как уронят узел, стул… ты поглядел бы, что с ним делается!) Ведь, может, я целуюсь тут с тобой. Может, сидим мы рядышком, крылышко к крылышку, и посмеиваемся, как он там в трубу дует, тряпочкой золу с самовара стирает, а? Потому что для гостя дорогого полная чистота должна быть. Нет, Митя, я дорогая. Я нищему не по карману!

— Мы кричим тут, а все попусту. Ну чего ты хочешь от меня? Покаянья… либо замуж за меня желаешь? — Железо, железо бесчувственно звучало в митькином голосе. — Меня раз подрядчик, вот когда я на колечко зарабатывал, в лицо хотел ударить. Я ему сказал: порежешься, остерегись. Но если бы он ударил меня, тогда другой разговор… тогда я спросил бы, почему ты за колечком не пришла. А так мы с тобой квиты, баш на баш выходит.

Только этой минуты она и ждала:

— Толком, наконец, заговорил! Ладно… Ты жил в Рогове через четыре дома от меня. Спрашиваю: почему ты не пришел ко мне? Спрашиваю: почему не откликнулся, когда я позвала тебя? Отвечай, или я вот кину в тебя… Чумазый, скажешь, был? Враки!.. Ведь ты один у меня в целом свете был, Митенька… (— Она вся вытянулась в его сторону, — как струна, натянутая до предельного звука. — ) Разве попусту поцеловала я тебя у Кудемы? Разве могу я что-нибудь попусту? Ты ушел из Рогова, не попрощавшись… а ведь что я сделала для тебя: меня, небось, проклял за это отец! Ты боролся, воевал… почему не позвал меня с собою? За что бросил меня трем этим… — она произнесла грубое, точное слово. — Не чуял, как вслед тебе Маша Доломанова глядела? (— Струна все натягивалась, утончалась, переходя в высокий и опасный звук. — ) Тебя в мастерских любили: буйный малый, герой за рабочий класс. Ты никого не обижал, ты уважал человека… Правда, ты сумел вытолкать в шею и ударить главного мастера, старика… почти инвалида! И я, дочь его, ходила к тебе ночью предупреждать. Конечно, из классовых побуждений ты его хватил! Что ж, и от меня по классовым соображениям отрекся тогда? Герой, ты врешь! (— Удивительно, поцарапай героя, и такая из него дрянь ползет…) Ты любил меня, милый, и любишь… Для чего ты Саньку подсылал узнавать обо мне? Вы все у меня вот в этом кулаке… от всех вас держу ключики… Закину их к чорту, и не раскроешься никогда. Тебе стыдно меня было? С Машкой Доломановой гулять — позор, униженье, даже предательство? Почему вы все, теперешние, стыдитесь красоты, чувства, души своей стыдитесь? Почему вам хочется чуть ли и брови не обрить, и одеться побродяжистей в этакий промусоленный френчик о трех пуговках? Кому подражаете? Ах, да что же это я! Ведь тебя выгнали… я и забыла. — Она искусно разыграла минуту, но голос ее хрустнул, как раздавливаемое стекло. — Трехрублевая любовь!.. А колечко-то все хранишь, небось? С изумрудиком или просто так? В ячейке увидели бы, — выкинули бы и тебя, и твое колечко! — Тысячью жал колола она его, и каждое приносило обидную, пронизывающую боль; но Митька молчал, глядя ей в лоб, где как бы перебегали молнии. — Кем ты был, а вот идешь с Аггеем на погиблое дело… пулю зарабатывать идешь. Нет, мне не нужно твое колечко, я нынче аггейкина. И Манька Столярова, по кличке Вьюгá, вот кто. (— Как, разве ты не знал? Да, венчалась, и ладан не дымил, а огнем горел! — солгала она и сама не заметила своей лжи, ибо верила в нее.) Теперь ты понимаешь, как крепко ты отдал меня ему? За все это, за то, что изо рту у него пахло трупом, когда я в тот раз (в первый и последний раз! — опять солгала она) целовалась с ним, я еще посмеюсь над тобой, Митя. Э-эх, скажу, герой, где ж твое геройство? — Речь свою, начав шопотом, она кончила без всякой боязни, что и до кухни дойдут неумеренные ее признанья.

Комната была жарко натоплена. С опущенными от ожесточенной терпеливости глазами, Митька подошел к окну. Вдруг его позвали сзади по имени, робко, даже нежно, но он не обернулся. В предночном мраке за окном скудно светились чужие окна и выбегали первые звезды. Дыбилось над городом обычное мутное зарево, расталкивающее страхи подступающей ночи. Он обернулся, когда Аггей внес крохотный самовар, держа его в растопыренных пальцах, как гармошку. И опять Митька стал свидетелем чудовищной воли Вьюгù. Она коротко взглянула Аггею в лицо, безмолвно благодаря и, может быть, обещая награду. Митьке померещилось даже, что она шепнула на ухо Аггею какой-то смутительный вздор, и тогда внутри его скользнула странная, тоненькая боль. Она коснулась и пропала, но ожог ее было б не залечить даже и новым счастьем.

Гостевать у Аггея не было в его намерениях. Он решительно отказался от чая с баранками и варенья в низких баночках. Аггей рассказал о планах подготовляемого дела, но ослепший аггеев разум увял давным-давно: искры искусства вовсе не оставалось в нем. К намеченной цели он шел лишь через мокроту и ужас. А дело было не очень сложное: предстояло выпотрошить медведя в акционерном обществе, ведавшем некой второстепенной отраслью народного хозяйства. Но словам подводчика, счетовода того же учрежденья, медведь был толстый, добрый и жирный. Тот же счетовод, рискнувший на такое предприятие для сокрытия растрата, дал сведенья об охране дома, о количестве и расположении сигнальных звонков.

После Аггея стал говорить Митька, и тотчас стало ясно, что все произойдет по митькиному плану. Сопя, Аггей ссасывал с блюдечка чай вприкуску. Вьюгá внимательно следила за развитием плана. Впрочем, ее интересовало в равной мере и пятно на рукаве, как будто опасалась она, что с платья просочится аггейкино прикосновение на ее сильное и смуглое плечо. Вскоре она совсем ушла.

XVII

Изо всей квартиры номер восемь самым примечательным в зоологическом отношении был, конечно, Петр Горбидоныч Чикилев, человек с подлецой, по выражению Фирсова, чему причиной, как ни странно, были весьма короткие его ножки: чтоб сделать пустяшный шаг, требовалось ему переступить сотню очень мелких, неизвестных другому порожков. Как-то, например, случалось, что никогда не болел он по-настоящему, но постоянно недомогал. Никогда не испытывал горя, но огорчением был отмечен всякий день его. Да и на службе великими и темными трудами достигал он начальнического расположения, хотя там и ценили его способности по выжиманию недоимок. «Могу даже с неодушевленного предмета!» — пришучивал он иногда. На его мутно-зеленой груди всегда висело множество жестяных жетонов, в знак благонамеренности. Ежевечерне он вычитывал несколько строк на политграмоты и заучивал наизусть, стремясь достигнуть с помощью этого высших степеней. Хитряга, он кропотливо высверливал себе норку в новой жизни, как когда-то и в старой (— в прежние времена был он представлен к Анне, каковой не получил по причинам революции). Уже состоял он председателем домового комитета, достаточное для мелкого человека отличие, но все еще подвигалась вперед его житейская карьера.

Замыслив жениться, Петр Горбидоныч наткнулся сразу на неодолимое препятствие: Манюкин. Не рискуя крупно прижать сожителя, он уязвлял его по мелочам. Митька слышал, как Чикилев язвительно докладывал домоуправлению о необходимости повышения манюкинских плат. И действительно, достаток Сергея Аммоныча был чрезмерен: он выпивал, купил нахально новые штиблеты, варил, наконец, однажды на примусе цветную капусту, каковой факт Чикилев собственнолично наблюдал, заглянув украдкой в алюминиевую кастрюльку сожителя.

— Дорогой Петр Горбидоныч, я толст, а толстым вредно раздражаться… ибо тогда они могут сделать нехорошо, — молитвенно шептал Манюкин, когда бывал пьян, искренен и смирен. — Не доводите меня до крайности, чтоб не забыл я, кто я есть. Не сожимайте беспредельно, а дайте щелку для дыханья. Не о деньгах плачу, ибо все равно нечем мне уплатить ваших налогов. О том плачу, что теряю человечность, а взамен приобретаю скотство…

— Не противьтесь, гражданин, декрету! — уничтожающе фыркал Чикилев и крутил ус. — Приду и опишу ваш примус. Могу и выселить… Мой совет, по искренству, поступайте на службу и переходите в общежитие.

— Не примут меня, я же бывший… — утончался манюкинский голос. Сам он протягивал при этом руку к пуговке на чикилевском френче, но тот неподкупно отстранял заискивающую руку. — Верчусь, и в скором времени могу соскочить с оси. Кроме того, я могу вас укусить… приду, наскочу и откушу, например, ухо.

— Не отступлюсь, а стану биться! — чуть бледнея приотступил Чикилев. — Закон стоит на-страже моего уха. Но я хочу по совести… А вдруг я женюсь, вследствие чего родится ребенок? (— Характерно, я не хочу дюжину разводить, но одного для интересу и продолжения природы очень любопытно!) В ваш угол солнца больше падает, чем в мой, а для ребенка, заметьте, солнце необходимо, как ласка матери-с! Понимаете теперь смысл борьбы моей?

Крикливый их разговор привлек остальных жильцов ковчега. Выползши в коридор, они окружили спорщиков, а вот уже подходил и Митька, чуточку пьяный и оттого невоздержный на слова.

— Эх, Чикилев… — укорительно заусмехнулся он, — кантики-то переменил, а душа-то осталась волчья, прежняя. Душу перемени, Чикилев!.. — И сиплым голосом он распространился о жалости, о человечности победителя и многом другом, столь туманном, что не под силу было пробраться там даже и организованному разуму. Повидимому, образ уязвляемого Манюкина заместился в его голове своим собственным.

Ковчежные жильцы с жадностью внимали митькину порыву. Безработный Бундюков с женой подмигивали на Митьку музыканту Минусу, задумчиво шевелившему пальцами по воображаемой флейте. Зинка предлагала Манюкину поесть, а тот хорохорился и капризничал, не сдаваясь на жалость. Остальные с восторгом ждали неотвратимого скандала. Митькина мысль, судорожно прыгавшая по вереницам примеров, споткнулась об Аггейку, и остановкой этой тотчас воспользовался Матвей, зинкин брат.

— А что вы думаете о диктатуре и классовой борьбе? — подступил он, почесывая щеку. — Или у вас зажили раны, нанесенные за эти годы? (И тотчас слова его в упоении повторил Чикилев.)

Разбитый наголову, Митька безмолвствовал. То, чем он недавно сокрушал врага, опускалось на его собственную голову. Да, он сражался, Митька, и кто из дравшихся вместе с ним упрекнул бы его в колебаниях или нерешительности? Метнулось в голове воспоминанье: брал в лоб белую батарею, готовую принять его на картечь. Бесстрашные, неповторяемые дни! Вверху — неверное, слезоточивое небо, внизу — гулкая и ветреная земля. А между ними стремительная скачка митькиных эскадронов. Борьба и там, в честной рубке один на один, и здесь — в подглядывании в щелку? Подмена? Распыление? — Митькин ум не мирился с установкой на мелочь, а легионы их, враждующих, обступили его. В дробленьи, распознаваньи и управленьи ими заключался смысл города, но связать их воедино не умел митькин ум. Ведь там, где вырос он, все живое обобщалось в одном безостановочном, неделимом явленьи: так течет река. — Он даже глаза зажмурил для лучшей тишины. Внутри него наступала ясная зоркость осеннего дня.

Оставляя Митьку в покое, все теперь потешались над Манюкиным. Быстрый на смех и слезы, потому что близок был к последней грани, Манюкин величаво уставлял руку в бок, а другою как бы приветствовал воображаемые толпы. За время спора он успел сбегать к себе и подкрепиться возле подоконничка.

— Топчите меня и обливайте позором, господа! — возглашал он, прерываемый дружным смехом. — Я последний, последнейший барин на вашей земле… — И напевал не без смысла про взятие Казани и Астрахани в плен, про бой Полтавский, гордеца, который не снял однажды шапки у священных кремлевских ворот. — Пусть разум мой поблек и прелести жизни не обольщают меня… я еще хожу и гляжу на вас моими собственными глазами. Где недруг мой, Чикилев? Дайте мне его, и я пожму ему руку. Прощаю… Чорт побери мое губительное славянство! Великодушие есть звук божественной души, как говаривал, бывало, Александр Петрович Агар-рин! Эх, времена… проснешься — птенчики летают, солнышко щекочет… и все тебе приятно. Муха, и та приятна, мерзкая, ибо и она летает, живая, милая… да! — Манюкин не прочь был и всплакнуть над своей импровизацией. — А возле дома стоит четверка этаких потертых коняг. А на козлах необычайный Иван с целым павлином на голове. А в шарабане он сам, прелестный Саша Агар-рин! — Манюкин отбежал и, забежав вперед, с пьяным восторгом обнял воздух. — Саша, ты? и оба заплачем от красоты нашей дружбы. И ус его, бывало, ноздри мне щекочет… Агарин, друг добрый, где ты теперь?.. откликнись, дружок!! — с патетическим умилением воскликнул Манюкин, приподнимаясь на носки. Все засмеялись и захлопали, а тогда засмеялся и он сам, благодушно потирая себе шею.

— Пьяный, несчастный, ломается, а вы потакаете, — раздался голос Зинки. Она на голову была выше всех. — Иди спать, барин… скоро и на работу тебе пора, иди! — Она тащила Манюкина в его комнату, а тот, обнимаясь и делая рукой смехотворный хвостик, уверял ее в незабываемой красе Саши Агарина.

Медленно трезвея, Митька собрался с мыслями. Все еще с закрытыми глазами, он протянул руку и дружелюбно взял за пуговицу секретаря четырех организаций.

— Ты на доктора учишься, — тихо заговорил он, вертя пуговицу Матвея, — и станешь со временем людской доктор. И позовут тебя, скажем, к попу, чтоб ты его вылечил. Ты, что же, яду ему дашь?

— Виноват, — деликатно возразил Матвей, зинкин брат, но почему-то фирсовским голосом. — Вы возьмитесь лучше за другую пуговицу, — эта еле держится… Итак, вы заговорили насчет яду? Прекрасно, продолжайте, прошу вас. Кому вы предлагаете дать яду?

XVIII

На этот раз Фирсову везло. Стоя перед Митькой во всеоружии умного своего внимания, приятно чувствуя прикосновение митькиных пальцев, он готовился действовать и потому на лицо напустил чуть туповатое выражение. Митька смущенно поднял глаза. Крутой фирсовский лоб напоминал ему другой лоб, весь в желваках муки, обреченный лоб Аггея. Фирсов счел за добрый признак загадочную митькину улыбку и не ошибся.

— Зайди ко мне, — благожелательно сказал Митька, и Фирсов побежал впереди, чтобы приотворить дверь Митьке. Готовность Фирсова услужить должна была обижать, ибо, будучи умен умом, достаточно небрежным к людям, он под личиной тупой услужливости прятал зоркое, изучающее превосходство. Потом он ходил по комнате, застенчиво потирая руки. В комнате митькиной и в самом деле было прохладно.

— Чего смотришь? — подошел к нему Митька.

— Комнатешка… очень на каземат похожа. Только бы решоточку на окно.

— Садись и слушай. (— Кстати, дай папироску!)

— Сел и слушаю. (—…только ведь я дешевые курю.)

— Не вертись, Я не дурак, Да и ты не подлец ведь?.. — строго вставил Митька. — Существует такой на свете Аггей Столяров.

— Знаю.

— Что ты про него знаешь?

— Э… мужчина. Очень неприятный, ночной.

— Мало знаешь. Да что у тебя со спичками?

— …ребеночка давеча купали. В лужицу и упали спички.

— А у тебя есть?.. Канительно, небось, с детьми-то!

— Как вам сказать: ведь свой. Смысл жизни и развлечение: шумит, тарахтит… занимательно. — Фирсов врал вдохновенно, исподлобья посматривая на Митьку поверх очков, врал напропалую, через странную эту ложь залезая глубже в митькино доверие.

— Хм… Так вот об Аггее: хочет он видеться с тобой. Догорает человек, томно ему, скучно на свете. Ты ведь сочинитель, кажется?

— Грешу, — буркнул Фирсов, разочарованно глядя на свои растопыренные пальцы.

Оба замолчали, как бы над раскрытой могилой. Обоюдное недоверие их таяло ежесекундно: чужая могила сближает. Еще не было и слабого веянья дружбы, но Митька уже признал человека в Фирсове, а Фирсов перестал прикидываться тем, чем он не был на самом деле: помогла этому ложь о ребеночке. Фирсову не улыбалось итти в духовники к Аггею, которого он представлял, как страшное извращенье лучшей выдумки ветхого человечества: бога и любви. Аггеем он не хотел сквернить еще ненаписанных страниц, ибо предугадывал, что яд ужасного знания сочится из меркнущих глаз Аггея и заражает как бы духовною чумой.

С деловой откровенностью Фирсов объяснил, что в повести имелось лишь одно вакантное место. (— Для вас, драгоценный Дмитрий Егорыч, — довольно дерзко показал пальцем Фирсов.) Остальные же персонажи существуют для подпевания метаниям героя, на манер как это делалось у древних греков. Аггей загромоздил бы повесть и потребовал бы огромного разбега. Внезапно новое соображение осенило Фирсова; не стесняясь Митьки, он набрасывал в записную книжку новые эпизоды, всплывшие на поверхность сочинительского ума. Карандаш едва поспевал с прытью детского кубаря носиться по бумаге. (Сломавшийся карандаш Фирсов зачинил наспех зубами, и тот в обгрызенном виде еще более неистовствовал.)

— Знаете, я охотно-с! У меня вот тут… — щелкнул он себя по лбу, — очень любопытная родилась идейка. С ним по-людски-то можно говорить?.. или уже только мимикой? Ага? (— Митька тем временем одевался. — ) Что ж, ведь я тоже вор, как и вы… только моих краж не замечает никто!

— Ну, какой же ты вор! — шутил Митька, подавая Фирсову пальто, и тот вдруг охладел, подозрительно наблюдая его движения. — Да еще себя со мной сравниваешь. Ты мировая личность, а меня только в отделениях милиции и знают. Ну, влезай в свою клетку!

Вдруг Фирсов стал задумчив и трезв. То самое, чего добивался ценою унизительных хитростей и бессонных ночей, само лезло на острие его карандаша. Полчаса путешествия по улице они промолчали. Выл вечер, слегка засиненный морозной луной. Недалекий колокол вещал о сретенском сочельнике. Хрусткий скрип подошв сообщал редким пешеходам какую-то подщелкнутую бодрость. В небе с величайшей щедростью были рассыпаны звезды. В домах мерцали тихие светы. Какой-то дурак проехал на велосипеде. А Фирсов нес в голове уже целиком готовую первую главу.

— Эх, и изображу я их!.. — вскричал он, хватая Митьку за рукав. — Читать будут, точно сквозь лупу станут глядеть. Пальцы их суну прямо в язвы, пускай удостоверятся. Эх, косноязычны мы, и покуда не жжет наш огонь, но все выстроим и еще неоднократно удивим! — Кстати он протер расцарапанные морозом стекла очков.

— Чудак ты, — снисходительно откликнулся Митька. — Шуршишь бумагой и думаешь, что дело делаешь. В бумагу, брат, людей не оденешь!

Но тот увильнул от прямого ответа, избегая противоречить в такую минуту. Втайне Фирсов желал, чтоб путешествие их длилось бесконечно. Сумерки, полные звезд и снега, благоприятствовали его вдохновенью. Ремесленник! Он шел на эту встречу, как на свиданье с любимой женщиной. Можно было подумать, что и впрямь кого-то могла чаровать сиплая музыка аггеева голоса.

На одном из перекрестков Митька крайне дружелюбно (— ибо устраивал эту встречу не без выгоды для себя!) расстался с Фирсовым, дав на прощанье несколько добрых советов и прежде всего адрес, куда должен притти Аггейка.

XIX

Закончив труды дня, Пчхов воротился в заднюю комнатушку. Он снял с себя все, что носило след прикосновенья к железу, и вымыл руки каустической содой. Потом надел старенький пиджак, — у прежнего владельца свидетель многих торжественных событий, а теперь верный хранитель пчховского тепла.

В пчховское оконце часто стучали, как в дворницкую: грязное, маленькое, без единого целого стекла. За ним стояло деревцо, про которое веснами догадывались, что это как будто сирень. За деревцом примостилась помойка. Пчхов никогда не мыл окна: оно и без того славно охраняло его непонятную жизнь и от людского любопытства, и от гнусного помоечного дыхания. Солнце никогда не волновало сумерек пчховского жилища своими посещениями. Все солнечное тепло, предназначенное для кривоватого его дворика пожирал соседний дом, сумасшедше утыканный окошками. Солнце мастер Пчхов заменил печкой, которую сочинил по своему подобию. Коренастая, с проржавевшей трубой, она деспотически восседала посреди комнаты, мешая проходу. Она сердилась, когда в нее совали пищу, зато всю ночь отдавала бескопотное, чистое, почти солнечное тепло. А для света имелась керосиновая лампа, раздобытая в куче железного мусора. Мастер Пчхов приложил к ее дырявым бокам немудреное свое искусство, и она, восстав из позора, благодарно и неизменчиво служила ему.

Присаживаясь к печке, Пчхов хозяйственно оглядывал свою конурку и, человек одинокий, неподслушиваемый, говорил сам с собой. Так, он сказал печке, глодавшей толстое полено:

— Вот от злости и горло ржавеет!

А лампе сказал:

— Вот поем, — подолью тогда.

А себе сказал, берясь за ложку:

— Займемся пустяками, Пчхов.

Пища его была вольным подражанием мурцовке. Мяса Пчхов не выносил, а любил овощ и понимал его, как грамотей печатное слово. А поев, достал с полки коробку, полную стамесок, сверкавших нежными остриями, и кинул на стол несколько пластин цветного дерева. Потом склонился над одной из них и ужалил мякоть ее лезвием. Он любил свое одиночество, и наедине с деревом ухо его сладостно питалось тишиною. Пыхтела стамеска, добираясь до красоты, шумела освобожденная стружка, кричало распиливаемое дерево. Над ним клокотала жизнь, сражались и гибли люди, рушились веры и воздвигались новые, а мастер Пчхов в своем полуподвале отстаивал свое полное право мирно ковырять веселые древесные слои и усмехаться над извечным человеческим бунтом.

Для необыкновенности, которую собирался мастерить в тот вечер, он выбрал кусок березового наплыва, пахучий срез которого олохматила плотничья пила. И тут пискнула дверь, упреждая о позднем госте. Пчхов обернулся лишь тогда, когда тот робким покашливанием надоумился обнаружить свое присутствие.

— Ишь, расписной какой! — сказал Пчхов, оглядев гостя и не заметив в нем ничего предосудительного в смысле человекоподобия.

— Настоящее американское! — вежливо откланялся Фирсов, протискиваясь между печкой и каменным выступом стены.

— Ну, сыми свое американское… у меня не украдут, — пригласил хозяин, возвращаясь к прерванному занятию, а гость стряхнул калоши и демисезон, поогляделся и улыбнулся. («Честность и скрытность», — определил он, посматривая на пузатый, фасонный комод, выкрашенный в грубую масляную краску.)

— Не удивляетесь, что я этак врываюсь к вам?.. Векшин меня направил сюда… известен вам товарищ Векшин? — Он заволновался, ощутив на себе внимательную черноту пчховских зрачков, и приложил ладони к щекам, чтоб поостудить разыгравшийся румянец. — Я как-то в начале зимы заходил… чего смотрите, не узнаете?

— Дознаться про тебя желаю, про исподнее твое лицо. Ты партейный, что ли?

— Не-ет, я просто так… — И Фирсов виновато погладил небритые щеки.

В тишине обалдело моталась маятникова голова, норовя оторваться от своего жестяного туловища.

— Морозит нонче или снег идет?.. Когда лета сухая, завсегда снегу много.

— Да нет, снег не идет. Э, кошка! — заметил Фирсов зевая, когда та потерлась об его ноги.

— Соседская! — опередил Пчхов. — Кинь ей молочка… вон с подоконника возьми.

Исполнив просьбу хозяина, Фирсов счел себя вправе и закурить и спросить об имени дерева, густая краснота которого перебегала кое-где в черноту запекшейся крови.

— Дерево это амарант, растет на горячих реках. Столпы в Соломоновом храме, которые при выходе, из него были натесаны. Гордющее, от злой гордыни и не цветет никогда, — и он пренебрежительно бросил брусок на стол.

— Позвольте, как же так? — воспротивился Фирсов. — Всякое цветет в мире! Собака, и та…

— А это не цветет никогда! — ударил словом Пчхов и взял тонкую доску, насквозь пробитую анилиновой зеленью. (Фирсов вдруг понял, что в каменной коробке пчховского одиночества и бездушный кусок может заиграть подобно самоцвету: недаром с паучками сживаются арестанты.) — А этот имеет названье агорт-птичий-глаз. Растет цветисто, длинно и розово. Разбойникам кресты из него построены были. Видишь, ни одно дерево без смысла не растет!.. Ты что ж, барыга, что ли?

— Да нет же… я просто Фирсов! — вздрогнул гость, поперхнувшись на зевке. (Он уже знал, что барыга означает скупщика краденого, как и каин).

Много рассказывал о дереве в тот вечер Пчхов. О древней траве-сосне, о мудром можжевеле, о мусорном дереве-тополе, о прекрасной березе, о клене; образно повествуя, как противостоит это непокорное дерево непогодному ветру, тяжко оседающему на его листву, Пчхов не скрыл, что мягкую сердцевину его легко проколоть и лучинкой. При этом он неслучайно помянул митькино имя. Потом о березовом наплыве шла речь. Когда тоскует дерево, либо ужален его корень гнилой болотной струей, либо ударили его зазря, — железной губой прилепляется к стволу этот костяной волдырь.

— Так и с людьми: раз ударят, а второго удара сам станешь ждать. Скулить будешь, чтоб уж не томили ожиданьем. Не должен человек позволять, чтоб ударили его хоть раз. Но нельзя прожить и без столкновения, а потому должен уйти человек от всего… (Не в твою ли конурку? — дремля с открытыми глазами, сокровенно улыбался Фирсов.) Гляди, как мучительно растет! — Неторопливым железом расчищал он дерево, добираясь до девственной, глянцевитой глуби и давая Фирсову первым заглянуть вовнутрь. Погоняемые жаждой бытия, бежали там волнами тугие нитки сгущенной древесины. — Так же и люди: каждый чем-нибудь обижен насквозь. Стакан один раз ударить надо, а трещину уж ничем не заживить. Видишь, прогресс человека мчится, как граната и воздушном полете, и развитие идет по всем линиям, какие имеет в себе человек. Теперь смекни…

Фирсова разбудил сердитый стук в дверь. Виновато бормоча о всеусыпляющей пчховской тишине, он бросился к двери и приподнял крючок. Большое, черно-красное ворвалось снаружи, толкнув Фирсова, стуча сапогами, оставляя следы. Стоя сзади, в тени, Фирсов наблюдал встречу Пчхова с Аггеем. Первый стоял с пустыми, судорожно разжатыми пальцами; второй наклонялся вперед, и виноватые руки его висели так, словно были от чужого туловища. Обоим была нежеланна эта встреча, но Пчхов смотрел ясно и примиренно, слишком зная, сколь причудлива бывает игра человеческого вещества.

— Остарел ты, Аггей, — растерянно говорил Пчхов. — Сам себя затаптываешь.

— Через мильон лет и земля шибко остареет! — сипловато поусмехался тот и, взяв мелкую со стола стамеску, пробовал ее о свой крепкий, с синьцой, ноготь. — Писатель тут не приходил?

— Никто не приходил к тебе, Аггей, — отвечал Пчхов, выжидая, повидимому, аггеева ухода.

Тогда, отделяясь от темноты, Фирсов уверенно по-оттолкнул Аггея и, памятуя митькины советы, вызывающе прищурился:

— Столяров? — кинул он строго. — Ага… Ну, так это я и есть писатель! — С подчеркнутым достоинством полез он в карман за платком и выдернул его за краешек. Тогда несколько монет, затерявшихся в кармане, звонко раскатились по полу.

XX

— Вот, чорт… все собираюсь кошелек купить, — с глупым лицом бормотал он, не зная, ползать ли ему возле аггеевых сапог, пренебречь ли рассыпанными гривенниками. — Фу, нелепица какая…

— А ведь я думал, что борода-то у тебя седая! — подозрительно скосился Аггей на мечущегося сочинителя.

— Постараюсь исправиться! — злился Фирсов и на самого себя, и на красные партизанские штаны Аггея, пламеневшие из-под овчинной куртки, и на молчаливое недоумение Пчхова. — В крайнем случае могу и испариться… — И он повернулся к своему демисезону, безголовно торчащему на стуле.

Аггей взял его за плечи и усадил.

— Я ведь ничего не сказал, — смутился он. — Может, и тебе сила дадена. Вот уж и скипятился, точно самоварчик с угольками.

(Тотчас поняв, что будет лишним, Пчхов вспомнил, что собирался в баню. Скоро он и ушел, насовав чего-то в плетеный кузовок. Привыкнув к разному, Пчхов не удивлялся ничему.)

Затем наступило тягостное молчание: слишком уж прозрачны были цели у обоих. Однако у Фирсова на коленях уже лежала книжка, и он рисовал туда небрежным карандашом. Сперва получалась миленькая девушка, но вот к ней сами собой приросли усы, и вышел сам румяный девушкин соблазнитель.

— Знаешь, зачем я позвал тебя? — грубо спросил Аггей, поглядывая, как девушкин соблазнитель наспех обрастал бородкой, все старея и обезображиваясь.

— Пожалуй, и знаю, — покривился Фирсов, приделывая к волосатой харе пышный нос и обмазывая все сооружение несусветными бакенбардами. — Умирать не страшно, страшно сдыхать… Догадываюсь и с очевидным нетерпением жду! — крикнул он, и карандаш бешено зачертил страничку огромной мочалкой. — Векшин мне говорил, только я не совсем понял его…

— …говорил, не понял, — в раздумьи повторил Аггей и, протянув руку, прикрыл фирсовскую книжку, раздражавшую его внимание. Но Фирсов раскрыл ее снова, и вторично закрыть ее Аггей не посмел. Что-то происходило в нем: будто затеплилась скудная, чадная лампада в его больных глазах, не выпускавших пойманного света. Фирсов слышал, что они убивали прежде, чем его руки. Вдруг прорвалось: — Напиши, напиши про меня. Ты все можешь… ишь, лоб-то играет как! Ты спрашивай, если непонятно станет. Видишь, любезный…

— Меня Федор Федорыч зовут, — хмуро молвил Фирсов.

— …видишь, Федор Федорыч, — сразу упав с высоты, зашептал Аггей, — я все равно скоро кончусь: я и срок свой знаю. Мне спешить надо, и я спешу! — Его лицо скомкалось и распрямилось с силой отчаянья. — Я, Федор Федорыч, прямо скажу, курносой не боюсь. Ее нету, а только есть наше мнение о ней. (— Эх, все нету у меня доверия к черной твоей бороде!) Меня четыре раза… заочно… но меня не поймают. Меня каждый может пришить, и ему за это похвальный лист могут дать. Меня она, моя, продаст, но я спроста не дамся. Я всегда отстреливаюсь. Ты слыхал про меня? — В его голосе глухо булькнул смешок, Фирсов глядел и не узнавал Аггея. Как бы пелена ясновидения облекла аггеево лицо, но это была лишь страшная боль предчувствия. — У меня смерть будет тихая, внезапная: может, бревно на меня упадет; может, сам задушусь незнаючи. — Он вскочил, и в ту же минуту вскочил и Фирсов, потрясенный смятенным блеском аггеевых глаз. — Следа, Федор Федорыч, хочу! Остаться хочу, чтоб кто-нибудь поносил бы, приютил бы хоть в мыслях!.. Я теперь все в два часа просыпаюсь: это и есть мое время. Проснусь, чиркну спичку: два! Стрелки замертвели и стоят. И вот здесь болит. Ты ученый, скажи, что тут у человека? Ровно мехом укутано, щекочет… и гневит, гневит меня! (— Он показывал тот опасный у человека уголок, откуда разбегаются ребра.)

— Невроз! — строго отметил Фирсов, записывая в книжку, где уже выросло втрое против рассказанного. — Что же тревожит вас… они?

— Пусто очень… — весь отдавался Аггей на милость или поругание фирсовского карандаша. Аггей безумно волновался, и Фирсов ощутил, будто и его надавили в то же место, под ребрами. — В самом неврозе и болит. Ты правильно про меня пиши, сочинитель… душевно прошу. — Он отпил из жестяного пчховского чайника, и голос его чуть прояснился. — Все забыл… перед памятью ровно черный бугор. Не-ет, постой! — он вспоминал туго и с явной болью. — Да, бугор, за него солнце уходит… вечер… а на бугре мельница Павла Макарыча Клопова, и крылышки ветром оборваны у нее. Ураган тогда был… Как ты думаешь, стоит она теперь, а?.. Лесу у нас мало. Клопов говорил: «Без лесу жить ясней, без дурных мыслей». (— Он усмехнулся: — первейший лесокрад был!) Луговина там в двадцать четыре версты… желтая краюха, и на ней деревни: Шемякино, Царево, Пальцево и четвертое… Пасынково! Названьице-то запиши, а то забудешь… так и не узнает никто про меня. Это у нас и водилась красная смерть… слыхал?

— В литературе где-то попадалось. Это красной подушкой удушают стариков… сектанты такие?

— Да и не стариков только, — махнул рукой Аггей и опустил глаза. — А народ у нас тихий, смирный. Заяц вскочит на завалинку и сидит. Подушка-то, это в прежние временя… да и причем тут подушка? — взъярился он. — Подушкой ли душить, из пушки ли, саблей рубить, либо собачьим паром вытравлять… — какая разница? Подушкой-то даже мягче, по доброму согласию, в удовольствие! Сказывано, будто профессор, который изобрел собачий тот пар, доселе ходит нерасстрелянно, а? А ведь он перещеголял меня… — зычно захохотал Аггей; а Фирсов, не успевая записывать, только мучительно морщил лицо. — Да ты записывай… сидишь, ровно божья мать!

— Прошу вас, продолжайте! — выставил руки Фирсов, как бы защищаясь.

— Жил там старик со старухой… крепкий, чорт, вот скоро увидишь его. В бога веровал, а с усмешечкой: вытащит, бывало, блоху из-за пазухи и почнет до самых верхов костерить. Одно слово: к мордвам, к татарам за верой ходил, а нигде не мог выискать. А дружелюбно жил со старухой. Ну, посеял дед в бабку зерно, вырос из бабки колос. Стал колос рость, стал наливаться… Тот колос я и есть, мое почтение! — он размашисто ткнул себя в грудь.

— Вы с отцом не в ладах жили? — странным голосом спросил Фирсов.

— …ястребенка раз из гнезда достал, повозился денек. Надоел мне, я его кошке и отдал. Так вот, отец: молитвенный человек был… всю страстную неделю пыльное пятно со лба не сходило, а ведь замертво меня от него отняли. Вот ухо, видишь? В тот раз и надорвал мне. Ушей человеку оттого и дадена пара, на всякий случай. С тех пор я и перестал курносой бояться. Да и кто это выдумал, будто курносая? Вот врака-то! — За пеленой самозабвенья Аггей почти не видел Фирсова, а Фирсов еле справлялся с дыханьем, слушая сумасшедший аггеев полубред. — Никто не знает, а я знаю. В прошлый год она тут, в Дровяном переулке, жила. Платочек приспущен, а носок востроносенький, как у птицы. Как, бывало, пойду, так и встречу. То она на рынок идет, то будто из лавочки бежит. Дровяной переулок, девятый дом с угла…. Я раз вечерком проследил и вошел. — Аггей опустил глаза и переждал свирепую минуту. — А наутро она мне навстречу и прет, неживая-то… и будто керосин в бидоне несет, а? Во какая канитель-то получилась. — Он издевательски расхохотался. — А ты и поверил мне, балдюга? Вот и видно, что борода-то не такая у тебя…

— Уйду! — пригрозил Фирсов, и сам себе подивился, что охрип.

— Вот ты очки от ума носишь. Скажи: можно человека убивать? На войне и всяко. Я, пока у отца за пазухой сидел, все думал, что до мыши включительно можно, а выше нельзя. Эвон, наука-то на ухе зарублена! Я ведь мечтательный человек был… по ночам полуношницы вставал читать. А на войне, вот, и преклонился мой разум. Атака была, а местность чортова, названье Фердинандов Нос: холмище, и весь в дырках. Я первым проволоку порезал, бегу, а навстречу офицерик австрийский, сопляшка такой. Шашкой он на меня махнул, да о мой штык и напоролся. Я тогда занес приклад, а он смотрит в меня, вот как ты в меня сейчас смотришь: с молением. Глаз, вижу, облинял и мигает мне, ищет. Чего он искал, Федор Федорыч? (— А ведь верно: когда тебя прикладом бьют, смерть не на прикладе тогда, а в самом глазу!) Как он замигал, — врешь, думаю, через глаза влезть хочешь? Защурил я глаза…

— Невозможно жарко! — пробормотал Фирсов, обливаясь потом и привставая.

— Сиди! — приказал Аггей, толкая в колено. — А тут вскоре смотр. Нацепляет мне генералишко крест, поздравляет. А мне ястребенок на память взбежал: «Ваше, — говорю, — дорогое превосходительство, ведь я человека убил!» (— Глуп-то как был, а? Даже рассказывать совестно!) А он кричит: «Балда! Раз дают, значит — за дело дают!» Трое суток, как герой, просидел я за этот разговорчик, а понравилось. Работа, думаю, легкая, а отличают! Обозорнел вконец: как атака, штук семь наколю; как светлого воскресенья, атаки ждал. Руку раз отрезал и командиру принес… А в другой раз мертвого во второй раз убил. Сидел он возле лафета, я и хватил его от страсти. И, когда поборол я свой страх, пошло мне счастье на кресты. Как дали мне четвертый крест, самый золотой, снялся на карточку и домой послал: будто стою я весь в крестах, пуле пройти некуда! (Меня жениться тянуло: пускай, думою, девки заране влюбляются!) Папаша одобрение прислал… Ну, а как германская кончилась и другая началась, я и думаю, что теперь я герой, да и рука наметалась: могу и самолично заняться мастерством. Вернулся в родные места… — Аггей сердито погрозил пальцем: — Не подумай, что жалуюсь. Мне и без милости твоей тепло…

— И тебе не жалко… их? — дрожа от отвращения, спросил Фирсов.

— Мертвого не жалко, а только противно. Да еще скучно, пожалуй. Да мне и живых-то противно теперь!

Воспользовавшись передышкой, Фирсов снова кинулся записывать. Сверлило поясницу и сводило пальцы от поспешного писанья, но писал он вовсе не то, в чем каялся Аггей. В повести эпизод вышел несколько иным: при первой же армейской смуте Аггей прихлопнул того старика, который награждал его за первоначальные подвиги; убил просто из интересу и, пожалуй, из благодарности за полученную науку; убил и в генеральских эполетах снялся на карточку, каковая произвела на родине совершенный фурор.

— Рассуди теперь… — От горячего, дурного аггеева дыхания стали запотевать фирсовские очки: так близко надвинулся тот, а сзади Фирсова приходилась уже стена. — Я как-то голову ломал… вот, скажем, мокрый гранд!

— Это еще что такое? — И Фирсов бессознательно приготовился к отпору.

— А это вот… по-нашему называется! — И если бы Фирсов не отмахнулся во-время, долотообразный ноготь Аггея прочертил бы его по горлу.

— Ну, дохлятина! — зверея, огрызнулся Фирсов. — Вез жестов, пожалуйста!

— Ладно уж… Вот ты живешь, все тебе сладко: самый воздух тебе слаще меду. А я всему этому изнанку отыскал… хочешь, расскажу? Ну, не буду, не буду… и рычишь, а ведь не крепче того ястребенка. Легкость, вот яд. Который тем ядом отравлен, не должен боле жить. Нужно истреблять его. (— Вот видишь, оправданья да прикрасы не требую себе! Приятно подлецу свою последнюю в жизни минуту честно да выпрямленно прожить!) А если этого истребить так и истребителя самого… то же самое, а? Так гуськом и пойдет, до самого конца. Кто ж последнего-то бухнет? Кто, если Его нет, а?.. если последний подлец не захочет сам земли со всеми ее красотами покинуть, а? ответь мне, ученый!..

В эту минуту кошке, которая спала на пчховской койке, приснился, должно быть, голодный сон. В поисках еды она взобралась на полку, где хранились главные пчховские яства. Она неосторожно наступила на столярный скобель и полетела вниз. Следом за ней свалился небольшой мешок с ядрицей, и звук его паденья был такой же, как если бы упал человек. Фирсовская книжка так и не успела обогатиться ценнейшим аггеевым выводом.

С посинелыми губами, весь в обильном поту, Аггей мутно озирался по сторонам, ожидая продолжении звука. Его испуг мгновенно передался Фирсову. Оба, как застигнутые врасплох, пошли в угол, за печку, где возникла причина их испуга. Она была очевидна: кошка ежилась в углу, труся наказания за свершенную провинность. Отстранив в сторону Фирсова, близоруко наклонившегося к полу, Аггей собирался ударить кошку сапогом… и ударил бы, если бы Фирсов не поторопился открыть дверь на стук снаружи.

Пчхов вошел веселый, распаренный; проиндевелые волосы торчали из-под шапки. Быстро и решительно подошел он к Аггею:

— Чего удумал?.. — спросил он, быстро и решительно подпихнув Аггея к двери. Тот пошел не сопротивляясь, как очумелый. — Ступай и не приходи ко мне больше. Ступай — велю.

Когда он обернулся к Фирсову, тот сидел с бесформенным, разъезжавшимся от усталости, лицом. Ему противны стали слова, осквернившие ему ухо; он ненавидел свою записную книжку, где они притаились до поры. Бессмысленным, ослепшим взором глядел он в кружок света под лампой и не понимал ничего.

— Накурился, что ли? — сбоку спросил Пчхов, испытующе заглядывая за очки, полуспустившиеся с носа: лишь теперь доверился он Фирсову, должным образом поняв его подавленное молчанье.

XXI

Несколько дней Митька пропадал, и, уходя в пивную, Зинка сильней запудривала круги под глазами. (О, как она боялась утерять свое, еще не приобретенное!) В московской плутне пошли слухи о неудержимой митькиной гульбе, и это частично имело корни в подлинном происшествии, почему-то ускользнувшем от газетной хроники. В вечер, когда Аггей смущал Фирсова своей исповедью, было ограблено то акционерное предприятие, о котором Митька сговаривался с Аггеем при последнем свидании. Щекутин и курчавый Донька помогали Митьке в этом легком и выгодном деле. Впоследствии Аггею была отослана в конверте его доля — как за подвод. В крайнюю минуту благоразумие победило Митьку, и он не остановился перед нанесением подобной обиды Аггею.

Решение это Митька принял после тщательной проработки плана совместно со Щекутиным. Митька и встрече-то сочинителя с Аггеем способствовал ради отвлечения в сторону аггеева внимания.

Расставаясь с Фирсовым, он то-и-дело посматривал на часы, все же у него нашлось время посетить сестру. В письме, пересланном по городской почте, она звала его на первое, после долгого перерыва, выступление в московском цирке.

Представление протекало скучно. Безукоризненный до зевоты человек во фраке заставлял белую, с султаном, лошадь встать на колени перед публикой, но та черпала копытом песок и не хотела. — Митька поместился на галерке. Ружейные выстрелы самодельного джигита мешались с контрабандными клоунскими пощечинами, из моральных соображений запрещенными свыше, и деликатными хлопками публики. Митька рассеянно следил, как отражаются звуки в круглом сумраке купола.

В антракте Митька пошел в уборную сестры. Дежурный бейрейс, этакий костромской Иван, только обезличенный металлическими пуговицами, указал ему дорогу. Из-за дверцы, на которой такое скромное стояло цирковое имя Татьянки, раздался неодушевленный какой-то смех, точно на бумагу просыпали горох. Смех принадлежал бритому старичку в черной шапочке, сильно оттенившей его собственную бесцветность; он был, пожалуй, даже прозрачен на свет, такой он был вымытенький. Роясь в чемодане, он рассказывал что-то смешное, но смеялся только он сам. Сестра стояла посреди, в голубом трико, великолепно усыпанном по поясу голубыми блестками; женщина с безнадежными глазами и в сереньком массировала ей шею и плечи. Узкое зеркало, освещенное рядом неприкрытых ламп, отразило искривленное усталостью митькино лицо.

Митьку напугала внутренняя сосредоточенность Тани.

«Все краду», — хотел пошутить Митька на ее вопрос о времяпрепровождении, но сестра внезапно, забыв свой вопрос, вышла справиться об установке своих аппаратов. В сером халатике она показалась совсем чужою Митьке. Оттенок мужественной деловитости лежал в ее движениях, и напрасно Митька ждал, что хоть в одном нечаянном жесте проявится скрытое ее волнение.

Зато старичок сразу засуетился, поднимая с полу вещи и роняя новые.

— Скажите, вы и есть шшетовод? Мне Таниа гово-рил-а, — поправился он через силу. Митька хотел встать перед Пугелем, но тот попридержал его за плечо: — Нишего, сидит. Такой молодой! О, если б ми не был молодой, ми никогда не стал старый! Ой, как набросал. Дуняш, Дуняш… — покричал он за дверь, но никто не вошел, только ворвалась глухая, тягучая музыка. — Извиняйт, ошень волнуюсь. Я туда не хожу… — он подкупающе улыбнулся. — О, знает, штрабат! Люди хотайт веселиться. Люди не хотайт давать деньги задаром. Бараны, разве они знайт? Когда детошки оборвались, они шикайт мне! А пошему?

Скрипнула дверь, ворвалась волна медных звуков, и снова бился в дверь уборной глухой барабанный стук, — вошла Таня.

— Ты ведь первая? — приподымаясь, сказал Митька и поежился, когда за дверью рассыпался длинный звонок. — Мне, пожалуй, пора…

Сестра скинула халатик, а Пугель обдергивал черненький свой пиджачок. Лицо его стало надменно, точно ему, и никому другому, предстояло сейчас покорять зрительские сердца. Уходя, Митька обернулся на тишину и опустил глаза: привстав на цыпочки и опустив глаза, Пугель сосредоточенно крестил Таню.

На свое место он попал как раз во-время; цирк нестройным плеском приветствовал эту, доставлявшую наслаждение страхом. Не хлопал один лишь Митька. Цветные прожектора нащупывали черную петлю, свисавшую с купола. С болью сомнения Митька узнавал сестру в стройной циркачке, которая с гордой приветливостью раскланивалась по сторонам. Скинув черный свой плащ на руки подбежавшей униформе, она стала легко подыматься на высоту с обязательной улыбкой на лице.

По рядам, кругами расширяющимся кверху, пробежала тишина. Смычки, скользнув на самый верх, запели что-то тоненькое, волнующее; предостерегающе рассыпался корнет-а-пистон. Освещенная синим лучом, — а Митьке он показался оранжевым, — Таня торопливо делала что-то, присев на корточки.

— Ботинки прикрепляет, — сказал в ложе молодой, начинающий жиреть человек. Митька видел один его затылок, курчавый, как бараний курдюк. Его дама, пышная — точно держала две дыни за пазухой, — оттопыренным и сверкающим ногтем мизинца чистила апельсин.

— Как долго, — сказала дама, а в митькином воображении всплыли те ременные застежки на башмаках сестры, которые только что видел и смысла которых не понял.

Прыжок с петлей мисс Гелла Вельтон оставляла на самый конец. Машинально поправив голубой колпачок, придерживавший волосы, она вдруг раскинула руки и завращалась вокруг трапеции. Потом, недосягаемая, она посылала свои поцелуи всем, кто пришел сюда ради нее. Голос рядом заставил вздрогнуть Митьку.

— Штрабат, — произнес спутник дамы, которая все еще чистила апельсин.

Пророкотала толстая труба, и все стихло. Тишину пронизывали лишь напрягшиеся до легкого гуденья тросы, шипенье прожектора и затаенные взоры люден. Митька украдкой поднял глаза. Вельтон, чужая и беспощадная, стояла с петлей на шее и пристально вымеряла расстояние до желтого, поджидающего песка. Степень тишины многократно усилилась. Кто-то поднялся уходить. Женский голос крикнул: «Довольно!» Митька перевел глаза на ложу. Дама перестала чистить апельсин, и вопросительно поднятый ноготь спорил блеском с ее же бриллиантом, посылавшим пронзительные лучи в митькины зрачки. Так продолжалось не более мгновенья. Потом ноготь мизинца опять врезался под оранжевую корку. Рукоплесканья и бурное рычанье оркестра возвестили об окончании номера. Сестра стояла на песке, светлая и несбыточно голубая, с перекинутым через плечо плащом, а над головой еще качалась шелковая веревка. Уходя, Митька успел приметить на арене Стасика, циркача, провожавшего сестру на первое свидание с братом. Собаки, выстроясь полукругом, жались друг к другу, остро и нервно глядя на своего повелителя.

Распахнув шубу, Митька выбежал из цирка. Щекутина он нашел за карточным столом в третьеразрядной малине. Они вышли тотчас же; Донька был заранее отправлен на место. А несколько часов спустя, еще до рассвета, они расстались, покидая акционерного медведя в самом неприглядном виде. Оставшись наедине, Митька посидел на бульварчике, охваченный странной апатией. Голова работала вяло, мысль не удавалась ей. В снежной пыли жесточайшего мороза сумбурно плыли освещенные окна. Безмолвие ночи тяжко лежало на городе, но уже объявлялась смутная белесость на снегу, и реял легкий гул пробужденья. Митька разбудил извозчика и нанял на Благушу, в надежде еще застать там Аггея.

Рассчитаться с Аггеем, а потом закатиться на отдых в дальнюю провинцию было тогдашним его намерением. (С некоторого времени очень дурные мысли липли к митькиной голове.) Он ехал, распахнув шубу, и старался не думать ни о чем. Визгливо пели полозья, и Митька рассеянно внимал их унылому пенью.

«Что мне в ней? — слышал он в этом пеньи, наперекор своей воле. — Чужая жена, захватанная, аггеева. Почему, вместо того, чтоб свалиться в кровать, тащусь на эту чортову Благушу? С Аггеем рассчитаться? — Чушь!.. А, лишний раз увидеть хочешь, на кого променяла тебя Машка Доломанова!» — Уголком воображения Митька представил себе это утерянное свое счастье, счастье с пролежнями. Вот Митька — машин муж. В том же доме, где неотъемлемо властвует старик, на жирных доломановских перинах испил бы Митька кроткое, небурное семейное счастье. Сгноило б оно Митю, и сгнило б в год!.. По воскресным дням в демятинскую церковь с супругой, а потом к Максиму на пироги с домашнею наливкой. А там, как ни вертись, караулила б Митю пухлая мякоть перины. Зато весь жар, целительный жар Ависаги, в котором греется холодеющий Аггейка, принадлежал бы ему одному.

Он соскочил с саней и, к великому недоуменью извозчика, приложил горсть снега к разгоряченному лбу: не утихала мысль о Маше. Ему становилось нехорошо, начинался озноб, а с затылка наползал неотвратимый гнет. Сердце билось толчками, как отравленное. Он просунул руку под шубу и вдруг, нащупав там толстую пачку денег, с равнодушием вспомнил все детали преступления, ставшего знаменитым через неделю, когда уже стало известно, что раскрыть его нельзя. Вдруг он больно и надрывно закашлялся.

XXII

— Какое ж в мире равенство? — посмеивался Пчхов. — Только то и есть равенство, что все поровну жадничают и, нахапав, равенству противятся. Вот я в бане пупки у людей наблюдал. У одних пупок веселенький, а иной ровно сердитый глаз торчит…

— Зато все они в равной степени пупки! — сказал Митька, подходя и сбрасывая шубу. — Экий холод!.. подкинь поленце, Пчхов. Ну, наговорился с Аггеем? — Его знобило, и мысли возбужденно скакали.

— Своеобразный гражданин, — только и нашелся сказать Фирсов, брезгливо топыря губу.

Пчхов, поздоровавшись с Митькой, внимательно его прощупал взглядом.

— Треплет тебя? (— Я уж гадал, не подстрелили ли тебя где!) Хочешь, пузыречек тебе составлю? У меня рука легкая!

— Прямо коленки кашлем выворачивает, — бормотал Митька. — А с лекарством, — ну тебя, ведь ты азотной кислотой, поди, лечишь? Это, небось, от табаку у меня!

Пчхов пасмурно замолчал, но вдруг откуда-то из-под бровей выглянуло солнце. Фирсову показалось, что он понял, наконец, пчховскую суть:

«Весь мир — театр искреннего, слитного действа, и Пчхов один в нем безучастный и строгий зритель», — метнулась в нем мысль и, недоконченная, заглохла. О, отсюда удобно было благушинскому мастеру соглядатайствовать за жизнью. Мелкие всплески ее не проникали сюда, а крупные валы с грохотом перекатывались через пчховскую кровлю.

Вдруг Пчхову надоело шутить:

— Ты сказал, Федор Федорыч, что затопчут, если с прогрессом в ногу не итти. А я говорю — погоди, еще взбунтуются люди: довольно, скажут, нам клетку самим сооружать. Милый, мочиться и на травку можно, только безвреднее самому, и травке польза. Я тебе притчу расскажу… отец Агафадор, уединенник мой, ночью рассказывал. Вот!.. Когда у Адама да Евы случилось это, то и погнали их из сада помелом. Сели они на бугорок, сидят, плачут, что не емши надо спать ложиться… Плакали эдак, друг дружку попрекали. Тут подошел к ним самый соблазнитель. «Не плачьте, — говорит, — гражданы! В тот сад и другая дорога есть. Вставайте, время — деньги: я вас сам туда и поведу»… И повел. — Пчхов раздумчиво поник головой. — С тех пор все и ведет. Сперва пешечком тащились, потом на колеса их посадил. А ноне на аэропланах катит, гонит, нахлестывает. Долга она, окольная дорожка, а все невидимы заветные врата. А все стремится ветхий Адам, измельчал, провонял, заплесневел… ничто его жажды насытить не может. Чудно, а?

— И хорошо! — взорвался раздраженно Митька. — А уж достигнем, сами хозяева. Ты неверно думаешь, Пчхов. Вперед и вверх, вперед и вверх надо…

— Когда ангел черный падал в начале дней, так он тоже вперед и вверх летел… головой вниз. Нету, брат, там ни верха, ни низа. Да и не остановишься, если б и захотел. Да и как остановиться, коли там и злак и овощ несеянно растут, коли там ни рябого, ни нищего, и примуса не ломаются никогда!

— Ехидствуете! — подмигнул Фирсов.

— Правда, миленький, всегда ехидствует, а ложь молчит и поощряет! — Пчхов встал, сгреб в ладонь фирсовские окурки со стола и кинул в печь.

Да и набухший на лампе нагар подсказывал, что пора расходиться. Морозный узор на окне посинел. Уже стоя, они поговорили еще о повседневном, мелком, скучном. Одеваясь и злясь, что попадает рукой в оторванную подкладку, а не в рукав, Фирсов уловил частичку разговора, происходившего за занавеской.

— Оставайся у меня. Обучу кастрюли лудить, всякому делу на земле обучу. И хлебец тебе сладкий станет!.. (— И от табачку, кстати, отучил бы тебя!)

— Зачичеревею я у тебя, примусник! — дружелюбно оборонялся Митька. — Надо мне вдоволь намахаться. Ведь не знаешь ты, что делается в середке моего сердца?

…Светало и морозило; сретенское утро удавалось наславу. Наряженная в синие предвестные лучи, мягко покоилась Благуша в сыпучих своих снегах. Деревья и воздух пушились колким, приятным инеем. Прекрасно пел снег под убыстренными шагами редких прохожих. Не было ни одного лишнего звука, как в музыке. В дымке выкатывалось медное, тугое солнце… Нет, неописуемо алое великолепие утренних снегов на Благуше!

Они остановились закурить. Фирсову вспомнилось другое серенькое утро, когда впервые забрел он на Благушу. Тогда еще вовсе не начата была повесть, а теперь уже пестрели надоедливо в его воображении исписанные листки. Тайком поглядывая на Митьку, шарившего спички по карманам, Фирсов с чувством вдыхал в себя февральский мороз, а думал так:

«…Это я выдумал тебя таким, каким тебя узнают люди. Я вытащил тебя из твоих потемок, ты думаешь моими мыслями, и кровь, текущая в тебе, моя. Все — и эта дорогая шуба, какой нет у меня, и страшное миру лицо твое, и эти птицы, как бы в раздумьи качающиеся в голубом морозе, все это неповторяемое утро… все это из меня и я сам!»

Впрочем, лицо-то у Митьки было в тот раз до чрезвычайности больное и изнеможенное.

XXIII

У Митьки начинался высокий жар. Тут и брать бы вора, обессилевшего и безоружного, но никто не обращал на него внимания. Тявкнула в одном проулке собачонка на него, но лай ее не отразился нисколько в затуманенном его сознании. Когда проходил мимо булочной, пахнуло на него сытным и горячим, и Митька остановился, но не понял, что это был голод, и прошел мимо, увлекаемый бредовым воображением. Все казалось ему, что, едва минует эту улицу, сразу попадет туда, где теперь заключалось для него самое главное. Так с самого утра бродил он, принимаемый за пьяного, и счастливая звезда охраняла его от несчастья. Покрасневшие глаза, ослепляемые ярким снегом, болезненно слезились. Вдруг ему показалось, что рядом с ним идет Манька-Вьюгá, но он не поворачивал головы в ее сторону, слишком уверенный в ее присутствии. Она задавала вопросы, упрекала, а он не мог не ответить ей.

— Да, Маша… с героя в последнюю минуту упали штаны, и вышло нехорошо. Спасибо тебе, Маша, что любишь и страдаешь за меня. Я ведь знаю: ты так устроена, что не можешь без игры. Нет, Маша, я твердый, я карборундовый! — Ему понравилось упорное это слово, и он несколько раз повторил его. — Я очень страдаю, Маша. Разве не должен страдать герой? Ты сказала, что гублю революцию? А самого себя разве не гублю? А, может, я заново рождаюсь, Маша! Ты не подумай, будто я «честным» вором притворяюсь! Правда, я потерялся: очень шумно было, суетливо; у меня разум с суетой справиться не мог. Я сбился с ноги, понимаешь? Но я по секрету тебе скажу: я еще могу умереть, когда потребуется. А в щелочку не могу подсматривать… и не хочу. Когда я не хочу, то и гора меня не заставит. А разве не дрался я? Э, дозволь герою не хвастаться своим геройством, дозволь герою молчать. Ах, как у меня голова болит!.. — Он хотел схватить ее за руку, но движенье пропало впустую: Маша исчезла. Подозревая ее в игре (— ишь, сама наговорила уйму, а ему высказаться так и не дала!!), Митька забежал за угол и должен был схватиться за столб, чтоб не упасть. Ее не было и тут. Его болезнь подсказала ему, что, хитрая, она взбежала по лестнице, чтоб скрыться от последнего митькина слова. Торопливо, спотыкаясь и еле переводя дух, поднялся он за нею, вошел в какую-то широкую дверь и остановился в подозрительном недоумении.

Множество людей сидело за столами, преклоняя деловитые головы к бумаге. Они пришибленно молчали, но был такой гул, точно шевелила крыльями огромная бумажная муха. Маньки не было и здесь, но он уже и забыл про нее. Ну да, он уже был здесь недавно… на прошлой неделе?.. во сне?.. вчера? Вот тут находился провод сигнального звонка: пришлось разъединить, прежде чем войти… вместе со Щекутиным? Ах, да-а… Щекутин шарил штепсель на стене, чтоб приладить электрическое сверло. («Работа выполняется за счет работодателя», — сострил он при этом.) Митька медленно проходил между столами, и никто не остановил его. В коридоре он повернул налево и остановился перед дверью с эмалированной дощечкой запрещавшей входить без доклада.

Ранние сумерки наступили, но никто не смел зажечь свет. Дух несчастия висел над учреждением. Застекленная кассирская будка, мимо которой проходил Митька, воротила его к яви из хаотического бреда. Там, тоже в потемках, сидел милиционер, как бы охраняя печальные следы митькина искусства. Он пробовал засмеяться, потому что стало необычайно весело, но не досмеялся до конца: собственный смех ему причудился сиплым лаем. В том же злобном весельи он распахнул директорскую дверь и носом к носу столкнулся с двумя в кожаных куртках. Они вежливо извинились, в потемках не узнав Митьки. Он дождался, пока их шаги не слились с общим гулом коридора, и только потом вошел. Аташез, он самый, секретарь полковой ячейки, честный усач, сидел за большим столом, на котором четыре телефона караулили его приказания.

Все здесь было благообразно, как и белевшая в раме обширная борода великого зачинателя. Митька снял шапку, и тот час худощавый человек, иностранного покроя и с трубкой, распространявшей ароматический смрад, стал прощаться, старательно перековеркивая русские слова. Аташез был весел и любезен, и зубы его сверкали так же быстро и решительно, как и у иностранца.

— Здравствуй, приятель! — сипло прервал Митька, посмеиваясь удивленью Аташеза, и с маху сел в мягчайшее, волшебное какое-то кресло. — Живой, живой… навестить тебя пришел!

Тот не отвечал и глядел, словно увидел мертвого. Митьку он узнал сразу: слишком много было пережито вместе, слишком часто одна и та же шрапнель раскрывала над обоими смертоубийственную пятерню. В первую минуту лишь присутствие чужого человека помешало ему выразить жгучую радость. Но и после ухода аташезова гостя длилось замешательство: первая радость прошла, и возникшие было слова потускнели. Он мелко заговорил о чем-то, а Митька упорно разглядывал его холодные и ужасно торопливые руки, его галстук, его коротко подстриженные усы.

«Чорт, ведь какие хорошие усы были, а вот подбрил, балда, и какой-то фунтик вместо бородки подвесил», — струилась развязная митькина мысль.

— Где ты теперь?.. ведь столько лет, — взволнованно говорил Аташез и все бегал по столу глазами, ища чего-то.

— В кооперации работаю, — важно сипел Митька, откашливаясь, в надежде придать голосу утерянную звучность. — Все в разъездах, брат, все на побегушках. Вот и голос в поезде вчера потерял… вагон нетопленный какой-то попался. Ну, ничего… уж больно дело-то интересное! — Он выдумывал какие-то цифры и приводил слова, застрявшие в памяти из газет. — Кто это был у тебя?

— Иностранец один. Дела, знаешь, дела. Строительство идет полным ходом!

— Фанерное! — подмигнул Митька, как бы подзадоривая бывшего приятеля. — Ну, ладно, не конфузься! Нет, я не про иностранца, а вот перед ним-то двое вышли, в куртках.

— Ах, ты про это? — Директор поднял черные глаза на Митьку, дивясь странной его прихоти. — Как же, брат, шестьдесят тысяч ухнули в одну ночку. Вот они и приходили двое, из розыска. Ты лечись, Митрий, а то совсем голос потеряешь. Ты Бахтина знавал? Нет?.. Вот тоже голос потерял, так и хрипит теперь.

— Проиграл, что ли? — веселился Митька, упрямствуя в решении разозлить Аташеза. — Или с девчоночками?

— Ты про что? — нахмурился тот.

— А вот шестьдесят-то тысяч… Бывает, знаешь, блудильные девочки там, картишки. Ну-ну, я пошутил, я уже читал в газетах. (— Митька лгал, и если бы директор успел в тот лень просмотреть газеты, он мгновенно уличил бы Митьку. —) Да, большие деньги. И, главное, всего обидней, деньги эти какой-нибудь дряни на тряпки пойдут! У нас, в Ветлуге, из кассы тоже двенадцать тыщонок хапнули… так эти же двое, кажется, и наезжали! Храбрые ребята, особенно постарше который. Ты спроси их про меня: небось, помнят. Из Ветлуги, мол… кооператив «Красный сеятель». — Он врал с необузданным азартом, как будто для того лишь, чтоб дольше просидеть в удивительном этом кресле. — Пухом, что ли, набито, — мягкое какое. А мы, брат, все на табуреточках…

— Да-а… — вяло протянул директор. — И ведь вот какая штука. Возле шкафа вот эту вещицу нашли! — И он, развернув бумажку, валявшуюся на столе, показал Митьке тонкое, с голубым глазком колечко. — Так в бумажке и валялось. Забавно, знаешь, что где-то я раньше видел его. Постой — на фронте… Под Казанью. Да-да…

— Да у меня же и видел! — тихо сказал Митька, беря колечко и неспешно пряча в карман. — Забыл? Ну-ка, давай сюда и бумажку.

— А ты уверен, что твое? — слабо сопротивлялся директор, не смея не верить Митьке. (Тут позвонил телефон. — Да, слушаю. Что-о, кто пьян? Вы не туда попали…) Ведь его рядом с телефоном… фу, рядом со шкафом нашли. Тот, кто ломал, тот и выронил!

— Хоть и директор ты, а дурак, Аташез. А еще четыре телефона наставил себе, — нагло улыбался Митька. Однако он очень ловко сочинил, что колечко это у него украли вместе с бумажником в Ветлуге же. — Ты что же, не веришь мне? Раз сказал, что мое… какие же там разговоры! Чорт, приедешь вот так, а тебя и сцапают: ты, скажут, шкаф сломал…

— Ты ужасно изменился, Дмитрий, — заговорил странным голосом Аташез. (Вдруг опять зазвонил телефон: — Катя? Э, да и пускай их пережарятся! Не-ет, у меня товарищ тут сидит. Помнишь, я тебе ночь перед Лукояновской операцией рассказывал? Ну, вот он самый. Ладно. Да минут через двадцать… заеду в розыск. Ладно, передам.) Тебе жена кланяется… я ей много рассказывал про тебя. Она тебя любит не меньше моего. Заочно…

Митька как бы не слышал шуточек Аташеза.

— …ночь перед Лукояновской операцией, да. Большая ночь! Ты пришел и лег, очень устал. Потом Петро пришел с мандолиной, трыкал наше «Яблочко». Ты тогда вскочил, как встрепанный… в бурке, бурный. Буркалы выпятил и пошел! Эх, вечерок был! Завтра труднейший день, а нынче песни поем и пляшем. Вот за что тебя ценили, Аташез. Потом мы сидели с тобой обнявшись, и я тебя этим колечком дразнил. Ты знаешь, что заключено в этом колечке? Я сам. — Качаясь, он стоял посреди комнаты. — Все минуло, все рассеялось, Аташез. Ничего не осталось боле, а только на стене от прежнего огня играющие тени…

Лицо директора было внимательно и зорко:

— Что ты болтаешь, Дмитрий?.. глаза, что ли, потерял? Не минуло, а начинается сначала… — Он не ждал митькина нападения, и оттого не приготовился к отпору.

— Начинается?.. — поднял глаза Митька —…а что? Шляпка на твоей Кате, действительно, красная! Да и сам ты в чистенькие люди вышел. Сидишь… поддакиваешь? Х-ха… — Вдруг он схватил Аташеза за плечо — Куда ты запихнул свою бурку… теплую, добрую, мохнатую, под которой мы вместе спали в Лукояновскую ночь? Не минуло, говоришь? А ну, спой тогда «Яблочко», ну! Пляши и пой, Аташез, пой… я велю тебе. Ведь не на баррикады я зову тебя, а только песню нашу прошу спеть! Пляши, чорт, или нам обоим плохо будет!! котлетки-то не пережарятся? Ты следи, следи за ними.

— Ты совсем безумный стал, Дмитрий! — ошалело шептал тот, негодуя и возбуждаясь митькиным же гневом; пиджак его распахнулся, как если бы это была та самая знаменитая бурка, но пиджак все-таки не был буркой. — Какой тут пляс!.. тут не трактир… услышат, могут войти. Ведь я директор тут, самый главный: на мне сто пудов лежит! Э, не то я говорю… Ты говоришь, минуло? Какая боль кричит из тебя, Дмитрий? Разве не видишь ты? Мы, нищие, копейки экономим, а заливаем электричеством страну, мы строим. И наши кирпичи дороже иных, потому что кладем мы, мы сами! Нам не помог никто, нас презирали, мешали нам, а вот видел ты, как этот с трубкой гнулся передо мной? Понимаешь теперь? Да, мы оделись в пиджаки… и цилиндры напялим, когда потребуется. И мы будем жарить котлеты, потому что котлета должна быть изжарена хорошо! Нам трудно, как никому во всей истории страны, но мы не жалуемся. Новый век начался в семнадцатом году… Э, да что говорить! (— Вот только шестидесяти тысяч жалко! — поморщился он на неприятном воспоминании. —) Ты очень болен, Дмитрий. Выспись и выпей винца. А потом приходи как-нибудь, и мы потолкуем. Я тебе объясню, почему нельзя всегда только шашкой махать. В такой тесноте можно и своих задеть… Думаешь, под буркой другое сердце билось? То же самое, друг… только медленнее бьется теперь, потому что экономия; экономия должна быть и в сердце! Ну, ступай, ступай…

Последних слов Митька не слышал: простудный жар снова прилил к голове. Директор проводил до двери шатающегося Митьку и, расставаясь, заглянул ему в лицо.

— Ты плачешь?.. — неосторожно спросил он.

Тогда Митька выпрямился и оттолкнул директора:

— О твоих пропащих шестидесяти тысячах плачу, Аташез! — и, повернувшись к нему спиною, вышел в коридор.

Шатаясь, он спускался с лестницы. За полчаса, проведенные у директора, он осунулся неузнаваемо. Ему хотелось пить, и он поехал в то место, где без риска можно было предаться отдыху, разгулу и сну. Но, выходя, он крепко чувствовал свое право входить сюда в любое время — и без доклада!.. хотя бы за тем, чтоб еще раз попытаться уговорить на пляс несговорчивого Аташеза. — В эту минуту Митька не помнил о тридцати тысячах, обременявших карман его распахнутой шубы.

XXIV

Должно быть, чувства профессиональные были сильнее в Фирсове его брезгливости. На другой же день он виделся с Аггеем, зайдя к нему на дом, и тут познакомился с Манькой-Вьюгòй. И, значит, столь уж велика была жажда аггейкина отпечатлеться навечно в фирсовских писаниях, что он сразу согласился взять его с собою в воровскую квартиру, малину, едва тот заикнулся об этом. Сбираясь с Аггеем в трущобу, Фирсов сочинил себе самую невероятную наружность. Толстые, одеяльного сукна, штаны он запихнул в держаные козловые сапоги, а под пиджак поддел фантазию с самой головокружительной вышивкой. (Демисезон он подменил вонючим полушубком и был в таком виде очень хорош.) Словом, когда они встретились на условленном перекрестке, Аггей узнал его единственно по очкам да по разбойниче расколоченной бороде.

Они наняли извозчика, добренького такого старичка, всю дорогу жаловавшегося на времена, и ехали по самым людным местам. Дорога была дальняя, и за весь путь они не обменялись ни полсловом. Только проезжая большую площадь, Аггейка неожиданно толкнул спутника своего в бок.

— Знаешь, кто еще будет там? — спросил он тоном превосходства и в самое ухо Фирсова.

— А кто? — вздрогнул Фирсов, ибо доселе мысль его носилась где-то в чрезвычайном отдалении.

— Отец приехал мой, — воркотал на ухо Аггейка. — Я тебе скажу. Ты свой, тебе можно. Я ему, видишь, письмишко написал. Исправился, мол… служу, дескать, на видном месте, делопроизводителем. (— Фирсову весьма не понравилось аггеево остроумие, и он откровенно поморщился.) Написал ему: «приезжай, мол, повидать свою кровь, как она по земле ходит. Кстати и помиримся». Яблоко, с дерева упав, все-таки лежит под яблоней. Сын же я ему, старому чорту, или нет? (— Он произносил слова с величайшей издевкой.) Ведь нехорошо в ссоре жить с отцом, как ты думаешь?

— Да уж ясное дело… — мямлил Фирсов, проклиная свой сочинительский жребий. Злое дрожанье аггеева голоса пугало его. Месть, — но, может быть, и в самом деле примирение? «В ноябрьском небе не угадать, с которой стороны светит солнце», — вспомнил он начало третьей главы, которую тогда писал.

Слегка ущербленная луна, стиснутая пустячковыми облачками, всходила над ночными переулками. В ее зеленоватом сиянии явственно чернели трубы и бегучие, живучие их дымки. Морозило, и люди щедрее подкидывали поленья. Все больше двухэтажненькие, иззябшие стояли тут, этакой лесенкой, ибо бедный этот переулок, ломаясь посредине, круто сбегал вниз. Проезжая мимо фонаря, Фирсов как бы ненароком заглянул Аггею в лицо и поразился мягкой его умиротворенности. Глаза улыбались, как бы отважно зная, куда, в конечном итоге, тащит его малосильная извозчикова лошаденка.

— …скажи, Федор Федорыч, верно это, будто французы жаб едят? — спросил он вдруг.

— Ну, собственно говоря, не самих жаб… — сурово заворочался Фирсов (и втайне подумал, не убежать ли ему во-время). — Они, собственно, ножки, кажется, жарят… с соусом.

— А ведь это тоже ржавь, — перебил его Аггейка. Он помолчал, как бы давая время Фирсову сообразить, какие могут быть разные мысли у двух, хотя бы и сидящих рядом. — Пчхов мне как-то говорил… все доказывал, какой я плохой человек. «Каждому, — сказал, — металлу своя ржавь. У меди, — говорит, — зеленая; на железе, напротив, красная… а на алюмине совсем белая». — «Какая ж на мне ржавь?» — спрашиваю. А он: «На тебе черная», — говорит. Нет, Федор Федорыч, моя ржавь другая…

— Ведь как… воздухи железо едят, а времена — человеков! — обернулся старичок, везший их; но седоки не ответили, и он безобидно смолк, лишь старательней стал подхлестывать клячонку.

Уже слезая с саней в конце длинного безыменного переулка, Аггей еще раз удивил и напугал Фирсова новым, беспричинным, казалось бы, поступком.

— Слушай, старик, — сказал он, когда расплачивался с извозчиком. — На тебе, возьми, пятерку сверх всего, купи ей овса. Лошади овса, не понимаешь? — взъярился он, замахиваясь глазами, но во-время сдержал себя. — Купи, и пускай поест. Понял? Ну, поезжай!.. (— Истинную причину аггеевых странностей Фирсов понял смятенным сердцем лишь впоследствии.)

В темный двор въезжал водовоз; Аггей перекинулся с ним несколькими блатными словами и вошел прямо через ворота, минуя калитку, запорошенную снегом. Во дворе прятались за деревьями два крошечных (— потом они оказались вовсе не маленькими; тут было какое-то хитроумное лукавство —) домика, в окружении сарайчиков самого благонадежного вида. Теснота и несообразная расстановка построек позволяли думать, что кто-то, не гоняясь за красотой, накидал их тут как попало под пьяную руку и сам бежал от такого несусветного позорища.

Два цепных пса отметили их приход густым, простуженным лаем. Кто-то вышел на крыльцо, подобие женщины, и говорил с Аггеем. Потом тот вернулся за Фирсовым.

— Как раз на пьянствие попали… и Митька тут. Бyдет ему нынче от меня! — посулил он вполголоса и, вдруг споткнувшись, выругался зло и непристойно.

Полуоткрытая дверь поджидала их; лохмоты оборванного войлока обрамляли где-то вдали помещенный свет. Потом они прошли честную и чистую до умильности квартирку; потом… Фирсов плохо припоминал впоследствии обстановку артемьева шалмана. С того момента, как переступлен был порог, все последующее он видел как бы сквозь толстое бутылочное стекло. Тень, а теперь просто баба, опрятная и неплохая баба, в платочке, — заперла за ними дверь и скрылась с проворством заправской тени. Из-за узкого прохода, завешенного дешевой портьеркой, доносился бурный плеск голосов и звук какого-то безостановочного движенья.

Здесь начинался шалман Артемия Корынца, скрытное и пьяное место, место гульбы и отдыха, отдыха от опасностей повседневного риска. За пропоем вчера добытых денег тут составлялись новые планы набегов на мир и его обитателей. (— Здесь можно было также и проиграть добычу, причем Артемий взимал всего по полпроцента с кона.) Пускали сюда только крупных по летам и опыту, а из молодых лишь тех, кто с отроческих лет был отмечен печатью воровского гения. Сам Артемий, отец воров (прозванный Корынцем за побег с Сахалина через Корынский пролив), собственнолично встречал гостей именно здесь, в якобы прихожей. Его мелкие бегучие глаза были разделены огромным тонким и острым носом, придававшим лицу оттенок почти богоборческий. Глаза эти сразу охватили Фирсова, выцеживая всю его вредную или полезную суть.

— Пожалуйте, пожалуйте… — сказал он, выслушав объяснения Аггея. — Мы гостя, если с дружбой к нам, не гоним. И описать нас тоже хорошо, который человек чем дышит. Сам Максимка писал про нас, да уж давно. А у нас нынче Оська гуляет!

Огромной рукой он гладил бороду, редкую, но такую черную, точно приставную, и волосы, подстриженные и подбритые по-кучерскому. Неоднократно стриженые еще царской каторжной бритвой, они сохранили и посейчас свою бессединную густоту. Помогая Фирсову раздеться (и уложить полушубок на сундук, ибо вешалка была завешана одеждой на целый метр от стены), он кстати прошарил его карманы, лишний раз удостоверяясь в его безвредности. — Артемиев поношенный пиджак внушительно пахнул камфарой.

— Пожалуйте… проклаждайтесь, — сказал Артемий, привычным жестом откидывая портьерку.

Впервые Фирсов наблюдал в непосредственной близости описываемый им быт. Однако ничего чрезвычайного тут не было, а, просто, веселились люди. Несколько шумных парней рьяно подкидывали к потолку неказистого человечка, так что полосатенькие брючки задрались у него, а развязавшийся галстук бантиком попрыгивал, как птичка, на его крахмальной груди. Впрочем, человечек не противился, а всего лишь хихикал, счастливый столь товарищеским расположением.

— За что ж его так?.. — обернулся Фирсов к Аггею.

— А очень довольны им! — пояснил, усмехаясь, Аггей. — Это, видишь, Оська Пресловутый, — не слыхал? Знаменитый человек, ты поприглядись… ты ведь сбираешь всякие редкости!.. — Вслед затем Аггей отошел от Фирсова. — Ну, гуляй в свою голову, — сказал он ему напоследок.

(Лишь впоследствии разведал Фирсов подробнее об Оське. Осип Пресловутый, родовитый фальшивомонетчик, был четвертым в своем славном роду. Сухощавый и сильно подвижной, он походил немножко на штопор. Кстати: двадцатипятирублевку, изготовленную его знаменитым дедом, Ларионом, подарил Александр II какому-то отличившемуся герою. Этот Ларионов отросток справедливо мнил себя состоящим почти в графском достоинстве. Ныне, празднуя выпуск новых билетов, Оська угощал приятелей и женщин, а попутно заводил новые знакомства. Оська стремился быть приятным и общительным человеком.)

Только тут почувствовал Фирсов, какую совершил ошибку, отправившись именно с Аггеем. Едва тот был узнан, градус гульбы сразу как-то снизился. Новые, однако, прибывали люди, новые раскупоривались бутылки. Вскоре Фирсов выпивал из подсунутого ему Санькой стакана, втихомолку приглядываясь к обстановке артемиева вертепа. Гости подходили к столу, закиданному всяческой едой и питиями, брали желаемое и снова предавались развлечениям. Кто-то хвастался разыгранным бабаем, откупоривая бутылку перочинным ножом. Кто-то, женщина, напевала перед зеркалом, расцарапанным вензелями и с бельмами почтенной старости. Всяк веселился и отводил душу по-своему.

— …нельзя! Эх, Федор Федорыч… — с надрывом шептал Санька, чуть не плача, ибо был изрядно хмелен. — Что ж это такое! Видал ты, ведь и хозяин тут. Скажи, чего ж он добивается-то… с четырех концов себя жжет. Уж и не узнает никого. Пойдем, пойдем, взгляни на хозяина… как мытарит он меня! — он настойчиво потащил Фирсова из-за стола в последнюю комнатушку, отделенную, кроме портьерок, еще и плотными дверями. (— Игорная комната была скромнее и как-то серьезнее. Два фальшивых окна приукрашены были зелеными гардинами. Здесь подобие ковра устилало пол, а в предыдущей комнате пол был просто усыпан опилками.)

В прокисшем, слоистом табачном дыму, за зеленым сукном заправского игорного стола, стоял во весь рост Митька. Фирсов узнал его еще сзади по какой-то окаменелой прямоте спины. Общипанные и темные люди, любопытствующие или сочувствующие, с мрачным восторгом созерцали, как Митька проигрывал деньги небольшому еврею с очень грустным лицом. Неизменно выигрывая, этот поминутно прятал в карман свой выигрыш и порывался встать, и тотчас же какой-то человек из темноты (лампа низко свисла над столом, и углы пропадали во мраке) усаживал его на место небрежным нажимом в плечо.

— Не могу, не могу я больше… — кряхтел тот, обливаясь потом чрезмерного волнения.

— Пирман, банкуй! — тихо и повелительно звенел митькин голос.

И Пирман снова банковал, с новым отчаяньем выигрывая комканные митькины кредитки. Он чужд был митькина азарта, он пришел сюда заработать малую толику на пьяном воре, но ему безумно везло, и он проклинал свое шальное счастье, выдвигавшее его в герои вечера.

— И давно он так? — шопотом спросил Фирсов, забегая вперед, чтоб увидеть митькино лицо, но на него зашикали, и он остановился на месте.

— Двенадцатую тыщу крутит! — жалобно прошелестел Санька и, махнув рукой, огорченно выбежал из комнаты.

Прежде чем уйти отсюда, Фирсов успел приметить две вещи. Судорожно приподнятая бровь обнажала тусклый, серый митькин глаз. В пальцах, постукивающих по столу, было больше выражения, чем в этом спокойном, обесцвеченном болезнью лице. Запущенные бачки добегали до самого почти подбородка и грязнили щеки. Второе: достав деньги, Митька всякий раз поправлял крохотное голубое колечко на мизинце, повидимому — тесное ему до боли.

И вдруг Фирсов почувствовал, что все это необыкновенно и не повторится больше никогда. Лишь на перегоне двух эпох, в момент великого переустройства, возможны вот такие болезненные метания… да, да, оторвавшейся планеты! О, этот гнусный дым, дикие страсти, зарожденные скукой жизни, суматошный кутеж Пресловутого и грозное митькино издевательство над выигрывающим партнером — все это сверканья одного и того же махового колеса. Когда он выбегал в соседнюю комнату, где висел теноровый смешок Оськи, он расстегнул свою «фантазию»: воротник ему врезался в шею. — И верно: стремясь доставить посетителям полный домашний уют, Артемий не скупился на дрова.

XXV

Разгульно бледный, в синей шелковой рубахе, Донька дочитывал стихотворение о воре. Его стихи не блистали уменьем, ни даже вычурной рифмой, а, просто, он пел в них про свою незавидную участь, и, правда, чернильницей ему служило собственное сердце. Он читал про утро, в которое закончится его пропащая история и которое (— серенькое, гадкое такое)! будет ему дороже майского полдня. Тогда суровая рука закона поведет его, Доньку Курчавого — «как варвара какого иль адмирала Колчака»… Пили и поили поэта; и еще поили мелкорослого гитариста с экзематическим лицом, и тот безотказно пил в забвение своего удивительного дара. («В консерваторию готовился, а вот на свадьбах краковяки отмазуриваю!» — со скрежетом пожаловался он Фирсову, когда тот подошел похвалить его.) Потом он ударил по грифу коротышками пальцев, а Фирсов украдкой записал, держа книжку под столом:

«Согласнейшие в мире любовники не соединяются так в любовной хватке, как слился этот человек со своим инструментом. Он то нежнейше гладил воркотавшие струны, то зверем напускался на них. И тогда пальцы его расцарапывали вздрагивающую гитарную мякоть, точно хотели вырвать последнюю пригоршню звуков и уж обеззвучить гитару навек. И хотя никто не знал названия пьесы, всем одинаково мерещился образ утопающего корабля…»

— О чем это вы, товарищ, записываете? — раздался над самым его ухом вкрадчивый и приторный голос.

Беда грозила со стороны самого Оськи, в меру пьяного, но насмешливого и опасного. Впрочем, все тотчас разъяснилось; за сочинителя вступились знавшие его еще по пивным. И вдруг фирсовские шансы поднялись на неимоверную высоту. Уже протянулись руки качать редкостного гостя, уже вытаскивали его за рукав из-за стола и поднимали на воздух.

«Закачают, ей-богу, закачают…» — мучительная проползла мыслишка, но тут в дело вступил сам Оська.

— Пиши, пиши про нас… — растекался он, поднимая тост за искусство (— вообще, не только за граверное). — Пиши, ведь и мы люди… — и подсовывал зачем-то Фирсову подмоченные в вине конфеты. — Ты на меня гляди. Кто я есть? Я есть индивидум…

— Что ж, это хорошо или плохо? — крикнули со стороны.

— Средне!.. индивидуум Осип Пресловутый. Господи, ведь я же великий человек, а пребываю в неизвестности. Вот, на, возьми на память! (— он вытащил из кармана кредитку, чтоб тот сам мог удостовериться в его искусности.) Фирсов нечленораздельно отшучивался, оглушенный впечатлениями. — Намедни говорят мне: «Ты, Оська, квартиру обчистил!» Господи… Да ведь я же с заглавной буквы вор… Нас девятеро на всю Россию, и на четвертом месте я. Спроси любого, кто на четвертом месте — и всяк ответит про меня… Да что ж, я шнырик, что ль, какой? Да что мне дед-то мой сказал бы тогда?.. — он всхлипывал самым настоящим образом.

Перекувырк все возрастал и ширился. Посредине с застылым лицом плясал тот же курчавый Донька, и под ногами его похрустывало разбитое стекло, а на столах меланхолически бренчали стаканы. Фирсов обернулся ответить Оське, но, вместо него, уже сидела там встрепанная, худенькая женщинка, со странно блестящим взглядом. На его глазах она залпом опорожнила посудину, доселе безнаказанно поплясывавшую на столе, и прокричала в гущу движения: «барина, барина!»

Оська уже наклонился к Манюкину, неожиданным образом оказавшемуся среди гостей. Он совал Манюкину бумажки, попутно уверяя, что они настоящие, а тот, бывший уже в некотором подпитии, благородно отстранял настойчивую оськину руку. Самое примечательное в тот момент было: пустое и безнадежное лицо Митьки, выходящего из соседней комнаты; соединившиеся носками вовнутрь ноги Манюкина; широкая щель артемиева рта (Артемий провожал Пирмана, получал свои отчисления и пренебрежительно улыбался.) Тут кто-то поднес Манюкину для воодушевления стакан цветного вина.

— Данкен вас, — безразлично сказал Сергей Аммоныч. — Ну-с, про что прикажете?

Тут подошел к Манюкину курчавый Донька.

— Барин, — тихо попросил он, глядя в пол, точно робел произнести желанное слово. — Барин, расскажи про женщину… каких не бывает на свете, каких только во снах и видишь.

— Слушаю-с, — покорно дернулся Манюкин, и вдруг, поведя одним, значительно расширенным глазом, он объявил во всеуслышание: — Итак… история о том, как я этово… приспособил…. (— он что-то соображал —)… как я приспособил к христианской вере знаменитую Стаську Капустняк!.. Желательно?

Ему ответствовала покорная тишина.

— Про женщину, значит? — вытягивая ноги со стула, как бы в полудремоте переспросил Донька.

— …Я ведь в молодости выписной красавец был… — шелестяще, точно ворошил полуистлевшую бумагу, начал Манюкин. — Скажу по совести, в тринадцать лет чуть-чуть не соблазнил супругу нашего домового батюшки… чудом уцелел, и в этом вижу Провидение-с! (— Тут рассказчик заметил странную рассеянность собственного внимания. Нехорошая испарина проступила по его лицу, вялое воображение раскачивалось чрезвычайно медленно. —) Сижу раз вечером… тоска. Беру телефонную трубку: «Нацепите мне гвардии поручика Агаррина! Мрси!.. Ссаша, ты?» — «Я», — отвечает. «Немедленно бросай пить, — кричу (— ибо винищем так и разит!), — и кати ко мне; махнем поупражнять руку!» Через десять минут влетает Сашка ко мне: кантики на нем, бантики, аксельбантики… «Куда?» — «В клубе, — говорю, — омары замечательные…» Ясно, летим с грохотом. Входим — в пшенку дуются. Мы моментально к столам и к утру, разумеется, вдрызг пропихались. Сижу это я (— как раз под люстрой, между прочим!), и очень мне мерзко за какую-то детскую мою, потерянную чистоту. Денег ни самомалейшего сантима, и череп, чувствую, какой-то тоненький стал, ровно яичная скорлупа. Тут уж заря всходила, этакая розовая вата в окошки лезет… Гляжу — под ногами винная лужа, и в ней сторублевка плавает… не поднять ли, думаю (— авось отыграюсь —), да стыдно! (— Так описывал Манюкин, и никто не видел лужи под его ногами, в которой плавала измятая оськина трехрублевая бумажка, но все видели описываемую Манюкиным. — ) И вдруг чувствую за спиной у себя восьмое чудо красоты и изящества. Так меня сразу по всему нерву и прошибло. «Она, — думаю, — она, о которой двадцать четыре года с терзаниями мечтаю я, отправляясь на сон грядущий! Боже мой, неужели затем началась моя бедная юность, чтоб теперь погибнуть у ног красоты?» Трещу по швам, а не смею оглянуться… Стиснул зубы (— Манюкин поскрипел зубами —), оборачиваюсь и сразу чувствую, что приступил мой конец и собственноручно держит мена за горло. И вот… Манюкин барственно откинулся назад и заложил ногу за ногу: — сидит, понимаете, толстый такой мужик… обвислости свисают на нем кольцами, и вместо рожи лиловый баклажанище. Аденоид, а не человек, — извиняюсь за выражение! А рядом с ним… — Манюкин тревожно покосился на застонавшего Доньку — …обвив его ручкой за шею — она, она! Бледная такая, а глаза… глаза… как какой-нибудь… сталь синяя. Пригвоздился я к ней, жду гибели. Дергаю за полу Агарина, всего меня горит и ломит: «Кто это? — шепчу. — Говори, или я прострелю тебе затылок!» — «А это, — отвечает, — Гига Мантагуров, знаменитый человек, коннозаводчик и нефтяник. Видишь, фибровые чемоданы? Так он в них деньги носит… и в каждом по нефтяному океану!» — «Врешь?» — «Убей меня бог!» — «Саша, говорю, тогда, — плачь и молись обо мне, ибо я конченный ребенок…» Вокруг полнейший ералаш, бронзовые канделябры по полу раскиданы, карты в лужах мокнут, а она сидит… как какой-нибудь алавастровый сосуд… и свежестью, свежестью несет от нее… как от самой матерной земли! Встаю я, грудь расправил, и бровь у меня… играет, как подрисованная. Подхожу я к этому Мантагурову, да как бацну графином об стол. «Бонжур, — говорю, — Сергей Манюкин!» Он, ясно, струсил, протягивает мне чемодан, но я ни-ни! — «Гига, — говорю я величественно, — все зависит от настроения души в данную минуту человека. И вот я! Я никогда не делал вреда даже своей собаке, но ты у меня сейчас будешь прыгать до потолка!» Он смотрит на меня, видит — красавец с роковыми глазами, догадывается и делается бледный весь. «И вот, — говорю, — либо давай играть на нее, эту смертельную красоту, которой ты не можешь оценить, либо прыгай пулей к потолку!» Он вдруг хохотать, кадык прыгает у него и свистит, точно канарейка в глотке бьется. «А что поставишь?» — хрипит раздирающе. «Кузнецкий мост ставлю в Москве!»— вскричал я, безумея от страсти. «Нет, — говорит, — моя дороже…» — «Тверская мазу!» — «Мало». — «Доргомилово, чорт!» — сказал я тихо и поднял указательный палец. Тут он сдался… «Давай, — сипит, — польский банчок, на семнадцатую!» (Как раз семнадцать лет красавице!) Мечу, два лакея колоды распечатывают. Право-лево, право-лево… бац, две дамы. Вторая колода, наново… трах, две десятки. Сашка шипит сбоку: «Отступи, байстрюк, отступи, — крахнешь!» Я все мечу, лица на мне нет… лица нет… лица…

Что-то случилось на этом месте с Манюкиным. Остановившимися глазами он глядел прямо перед собою и, повидимому, не понимал ничего. Из раскрытого его рта вырвалось подавленное рыдание. Он прервал свое вранье потому, что кто-то, кого там не было, легонько дунул ему в лицо; это походило также на слабый ветерок. Он сам не знал, предвестье чего это было. Он сделал героическую попытку продолжать рассказ, но вдруг забыл; он забыл все, забыл сразу, забыл катастрофически, — он не понимал, чего ждут направленные на него взгляды, и лишь шарил растерянными пальцами себе по лицу. Одинокость его бесславной старости потрясала. Потом он не спеша встал и пошел к выходу; Артемий побежал за ним..

— Не трожь его, томно ему… — крикнул кто-то.

— Снежку бы ему… на грудь! — посоветовала худенькая.

За общим гамом никто не приметил, как в комнату вошел почтенный кряжистый старик, мужик по одежде и бороде. Потом портьерка отклонилась, оттягиваемая снаружи чьей-то услужливой рукой. В ту же минуту вошла в жутком своем великолепии Манька-Вьюгà. На ней было розовое шелковое платье с фестонами, обрамленное по плечам тугой крахмальной антуанеткой. Ее сощуренные глаза повелительно обежали стоящих людей, ища кого-то. Все поняли и молчали, но двое расступились, освобождая проход к Митьке, бесцельно стоящему у стены. Аггей с крякотом поднялся из угла и, тщательно одергиваясь, направился к старику. Фирсов взглянул на круглые часы, висевшие над дверью в игорную. Там было двадцать пять минут второго. Сам не понимая отчего, Фирсов взволнованно привстал и тотчас снова опустился на тугой, не удобный диванчик. Манька-Вьюгà коротко и приветливо улыбнулась ему, как бы говоря: «Ну, вот ты у нас и в гостях, Фирсов!»

XXVI

И вот уже Манюкин был забыт и (— где-то на койке у Артемия) предоставлен самому себе. Затем все видели: Аггей, смирный и строгий, подошел к отцу и, поцеловав у него руку, указал на него ворам, стоившим в настороженном недоумении.

— Вот, это и есть мой родитель, Финоген Столяров. Пожалуйста! (— Все поклонились, ибо вначале никто не угадывал аггеевых намерений.)

— Честной компании мир! — со скромным достоинством произнес Финоген и коснулся того места на сермяжной поддевке, куда прячут деньги и где бьется сердце. — С чего блудите-то?

— Празднуем, папаша! — хором прокричали воры, начиная понимать веселую аггееву затею. — Максима-чудотворца празднуем. Да ты скинь, папаша, сермягу-то…

— Какие же зимой Максимы? Максимы завсегда с яблоками… — вслух рассуждал старик, освобождаясь от поддевки, которую Артемий тотчас же унес за дверь. Он сел, и все расселись вокруг него, глядя в самый финогенов рот. Кому не хватило места, те через головы других засматривали в крепкое, честное и с проседевшими бровями лицо. Какая-то девушка хихикнула, но в бок ей ткнулся негнущийся аггеев палец, и она до конца вечера сохраняла пугливое молчание, не смея пожаловаться на Аггея своему веснущатому кавалеру. — Не слыхал про зимних я…

— Как же! — наспех сочинил Донька. — Зимний-то Максим из труб гонит дым!

— А и правда, морозно нынче, — крестясь перед стаканом угощения, сказал старик. — Должно, севера полуношники вдарили. — Он выпил и деликатно покряхтел, утираясь рукавом. Он поискал глазами Вьюгý и успокоился не прежде, чем нашел ее. Она безотрывно и пронзительно глядела в беспамятное лицо Митьки и качала головой.

Подчиняясь миганиям левого оськина глаза, высокий и крепкий малый разливал по квасным стаканам дорогое вино.

— Ишь ведь как! — снова заговорил Финоген, сосчитав их молчание за признак почтения к его старости. — Мы уж думали, конец вам приходит, городу-то: такой кувырлак устроили. Павел Макарыч Клопов, из Пасынкова, приятель мне, сказывал про это…

— Жив еще Павел-то Макарыч? — угрюмо осведомился Аггей, все более наливаясь темнотой.

— Помер о прошлу весну, хорошо помер, никому не доставил беды, — глядя на сына, отвечал Финоген. — Так вот, предсказал Павел Макарыч, еще во всемирную войну: «В Москве, — говорит, — на улицах трава и гриб будут рость, а человек от человека на четверть версты бегать». А ведь живете пока, дышите! — криво усмехнулся Финоген.

— Давай выпьем, папаша, в замирение! — оборвал его сын.

— Выпьем, Аггеюшка! — веселел старик. — Как не радоваться сыновнему свету! — Он, однако, помедлил пить, опустив глаза в стакан, налитый доверху. — Ты, что ли, Максим-то? — обратился он к Артемию. — Ну, с ангелом тебя! Дай тебе господь долгие веки, чтоб все глаза закрыть…

— Мерси… — тоненько и ехидно пропел Артемий.

— Маешься-то торговлишкой, что ли? — допекал он того расспросами, в особенности доверяя артемиевой бороде. — Дорог ноне товар-то?

— Пугвицами, отец, торгую. Да ведь пугвица пугвице рознь. Иную, скажем, прячут, а иную на грудь садят, на полный вид… — уже откровенно насмехался Артемий, а борода его на свет отливала лиловым.

Шутовщина эта продолжалась бы и долее, если бы не Аггейка. Он встал, и не предвещающее ничего доброго лицо его набухло до сходства с гирей.

— Эй, сержант! — гаркнул он Артемию, продолжавшему щуриться на старика. — Мурцовку сюда!.. Ну, пошел! Да чего ты переспрашиваешь? Из колесной мази, балда!.. — он сел и с непонятной горечью отвернулся от отца, укорительно качавшего головою.

Уже исчез Оська, Донька и многие другие; некоторые ушли с женщинами. Оставались те, которых нечем было выманить на морозную бесприютную ночь. Аггей молча взял грушу, самую спелую из десятка, и тотчас она брызнула у него сквозь пальцы. Поспешно улыбаясь какому-то выводу, он облизал сладкую жижу, а грушу кинул под стол.

— Ишь ведь, и гнилая, а сладкая! — вымолвил он себе под нос и вдруг вскочил, охваченный темным и взрывчатым волнением:

— Чего уставились на меня… рога, что ль, на мне выросли? — крикнул он на притихших собутыльников, расступавшихся при первом же взгляде его.

— Сядь, Аггей, и молчи… смеются над тобой!.. — приказала Вьюгá, отрывая от ветки самые крупные виноградины. — Эй, писатель… гляди и опиши всех нас. Опиши: был, мол, Митя, комиссар полка; стал, мол, Митя боязливее волка… Думаешь — не позволят? — нахмурилась она, когда Фирсов отрицательно покачал головой. — Ты правду пиши, тогда позволят…

Тут Артемий внес в деревянной крашеной миске заказанную мурцовку и поставил ее на стол. (— На, жри, мосье… — ругательно сказал он при этом, уходя прочь.) Мурцовка эта, непостижимая выдумка Аггея, на которой он испытывал покорность и повиновение редких своих друзей, представляла собою дикую смесь пива и водки, в которой устрашающе плавали кружки лимона и огурца.

— Ну, давай дружиться, Митя. Присаживайся! — недобро начал Аггей, протягивая в его сторону деревянную ложку. — Похлебаем вместе и заведем с тобой нежную любовь. Обиду твою забуду тебе… Молчишь? Не желаешь? Ну, чорт с тобой, и сломай себе ногу! — Он махнул всей пятерней, а Финоген все щурился на сына, стремясь постигнуть происшедшую в нем перемену. — Ну и чорт… у меня у самого стаж партейный… я архирея задушил! Эй!.. — наткнулся на Саньку его задиристый гнев. — Чего раззявился? Жениться хочешь, котят развести? Папось-ка, у меня сюлоськи спадают?.. Пошел вон отсюда! — Он внимательно проследил санькин уход и вдруг сделал капризное недовольное движение: «Зачем, зачем я его, выгнал? Не он, не он мой недруг!» Он ткнул рукой к направлении неподвижного Митьки. (У того был сильнейший жар, и он вряд ли что понимал.) — Дурачинка, чего нахохлился? Ведь еще глаз я не закрою, а ты уж с ней спать станешь! Сгоришь ты в ней, сопреешь от нее! У, Манька!..

В следующее мгновение Аггейка уже буйствовал и бился. Сразу стал всем понятен его самоубийственный порыв. Звон стекла смешался с женскими визгами. Кто-то опрокинул стул, кто-то наступил на гитару, ибо в тот же момент жалостно и разнозвучно брызнули разорванные струны. Обозленные воры, руководимые Артемием, наступали на Аггея, который, с посинелым от бешенства лицом, стоял на отлете, готовый защищаться. В действие вступала кровь.

— Пойдем, проводи меня… — сказала Фирсову Вьюгà и, не дожидаясь согласия, подхватила его под руку. — Перебьются теперь. Иди, больше тебе наблюдать здесь нечего. Тут теперь будет нехорошо.

— Манька… Любца себе нашла? Не уходи, — плохо будет! — кричал через головы других Аггей, дергаясь, как в агонии.

Последнее, что отпечатлелось в памяти Фирсова навечно, были огненно-красные штаны Аггея, во весь рост стоящего на столе. Старый Финоген, оставленный всеми, странно озирался по сторонам, сидя на стуле своем, как на позорном эшафоте. И, наконец, Фирсов, уже одеваясь, выглянул из передней на часы. Стрелки неотвратимо подкрадывались к двум.

XXVII

Длилась на дворе ночь, когда Фирсов и Вьюгà вышли из шалмана. Прошел снежок, и все стало до удивительности ровно и девственно. В небе обильно вызвездило, и, кроме того, светила нестерпимая луна. Застылые тени струились по искристым сугробам. Пугали неосвещенные углы, а за воротами подкарауливала еще большая тишина.

Вьюгà дала знак Фирсову выйти из ворот. Одетая в каракуль и белый пушистый платок, она показалась Фирсову видением, вырванным из чьего-то разгоряченного воображения. Романтические настроения, почти легкомыслие, овладели им. Возрожденный от только что пережитой дряни острым благодетельным морозцем, незатоптанным снегом и тайными волнениями ночного часа, Фирсов расчувствовался самым пошлейшим образом. Впрочем, он догадался взять спутницу свою под руку, и она благодарно оперлась на него. Он поглядывал на ее иссиня сверкающий профиль, на непокорные локоны над высоким, непорочным лбом, на темные, неспокойные, еще смеющиеся губы. Он счастлив был именно тем, что ничего не понимал в происходящем.

Вдруг она судорожно приникла к Фирсову, вконец сраженному удивленьем. Он еще щурился на нее сквозь очки, а она уже целовала его, длительно и с неподдельной горячностью.

— Целуй, целуй же… вот глупый! — дышала она ему в лицо холодными повелевающими словами и искала губами его толстых, растрескавшихся за вечер, губ. — Видишь, видишь ты?..

Растерянно и вяло Фирсов ответил на поцелуй. Лишь через минуту он понял все, и это спугнуло дикую, благословенную прелесть ночи. В немногих шагах от них стоял закрытый автомобиль, как бы всматриваясь в тишину улицы двумя зрачками потушенных фонарей. Фирсов инстинктивно обернулся. Неотличимые друг от друга люди входили в ворота дома, откуда только что вышли Вьюгà и ее непредприимчивый спутник. О начинающейся облаве, однако, он догадался прежде, чем увидел усиленный наряд милиции, шедший им навстречу. Тогда он сам, необузданный и смешной, наклонился к нечаянной возлюбленной своей, не замечая, что очки его царапают ее щеку.

— Что… что ты говоришь? — взволнованно спрашивал он.

— Очки… очки сними… какой же кавалер в очках! — терзала она шопотом насторожившийся фирсовский слух и увлекала на лавочку возле каких-то высоких ворот.

И опять, как ни близка была опасность, у Фирсова закружилась голова, и радужные лохмотья закачались в глазах. — холодные губы Вьюгù снова ворвались в его лицо. Милицейские проходили как раз мимо, и близость беды усиливала отчаяние ее внезапной страсти.

— Увлекаются! — одобрительно, но и не без зависти, сказал один из них, вспомнив, может быть, и о своей, от которой оторвал его служебный долг. — Ишь, ведь, как она сосет его! — И едва он сказал это, все остальные сочувственно покрякали на разные голоса.

Чужим искусным голосом вскрикнула Манька, как бы устыдясь свидетелей ее нескромной ночной шалости. Их поспешное бегство никому бы не показалось подозрительным. Догадливо путая следы, они бежали через проходной церковный двор и принуждены были спрятаться на паперти, когда совсем невдалеке взвился пронзительный свист и несколько мгновений метался над спящим кварталом. На луну набежало облако, и очарование ночи померкло.

Развеселясь избегнутой бедой, Фирсов снова попытался привлечь к себе Вьюгý. (Они стояли на крытой, высокой паперти старенькой церквушки.) Вьюга ударила его по руке и засмеялась.

— Не дури, не дури, говорю, — сказала она совсем сухо. — Я думала: в очках, значит — умный. Раз попробовал и уж во вкус вошел? И пальто запахни, простудишься! Ну, чем, чем ты обольстить меня можешь? Что ты умеешь, кроме своих писаний! Да я и имени твоего-то не знаю толком. — В ее голосе скользнула непонятная мягкость. — Жена-то старая, что ли?

— Жена всегда старая, хоть бы и молодая была… — обидчиво облизал губы Фирсов. Каждый камень здесь с жадностью впитывал людское тепло, а Фирсову все мерещился откуда-то горячий ветер — Ты просто так полюби меня… я тебя сразу почувствовал, я открыл тебя! Ведь ты одна, совсем одна, — я знаю. И я все, все умею. Я строю города, творю людей, миры воздвигаю в человечьей пустоте… — И он болтал еще какой-то вздор, оправдываемый лишь понятною разбудораженностью его чувств.

— А не боишься ты, что, может быть, Аггей стоит вон там и подглядывает, как ты меня с толку сбиваешь? Ну, уж ладно, пошутила я… Теперь он уже не подглядывает! (— Ледяное дуновение этого намека сразу отрезвило Фирсова. —) И потом слушай, что я тебе скажу. Ты вот пишешь, небось, про нас, а ведь совсем нас не знаешь. Баба (— я про человека, а не про мелочь разную говорю!)… молода баба, пока не боится состариться. И молодая все равно, что зола на ветру… Лови, лови ее, глупый. И чем лакомей для глаза, тем все злей, злей, злей!.. Ну, пойдем, — не ночевать же нам тут.

Они пошли на квартиру к Митьке, чтоб там дождаться Манюкина. Оба почему-то были уверены, что Манюкин, безобидный увеселитель всяких вечеринок, ухитрится выскользнуть из неприятности. Эта уверенность не обманула их. Уже серели рассветно окна, когда, измученный и со ввалившимися глазами, прибрел Сергей Аммоныч. На нем была его обычная бабья кофта, а на голове сидел какой-то ватный блин, ухарски съехавший на сторону. Готового свалиться в кровать Манюкина втащили в митькину комнату и учинили допрос.

— Меня ведь все знают… — мямлил Манюкин, объясняя подробности своего освобожденья. Путаясь и глотая цельные слова (— а при этом бессмысленно выводил пальцем узоры по пыльной поверхности митькина стола), он рассказал, как произошел аггеев конец. Артемий выстрелил в облавщиков, а тогда начали стрелять и они, и первая пуля была — аггеева. Про Финогена он помянул лишь, что тот все время расслабленно и виновато улыбался, бормоча под нос себе: «отместил, богоданный»… Выходило, кроме того, будто он, ногой, уже мертвого, переворотил сына лицом вверх и долго вглядывался в оцепеневшие черты Аггея. Это могло просто и померещиться Манюкину, в глазах которого отряд милиции, например, возрастал до ста человек. Во всяком случае, никто не мог воспрепятствовать Финогену именно так проститься с сыном.

— Скорая смерть, легкая… А тут каждый день умирай, каждое свое дыханье считай последним. Николаша, друг мой… Николаша! — смертным голосом возопил он куда-то в воздух, забывая про стоящих кругом него. — Нет у меня никакого Николаши… заврался я с вами! — сурово сказал он через минуту и, покачиваясь, заковылял к себе в комнату. — Приятнейших сновидений, синьоры! — еще раз, но с великой болью, искривился он с порога.

— Какого он Николашу зовет? Что случилось? — ворвалась в комнату Зинка.

Она не могла спать, если здесь, совсем вблизи, говорили про Митьку. Сквозь рваный платок, накинутый Зинкой наспех, светилась рыхлая и сонная мякоть плеча.

— Митьку убили, — твердо сказала Манька-Вьюгà, подходя к Зинке. — Вот сюда попало! — И дерзкой рукой она стукнула Зинку в наклоненный от ужаса лоб.

Злой опыт удался ей на славу. Зинка не плакала, а сидела на табуретке и с остаревшим лицом глядела на приножье митькиной кровати. Она страшилась спросить у Фирсова подтвержденья. Вдруг он обернулся сам и, уловив жалобное ее вопрошанье, отрицательно покачал головой. Она поняла, она вскочила, она не могла вынести своей радости, она заметалась по комнате, как большая непоседливая муха. Она могла показаться страшной в безумной суматохе своей радости. Вдруг, опомнившись, она подошла к Вьюгè.

— Злая, какая ты злая! — сказала она, примиренно плача и покачивая головой. — Черная…

…На подоконник сел воробей, поершился, покосился на тусклый, бессонный взгляд Фирсова, клюкнул снежку и улетел. Он был свободен летать, куда угодно, — глупая, счастливая птаха, воробей! Неслышным чириканьем он приветствовал начинающийся день, который насытит его и обогреет обмерзшие крылышки. Ибо, каким бы незадачливым ни выпал день, всегда найдется в нем для воробья немножко навоза и солнца!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Ты, Николаша, есть единственная причина, что порешился я описать жизнь мою и мысли, от розовой поры младенчества и до нынешнего конца. Если не изведут рукопись мою на обертку огурцов, если попадет она по назначению, прочти эти признания твоего отца, диктуемые биеньями сотлевающего сердца. Не оправдываюсь и не поучаю. Пройдя жизнь, человек и сам порой знает меньше, чем начинающий жить, — юному дает знания сама его первобытная юность. Писаную бестолковщину эту дарю тебе в воспоминанье об отце. Подводи итоги и делай выводы, ибо тому уже приспело время и некому опровергнуть заключений твоих.

«Переменчива людская судьба, ангелок мой. Бури прошли, и нет уже морщин недавних (поэзия-то какая, прямо хоть на музыку!) в безоблачном небе. А в окне торчат леса заново строящегося дома… (Вот сразу и соврал: никаких лесов в окне моем не видно. Сейчас ночное время, Николаша, и, если приглядеться, торчит лишь на соседнем пустыре этакий крохотуля-домик, где обитает батюшка соседнего прихода.) И вот сижу в одиночестве над разбитым корытом прошлого моего и созерцаю в тишине его нелепые и драгоценные осколки. Кто я ныне?.. Отбросом племени назвал ты меня в горячую минуту разрыва. Но ты ведь и в спокойном виде частенько бывал невоздержан на слова. Не приму на себя такой брани, не обробею под угрюмым взглядом твоим. Необидчив я стал с некоторой поры, Николаша. Что ж, не может живой организм без отбросов жить, и всякий должен быть готовым принять на себя этот постыдный и скучный жребий.

«Круглая ныне стала голова моя, белая, хоть в кегли играй. Вот уж и морщиниться стала, а все нету в ней разумных (то есть твоих!) мыслей. Все-таки прислушайся немножко. Уверяю тебя, ангелок мой, не о возвращении вспять страны нашей мечтаю я в бессонную эту ночь, а лишь об упорядочении жизни скулю я из ничтожества к стопам твоим, драгоценный Николаша. Все сумбур какой-то и всяк машет друг друга по лицу. Ты скажешь опять, что еще во мраке туннеля идет поезд, не вырвался еще в голубой просвет по ту сторону горы. Не долог ли туннель, Николаша? Не безвыходен ли? Затопчут, поберегись. Не к отчаянью призываю я тебя… (Хотя только глупец не приспособлен к отчаянью!) Да и куда возвращаться? Кровью разрушенное не спаяешь даже и кровью. Да и зачем? (Представь, возвратиться к мужикам, кричать и выкричаться: — А, из моего леса построились, снести!.. И станут ходить разоренные мужики на непожарные свои пепелища: печалиться да жаловаться им не привыкать стать! «А вот здесь, — скажет какой-нибудь, с перетянутым брюхом, — у меня колодец стоял!» Месть, Николаша, наслажденье дураков.) Да и порваны все пуповины, соединявшие со старым; слишком уж оскорблены и повержены старые боги: как их ни возобновляй, а все будут битые боги. Покойничка не омолодишь! — Нет, уж взялся, так прорывай туннель до конца. Буравь камень теменем своим, ангелок мой, старайся, — шепчу я тебе, а ты — слышишь ли?..

«Шепчу потому, что теперь ночь и неистовый сожитель мой храпит, точно на трубе играет, либо грызет стакан. На лампу я надел носок, чтобы даже и светом не потревожить его заслуженного сна. Буду сидеть всю ночь, все равно не засну. Слишком уж колотится сердце, как-то и вправо, и влево, и вкось, и в сторону, ровно ребячья погремушка. Стар становлюсь, с трудом переношу жизнь, задыхаюсь от каждого шага. Уж трудно становится заработать на водчонку, которою посильно облегчаю разочарования. Ведь когда грустно, Николаша, ура не закричишь, самому себе не накажешь. Видишь, верен себе остался — выпиваю. Однако предвидится мне вскоре зарабатывать хлеб просто жалостью, а уж не завиральным моим искусством. Да и тут опускаюсь: часто сбиваюсь с темы, оборвусь и не знаю, как продолжать на полученный полтинник. К тебе-то, будь спокоен, не за жалостью обращаюсь… еще существует Сергей Манюкин! Только вот расступавшееся сердце малость утихомирить хочу.

«Может быть, тебя и нет больше на свете, Николаша. Может быть, заодно с прочими умертвили тебя в минувшие годы. (Ведь каких только цветов ты не имел: и белые, и черные, и зеленые, и малиновые…) Может, давно уже постигла тебя участь, которой я сам дожидаюсь с холодной безучастностью. Но и тогда откликнись, подай голос, открой ресницы, посмотри вокруг себя. Да и на меня посмотри! Авось, это развеселит хоть чуточку могильную твою печаль и природную нелюдимость. А, впрочем, вперед, вперед шагай, Николаша, если ты жив. Если ты умер, то и без того обогнал всех нас.

«Беседует с тобой мое сердце, а слышишь ли? Кислая слеза холодит щеку и губы мне, а ведь не видишь? Ну и чорт с тобой, Николаша: бог тебе судья. Живой или мертвый, а, чувствую, ждешь отчета от меня. И не вижу тебя, а на душе так, как если бы требовал ты, кричал и топал на меня ногами. Ну, что ж, возьми свое, кесарево, недобрый кесарь мой!

«Лишь начиная с Еремея, могу описать тебе род наш. Выше теряются сучки нашего древа в туманной неизвестности. Оный Еремей, мордовский толмач, родоначальник наш, тебе и мне дед (— не знаю уж, со сколькими пра-приставками), служил российской короне и убит был в Полтавской баталии. За содеянные подвиги был он, уже мертвый, возвышен в дворянство и награжден Водянцом. Помнишь ли ты это крохотное место на Кудеме, Николаша? Совину гору и близлежащие веселые леса помнишь ли? Место моего и твоего детства! Кудрявится ли и сейчас тонкий кленок пред окном твоей детской, а может, уж и срубили на хозяйственную потребу мужики это невозросшее детище, посаженное дедом. Бежит ли мимо усадьбы попрежнему быстрая Бикань, ненаглядная татарская дочка Кудемы! (— Эх, одной поэзии отпускаю тебе на цельный полтинник, Николаша, а ведь и кусочка хлеба не требую взамен!) Берега ее в ту пору часто оглашал твой недетский, незвонкий смех. В ней ты и тонул однажды, а сторож с разъезда вытащил тебя. (Сынка его, обитающего в одной квартире со мной, я старательно наблюдаю, ибо уж очень мне все это любопытно.) Сколько суетливой тревоги приносили нам глупые твои шалости! Помнится, однажды ты разрезал руку себе, интересуясь, потечет ли у маленького кровь. В другой раз объелся ты вишен, украв их целое решето, предназначенное для варенья. Уж впору было отходную читать тебе, уж терзаясь, гадали мы, чем будем дышать, когда дышать перестанешь ты… Однако небо не восхотело отнять тебя у нас, после того как мы дали тебе касторового масла. А трех лет ты вырезал из бумаги собачку (— или даже самое Пелагею Савичну, забыл уж!) и все провозгласили тебя вдумчивым ребенком и возлюбили в высочайшей степени. Хил ты был здоровьем, рос каким-то неисповедимым образом, на зло врачам. Тебя и любили-то именно за то, что постоянно боялись, как бы не умер. Но ты не умер и существуешь, чтоб было кому осудить меня, бесславный монумент на последней манюкинской могиле…

«Не нарочен мой смех, и прости за него, Николаша. Может быть, нервическое расслабление, следствие неумеренных печалей о превратностях судьбы тому виною, а может, невладение лицом своим, которое сейчас сдвигается и раздвигается, как пустая коробка. Но прими мой крик от искреннего разочарования моего. Зачем довелось тебе быть убиту, если ты не остался жить где-нибудь среди людей… и зачем ты живешь, если смерть даже и в лютые годы избежала касаться тебя. Многословное пищание мое извини, Николаша.

«Еремеев сын назывался Василий. Выписываю дальше из поминовенного синодика, составленного о. Максимом из Демятина. У него на руках хранились родословные документы, когда сгорел дом на Водянце. Сей Василий при Елисавете стяжал славу империи, а себе — доброе имя. Он прожил двадцать восемь лет и убит был в башкирском бунту под Оренбургом. Императрица не успела отметить подвиг верноподданного, как уж вступил на престол ее незадачливый племянник. Еремеевы внуки, Василий тож и Сергей, поручиками дрались во славу русского орла, и первый погиб в бесславной датской войне, а второй, твой пра-прадед, дожил до Екатерины, чтоб погибнуть нехорошей смертью от персов. Есть, таким образом, и наша скромная доля в деле присоединения Дербента и Баку под державную руку России. Гордись и хвастайся, Николаша: нефть-то и поныне сосет оттуда преобразившийся орел.

«Нечего да и лень перечислять, Николаша, подвиги остальных твоих предков. Все они одинаково гибли с оружием в руках, оставляя, впрочем, обильное потомство. И вот докатились до тебя, Николаша: чем-то ты оправдаешь, кроме уже содеянного, их величавые надежды?.. Прежде всего, честен будь, ангелок мой: честным везде можно быть. В роду нашем бывали лентяи, обжоры, деспоты и великие грешники случались, но не было подлецов, ангелок мой. Подлецы, Николаша, подвигов не творят, а лишь чадно смердят при солнце чужой славы.

«По неизъяснимым законам совершается обряд жизни. Рознятся друг от друга поколения, воюют, сшибаются на жизнь и смерть, а того и не знают, что не быть одному без другого. А того не помнят, что на крепких стариковских плечах строят молодые свои головоломные зданья. А того не предчувствуют, что и их когда-нибудь затрамбуют в фундамент благодарные, хозяйственные потомки. — Ядовит и гневен язык мой, Николаша, ибо сводит его в судорогу горькое питье, проглоченное мною. Будь великодушен, молодой, прости мне старческую воркотню… Но ведь смеет, смеет живой человек рассуждать о разном?

«…возвращаюсь к самому недавнему прошлому моему. Дед твой уже нигде не погибал, хотя и значился гвардии сержантом. (— Видишь ли, ангелок мой, это не было чином, так как он и в полку-то не побывал ни разу, а всего лишь название одно.) Окончив факультет камеральных наук в Ярославле, вступил Аммос Петрович в гражданскую службу, которая не особенно обременяла его досуги. Свободно сидел он в родовом Водянце, занимаясь выведением новых ягодных пород (и кроме того — вообще земледелием). Таким я и помню его, как в замшевых перчатках ковыряется он на своих расчесанных и выхоленных грядках. Та бронзовая медаль, которую ты в детстве таскал на веревочках по дорожкам, была дана ему как раз за преуспеяние в этих трудах. Те крупичатые яблоки, которые так нравились тебе, мирончики, были усовершенствованы дедом твоим (правда, при помощи садовника!). Цельнейший человек был твой дед. Будучи во времена александровских реформ мировым посредником, он не ездил на заседания иначе, как в плюшевом николаевском цилиндре и в мундире с выпушками, помнится, какого-то архимандритского цвета. (Хо-хо, дворецкий Егор Матвеич, бывший у Аммоса Петровича и стекольщиком, и полотером, и банщиком, и сказочником, шутил впоследствии, что он ложками накладывал барина в мундир. Рыхловат и грозен был Аммос Петрович. Вспоминаю анекдотишко, рассказанный мне матерью. Наезжал, бывало, на барщину, заставал обычное безделье. Клал тогда на пенек свой бинокль Аммос Петрович, грозил пальцем и уезжал, оставляя бинокль на прежнем месте, чтоб якобы надзирал тот за мужиками в обе стороны. И те трудились в поте лица, как бы перед самими барскими очами, пока не догадывался смышленый паренек накрыть бинокль картузом. И снова расцветала на лугу беспечная крепостная песня и православная наша лень). Сей Аммос Петрович погиб под Спаса, когда яблоки, по собственной вине: запарился.

«…вспоминаю детства моего один лишь день. Сбираются к обедне. Андрей пошел запрягать Арлекинку. Вот подъехал, в ожиданьи снял павлинью шапку. Волосья насалены до последней крайности. Он был, кроме того, в черных усах, обкусанных, как проволока. Выезжали за околицу. Ночью был дождь. Листочки блестят… Стрекоза на сучке сидит, лапочками себе глаза промывает. Ведь утро было, безгреховное утро жизни! Спрыгнешь с коляски, бежишь по траве. На лаковых ботфортиках блестит июльская роса. В церкви темень и холод. Ревел дьякон, и мерцали свечи в солнечном луче. Аммос Петрович стоял на правом клиросе возле иконы (— худой мужик, в сером рубище и с черными волосиками: Федя Перевозский!) и возглашал раньше священника: Тимона и Пармена, Прохора и Николая. Потом к отцу съезжались на обед. Священники пели что-то коротенькое, даже веселое, потому что хором, и начинали есть, ведя политичные разговоры. Мы убегали на заднее крыльцо, где пестрая Дунька вертела мороженицу, и увивались вокруг нее, пока сам Егор Матвеич в плисовых штанах и в сапогах на босу ногу не вносил праздничного кренделя. После еды священники совели и отваливались на спинки, а мы бежали в рощу, где столько всегда было ребячьих хлопот. А день-то длился бесконечно, и как будто цветы на клумбах заново распускались для того дня. Ночью детей клали спать в бабушкином кабинетике, где все углы, Николаша, пахли по-своему: один — изюмом, а другой, кажется, нюхательным табаком. И сны начинались сперва тоненькие-тоненькие, потом потолще, и вдруг даже как будто не сон, а какая-то сплошная пряническая непонятность…

«Люблю день этот, уцелевший в памяти, и не скрываю привязанностей моих, Николаша, ибо ведь на государственную нонешнюю службу не прошусь я. Но и не хвастаюсь, но и не прельщаю греховными прелестями. Нового создашь мамона, и ему поклонишься до земли, ибо не может человек прожить без кумира. Чего мне скрываться от тебя? Пал, пал, и шея наполовину свернута. Докрути ее, сынок, докрути!

«Прежде чем каяться в жизни моей, сознаюсь: плохо живу. Пробовал я изобретать; изобрел краску для замши и абажур для ночных занятий, но не прошло. Торговать пробовал, сперва — коврами, ботинками, кокаином и картинами, а потом — крестиками, наперсточками: навыка нет. Обучился играть на бокале, как на флейте: мало кому нравится. Теперь подвираю за деньги. Подходишь к столику и не знаешь, полтинничек дадут, либо по шее. Вот уж понизил я вознаграждение до четвертака, но и то порой не емши спать ложусь. Наедаюсь вполсыта, хотя немалое внимание уделяю водчонке. Один остался путь мне: — умереть, отпасть от дерева, подобно зрелому яблоку по осени. В том-то и горе, что возлюбил я путаное это древо и еще хоть чуточку повисеть хочу.

«Ты был первенцем и единственным сыном своих родителей. Но у тебя есть братец, Николаша, и я ему отец. Ты не один в природе, стыдящийся своего отца. Издалека слежу я за ним, любопытствую о семени своем. (Отупеваю потихоньку, а перестать не могу!) Старческое любопытство: трясусь, чем все закончится. Вот ты молчишь, я и говорю, а заговорил бы ты, и молчок тогда отцу твоему! — Взаимная неурядица наша и началась, если помнишь, с того знаменательного вечера, когда застал ты меня с другою женщиной, не матерью твоей. Она стала матерью неизвестного тебе братца твоего. Муж ее, сторож на разъезде, лежал в те веки в роговской больничке, а жена его мыла у нас полы. Статная была баба, а я, сам знаешь, не сильный человек, а в бурю какое дерево выдержит? Вбежав и увидев, закричал ты страшно и буйственно, ждали даже припадка. Ты ведь рос мальчиком вдумчивым, стремился познать многое, стучался в тайну, и вот ребенком познал ты срам отца. Занимательного подарил я тебе братца, ангелок мой…»

Так струился по бумаге яд великого манюкинского разочарования.

II

— Сергей Аммоныч, да оторвитесь же на минуточку! Галстучек завяжите мне, пожалуйста… бантиком, если возможно. Не выплясывается что-то у меня! — бубнил над ухом его сожитель, заглядывая через плечо в тетрадочку. Манюкин с досадой повернул голову и принялся завязывать галстук на вытянутой шее Петра Горбидоныча Чикилева. — Потуже, потуже, а то у меня всегда съезжает и запонка видна. Случай-то уж больно торжественный… решительный бой! О чем ни вы все пишете по ночам? Показали бы, я ведь очень этого… люблю почитать, — воздушно покрутил пальцами Чикилев. — Потуже, прошу вас!

— Где вы галстук такой сумасбродный купили? — деликатно подал голос Манюкин, сторонясь от душного чикилевского дыхания.

Но тот уже неописуемо вертелся по комнате, делая тысячу всяких приготовлений: шлифовал штиблетный блеск, тер нашатырным спиртом воротник, ножницами скоблил себе зубы, выглядывал за дверь, прислушивался к часам, идут ли, приводил в порядок книги на столе. Сказать по правде, их и было-то всего три: налоговое руководство, собрание занимательных историй из быта высокопоставленных лиц и, наконец, словарь непонятных слов, каковым он пользовался тайком при составлении писем (для шику и безвредного блеска). На его счастье книги были изрядные, даже и одной из них ему хватило бы до конца дней.

Отплясав же положенное время, Чикилев быстро раскатился на своем стуле и оказался опять возле Манюкина. И опять Манюкин захлопнул тетрадь и, съежась, смотрел с тоскою на расфранченного сожителя. Тот, однако, не смутился, а лишь повращал шеей, и удушающий бант скрипуче поездил по его крахмальному воротнику.

— Гражданин! — прочувствованно заговорил Чикилев. — Весь сгорая жарким огнем, вот уже полчаса, заметьте, стремлюсь высказаться, а вы предаетесь чистописанию. Удовольствие, по-моему, не ахти какое. Только и смыслу, что не противоречит декретам! Так-то-с.

— Говорите, говорите, Петр Горбидоныч… — превежливо поерзал Манюкин. — Я всегда, как это говорится, рад… И даже сам, если позволите, интересуюсь о причинах этого… преображения вашего. Валяйте! — вдруг с истинным добросердечием махнул он.

— Мне валять нечего, — степенно возразил Чикилев. — Я к вам вежливенько подступаю, а вы лаете на меня, характерно, как пес. Чорт знает, двое интеллигентных людей не могут сговориться в течение часа…

— Да помилуйте, всего только минута и прошла, Петр Горбидоныч! — расстроенно вскричал Манюкин, потому что ему и в самом деле показалось, будто он обидел человека. — Да я всегда готов посильно облегчить вашу тяжесть, которую, как я подозреваю, вы носите на душе. Если вам нужны советы, доброе слово, наставления… я же ведь постарше вас!

— Мне чужих советов не надо… да и какие вы мне можете давать советы? — резонно отчеканил Чикилев, отбивая такт по манюкинской коленке. — Какой совет, заметьте, можете вы мне дать, если вы сами, характерно, либо с ума сойдете, либо самоубийством кончите!

— Ну, уж и самоубийством! Всегда вы шутите, Петр Горбидоныч, — подавленно заулыбался Манюкин.

— Мне не это надо. Хочу, чтоб кто-нибудь слышал меня, которого никто не слышит. Прошли, заметьте себе, те денечки, когда всякий мог не слушать меня! Дудки-с! Эх, у меня сейчас такое состояние психологии, что я, характерно, весь мир земной готов обнять от счастья, но при условии…

— Да начинайте же! — взмолился Сергей Аммоныч и сложил руки на животе, приготовляясь к исповеди сожителя. — Я и сам хотел, да все стеснялся…

— Вы, небось, все думаете: Чикилев злой человек. Жениться хочет, дурак. Чикилев — служебный автомат. Может быть, даже кривоногая каракатица, либо даже китайский самовар! Не стесняйтесь, меня на службе и не так еще обзывают. Что ж, с детства Чикилева тиранили, и Чикилев привык, но Чикилев, заметьте, знает себе цену… — Он все распалялся собственными же словами.

— Помилуйте, — привстал Манюкин, готовый хоть бы и заплакать.

— Во-первых, что есть жена? Жена является для меня тем средством, при помощи которого я удовлетворяю мои потребности, поставленные в угол жизни! — гладко прочел он и караулил манюкинские замечанья.

— Какие ж такие потребности? Эстетические, хотите вы сказать?.. — виновато поулыбался Манюкин.

— Вы вообще изувер! Характерно, я так и догадывался про вас, укорительно привскочил Чикилев.

— Да причем же тут изуверство? Чего, чего вы хотите от меня, непотребная вы человечина? — всплеснул руками Манюкин, отчаявшись в своих средствах постигнуть Чикилева.

— Погодите же, я вам все выскажу, — погрозился тот и снова раскрыл рот, но вдруг, точно ударило его, вскочил и заметался. — Пришла, пришла… — в совершенном испуге повторял он и уж выпрыгнул было из комнаты, но снова вернулся в комнату. — За воду, за воду потрудитесь внести!.. — постучал он пальцем, хрипя от негодования, и тут же незамедлительно пропал.

Ах, весна, весна была причиной чикилевскому сумасшествию. Целый день накануне кричала на телеграфном столбе (как раз против чикилевского окна) какая-то щетинистая ворона, точно звала кого-то, кто упорно ей не откликался. День мерялся с ночью и побеждал. Из окон булочных изюмными глазами поглядывали тестяные жаворонки. Снег меркнул и оседал. Людское племя, из года в год молодеющее по весне, всеми помыслами торопило эти пустоватые сумеречные деньки. Легонький, при солнце, прошел снежок; он таял, едва касался земли. Ночью, казалось, кто-то огромный дышал на город живым человеческим дыханием. В эту ночь непостижимым образом сдохла вчерашняя ворона. Мальчишки, идя в школу, потехи ради подкидывали ее вверх, но та неизменно падала на раскинутом крыле. Людские надежды на необыкновенность утроились: как будто должен был притти кто-то, щедрый и глупый, полными пригоршнями раскидывающий счастье.

И правда, с утра, в бесплодном, по-весеннему, небе слепительными купами стали округляться облака. К полудню совсем разветрилась погода. Солнце взыграло, опровергая недавнего победителя, топча кратковременную его победу. В полях краснели кустарнички, а на реке огрязнели проруби. Между окон, на припеках, оживали мухи, заслышав помоечные зовы. С сумасшедшей щедростью падали в тот день солнечные лучи на раскрытую манюкинскую тетрадь. Потом они сползли со стола, перелезли через койку Сергея Аммоныча и сплошным пятном обнимали дверь, когда позади себя Манюкин услышал шелест отворяемой двери.

На пороге стояла Клавдия, зинкина девочка. Часто, когда отсутствовал Чикилев, она приходила сюда и возилась по полу со своими черепками и тряпками, покуда Сергей Аммоныч смешно приплюскивал нос свой к бумаге. Вся в солнце, она кротко и бессловесно улыбалась Манюкину, прося позволения войти.

III

Петр Горбидоныч не имел лица, а скорее этакую мордочку, менявшую выражение в зависимости от того, какого сумасшествия чорт овладевал ее хозяином. Беззастенчивого цвета галстук и прическа, походившая на виток кофейного крема, не только не благообразили, а еще больше извращали его человекоподобие. Перед самой зинкиной дверью Чикилев выпустил из кармашка краешек цветного платка, примерил голос и лицо, потрогал жетончик, который вдруг стал выглядеть, как орден за самые немаловажные дела. В настроении, самом завоевательном, Петр Горбидоныч распахнул дверь…

И тут же оробел. Беспокойная его косинка, позволявшая видеть вчетверо против других, еще более усилилась. Петр Горбидоныч вошел, Петр Горбидоныч попятился. Зинка перебирала вещи в белом узелке и, судя но вздрагивающим плечам, плакала. Впрочем, время от времени она наклонялась понюхать букетик уличных фиалок. Петр Горбидоныч хоть и потерялся, но не совсем. Он обежал стол, дерзнул понюхать букетик, приулыбнулся было, но мгновенно сократился до полнейшей неприметности, едва она подняла на него заплаканные глаза.

— Я уже внесла за квартиру, Петр Горбидоныч, — вяло сказала Зинка и высморкалась. — А заднюю лестницу я все равно мыть не стану. Я по ней и не хожу…

— Заднюю лестницу вы все равно вымоете, но не в этом дело, — упористо подмигнул Чикилев, присаживаясь. — Да и какие теперь лестницы, когда апрель и всяческое дыхание весны! (— При этом Петр Горбидоныч вздохнул, послюнил палец и украдкой, под столом, затер царапину на штиблетном блеске. —) Очень волнуюсь, характерно. Птичек и вчера на площади смотрел, снегирек со снегурочкой. Купить думаю, — пускай веселятся в комнате для оживления советского быта. Так, заметьте, и не купил. Махонькие, а гадят умопомрачительно… Но птички тут только для начала, а высказаться я желаю о себе. (— Она пришивала пуговицу и не переставала вытирать слезы. —) Характерно, что я есть? Без папаши вырос, без мамаши в жизни живу. Петр Горбидоныч направо, Петр Горбидоныч налево… вверх, вниз! Стали мной помыкать, пошвыривать, подзатыливать. И стал я думать: да для чего же, думаю, сошел я в этот мир? Ага, для терпения, думаю. Вы вот бьетесь об меня, а я возьму да еще потерплю. Как один фельдмаршал сказал солдату… вдарил его и сказал: «Терпение, — говорит, — верный ход до златых эполет!» (— Эх, какая замечательная книжка, и всего-то три гривенника, а ведь столько в каждую страницу впихнуто!) А вот это, характерно, в знак особой симпатии… извиняюсь! — он поприжал концы пальцев к ладоням и, поершась чуть-чуть, подсунул на колени Зинке цветную коробку.

— Что это? — сквозь слезы улыбнулась Зинка. Однако она взяла одну конфетку и жевала ее, все еще плача. — Сладкие какие! — простовато сказала она.

— Пуншевые!.. И ленточка, заметьте, какая… достигнем довоенного производства-с! Вы не бросайте ленточку, мало ль пригодится на что. Лучше уж девочке подарить, для развлеченья. Характерно, огромную любовь имею к вашей девчурочке…

— Собрались куда-нибудь, Петр Горбидоныч? — грустно улыбалась Зинка, сдирая с зубов прилипшую конфету.

— К отплытию собрался. Сажусь в ладью и отправляюсь к обетованным берегам! Замечательная песня, теперь таких уж больше не поют. Так вот и вас хочу познать с собою. Я — пловец крепкий, пловец сурьезный, заметьте. Я бы даже сказал — задумчивый. И вы не смотрите, что я иногда важный бываю, а ведь я простой, даже задушевный человек. Но я — постоянный человек, у меня привычка, извиняюсь, как тумба. Трамвай объедет, а она не пошевелится. Например, воду я люблю самую холодную, но зато чай обожаю самый горячий! Убейте, не изменюсь, хотя втайне могу, конечно, и наоборот. Кроме того, я уважаю в человеке рассудительность. Человек не есть зверь, характерно, который только жрет и производит ненаглядное потомство. Человек, кроме прочего (— я, например!), еще на службе состоит, за что ему платят деньги. А раз платят — значит, я нужен. Значит, не могут обойтись без меня? (— Но, конечно, это только рассуждение: все возможно и наоборот.) А ведь это значит, что и я в некотором роде ось… — Размотавшись, Чикилев уже не знал удержу. Могло показаться даже, что зубов у него было втрое против положенного, так множественно они мелькали, пропуская скороговорчатые слова. — И потому я могу (— по секрету от начальства, разумеется!) иметь и собственное мнение обо всем. Например, заметьте, мне нравится не цветок, а самое сочетание абстракций. Я же не могу подходить к цветку животно, тем более к вам…

— Вы, Петр Горбидоныч, говорите попроще. Я ведь необразованная… — тихо попросила Зинка, поднимая на Чикилева влажные глаза. — У меня голова плохо работает. Я ведь только что из тюрьмы вернулась… передачу носила.

— Ага! — Петр Горбидоныч с ехидцей погладил свои коленки. — Ничего, ничего, вы шейте, я люблю, когда рукодельничают. Так я продолжаю. Вы суть дама, без мужской опоры, и защитить вас некому. Я, заметьте, тоже сирота, приткнуться некуда; характерно, хотя мне и неловко, но я, между прочим, девственник! И вот я уже четыре года любуюсь на вас… — Чикилев взволнованно поправил бант. — Ведь вы же красавица, вы страшная женщина. Вы можете мигнуть, и весь мир (— мужского пола-с!) поползет за вами… на коленках потащится! — (Зинка молчала с полураскрытым ртом, но вдруг закрыла коробку с липучими конфетами и отставила ее на стол.) — Я в романе читал, герцогиня де-Бурлон кавалеру своему приказала голову отца принесть… такая капризница! И ведь принес, принес. Нет, воспретить, воспретить надо во имя высшей морали такую красоту… чтоб не происходило в мире несчастья. Топтать ее надо в самом зачатке. Отцеубийцами весь мир может стать в одно мгновенье. Чикилев, выпрямясь, широко откинул руку и с минуту каталептически безмолвствовал.

— Ну, уж вы и скажете… — смущенная, мигала длинными ресницами Зинка к еще большему воспламенению Чикилева. — Только песни петь и умею.

— …и еще любить, любить умеете, как никто в наше время не любит! Ведь я же знаю… Вы этим Митькой увлечены. (Временно, конечно, но весьма!) В тюрьму к нему, к его больничной койке ходите, белье ему стираете по ночам, чтобы никто не видел… плачете, наконец, о нем! А я терзаюсь в соседней комнате, шепчу вам, шепчу — ведь он же ветрогон, ошлепыш, вор ночной, неверный, туман-человек! Он даже отблагодарить не сумеет, а только оживотит и бросит… как и первый вас бросил и девочку в воспоминанье оставил. Слушайте, заклинаю вас!! Если Чикилев, Петр Горбидоныч, предлагает руку вместе с сердцем, это значит Петр Горбидоныч идет на подвиг! Это значит Петр Горбидоныч смягчился и желает примириться с миром. Древо расцветает, сухое… виноват, да что же это делается-то со мной? — он потерянно огляделся и сел на прежнее место.

Закинув голову, как бы дразня Чикилева соблазнительной белизной шеи, Зинка хохотала над любовью Петра Горбидоныча.

— Ты… — вырывалось у ней между приступами смеха. — Ты меня хочешь?.. Да что же останется-то от тебя? Ведь у тебя и рук-то не хватит меня обнять! Ты знаешь, весу-то сколько во мне? Ах ты, сопляшка… — и она опять предавалась своему несвоевременному, полнозвучному веселью. — Ой, даже живот вспотел хохотамши, до икоты довел!.. Тебе, что ли, я белье стану стирать? Ведь ты не только в тюрьму не сядешь, не напьешься… ведь ты даже не простудишься! В Чикилихи хочет меня произвести. Да можешь ли ты понимать мое несчастье? Митька! Один остался на земле смелый и несчастный человек, и ты даже по следам его пройти не можешь, а ведь туда же. Воробей к корове посватался… Бога на тебе нет!

Петр Горбидоныч оскорбленно моргал на пуншевые конфеты.

— Насчет бога, это вы к братцу вашему адресуйтесь. Он вам докажет по последним научным данным. И что еще это значит, бог? Ленин вот на Красной площади лежит… могу притти и удостовериться, — а бог где? — Он не выдержал взятого тона. — Эх, вы бы хоть недельку пожили со мной и узнали бы, что я за человек. Жалко, происшествий вы не читаете, а поучительные есть. Текут-текут слезки-то, а? Да-с, сколько веков солнышко светит, а все не может человецкие слезы осушить… А ваши только еще зачинаются.

Собираясь уходить, он мимоходом выглянул в окно, выходившее во двор. (Два других окна выходили на улицу.) Там мальчики в коротких штанах, открывавших голые посиневшие коленки, бегали по двору, подергиваемые воображаемыми седоками, кричали и выигрывались.

— Эй, эй!.. — закричал, подскочив к форточке, Петр Горбидоныч. — Не бегайте! Чего ты бегаешь? С ума ты сошел? Вот я тебе… — И, уже удаляясь, он не удержался на самом пороге: — Ну, беру назад все свои глупости… будто и не было, понимаете? Весна-с, а весной всякий мужчина холост… Вот и я-с!.. Меня не это интересует… Ведь вот, счастья мы все добиваемся! А того не додумались, чтоб всю человецкую породу на один образец пустить. Чтоб рождались люди одинакового роста, длины, весу и прочего! Чуть вверх полез какой, зашебаршил, тут ему крылышки и подрезать. И никакого бы горя, а все в одну дудку. Сломался — не жалко, помер — в забвенье его! И зверей, и всякое остальное тоже на один бы образчик. (В форточку, которую забыл закрыть Чикилев, донеслись воинственные клики играющих ребят.) — Вот, тоже мальчишек не люблю. То ли дело — взрослый человек: ходит на службу, на собрании поголосует, прочтет газетку, в цирк сходит, подать платит… Крику, никакого крику в жизни не переношу! — вдруг завопил он, вылетая в коридор прямо с двусмысленной поспешностью.

IV

С исчезновением Митьки жизнь в квартире номер восемь заглохла. Но, не удовлетворяясь робчайшим гудением манюкинского примуса, льстивым скрипом дверей, Петр Горбидоныч не унимался. Ежедневно развешивал он все новые, исправленные и дополненные постановления, претендовавшие порой на звание правил жизни, и втайне торжествовал, видя, как эта, ближайшая, часть человечества ходит на цыпочках, в страхе нарушить какой-нибудь житейский параграф. Апофеоз Чикилева омрачился лишь отказом прекрасной Зинки… Петр Горбидоныч стиснул зубы и притаился, как неприятель перед осажденной крепостью.

Путем хитрейших умозаключений (— а однажды даже и проследил!) Чикилев дознался до правды. Зинка навещала Митьку, стояла в очередях, упрашивала, унижалась до улыбок, добиваясь свиданья и передач. Она не щадила себя, беспамятно жертвуя собою, и в этом было ее убогое счастье. Митька, пребывавший в странном оцепенении, бесчувственно принимал зинкины дары. Порой он сосредоточенно вглядывался в Зинку, как бы не угадывая причины ее бесконечной заботливости. Женской своей тоски, столь тошной мужскому сердцу, ни разу не обнажила Зинка за время их свиданий. Но хохот Зинки, нарочный, весь на высоких неприятных нотах, мог наводить на подозрение о некоем скрываемом неблагополучии.

В день чикилевского сватовства Зинке не дали разрешенья на свиданье. Молодой русский парень в военной шинели, снисходя к зинкиным слезам, сообщил, что сестра Дмитрия Векшина уже ждет свиданья. Заранее нежная, Зинка с трепетом обыскивала глазами толпу посетителей: ни одно лицо из всех не напоминало ей любимого митькина лица. Вдруг она увидела у стены Маньку-Вьюгý и догадалась об обмане. Ей кричать захотелось о дерзком подлоге, но вместо того она подошла и спросила о каком-то пустяке. Ее не столько оскорбил насмешливый взор Маньки, сколь огорчила невозможность передать Митьке принесенный узелок. Вернувшись домой, она отослала Клавдию к Манюкину и весь день проплакала до самого прихода брата Матвея.

Неотвратимая грозила ее счастью беда; вся ее любовь состояла из одной ревности. Зинка стишала, не спорила с Матвеем, почти заискивала перед Чикилевым. Однако эта неизмеримая, в размер ее тела, боль давала новые и страшные силы ее искусству. Она упросила Фирсова, благо сочинитель, написать ей песни для эстрады, и тот согласился не потому только, что мог утерять зинкино расположение. В его, уже начатой, повести Зинка занимала первостепенное место, но там она была ярче, выпуклей, плод его сочинительских ночных мучений. К повести Фирсов прилагал и нарочно сочиненные им самим песни, которые якобы пела Зинка. Стремясь проделать головокружительный опыт творческого воздействия на жизнь, Фирсов подарил Зинке свои искусные подделки под Зинку же.

Теперь было ей о чем петь, было о чем слушать завсегдатаям пивной.

Погибаю я за ерунду!

Знать, у бабы и весною осень…

— пела Зинка, ломая руки над головой, и все смолкало, потрясенное болью сердца, выставленного напоказ.

Точно веточку в чужом саду.

Надломил и, не сорвамши, бросил!

То было дикое цветение ужаленной плоти, когда яд еще не начал своей разрушительной работы, а первоначально — ярит и взнуздывает кровь. Пятнистый Алексей именно тому и дивился, как это не зацветут от зинкина зноя фальшивые хамеропсы в кадушках, как не поломают пальцев себе освирепелые гармонисты.

Как во сне, от свиданья до свиданья, пепеля себя ожиданьем встречи с Митькой, жила Зинка в ту пору. Шли месяцы. В потеплевшие вечера мая Зинка чаще сиживала у окна, наблюдая, как меркнет свет и наползает тень. О, как она знала, что эта ночь ненадолго! (О, как она знала, что за рассветом опять нахлынет ночь!) Клавдя, на скамеечке у ее ног, с недетской тревогой наблюдала перемены материна лица. И лишь один нарушал тишину Матвей; зажав ладонями виски и уши от надоедливых вздохов сестры, изредка поглядывая на своего Ленина, он все глубже и глубже проваливался в науку.

В те времена Зинка была для Митьки единственным окошком в мир, из которого он был изъят. Никто не посещал его, кроме Зинки: Пчхов был слишком сидидомом и, кроме того, в отношениях с приятелем очень русский человек, сестра же… Таня переживала тогда трудную душевную сумятицу, в просторечии называемую бедой. Даже закадычный друг, Санька, не посетил ни разу Митьки, ибо и у него происходил жесточайший перелом. Для всех одинаковая была весна!.. Именно весна преобразила Зинке ее любовную скорбь в легкое, прекрасное, неотяготительное бремя.

В одно из воскресений Митька спросил о всех, забывших его. С веселой готовностью она вызвалась узнать и рассказать в ближайшее свиданье. Потом Митька впал в прежнее окамененье и ушел со свиданья раньше, чем окончилось тюремное время. Зинка плакала, идя домой: надоела, опротивела, наскучила… Вечером она опять сидела у окна. Шли сумерки, девочка играла на полу, неугомонный Матвей вдавливал пальцы в виски, впитывая в себя науку, запечатленную в толстой, умной книге.

— Матвей… — слабо позвала Зинка, когда схлынула с нее первая грусть. — Посмотри, Матвей, облака-то полосатые какие! — она показывала пальцем за клетку пропыленных стекол, где огневели перистые закатные дороги. — Чудная она, жизнь. Ты посуди, сколько в каждую минуту напихано всего, — смехов, криков, плачев… Знаешь, Матвей, почему люди пьют? (— Я, когда пою, смотрю на них и все думаю…) В питье-то, Матвей, мечтание ближе… Его тогда прямо вот так, руками, ощупать можно! Ах, ты ведь там учишь… Может, замолчать мне?

— Нет, мели, мели, коли язык не болит! — бросил Матвей, ошалело взирая на сестру.

— Тебе не снится, Матвей, будто летаешь? Нет?.. А мне снится: вот встану на подоконник и полечу… не как птицы, а стоймя. И сразу дух займет, и проснусь. — Зинке очень хотелось доверить кому-нибудь раздиравшую ее сладкую любовную боль. — И хорошо, что не летаю, а только собираюсь лететь… Вот я в театре видела. Она его любит, а он отрекается, из-за того она в петлю лезет. Враки, театр — обман! Отрекся — пускай! Проспала бы ночь, а наутро и пожалела… если только ей есть, что терять. Первая мужняя ночь ста годам равна! Любовь проходит, а надежда никогда. Вот ты, Матвей, любви не знаешь… А мне, вот, в грудь точно рояль вставили играющий!

— Любовь-с?! — подскочил Матвей, переполняясь негодованием. — На, вот, читай про любовь! Ну, прочла? — и он бешено залистал книгу, ища самых оскорбительных для зинкиной любви рисунков и объяснений. Поняла? и никаких тут тайн, никаких полетов-с, а просто взаимное влечение яишников. Слова мне, слова твои опротивели, точно муха над головой зудишь. Когда люди все узнают, все измерят, взвесят, учтут… познают всему число, температуру, цвет… когда будут в состоянии все изменить, тогда и будет счастье. Счастье, миленькая, можно делать, как калоши, либо вот лампочки! — он кивнул на известковую розетку в потолке, где лениво боролась с сумерками скудная электрическая склянка. — Учиться надо-с! Тогда и счастье без мучений будет.

— Безмучительное счастье, говоришь? — Зинка подошла к брату и с какой-то безбрежной улыбкой ласкала его, теребя за разлохмаченные волосы. — На фабриках, значит, счастье делать будут? — посмеиваясь, спросила она, но тут Матвей так поглядел на нее, что она сочла за лучшее отойти. Кстати, пора было одеваться к выходу.

… Без сна она пролежала всю ночь, тревожно прислушиваясь к сердцебиению. Скрипела в девочкином диванчике какая-то надоедливая пружина. Ближе к рассвету побился в окна дождь, и сумбурно побредил Матвей. Потом скреблись мыши. Она слышала все, кроме тяжких своих, — точно поднимался и опускался толстый пласт земли, — вздохов по Митьке. Перед рассветом она задремала и видела, будто в большом пустом зале гремит беззвучная, неосязаемая музыка. Густой, ощутимой плотности свет наполняет зал и придает ему зловещую торжественность. Зинка поглядывает с хор за единственной парой, которая кружится внизу в непонятном танце. Их лица знакомы ей, но мучительно неузнаваемы. Зинка бегом спускается по крутой винтовой лестнице, и всякие препятствия, какие случаются только во сне, преграждают ей путь.

В самом низу она задерживает шаг и выглядывает краешком глаза. Пара эта стоит на самом выходе. Страшно обнявшись, они смотрят и показывают на Зинку пальцами. Глаза их чудовищно блестят: нельзя забыть такого блеска. В последнее мгновенье Зинка узнала обоих и вскрикнула…

Сверлящей головной болью сопровождалось ее пробужденье. Матвея уже не было, он уходил чуть свет. Девочка играла на полу, в одной рубашечке, босая. Она хотела выстроить из кубиков высокую надежную башню, та неизменно рушилась. Звук ее паденья и разбудил Зинку. Она встала с кругами под глазами, томная и сердитая. Она очень трудно переживала свои весны. Кроме того, живя одинокой, сокрытой от всех жизнью, Зинка верила в предчувствия и сны.

V

Ей так и не пришлось исполнить митькины поручения. Утром порезалась девочка, играя на кухне с ножом. Потом вышла какая-то неприятность в пивной. Затем несколько дней проскочили совсем неприметно. Непрестанно шел мелковатенький дождик, а настроение было глупое, толстое, тягучее, клонившее ко сну. В очередное воскресенье она, в багровой краске стыда, вспомнила Митькину просьбу и вдруг с внезапным озлоблением решила не ходить никуда.

А лето уже пришло, — жаркое, обильное солнечными днями и томительными предвечерьями. Уже у раскрытого окна проводила Зинка вечера своей бессловесной печали. На ее окне стоял кактус в банке, урод, притаившийся в неволе. Зинка переводила глаза дальше. В окне противоположного домика мелкорослый гражданин и женщина в вязаной кофте семейственно слушали радио, прикрепив на уши себе по паре трубок. Внизу под окнами прогуливались ватагами некие молодые люди, бренчали на нескольких мандолинах враз, а один подпевал. Непотребные романсы свои он покрикивал с надрывчиком, точно десятерых любил безусый этот мальчик и десятерых разлюбил, и тоска в нем от жизни и пресыщение.

Ах, кавалер мой,

Ах, элегантный!

Такой пи-пи,

Такой ка-ка, —

Такой пикантный!..

— запомнилось Зинке. А солнце тем временем садилось за какой-то широченный дом, — не то казарма, не то больница. С непреоборимой зевотой Зинка вставала и шла к Бундюковой пить чай.

В начале лета Матвей уехал на практику. Сестра провожала его с радостью, даже дала денег, чтобы не голодал первое время, пока не всосет его в свою утробу жизнь, — даже напекла ему на дорогу пекушечек и перечинила белье, даже всплакнула, когда Матвей подошел прощаться.

— Толстая и нескладная ты, на корнеплод похожа, в бога веруешь… нет тебе места в будущей жизни, но добрая, добрая. Прощай! — тронутый зинкиной заботливостью, говорил Матвей, но от объятий отстранился. — Не плачь обо мне, родство наше — простая случайность! Будь жива и весела, вора своего брось, потому что он, кроме прочего, и лодырь. Не провожай — не люблю.

Под конец он сам расчувствовался, не предугадывая, что завтра же Зинка вытащит ящики его на кухню и купит новую железную кровать… Маневр этот был тотчас же подмечен Чикилевым. Новая кровать в доме повергла его сперва в тягостные размышления, затем в нечто среднее между печалью и гневом и потом сразу в этакое, наступательное настроение. Медлить становилось нельзя, но повышенной деятельности своей он придал оттенок совершенно безупречный. Внезапно принес он девочке очень неплохой башлычок, а в скорости после того башмачки с калошками. Правда, башлычок приходился не по сезону, но Петр Горбидоныч провидел будущую зиму. К башлычку, кстати, был приложен пакетик снадобья против моли.

За пустую прихоть приняла Зинка и чикилевское намерение ежедневно прогуливаться с девочкой. (Они ходили гулять к самой окраине, где было больше деревьев, и Чикилев все время твердил с настойчивой нежностью: «Дыши, дыши… как мимо дерева проходишь, так и дыши!») Через неделю, вернувшись раз с прогулки, они торжественно вошли в комнату и стояли молча. Чикилев хихикал, а девочка вся сияла и была такая тихая, как будто боялась неосторожным движением спугнуть свою радость.

— Чему больно радуетесь-то? — встретила их мать.

— А вот, с прогулочки явились… — потирая руки, наводил таинственность Чикилев. — Характерно, вот вы сказали о радости! Радость, заметьте, везде есть. Человек ее сам находить обязан. Да вот мы дня три назад с одним нехорошим дядей в трамвае ехали. (— Клавдя спрашивает: «А где у дяденьки носик?» А я отвечаю: «В карманчике носит!») Всю дорогу глядели на него, а ведь не заразились: вот вам и радость. — Чикилев весь подрагивал от прекраснодушия и слова произносил особенно плоским голоском. — Финагент один у нас помер, сослуживец мой, Филимонов, рыжеватый такой… свежей белужки поел и помер. А ведь мог бы поесть и я? Заметьте, мой возраст уже не легкомысленный. Вторая радость! У меня всякий день радостный… я не жду, пока она меня сама ровно холодной водой из ушата окатит. А я ее сам, сам…

— Плоха та радость, которую назавтра и позабудешь… — рассеянно усмехнулась Зинка и только тут заметила на девочке своей соломенную шляпку, дешевую, но очень приятную, если бы только не ужасный зеленый бант. Петр Горбидоныч Чикилев обожал зеленое.

Зинка мрачно глядела на девочкину обновку, этот упрек ее материнскому неряшеству. Чикилев умело осаждал неприступную крепость, и хотя еще не решался на штурм, но уже испытывал подходы.

— Детей любить надо… они цвет жизни; везде развесил бы я такие надписи! Хотя нонче дети все больше прямо с ягодок начинаются… — и он уже собрался уходить, но на минуту как бы приклеился к порожку. — Непутно, заметьте, дождичек каплет, а девочка в дырках бегает…

— Да уйдешь ли ты, плохой ты человек! — вскричала Зинка.

— Я спешу, я спешу… характерно, я всегда спешу! — бережно притворяя за собой дверь, бормотал Чикилев.

Тогда Клавдя заплакала, точно Зинка собиралась лишить ее радости, и матери стоило большого труда утешить дочь. В последующие дни она ревниво подглядывала, как девочка чистит чикилевские подарки, предварительно дыша на них или выдумывая другие трогательные заботы. Отношение к ней Зинки стало неровным, пугающим, но девочка покорно принимала и гнев зинкин, и ласку, потому что по развитию была старше своего возраста. Одновременно Зинка замечала, что при Петре Горбидоныче она способна была даже на шалость; румянец оживления набегал тогда на бледные клавдины щечки. Зинка с брезгливостью видела, как Петр Горбидоныч, воровски, торопясь и волнуясь, подбирал ключи к девочкину сердцу.

Как-то ночью, в начале июня, наружная дверь оказалась незапертою. Зинка бесшумно прошла по коридору, но не вошла в комнату, заслышав там голос Петра Горбидоныча. Ей показалось, что Чикилев рассказывает девочке сказку, укладывая спать. (В последнее время Чикилев добровольно принял на себя еще и эту обязанность.)

— …я рос вот тоже тихим, маленьким, и все меня обижали, потому что я рос тихим и маленьким. У меня даже и кулачков не было, — ничего. Моя мама сбежала с дяденькой, а папа с тетенькой, и я жил у бабушки. Бабушка мне говорила, что мама умерла. Мы бедно жили. У нас был кот, он ел в помойке и был самый толстый. А людям из помойки нельзя,— все будут смеяться…

— И орехов не было? — спросила девочка странным голосом.

— Ничего не было, даже хлеба. Я холил играть к одному мальчику, у него было много игрушек, гора. Он выбежит, бывало, а я вдруг начну игрушки целовать. Потому что мне тоже хотелось иметь их. Но я никому не рассказывал про это, потому что люди называют это завистью, а это была только обида. Когда бабушка умерла, меня взяла к себе мама. Она меня не любила, она уж выпивала тогда, потому что ее новый дядя сбежал с новой тетенькой. Я тогда бабушке на бумажках писал письма и клал за образа. Все думал, что прочтет корявенькая… (— Так, очевидно, звал он в те годы бабушку. —) Теперь уж я все игрушки могу купить, да поздно, все смеяться станут. Все Петей я был, а тут стал вдруг Петр Горбидоныч! — Голос его зазвенел, забился, заскребся, а Зинка стояла за дверью с брезгливой улыбкой. — Спи, девочка, сии…

— А где мама? — спросила девочка, засыпая.

— Она в пивную ушла… она поет там, — примиренно шептал Чикилев.

— А почему она дома не поет? — не унималась девочка.

— Ей не хочется дома петь… спи, спи! И вот стал я Петр Горбидоныч, вырастил зубы себе, стал в жизни стараться… И тогда дали мне орден, медальку такую, носить на груди по праздникам. «Надену, — думаю, — медальку, и все меня уважать станут». А тут случилось такое, что все медальки стали ненужны. И если я сейчас надену медальку, все станут смеяться. Люди любят посмеяться. Всякая беда кому-нибудь приносит веселье. Ты спишь? Ну, спи, спи…

Гадливо морщась, Зинка вошла в комнату, не глядя на вскочившего Чикилева.

— Завтра общее собрание… насчет водопровода… и текущие дела! — сообщил он с лицом желтым и перекошенным от неловкости.

— Развлекаешься? — сурово усмехнулась Зинка. — Зачем ты мне, Петр Горбидоныч, девчонку портишь?

— Сочувствия искал… — жалко произнес Чикилев. — Душа у всех махонькая стала, всеобщее сужение души! А дети еще могут понять, пожалеть могут. Э, лучше б было, если б совсем она отмерла у людей, душа. В петлю из-за нее лазают! — глухим шопотом прибавил он, но вдруг сморщился и побежал к двери, прежде чем Зинка сама успела выгнать его вон.

VI

Тотчас по написании первой части своей повести Фирсов встал перед затруднениями. План вещи требовал непременного уменьшения количества персонажей, чтобы тем значительней приходился на Митьку удар. Тогда Фирсов выхватил в мучительном порыве сочинительского терзания Матвея, зинкина брата, и Леньку Животика, чему в немалой степени способствовала и сама явь. (Матвей уехал на практику, а Ленька попался на глупом предприятии и на долгие сроки был выключен из жизни.) Он уже собирался поженить Стасика на митькиной сестре, а Митьке устроить благодетельный (— для повести!) побег, как вдруг нахлынула жизнь и разрушила все фирсовские хитросплетения.

Фирсов любил жизнь, острый ее и грубый запах, терпкую ее вкусовую горечь, ее ажурную громоздкость, самую ее мудрую бессмысленность любил. Его записная книжка с изуверством зеркала отпечатлевала всякую ничтожную мелочь, и все в ней было чудом, не повторяемым никогда. Чудом была трава на благушинской мостовой и тополевый пух, порхавший в тот месяц над городом; чудесен был даже крик петуха, ничему не удивлявшегося. (О, как несложно отражался Фирсов с его метаниями в петушьем миросозерцании!) Взволнованно мечась в лучах житейских событий, сочинитель этот не разбирался в их цветах и из игры их он не выводил никаких нравоучений. Его упрекали в холоде, когда он был самый жар. Но не совсем неправ был критик, утверждая, что на его плавильнях даже из скверного отброса выплавлялись якобы золотые сплавы. (Фирсов защищался, когда сказал в конце первой части: «Река прекрасна даже и ночью, когда голубого в ней только щепоть света от отраженной звезды».)

Частенько по ночам, когда мытарились над столом, взаимно ненавидя друг друга, скрипучее железное перо, жидкие советские чернила и взлохмаченный сочинительский разум, на помощь Фирсову приходила выдумка. Необузданная и лукавая подмога! Она воздвигала ему целые города с подобием солнца и нескончаемыми вереницами улиц, она впихивала туда его самого, и им же самим выдуманные люди потешались над ним, над его творческими недоумениями, над его клетчатым демисезоном. С тоской и злостью глядел однажды той весною Фирсов в печь, как сотлевала в огне полунаписанная повесть и записная книжка, слишком толстая, чтоб сразу мог ее поглотить огонь. Железной клюшкой бил по ним Фирсов, но лениво жевал огонь бумагу и скучные летели искры! Фирсов снова бежал к жизни от драгоценного своего пепла, борясь с самим собой и негодуя на минутную усталость.

В его воображении представлялась как бы площадь, и на ней публично четвертуют (на манер, как это делалось в стародавние времена) человека и вора, Митьку Векшина. Окружившие лобное место толпы в полном молчании взирали, как рассекается на части земное митькино естество. В толпе стоял и Фирсов, в толпе находился и еще один немаловажный зритель, к которому приковалось ныне фирсовское внимание. Появление Николки Заварихина не сопровождалось никаким излишним треском. Он молча пришел из тьмы страны и прилепился к яви. Фирсов лишь в непосредственной близости приметил его зубатую, широкую улыбку.

И в самом деле, никто, кроме Пчхова, не заметил заварихинского вступления. Никого не поразило, что в облупленном уголке, вблизи большого рынка, открылась убогая, всего об одном окошке, николкина торговля. А до той поры целый месяц бегал с галантерейным лотком Николка и скудной прибылью не брезговал. Николай Заварихин примерялся к жизни. Совсем случайно, выйдя на рынок проветриться (— он всегда проветриваться на рынок ходил!), встретил Фирсов торгующего Николку и так этим поразился, что не мог и глаз отвести. Случилось это еще в самом начале весны.

— Чего, гражданин, надобно? Сами желаете обрядиться, аль еще кого? Во, не желаете ли ленту в бороду! — задиристо насмехался Николка и на Фирсова глядел прищуренно, как и на весь мир вообще.

— Расчесочку мне, — оторопело буркнул Фирсов и тут же напомнил Николке про первую их встречу. — Помните, в пивной…

— Мираж… все шалость одна была! Вот только теперь за дело принялся. Да что! Всю лавочку на брюхе таскаем, — отмахнулся Николка и тут же самым деловым образом стал расхваливать достоинства своего товара. — Вот эту возьмите, гражданин. Заграничное дерево пальма, на теплых реках растет! (— Ему тоже, видно, приходилось выслушивать пчховские рацеи о дереве, но он приспособил их ко своей простецкой коммерции. —) Как раз по бороде вам будет, чешите да чешите… Ежели со скуки, так удовольствие одно. Заверяю вас, благодарить прибежите… — он принижался, потому что слишком презирал разлохмаченного своего покупателя. — Первейший сорт, секретно продают. Я да еще Пухвостов Зотей Василич (— может, примечали старичка?) только и торгуем, больше ни-ни! Из березы, по секрету сказать, точут да лачком потрут, и рубль цена, а я с удовольствием и за полтинник! (— Странным образом, к нему и шло и не шло его ловкое торговое подвиранье.)

— Ладно, давай уж пальмовую! — махнул Фирсов, дослушав до конца.

Недолго потаскал на брюхе свою походную лавчонку Заварихин. (Один раз Фирсов видел его всего обвешанного пестрыми детскими игрушками. Деревянное благоухание источалось от Николки, и сам он был похож на букет полевых цветов. Рядом с ним стоял Чикилев и покупал что-то для Клавди. Фирсов потому и не подошел, что не хотел встречаться с Чикилевым. —) Новооткрытая лавочка на облупленном углу называлась «Коробейник», и из окна ее, поверх всякого хозяйственного хлама, выглядывал сам Николка. Фирсов зашел, но у Николки уже появился острый властительный холодок. Каждое незначащее движение сопровождал он каким-то особым самоуничижительным, но спокойным достоинством. «Премного осчастливлены посещением, а и помрете — переживем как-нибудь!» — что-то вроде этого звучало в заварихинском голосе. А Фирсов видел, кроме того, и спрятанную большую силу, силу полой воды, когда она с многоверстного разбега обрушивается на плотину.

— Весна! — вздыхая, присел на прилавок Фирсов. — Вот уж и жарко стало…

— …потом лето настанет, тоже очень невредно, — поддержал Николка. — В деревнях пашут-с. На егорьев день, тут соха резвая! Опять же травки растут, птички им подпевают… Небось, на дачку поедете, птичек послушать? Поехали бы, занятно, который непривыкши, — насмешливо городил он, в который уже раз перетирая тряпочкой дешевые одеколоны на окне.

Многократно посиживали они эдак, прекрасно разумея друг друга и нисколько друг другом не тяготясь. Однако глазастый Фирсов не упустил из внимания, что уж как-то непомерно быстро оброс товарами Николка. Везде они укрывались по уголкам, по полочкам, по самодельным ящичкам. В полдни, когда солнце стояло над самым рынком, сочный луч его обегал заварихинскую лапку. И точно по волшебному мановению кудесника оживали в углах заварихинские сокровища яркими ситцевыми или шелковыми огнями. Фирсов догадывался, что тут не обошлось дело без темной, по тому времени, игры, но он не хотел дознаваться далее. Ему любо стало бездельное и частое сидение в пахучей ситцевой тишине, которую неторопливым дозором оползает пыльный солнечный снопик.

VII

С переездом в город на вечное жительство крайне видоизменился Николка. Еще вчера был немыслим он без оранжевого, скрипучего кожана. И вдруг точно кожура спала с прорастающего зерна. Николка приобрел кожаную куртку, мода тех лет, и затейную, полосатую кепку; только пышно вышитая рубаха свидетельствовала ныне о крутом его родстве и вкусе. Зерно проросло, пустило корень в асфальтовую щелочку, укрепилось и потянулось вверх. Щелеват был асфальт, поизносившись за минувшие годы.

Не нуждаясь более в дядиных указках, Заварихин посмеивался над пчховским уклонением от разумного существования на земле. Жить, по николкиным понятиям, значило воевать, отвоевывать, значило — оберегать от бездейственной ржавчины душевную силу.

— А что, Пчхов, унылая жизнь у раков! — рассыпался подтянутым смешком Николка, попивая дядькин чаек. — Я даве с приятелями в пивнухе раков жрал.

— Ты к чему раков вспомнил? — с холодком косился Пчхов.

— А вот, похож ты на рака, Пчхов. Под корягой засел, коряге молишься; все небо твое одной корягой устлано! — и Николка откровенно хохотал, не боясь обидеть, ибо правдой умного не оскорбишь. — Тебя, Пчхов, каждый может бросить в кипяток и съесть. Ноне все люди разошлись на две стороны: съедобные и едучие! — и опять хохотал, потому что лестно было причислять себя ко вторым.

Вскоре он и совсем перестал таскаться к дядьке на Благушу, как забыл и про серый свой деревенский край, связи с которым, впрочем, не торопился порывать. Лучше уж было с друзьями пересидеть свободную минутку, тешась пивком и деловыми разговорами. Но и друзья не особенно глубоко вкоренились в Заварихина. Одинокая николкина сила охраняла его от лишних привязанностей, дружб и иных расточительств души. Случись беда с приятелем, Николка без зазрения совести повернулся бы к нему спиною.

Еще в конце зимы, справляя открытие своей торговлишки, до вечера досидел он с приятелями в пивной. Угощал Николка, угощал и хмелел, хмелел и забывался, а приятели посмеивались на размашистого увальня.

— Мы теперь — сила, мы можем все. Вот, ничего не имею, а все возьму. Врешь, уж меня не согнут теперь… мы можем и подождать. Как веревочка ни вейся, кончик ей бывает! И вот я вас беспристрастно угощаю, потому что хочу, чтоб поняли вы, что есть Заварихин! — Голос Заварихина звучал режуще и неприятно. — Конечно, я в мир со сжатыми кулаками пришел, и пора мне владеть всем миром. Я говорю, уж готовы мои руки, пожалуйста! Я ведь с жестоковатинкой… я имею голову на плечах! Вот посажу валенок свой в магазинчике, а сам пойду орудовать… И валенок Николая Заварихина страх наводить будет! (— Приятели смешливо перемигивались на николкино хвастовство.)

— Гуди, гуди, — смеялся один, единственный бородатый, покусывая ус. — Гуди, из тебя выйдет геройский кавалер… в тебе много хитрой уловки. (— Приятель этот имел извозное дело; яростного цвета борода его была расчесана надвое.)

Навсегда приятелям запомнился грозный (если бы не смешной!) николкин облик, а в особенности распрямленные пальцы, готовые намертво сжаться в любой миг. Они не понимали пока, что хмель его был в тот раз не от пива, а скорей от сознания первой одержанной им победы. Мир представлялся Николке просторной и приятной шуткой, в которой не хватало лишь Николки для полного равновесия. Ему нравился этот мир; он был мягок, как пух; приятен, как сговорчивый покупатель. Когда же приятелям наскучило сидеть в пивной, вспрянуло в голову бородачу поехать в цирк. Сдержанно переговариваясь, они вышли сплоченной четверкой, взяли извозчичью пролетку (снег уже наполовину стаял!) и поехали на бульвар, где цирк. Николка сидел на коленях у бородача и молчал всю дорогу, приятели же — кто икал, кто напевал понемножку. Весело было со стороны видеть эту веселую копну поющего и возглашающего мяса. Люди простые, они сбирались поместиться где-нибудь на галерке, и тут выяснилось, что в кассе оставались только ложи. — Выступления штрабатистки Вельтон сопровождались неизменным успехом.

Уже подумывали они закатиться куда-нибудь в другое веселое место, но их все подпихивали к кассе, и вдруг оказалось, что билеты уже взяты. Подзуживая друг друга, приятели ввалились в цирк. Потом, сидя в ложе и как бы имея весь мир в кармане, Заварихин заносчиво взирал на арену, где полуголые, бескостные люди выделывали вещи, выходящие из ряда человеческих возможностей. В тот вечер он пребывал в крайне приподнятом настроении. Он получал удовольствие, за которое заплатил полновесным рублем. («Ежели я заплатил за штаны семь рублей — значит, должен я их носить семь лет. А проношу восемь, значит, звезда моя такая, что на один мой рубль выпало вдвое больше развлечения!» — сказал он как-то совсем всерьез.)

В антракте приятели сходили в буфет подкрепить благорасположение духа. Николка оставался неистребимо весел, хотя музыка играла уже нечто придушенное, как бы оплакивала что-то; дойдя до конца, кидала легкий флейтовый вопль и начинала сначала. Вдруг скрипки подленько заюлили вкруг мерного литавренного оханья. Из-за униформы выбежала Вельтон. Луч прожектора, как бы сбившись с пути, упал на Николку. Со сжатыми губами и приподнятой бровью, Николка весь подался вперед. Что-то подсказало ему, что не так давно он стоял совсем близко от нее, и она прикасалась к нему голубым своим смеющимся взглядом. Наступившая тишина родила минуту, самую решительную в николкиной жизни.

— Дай афишку посмотреть… кто такая девочка, — рычал на ухо ему бородач. Но Николка лишь стиснул ему руку и не выпускал. — Пусти руку, дубина, выломаешь… — гудел тот, касаясь самой бородой заварихинского уха.

Лишь когда та, голубая, поднималась в купол, Николка вспомнил и роскошную шубу Митьки, и вранье толстенького барина, и еще что-то, совсем пустое. Тогда его руки стали нетерпеливо поглаживать малиновый бархат ложи. Упорным взглядом он как бы гнал Таню туда, где чуть раскачивалась веревочная петля, чувствуя приближенье человека и его животворной теплоты. Он уже любил ее, эту девушку, и потому ждал от ней самых несбыточных свершений.

Непередаваемо звучала эта тишина; она-то и толкнула Николку на его безумный поступок. Она ставила Николку в пустоту, в которой не на что было опереться. Буйственный восторг охватил в те минуты Заварихина и даже что-то большее, нежели медлительное упоение любви. В крайнюю, решительную минуту Николка приподнялся и крикнул…

Когда милиционеры выводили Заварихина из ложи (а заодно с ним и протрезвевших приятелей), Заварихин вряд ли раскаивался в содеянном. Покуда в администраторской комнате составляли протокол, он стоял уязвленно прям, не ощущая вины за собою. Судить за то, что у него самого чуть не лопнуло от восхищения сердце? Заварихин щурил глаза и улыбался. — Приплюскиваясь к бумаге, милиционер перекладывал казенными бесстрастными словами последствия заварихинского восторга.

В том милицейском протоколе определялось, что во время исполнения Геллой Вельтон (а в скобочках стояло настоящее танино имя) сей Заварихин, будучи в нетрезвом виде, крикнул слово разбейся, каковое событие могло иметь губительные последствия для артистки. Сухими, без росчерков, буквами Николка подписал бумагу. На голову выше всех в комнате, он стоял потом, поскабливая ногтем подбородок и высматривая приятелей. Те уже исчезли. Комната была наполнена артистами, которые сбежались посмотреть на уловленного злодея. И только самой пострадавшей, обвинительнцы, не было тут.

Зато неизвестный Николке старичок в опрятном черненьком пиджачке, бритый и бледный, все время поскакивал на него, как малая волна на непоколебимую скалу:

— Ви зналь, что совершаль? — коверканными словами кричал он, плача от радости и старости. — Ви грозиль шмерть… Ми бедни актер, ви барин. Ви платиль рубль, вы хотел на рубль покупайт смерть? Эрмордунг… — дальше он кричал по-немецки, и милиционер заинтересованно посмотрел ему в рот, с такою быстротой извергавший непонятные слова.

— …сколько? Сколько… за все приключение, гуртом? — прервал Заварихин, слегка оттопыривая губу. — Платить сейчас нужно? — и он уже полез за бумажником, но не достал, ибо все засмеялись над его поспешной готовностью подчиниться закону.

…Звезды заволакивались тучами, а в благушинских курятниках скрипуче пели полночные петухи, когда Николка стучался в дядькину дверь. (Николка жил тогда еще у дядьки.) Пока просыпался Пчхов, Николка отошел на середину двора и, расставив ноги, глядел в небо.

— …разбейся! — вдруг повторил он, но уже не властным криком, потрясшим цирк, а голосом глухим и зовущим. «Разбейся, чтоб я мог еще сильней любить тебя… чтоб была великая боль, которой оплодотворится моя сила. Разбейся, ибо чем еще можешь ты потрясти меня?..» — такую многословную начинку возможно было различить в едином том слове. Он повторил это слово еще раз и прислушивался к звукам и образам, зарождавшимся внутри его. Под ногами его металась чужая, бездомная дворняжка. Она лаяла и норовила хоть разок куснуть Николку. Прежде чем открылась пчховская дверь, Николка бешено схватил собаку за длинную ее шерсть и метнул куда-то в темный угол двора. Больше она не пролаяла ни одного собачьего слова, даже не поскулила. Впустив племянника, Пчхов вышел во двор посмотреть ночь. Когда же он вернулся, племянника уже не было. Оставалось лишь большое свистящее тело. Самая же сущность николкина бесследно растворилась в глубоком сне, как кусок сахару в тихом и теплом омуте.

VIII

Вновь и вновь начатая фирсовская рукопись мирно пылилась на полке, в картонной папочке. Уже обосновался в ней такой крестоватенький толстячок, чтоб и жить здесь, и караулить мух, и выводить паучиное потомство. Сперва протянулись тонкие и клейкие канатики, а на них повис небольшой, с горошинку, желтый шарик. Потом вдруг как-то лопнула ватная оболочка, и целая ватага неумелых паучат высыпала на вольный, просторный свет. Все недоставало времени хозяину смести их тряпкой, и резвились паучатки в полном привольи своей бумажной родины.

Было хозяину не до того. Происходили события, в которых был повинен и сам Фирсов. Первую встречу Тани Векшиной с Заварихиным он исказил совершенно обдуманно. По его описаниям, Николка несколько раз прослеживал Таню, пока та не надоумилась сама подойти и спросить о причинах его назойливости. Якобы Николка пробормотал глупость, Таня засмеялась, а потом засмеялся и он. И будто бы этот взаимный смех послужил толчком к их трагическому сближению. Несуразности тут очевидны.

Правда состояла в том, что Таня сама пришла к Пчхову узнать о брате. Тогда она и познакомилась с Николкой. (Оба они уже отлично знали о существовании друг друга.) Отсутствие Пчхова способствовало их первому неловкому общению. Забежавший мимоходом Фирсов воочию наблюдал усердие, с которым Заварихин накачивал бензинку, чтоб приготовить чай, и мыл под водопроводом стакан для Тани. Невидный пламень бензинки гудел бесцветным пламенем, а стакан лопнул в старательных николкиных руках: Заварихин ужасно волновался. Оба избегали глядеть друг на друга, боясь выдать себя взглядом. Обоюдное их молчание бросалось в глаза. Несколько раз Таня предлагала Заварихину перевязать порезанную руку, но тот отказывался, ссылаясь на пустячность пореза. Достав паутинки из угла, Николка стародедовским способом останавливал кровь.

— Что вы делаете? Зачем вы так… — вся красная, говорила Таня, кусая губы. — Ведь заражение крови…

— Все равно умрем, — глухо бубнил Николка, почти втирая паутинку в ранку. Он даже зевнул погромче, порастяпистей, когда разливал чай. — Умрем ведь, сочинитель?

Фирсов деликатно молчал, с удовольствием наблюдая внутреннюю сокровенную дрожь этих двух, молодых и сильных. О, не в целях ли продолжения своего злокощунственного опыта (— «творческого воздействии на жизнь!») подговорил он потом Николку пойти извиниться перед Вельтон за недавний цирковой скандал. Больше того: он надоумил его купить цветов, он расслабил его сообщениями о великой таниной славе и, наконец, дал самый адрес танин. Сочинитель не промахнулся. Николка любил водить дружбу с теми, кому везло. В его натуре было бессознательное противление смерти, беде, нездоровью, потому что собственным его уделом было крепкое, безбольное существование. Он презирал всех, вызывавших в нем жалость, потому что она отнимала силу, разоряла его в пух и прах; с жестокой откровенностью он желал скорой гибели всем слабым. Сильные, подобные Николке, любят только сильных.

В это первое свое посещение он и подарил ей самого себя, и, странное дело, испытывал лишь радость от такого небывалого расточительства. По дороге к ней он купил пару хороших тяжелых роз. В полном расцвете стояла тогда весна; в небе неслись легковейные облачка, а в воздухе медленно и величественно парило пасхальное аллилуйя. Все в тот день — и это томное колыханье ветвей, напрягшихся молодым листом, и соколиный мах ветра, и расслабленно ласковые взоры людей на окраине, и сводящая с ума пестрота уличных красок, вдесятеро усиленных солнцем, — все это укрепляло Николку в чрезвычайном весельи духа.

С весельем стучался в дверь, с весельем вваливался в переднюю, чуть не опрокидывая растворившегося Пугеля. Одетый так, как спокон веков одевались российские купцы (— пиджак сидел на нем, как укороченная в угоду времени поддевка), неимоверно широкий в плечах, он напугал бы Пугеля до обморока, если бы в ту же минуту не вышла Таня. Вся в черном, она стояла на пороге, а позади нее высокое окно ввергало цельные реки прохладного зеленоватого света.

Он сорвал с себя картуз и стоял с опущенными руками. Яловочные сапоги возвещали запахом о своем приходе сильнее, чем он о себе слонами. Пугель, которому тысячи неприметных мелочей подсказывали об уместности отцовской ревности, смятенно вращал глазами.

— Ведь это ж ви?.. — схватил он Николку за пуговицу.

— Я! — просветленно и самоутвердительно сказал Николка, бережно отводя пугелеву руку. — Праздник ноне… Вот я и пришел непрошенный, — прибавил он, силясь разглядеть в танином силуэте незабываемые черты, потрясшие его в цирке.

Тогда Таня растерянно повела рукой:

— Входите, раз пришли. Картуз положите на столик. Пугель, возьми, милый…

Он расстался с картузом неохотно. Без картуза его руки становились огромными, неоправданными придатками. И хотя он еще противился угрюмости, веселость вконец покинула его.

Сидя в глубоком кресле, подозрительно косился он на Пугеля, возившегося с кофейником, на стены, полные ярчайших цирковых плакатов, на коврик, простеленный для того лишь, чтоб смешней выглядели на нем тупоносые николкины сапоги. Комната танина была безлична, как все, в которых живут временно.

— Все про вас? — кивнул Заварихин на плакаты.

— Про меня… — улыбнулась Таня, приглядываясь к гостю.

— И везде петелька-с! Давно-с?… давно этим хлеб зарабатываете?

Она поняла его вопрос:

— Давно-с! — и засмеялась, пугая старичка небывалой звучностью смеха. — Вы курите?

— Не балуюсь, — сухо сказал Николка и пожевал губами.

— Вы из крестьян, должно быть? — после минутного молчания, похожего на размолвку, спросила она.

— Мужик-с! — еще враждебней объявил Николка. — Мужик-с, которых шпыняют-с, но которые не гордые-с, терпят-с. Мужик ноне в общем супе за место лаврового листа, для запаху. Так, барахольцем торгуем: крестик, мыльце, ленточка… — Он лгал. Еще вчера Фирсов дивился подозрительному обилию товаров в заварихинском магазинчике. Он сознательно унижал себя, и это подтверждало его дикую силу. — Буржуй-с! Только теперь буржуи без пузьев пойдут… колоть будет не во что! — он метнул пронзительный взгляд в собеседницу и покраснел, приметя такой же изучающий взгляд хозяйки.

Таня медленно отвела глаза.

Оба теперь смотрели в окно, за которым слепительно проходил полдень. Когда ветер шевелил оконные рамы, рассеянные блески отражений перебегали по николкину лицу.

— Фу, жаркое какое, точно в болоте сидишь, — сказал Николка про кресло и встал, и все вокруг него скрипнуло. — Вот в лесу замечательно сейчас. Лист звонкий, ветер звонкий… — Его ноздри чуть раздулись, и заносились глаза. Вдруг он предложил ей пойти гулять, с таким обещаньем веселья в увлажненных глазах, с таким обещаньем показать чудеса, скрытые от городского глаза, что Таня согласилась сразу, с полуслова.

Еще и потому согласилась она, что ей нравилась его крутая, без всякого надлома, упругая сила. Ей нравилось, что он так просто обращается с ней и что за этим не скрыто дурного умысла. Но была и еще причина, заставлявшая ее цепляться за Николку. — Она оделась в широкий, пахнущий резиной плащ (Николка издалека разнюхал добротный этот запах) и в маленькую, с голубой вуалевой повязкой, шляпу; ее вид польстил николкину самолюбию. Путель проводил их до выхода. Теперь он был в фартуке, а в руках имел пуховую метелочку: страшилась заслуженного отдыха его суетливая старость.

— Послуш, — задержал он Николку за рукав, когда Таня уже спустилась по лестнице. — Вы сохраняй Таниа; она тонкий, как веточек. Она в жизни, ух, слабенький. Я знай, я уже очень много лет стар! — он растроганно закидывал вверх, к николкину лицу, свои безресничные, чуть выпяченные глаза.

Николка сам прервал его воркотливые наставленья:

— Ладно, ладно уж, — сказал он, поджимая губы. — Ты вали, папаша, шевелись. Кофейком в следующий раз попоишь! — Он нетерпеливо пошарил в кармане штанов. — На, возьми… на табачок! — и, сунув монету в растерянную пугелеву руку, машисто захлопнул за собою дверь.

Те уже шли по улице, нарочито сторонясь друг друга, а Пугель все держал на распрямленной ладони николкин полтинник. Вдруг губы его скривились в лукавую улыбку. Он вбежал в комнату и на самом видном месте туалетного танина столика положил заварихинский дар, достоинством вверх.

— Мужик, да… чучель, да. Но какой колошальны чучель! — произнес он, качая головой.

Обеззубевший рот Пугеля коверкал слова больше, чем его нерусское происхождение.

IX

План зародился у Николки в ту минуту, когда он, топоча каблуками, бежал вниз по лестнице, вслед за Таней. Она ждала его, щурясь от ветра, мощно струившегося вдоль улицы.

— …Туда пойдем! — он махнул рукой в сторону, откуда стремились ветер и весна, и где дома были мельче и ниже. — Там и воздухи чище… (Таня дивилась, какой незатрепанной новизной прозвучали николкины слова.) Эх, вот разговаривать не умею… гармонь бы мне!

— А вы играете? — чего-то робея, откликнулась Таня.

— Первый гармонист в своем уезде, — похвалился Николка и вдруг, минуту постояв в нерешительности, зашел в старокаменные завалившиеся ворота. — Погоди… я в минутку управлюсь! — крикнул он ей уже из глубины двора.

Обещанная минутка затянулась, и долгое николкино отсутствие переставало быть забавным; Таня обиженно отходила прочь, когда позади раздалось звучное цоканье копыт и мягкий шелест резиновых шин.

— Садись… присаживайся скорей! — кричал Николки, придерживая лошадь. Он со свирепой усмешкой натянул вожжи, и та, храпя, осела назад… — Беспристрастно прокатить вас желаю, от симпатии… — поскалил он здоровые, влажные зубы.

Он не объяснял (— да Таня и не спрашивала: тем чудесней выходило приключение), что в этих воротах обитает тот самый, с раздвоенной бородой, который сидел с ним в ложе в памятный вечер скандала, — что у него, по знакомству, откупил Николка на весь день карего этого, с подстриженной холкой, конька. — Заварихин послюнил руки, упруго шевельнулся на сиденьи, ловкая нетряская пролетка рванулась из переулка.

Искусно поигрывая вожжами, Николка выехал на широкую улицу, обильную движением и праздничным гамом, и там припустил вожжи. Равномерное паденье подков, сверканье начисто вымытых спиц, упоенные властью окрики Заварихина — все это привлекало недоброжелательное внимание улицы. Хмуро сутулясь на козлах, извозчики заранее сворачивали в сторону, даже не пытаясь и бранливым словом достигнуть слуха неистового возницы.

— Хорошее приспособление — лошадь… страсть моя! — срывающимся топотом произнес Заварихин, и Таня услышала.

— …брат тоже лошадей любит, — закрываясь ладонью от ветра, прокричала она. — Вы ведь встречались?

— Как же! — сдержанно усмехнулся Николка, ведя пролетку между громоздких возов. — Было промеж нас немножко… Что ж, ножовая встреча — самая ласковая. В драке и познает человека человек. У нас, бывало, в деревне, только на кулашнике и встретишь приятеля…

Он физически ощущал на себе ее долгий, доверчивый взгляд, пробуждавший в нем спрятанные мужские доблести: уменье, силу… Неловкость любовной робости сковала ему руки; он рванулся от нежного ее взгляда, как подхлеснутый конь, и это вылилось у него в грубом, молниеносном озорстве.

— …кислое гнездо, задавлю! — свешиваясь из пролетки, гаркнул он на подвернувшегося милиционера и со внезапным бешенством погрозил тому кулаком. (С вожжами он справлялся одинаково ловко и одной левой рукой.)

Тот отшатнулся и растерянно смотрел вослед уносившейся пролетке, потом вскочил на подножку проезжавшего грузовика, крича что-то в самое ухо шофера. Приключение начиналось с удара. Придерживая руками шляпку, потому что неслись во весь мах лошадиных копыт, Таня поминутно оглядывалась на грузовик, извергавший позади бензиновый чад, грохот и рев, непрерывный, как рыданье. Вдруг ей стало страшно Николки. В его лице как будто не было губ: напрасно бился ветер в заровнявшуюся кожу. Левая его рука, досиня перепоясанная вожжей, отклонилась назад, на лакированное крыло пролетки. Его тешило состязание с мертвой, безглазой силой, несущейся по следам.

— Хочешь, остановлю? — с искаженным лицом повернулся он к Тане.

— Гони, гони… — просили танины глаза, и о том же самом слабо твердили губы.

Изменчивый аксиньин ветер, обжигающий, ледяной, звенел в ушах пугающим зовом, заставлял сжиматься сердце в беспомощный комок. С минуту ей доставляло удовольствие преодолевать его грудью, но вот устала и откинулась к спинке: ей стало все равно. Чуть привстав и со сдержанной гримасой насмешки, Николка стал замедлять бег пролетки. Взмыленная лошадь повиновалась самому незначительному натяжению вожжей, точно понимала чрезвычайность игры. Теперь она шла крупной рысью, резко и уверенно раскидывая копыта, а настороженным слухом ловя густое дыханье катящейся резины. Вдруг пролетка остановилась, и Таня метнулась с сиденья.

— Сиди! — грубо удержал ее Николка. — Ведь ты со мной.

— …бежит! — шепнула Таня, ловя ветер раскрытым ртом.

— Старается, — жестоко улыбнулся Николка, властной рукой касаясь танина колена. — И очень ему хочется нас догнать.

Соскочив с грузовика, милиционер бежал к пролетке, и колени его суетливо бились в полы шинели.

Потом протекла мучительная секунда; лошадиные ноги мелко дрожали, а стройное ее тело чуть наклонялось вперед. В следующее мгновенье пролетка мчалась вперед, а милиционер все еще бежал под буйное ликование уличных мальчишек…

— Э-э, горы и овраги! — с жалобным вздохом крикнул Заварихин, мелко перебирая вожжи. — Э-эх, леса темные!.. — еще унывней прокричал он, и в диком разгуле его слышала Таня почти заклинательную силу. (Небось, и знаменитый дед Николки то же самое покрикивал, ведя сквозь темный лес и ночь казенную тройку.)

Лошадиные ноги великим махом рвали пространство, оставляя на влажной земле легкий и четкий след. Скакнул из-под копыта петух, проводили лаем собаки. Фабричные пригороды измельчали и отстали позади. Подполз и миновался косогор, расцвеченный зеленью, а впереди расстилались подмосковные поля с тоненькими лесочками на горизонтах, с овражками, с резвоголосыми птицами, невидимо реющими над головою.

— Птицы… Это не чижи? — силилась перекричать ветер Таня.

— Мира-аж! Чиж высокое место любит…

Лесок сдвинулся влево, а вместо него подбежала рощица, такая невесомо прозрачная, точно сама сбиралась вспорхнуть в сизую голубизну весны. Пролетка вступила в прохладный и влажный холодок рощицы. Лошадь пошла шагом по необсохшей дороге, и темнея шерсть ее, пропенившись изнутри, дымилась и остывала. Лес дышал медлительно, как бы отваливал могильную плиту с себя. Тишина была стройная, предвестная. На лужайке валялся на разостланном пальтишке подгулявший птицелов; возле пустой клетки сверкала опустошенная бутылка.

— Машин не люблю, — угрюмо сказал Заварихин, когда они, миновав птицелова, вылезли из пролетки и сидели на двух пеньках. — Достукаются, за милостынькой к машине придут… Да уж врешь, машину не разжалобишь! — Сорвав веточку, полную густозеленых почек, он растер ее в пальцах и держал возле носа. — Пахнет— Лучше всех цветов пахнет дерево! — Тут только он вспомнил про цветы, купленные по дороге к Тане. Он нашел их в кармане, скомканные, наполовину облетевшие, — а на уцелевших лепестках лежали темные трупные пятна. — Задохлись… Цветы — мираж! — раздумчиво произнес он, держа на ладони свой исковерканный подарок. — Сочинитель насоветовал купить…

Снова с доверчивым волненьем глядела на него Таня, и вдруг ей стало весело и просторно в мире. Она резвилась и смеялась, готовая на всякую шалость: впервые в жизни она была беззаботной девочкой, для которой весна — беспечальный и благостный дар.

— Давай кричать!.. на весь лес, а?

…Они смеялись до устали, кричали на весь, казалось, мир, подражали сове, пугая запьянцовского птицелова: голоса их, распыленные в мельчайший гул, уносил ветер в общем потоке. Их последняя шалость была значительна и непоправима, но никто не заподозрил бы их в блуде. На обратном пути Заварихин глухими, угловатыми словами предложил Тане жить вместе, как муж и жена, как было сегодня. Однако, напуганный быстротой событий, он встретил ее согласие оскорбительным молчанием. Всегда он боялся женщин, и даже эта единственная встреча наполнила его великою тоскою пресыщении. — Заварихин со злобой хлестнул коня.

Он снял картуз, предоставляя ветру вымыть и вычесать засоренную повседневными заботами голову: теперь к ним присоединилась еще и любовная невзгода. Дорога пошла крестьянская, плохая: вязли колеса в лоснящейся колее, а пролетка, забрызгавшись, потеряла свой праздничный глянец. На одном ухабе Таня схватилась за николкин рукав; ее рука показалась ему стопудовым грузом. Послеполуденная дымка окутала солнце. Город вставал плоско, неизбежно, бескрасочно. У окраины, проезжая сквозь облако вонючей пыли, Николка опять подстегнул коня.

— Вот скоро перейду на новую квартиру. Тогда и в гости позову, — сказал он на прощанье, а глядел куда-то в сторону. — Ну, ладно… ступай. Устала, небось… — и он скрылся с пролеткой в тишине вечереющего переулка.

Раскосившимся взглядом проводила Таня жениха, а думала о безрадостной жизни своей и о вероломной изменчивости аксиньина ветра.

X

Через несколько дней Таня сама пришла к Николке, узнав его адрес у Пчхова. Заварихинская комнатушка находилась в третьем этаже широченного нечистого дома; окно выходило во двор, и в нем видны были крыши, великое множество мокрых крыш. Весна переменила лицо; безустанно билась в стекла дрянная дождливая дребеденица. — Таня пришла в воскресенье, чтобы наверняка застать его дома.

Николка сидел за столом и ел вареного судака, а кости сплевывал в консервную банку. Повидимому, он никогда не тяготился своим одиночеством. Приход Тани поверг его в некоторое замешательство: даже и во сне одолевали его женитьбенные кошмары. С судачьей головой в руках, он глупо метался по комнате, пока Таня не засмеялась над ним. Остановясь с дергающимся ртом, он мрачно ждал ее слов, но ей не было причин подозревать его в недоброжелательстве, и потому она спокойно повесила на гвоздь свое пальто, а шляпу положила на койку.

— Разденься, пожалуй… — пасмурно сказал он, разводя руками и наружно присмирев. — Я уже неделю тут, да все боялся звать. Клопа у нас много! — бросил он тоном издевательского предостережения.

Она не обратила внимания на последнее замечание.

— Ты тут и живешь?.. Что ж, у тебя все крепко здесь и все самое нужное, — с ласковым одобрением окинула она взглядом николкину сводчатую конурку. (Николка подозрительно следил за искренностью ее впечатлений.)

Здесь было очень пусто, здесь начинался будущий человек: ни цветика, ни окошка, ни картинки на стене, ни даже осколка зеркала. Зато над койкой, крытой пестрым деревенским одеялом, висела на ремне нарядная гармонь, а на низком изголовьи — газета, прочитанная и сложенная на прежний образец.

— Играешь? — смущенная молчаньем жениха, спросила Таня и кивнула на гармонь.

— По праздникам наигрываю… мотивы, — глухо сообщил Николка. — Я уж говорил тебе. Забыла?

— Нет… я все помню! — значительно сказала она. — Я тебе не помешала?

— Я уж поел, — повел плечом Николка. — Не мешаешь: праздник ноне.

— Я все-таки сяду… — чуть переменившимся голосом сказала Таня, строго глядя на Николку. — А если хочешь, я уйду. Ты мне тогда, за городом, очень странные вещи говорил. Ты, может, выпивши был?

Тяжким взором оглушенного быка взирал Заварихин на Таню, на ее темное, с высоким воротом, платье, на пушистые и легкие волосы: она вся поместилась бы в его сжатом кулаке. С чуть приметной иронией он посмотрел на ее простые, но дорогие туфельки и ясно представил себе, как стала бы она в такой одежде возить в деревне навоз. Тут же, однако, он припомнил триумф, которым сопровождались ее цирковые выступления, и удивился, почему воспоминания о ней так пугали его всю неделю.

«Ведь приятная, молодая», — думал он тягучими, успокоительными мыслями. «Знаменитая!» — крикнуло его тщеславие. «Денежная…» — шепнула жадность, и щеки его орумянились стыдом. Прибираясь на столе и вытирая его тряпкой, он прятал глаза. Он был покуда молод той сильной молодостью, которая сама противится подлости.

— …садись, будем чай пить. У меня на кухне и чайник греется! Может, за лимоном сбегать? Тут ларек внизу… — суетил он молодым, хорошим баском, все еще стыдясь своих мыслей.

— Послушай, Николушка, ты не каешься? — она протянула ему руки, и он боязливо коснулся их: они были влажны и горячи.

— Видишь, — почесал он за ухом, в одну минуту голос его был, как у мальчика. — Я еще никогда… не был в таких… обстоятельствах. Ты мне объясни, если я что-нибудь не так… — Она кротко улыбалась ему, а он взволнованно продолжал: — В деревне у нас бабка Мавра была, пастушиха, пастушат греху обучала. Заманит в баню и тешится с безусым, с безволосым. Вот и меня пряниками все потчевала, а потом гляжу… прет ко мне баба нагишом.

— А ты? — с опущенной головой ждала Таня.

— …вдарил ее по голому брюху палкой и убежал. — Он похохотал жестоко и зычно, и Таня видела уже не мальчика, а рослого понятливого парня, у которого вор пытался скрасть самое драгоценное. — Выскочил я на огород, а внутри все так и ликует! Сяду, поем-поем пряников, попляшу… и опять ем. Постой, к чему я это? Вот смеюсь, а на душе кошки. Я и тебя-то не навещал оттого, что заботы одолели. Денег у меня нехватка. Рука размаху просит, а стены-то, вишь, тесные какие! Товарец один даром отдают, темный товарец… а взять надо. Со светлым-то далеко не укатишь ноне…

— И много тебе надо? — внимательно подалась Таня. Она еще не предлагала, боясь обидеть, а он уже оторопел: ему и не мерещился столь легкий выход из затруднения. Таня была сильнее его в этот раз, и это сразу повлекло его к ней.

Он снова заметался, воодушевляясь новыми планами, и тут только испытал веселую радость от прихода невесты.

— А ты хорошо сделала, что пришла! — взволнованно пробормотал он и, прежде чем она успела остановить его, умчался за лимоном, второпях опрокидывая табуретку и забывая закрыть дверь.

Оставшись одна, Таня стала ходить по комнате. Небогатый николкин обиход был весь налицо: кухонный стол, табуретка, венский стул подмосковной выделки. Она присела на жесткую койку и заглянула под нее: сундучок со старинным замком, одеревеневшие от времени сапоги. Все тут было откровенно, и Тане казалось, что она уже знает всю николкину подноготную. Ей стало холодно при мысли, что у Николки великая будущность: самое себя она считала оконченной.

Вдруг непривычные звуки просочились к ней из-за открытой двери. Она привстала, но звук не повторился. Она подошла к двери, и звук возник снова, как бы дразня. Тогда она вышла в темный, вонючий (— и что-то прилипало к подошвам —) коридор и тут догадалась. Кто-то плакал невдалеке тихонько и лениво, ибо первоначальное отчаяние было уже целиком израсходовано. Таня сделала четыре шага по неровному, изношенному полу и остановилась у чужой двери. Какая-то длинная, плоская вещь у дощатой, изнутри оклеенной обоями стены стала медленно падать на Таню, задетая ее ногой. Во тьме она подхватила ее и, с бьющимся сердцем (— точно хитрую крышку капкана —), держала на весу в руках. Заколдованная тишиной коридора, Таня воровски, подслушивала разговор за стеной.

— Дура, теперь ты чистая, слободная, — низким бесстрастным голосом увещевала кого-то женщина. — Можешь хоть в гости пойти али спать целый день. Ну, кому любо слушать писки твоего ребенка, альбо стон твоей любви?

— …умерла, как розочка лежала! — всхлипывал другой женский голос. — На спинку легла и померла…

Тогда внимание танино перекинулось на вещь, которую она держала в руках. Таня едва не вскрикнула, когда догадалась об истинном названии вещи. Ведь там, за стеной, лежала мертвая девочка! Ничтожное происшествие отметилось в ней, как грозное предзнаменование. Равнодушные голоса женщин породили в ней странные, пугающие образы, которые множественно плодились и вытесняли живую танину силу. — Кинув крышку (— потому что та вцепилась в руки дешевым позументом и не хотела отставать), Таня бежала назад, к свету, к жизни, к Николке в комнату. Заварихин застал ее сидящей на койке, но заметил ее глаза, полные испуга и жалобы, не прежде, чем отрезал от лимона два скупых ломтя.

— Боюсь, Николушка, — сдавленно шептала она, вся в слезах, когда он присел к ней и гладил ее дрожащие руки. — Всего в жизни боюсь. Вот, я в цирке не робею: там, я знаю, ошибусь — умру. А ведь в жизни гаже бывает, чем только смерть.

Он неловко обнимал ее боязливыми растопыренными пальцами, ненавидя за непонятные, постыдные ее слезы.

— Все мираж… Ведь ты со мною! — Он положил ей на колено сжатый до синевы страшный свой кулак. — Видишь? Сам-то я смирный, а он у меня, действительно… хаповат. Перевешивает он меня в жизни и ведет вперед. — Скулы его свирепо выдались вперед: обидчик не расчелся бы с ним во всю жизнь. — Я сильный, и все во мне сильное. Иду, вижу — дерево стоит. И думается: ухвачусь за дерево зубами и выдерну с корнем… Ничего со мной не бойся в жизни!

— Ты теплый, — жалась к нему Таня. — Если случится дурное, ведь ты подхватишь меня? — (О, как она заискивала в его ласке в эту жалобную свою минуту!) — Странно, ведь это уже вторая петля, которую я надеваю на себя в цирке. Первая уже износилась… В этом протекает жизнь. И за все годы я ни с кем не сходилась даже на дружбу. Мне все казалось, что этим я обижу Пугеля, отниму у него самое дорогое. Чудак, он мне как-то чулки стирал! Мне стыдно и нехорошо, что все меня так любят. Я и одинока-то оттого, что все меня любят и берегут… от чего? Ты вот меня не понимаешь, и в этом сила твоя… не примечать в жизни глупых и жалостных мелочей. И не понимай их никогда, Николушка! — Она пристально всматривалась в его растерянное от непониманья лицо. — Ты знаешь, я навсегда ухожу из цирка. Боюсь… Как вспомню, что вечером опять… сразу холод в ногах. Отчего у тебя так холодно, Николушка?

— Лето ведь… а, может, от каменного полу? — и опять бережно прижимал ее к себе, боясь измять дорогую ткань ее платья. — Мой совет: не горюй ничему. Все равно, вспомнишь через год и посмеешься. Горечь всякая не доле горчицы: выдыхается!.. И за деньги свои не беспокойся, я тебе проценты буду платить. Мне сейчас никто не даст, обеспечения нет… вот он, весь мой пожиток. — Он пренебрежительно опустил глаза. — Не дают: а вдруг, мол, помрет? Дурачье… разве я, Заварихин, могу помереть? — с полминуты он злобно и беззвучно хохотал и резко смолк.

В наступившей тишине она глядела на него со страхом отчуждения, а расстроенное ее лицо молило о пощаде:

— Какие проценты?.. Как же ты посмел, ты… мне? — Она привстала даже, чтоб убежать, но все мерещилось, что едва откроет дверь, тотчас с неотвратимым грохотом упадет на нее половинка чужого гроба. В ее памяти проскочили двое, самые близкие: Митька и Пугель. О, эта проклятая пугелева вера в непоколебимость таниной звезды. И Митька, четырехдневный брат, — чем ближе он ей этого непонятного парня, протянувшего над миром свою беспощадную руку? Она встала и снова села; это была полная безоговорочная сдача на милость победителя. Ей даже радостен был такой конец: потому что в борьбе самое сладкое бессильному — сдача.

— Зачем ты сказал о процентах, Николушка? Ведь я всю себя, без остатка, тебе отдаю!

Тот сидел безмолвный, в крайнем конфузе, глядя на красные свои руки, незаслуженно укоренные в плутовстве.

— Расчет дружбы не портит, — сказал он глухо. — Не серчай на мужицкое слово. Которое грубое слово— самое честное. — Он властно привлек ее к себе, уже не боясь измять. — Ящерица ты у меня… голубая, тоненькая!

— Ящерица, — тревожно повторила она, благодарная за невольную ласку. — Вот выйду за тебя, ты и посадишь меня за кассу… чтоб деньги считала и даром хлеба не ела твоего. Николушка, ведь я совсем с деньгами не умею… у меня все Пугель!

— Тебя за кассу? — изумленно приподнял брови Заварихин и тотчас же опустил их. — Если сама не захочешь… Да нет же, ты — Гелла! Я тебя и звать буду Геллой!

Пили чай, и Таня попробовала подражать Николке, который, схлебывая чай, по привычке дул на блюдце: не выдержала и рассмеялась. Чай охолодал и, если б не лимонный кружок, был бы бурда-бурдой. Потом Николка рассказывал о своих житейских подвигах, и не было ни доли самолюбования в его повествованиях, так как на меньшее он и не был способен.

— Как это ты все умеешь делать! — удивилась Таня.

— В жизни, Гелла, такой же штрабат: с петелькой играем. Лестно обмануть ее и надсмеяться. Кто я ныне? Николка Заварихин… всяк меня может взять за ухо и в милицию повести. А ведь я так могу сжать, что жижа потечет. Говорят, будто не плачут сильные. Враки: тогда-то и плакать, когда некуда силу приложить…

Потом они снова сидели на койке, в обнимку, уже как любовники.

XI

К началу лета Таня окончательно рассталась с цирком, но пока еще медлили со свадьбой, потому что все отвлекали Николку дела. Вера в себя совсем иссякла у Тани, нервы расшатались. Она раздражалась по пустякам и, поймав на себе тревожный взгляд Пугеля, кричала на старика и плакала.

— …все спешишь, Таниа, — заметил он однажды, внимательно наблюдая неровные ее движенья.

— А ты мне все надоедаешь, Пугель! — резко бросила она.

— Детошка, я няньчил твою славу. Ты стала Гелла Вельтон, но в славе твоей один кусочек, самый маленький — мой! — приблизительно так, только смешнее переиначивая слова, возразил Пугель.

В ее характере, ровном и спокойном, появилась придирчивая взыскательность. Никто из товарищей по цирку не получал больше веселой, приветливой улыбки. Номер ее выглядел, как опасная безвдохновенная выдумка и жестокая плата за повседневный хлеб. Решение уйти из цирка посетило ее не внезапно. (Кстати, кончились танины контракты.)

Недуг ее начался незадолго до встречи с братом. При переполненных рядах, гибкая и голубая, она взбиралась вверх по канату, зная все вперед: замолкнет оркестр, вопьются лучи прожекторов, потом мгновенье злейшей тишины, когда надо забыть про все, потом полмгновенья нечеловеческой решимости… и вот бешеные рукоплесканья толпы за веселый ужас перенесенного мгновенья.

На этот раз, едва затих барабан, кто-то пронзительно чихнул внизу. Тотчас раздались шиканья в партере, а на партер зашикала галерка, и вот подобие тихого безумия охватило тысячи людей. Однако все смолкло, когда Таня сделала первое, подготовительное к штрабату движение. Затем потекли неуверенные секунды, а Таня все стояла вверху, держась за тросы, точно боялась свалиться на песок. Казалось, она постигла умом смертельную нелепость своего номера.

Все видели, как судорожно поглаживала она шею, ждущую веревочного удара. Все внизу было плоско и в неопределимой дальности: смутные пятна лиц, устремленных на нее в ожидании немедленного чуда. Заволновался прожекторный луч, точно и ему передалось замешательство акробатки; кто-то побежал в директорскую комнату донести о начале скандала. Пугель мертвенно стоял позади униформы, карауля танины аплодисменты. Тогда с жалобным животным криком она метнулась вниз. (Веревочная петля должна была остановить в воздухе ее полет, пружинным ударом в мышцы, над ключицами. Затем из вертикального, вниз головой, положения тело ее описывало полукруг, и вот, подтянувшись на руке, она освобождалась от петли.)

Сама она не слышала своего ужасного крика, и оттого она нашла в себе силы раскланяться перед молчащей публикой; а Пугель тут же на арене обнимал ее, точно пытался скрыть питомицу от позора ужасной неудачи. Пугелевы слезы, принятые за отцовские, были по справедливости оценены зрителями: никогда в жизни не имел он таких неистовых оваций. Это был еще не записанный в цирковых хрониках скандал, и, только снисходя к таниной известности, дирекция замолчала скверное это происшествие, хотя втайне порешила заменить танин номер другим.

Страх перед неминуемым сковал танину волю. Еще усердней по утрам тренировалась она в цирке, понуждая тело к величайшему повиновению. Минутами казалось, что это лишь временная заминка, прямое следствие переутомления. Надо было сделать перерыв, как несколько лет назад, когда такие же предчувствия надломили танину уверенность в себе. Два дня она не выступала, но из тела попрежнему исчезала мускульная пружинность, залог ее душевного здоровья. Пугель и помыслить не мог, чтобы питомица покинула цирк: он нарочито не замечал душевного танина изнурения. Скандал поселил в нем лишь презрение к зрителю.

— Бараны, — твердил он в тот вечер коверному, размалеванному клоуну, — когда шерепятинка пригал, они хлопали. Когда шеловек пригал в смерть, они шикал!? — Все же он порешился предложить Тане хотя бы двухмесячный отпуск.

Однажды, когда он ушел устраивать ее же дела, Тане пришло в голову помочь себе самой. Поставив на стол табуретку, она принялась снимать со стен афиши, раньше возбуждавшие смелость, а теперь плодившие страх. Она кинула вниз, на бумажный ворох, последнюю, самую пыльную, и взглянула вниз. Сознание стремительно качнулось в ней; она разбилась бы, если бы во-время не прислонилась к стене…

Присев на корточки перед печуркой, она стала жечь эту ненужную ей более бумагу, губительные векселя ее славы. Стояла летняя ночь, и засоренная труба почти не принимала дыма. Странное облегчение охватило ее: сжигая славу свою, она отрекалась от прошлого, от самой себя. Сердце билось сладко и учащенно при мысли, что скоро Николка умчит ее в серую свою деревню, где никто не признает в ней беглую циркачку. Вдруг ей представилось ее счастье: аляповатые хоромы… Николка в пестреньком жилете пьет чай вприкуску. Украдкой от мужа она дает сдобную баранку девочке, тоже Тане, их дочери. Овальное зеркало за спиной мужа отражает ее самое, смирную, бесцветную. Самой ей кажется, что она стала женственней и, наконец, нашла истинное свое призванье. Над головою — теплый, крепкий потолок, под ногами устойчивые мещанские граниты…

Пугель нашел ее спящею у печки в задымленной комнате. Часть потухшего пепла вывалилась ей на колени. Пугель зажег, спичку и на цыпочках подошел к Тане. Ее лицо спокойно улыбалось, точно достигла, наконец, желанного, безопасного берега. Стояла полная ночь; за окном процокала извозчичья лошадь. Сообщнически подмигивая, старик зажег лампу и тут только заметил жуткое запустение комнаты. На выцветших обоях зияли пятна от уничтоженных афиш. Он разом сжался чуть набок, будто готовился к прыжку, будто его грабили; коленки его остро выдались вперед. Стены качались в его глазах, и он качался вместе с ними. Все было очень тихо. Таня спала.

Встав на колени перед ней, он долго глядел ей на недрожавшие, закрытые веки. Она улыбалась раскутанными в кровь губами, и это крайнее спокойствие, почти успокоение, устрашило его. Язык свесился у него изо рта, а надбровные дуги скосились друг к другу почти под прямым углом.

— Не улыбай… не улыбай так! — косноязычно мычал он, елозя вокруг с негодованием и болью.

Пробуждение ее было медленное и неохотное, точно целые пласты тяжелых сладких вод отделяли ее от яви. Опустелая комната и вид Пугеля напомнили ей о происшедшем. Лицо ее тоскливо сжалось, и румянец сна стал сер, как пепел. Она отряхнула платье и лениво вздохнула. Ей оставалось лишь бежать к Николке, чтоб хоть на полчаса заразиться его неиссякаемым здоровьем. Темное, подозрительное чувство запрещало ей обнажать свои слабости перед Заварихиным, но боль была сильнее всякого страха.

— …что ж ты не приходишь ко мне? — теребила она его, поднятого со сна, и ловила свое отражение в его мутных ночных зрачках. — Ах, трудно мне!.. Ты много любить не можешь, у тебя дела. Ну, а мало любишь? Возьми меня скорей, Николушка, не отпускай от себя!

— Мираж… ничего нет! — успокоительно шептал тот, почесываясь от клопиных укусов, борясь с прерванным сном. — Я про это, извини, не люблю разговаривать. Вот, погоди, скоро свадьба… У меня уже все настраивается. Завтра большая удача предстоит. Эх, теперь так все и загудит, Гелка!.. Не боишься, что и на тебя наползут? — смеялся он, все почесываясь.

Ночью потолок заварихинской конурки принижался, а стены таинственно удалялись во тьму: щель, но щель теплая, исцеляющая танин недуг. Опять Николка зевал, лениво играя огнеупорным своим пальцем со стеариновым огнем. Тане становилось скучно, и она торопилась пробежать мимо глазеющих коридорных дверей. Мрачное безлюдье ночного города соответствовало ее душевной болезни; ей полюбилось бродить по спящим улицам, заглядывать в чужие окна, угадывать в них легкую жизнь, завидовать… И, если моросило в улицах, тем приятнее была Тане усталая ломота в ногах.

В одно из таких странствий она наткнулась на Фирсова. Тот возвращался с приятельской пирушки, был в меру под хмельком и напевал себе под нос.

— Мисс! — насмешливо вскричал он, размахивая разбойничьей шляпой. — Какие темные Парки вытолкали вас в бесприютную ночь из теплого, девичьего алькова?

— Вот, вытолкали… — грустно улыбалась Таня его сумбурному виду.

Газовый фонарь меланхолически наблюдал их необычную встречу. Проехала пьяная компания на извоччиках, держа на коленях сквернословных мамзелей. Пробежала ужасно длинная собака. Висела изморось.

— …клянусь, что возвращаетесь со свиданья и душу нежным счастьишком щемит! — Он сознавал свою хмельность и грубо пользовался этим. — А мы вот пили… разная сочинительская рвань, все Моцарты и Сальери! Мисс, мудрость не любит шуму, мудрость в уединении… но ведь творческая мысль не терпит холода, она питается человеческим теплом. И вот в клетчатом пугале живут двадцать семь человек… (— он фальшиво хихикнул —). И вы, и вы обитаете в моем сердце, хотя и второстепенно!.. Да, писатель сейчас в забвении. С нами общаются только через фининспектора…. какая расточительная щедрость эпохи! А ведь мы, мы будем подводить итоги…

— Послушайте, Фирсов, — попридержала его Таня за мокрый рукав демисезона. — Протрезвейте, милый, на минуточку. Вот я все хожу, смотрю в чужие окна… Почему, почему так хорошо везде, куда не входишь сама? А входишь и приносишь с собой несчастье… Да вот, поглядите сами!.. — она подтащила его к полуподвальному окну и показывала туда, за непромываемые стекла. — Глядите… Мать кормит грудью ребенка! И посмотрите, как он впился в нее…

— Стесняюсь, — издевательски жеманился Фирсов, прикрываясь драным рукавом. — Ночь… небось, полураздетые сидят. А у меня жена…

— Бросьте, Фирсов… вы же трезвы, как само питейное заведение! Глядите, ведь зажгла она эту лампадку… не легла спать, не накормив ребенка!

— Ага, так? — крикнул сочинитель и хищнически прилип к окну. — Ну-с, разберемся!.. Милое дитя сосет материну грудь, откинув ангельскую ручку. Что же держит оно в ручке… может быть, нераспустившуюся лилию? Нет, но кусок языковой колбасы!.. Разве я соврал? Нет, но вы наивны, мисс, как тот безусый херувим, в худосочном тельце которого негде поместиться даже сомнению… А на шкапике что? Может быть, воркующий голубок? Нет, но недопитая бутылка. — Он устало скривился. — Жизнь, бесценная мисс, никогда не обходится без выверта… и в том горе наше, что, решаясь на великие вещи, мы никогда человеческого коэфициентика не принимаем в расчет. Отсюда все великие конфузы наши… — Вдруг он спохватился и скорчил рожу. — Извините, балаболю, а главное и забыл… Вы просили меня с Зинаидой Петровной Балдуевой познакомить? (— Замечательная матрона, портрет бы писать с нее с этаким фиолетовым букетом в руке!) Запамятовал, мисс! О, если бы эти двадцать семь человек не роились во мраке осатанелой башки моей!.. Послезавтра забегу за вами вечерком… — Прощаясь, он порывисто задержал ее руку в своей: — Не дивитесь коэфициентику, мисс! В нем и сок, и святость жизни. А иначе всякий холуй, исчерпав ее до дна, насмеялся бы над нею и пулю себе в лоб пустил… ибо мозг его перерос бы жизненные цели! Что бы ни случилось, живите, мисс. Живой человек— лучшее, что сочинила природа!

Колкие слова ответа копошились в таниной голове, но она не успела произнести их. Фирсов значительно блеснул очками и, круто повернув, побежал по переулку. В мокрых плитах жирно, как нитка фантастических бус, отражалась фонарная аллея. Прислонясь спиною к фонарю, Таня глядела Фирсову вслед, странно улыбаясь: стремительный наскок сочинителя разогнал чуточку ее скорбный холод.

XII

Прежде чем отправиться к Зинке в условленную пятницу, Фирсов использовал должным образом и четвержок. С утра, едва проснулся, он живо представил себе, что непременно вблизи пятого часа будет он сдержанно и рассыпчато барабанить в дверь Доломановой. Как ни вертелся он весь день, так и вышло. Стояло начало июня, и в полдень воздух пылал, как пламя. К вечеру с окраины поднялась туча, раскрашенная закатом с безумной причудливостью. И оттого, что у забора хозяйственно чистились куры, а баба на дворике снимала с веревки белье, следовало ожидать грозу. — Фирсов постучал, и еще раз постучал, а на всякий случай пристукнул башмаком.

За дверью послышался шорох осторожного движенья, и, вот, в малую дверную щелку просунулось пухловатое от сна лицо.

— А, сочинитель! — сказал Донька, впуская Фирсова и притворно кашляя. Единственно перед Фирсовым он не стеснялся своей лакейской роли.

— Марья Федоровна дома? — суховато спросил тот и привычно сунул в руку Доньке свою истрепанную шляпу.

Вместо ответа Донька молча провел Фирсова по прохладной темноте и открыл дверь в комнату, темноватенькую и всю сплошь как бы упиханную секретцами: впечатлению этому способствовал чрезвычайный мебельный беспорядок.

— Не спите, обольстительница? — сказал Фирсов, притворив дверь поплотнее. — Я уж думал, что отдыхаете… и отдаетесь на приволье сну и во сне тому, кто так беспричинно долго отсутствует…

— Не мели глупостей, Фирсов, — раздался из-за ширмы голос Доломановой, равнодушный, не злой, располагавший к отдохновенью от жары и многозаботной яви. — Иди сюда… рассказывай, повествуй!

Она лежала на кушетке. Легкий китайский халатик, расшитый очень приятно для глаза, распахнулся, когда она привстала, чтоб положить на столик книгу, которую читала. (Фирсов весь перекривился: то была неудачная книжка его собственных рассказов, изданная еще до войны.) Пестрая пола халатика свесилась до полу; Фирсов увидел ноги в чулках и смутную кайму белья. Доломанова не стеснялась Фирсова, к превеликому его огорчению; степень и качество их дружбы допускали такое взаимное небрежение. Фирсов хмыкнул и в замешательстве опустил глаза.

— Как дела ваши кинематографические? — сердито начал он, протягивая Доломановой папиросы.

— Сегодня снималась… вчера, завтра, всегда. Скучно, Фирсов! — вдруг она хохоча приподнялась на локтях. — Федя… у нас в студии бандита ищут, специально для поджогов и убийств… не хочешь? Деньги платят, не даром! Ты и по бороде и по всему прочему подошел бы, а?.. Слушай, чего ты, в самом деле, таким простофилей ходишь… не моешься, не бреешься. Ты же писатель, о тебе в газетах пишут!

— Не обижаюсь, обольстительница, продолжайте! О пиджаке еще забыли помянуть, а он-то наравне с демисезоном достоин осмеяния. Но пиджак мне служит не для украшения мира, а для прикрытия земной моей наготы: фиговый листок, обольстительница. Никто не обязан приукрашать собою чужие ошибки! — и он, намеренно играя, выставился вперед карманами, надорванными и лоснящимися, точно руки мусорщика целый месяц дневали и ночевали в них.

— Вот и издеваюсь над тобой, — продолжала она, поправляя черный чулок, и без того гладко обхватывавший ногу, — а ведь люблю тебя. (— Вот сейчас тебя, довоенного, изучаю!) Люблю, не загордись… не тебя, но голову сумбурную твою, всегда полную, всегда готовую взорваться… самое кипение твоей любви! — (Кто-то вошел неслышно и притулился за ширмой. «Донька, — сказала Доломанова, — выйди пока в чуланчик, покури. Да выйди же, дурак! Твой враг — Митька, а не этот разиня!» — Молчаливый шелест шагов и злое скрипенье двери наполнили следующую минуту.) — Наверно, стихи писал, покуда я тебе в любви объяснялась. Сердце учуяло… вот и пришел «Засунь мне руку в сердце это и расхвати напополам!» прочла она с ироническим пафосом и рассмеялась. — Вон, пачка целая на подоконнике валяется… стихи из милицейского быта! Совсем скрутился… любовь, — произнесла она задумчиво и еще раз повторила этот звук, пустой и нежный. — Вот… вы любите всегда, но безумеете лишь тогда, когда надругаешься над вами, вытопчешь все внутри. Человек любит гибнуть, человек любит кнут. Больше того: он его уважает…

— Прелестнейшая, — кротко вставил Фирсов, морщась от табачного дыма, заскальзывавшего под очки, — вы прикройте, пожалуйста, коленку вашу халатиком. Коленный сустав, говорю, уберите! — грубо проскрипел он.

— Чем тебе моя коленка не нравится? — хмурясь, спросила Доломанова, и как будто провьюжило у ней в глазах среди жаркого лета.

…С той же жестокой строгостью в сведенных бровях, но уже сидя, наблюдала она ползающего перед ней Фирсова, его обезображенное страстью лицо и рот его прежде всего. Сильной, смуглой рукой она ревниво запахивала халатик, ибо теперь фирсовская зоркость проникала насквозь и позволяла видеть в женщине то, чего не узнает никогда и счастливый любовник.

— Встань, Федя, ведь я же уважала тебя… — полуиспуганно, полугневно шептала она, перебивая его неразумные, самоунизительные признанья. — Встань… ты же мудрый, ты выше всего… всего..

Круглые дымчатые очки его валялись на коврике, у самых колен, и чудом уцелели в конце его объясненья. Впервые Доломанова видела фирсовские глаза, серые и с желтинкой, скорее честные, чем добрые, близорукие глаза, единственное украшение его неряшливого лица.

— Разве уж так не нужен я тебе?.. Полгода я решаю не ходить к тебе, но, проклинаясь, иду. Ты спросила тогда: чем я могу обольстить тебя. Да, богатство мое не от мира сего… тот нищий из Назарета умел правильно выражаться! Все во мне и больше, чем все. Я включаю в себя твоего Митьку… и сотни прошлых и десятки будущих Митек. Ты удостоверься сама. Моя голова тяжела, как вымя, и темное молоко ее обтекает все, чего не охватывает ни мечта фанатика, ни глаз ученого… Судороги мои, эти молнии, пробегающие по нервам, я дарю тебе одной. Когда перегорят они, как в лампочке тонкие вольфрамовые нити, и перестанет светить лампа, мы вместе вспомним и благословим их мучительные, прекрасные ожоги. Я буду писать и приносить одной тебе: ты прочтешь, разорвешь и бросишь! Митькина сестра, одна из трех (— ты, Зинка и она!), больна злейшим из недугов: страхом перед жизнью. Она сейчас хватается за соломинку. (— Правда, похожую и на бревно!) Вот также за тебя цепляюсь я! Глубокую, подземную твою силу зову я на ту близость, которая бросает гору на гору, солнце на землю, полые воды на поля!.. — Так волна лизала камень, но безмолвствовал он, ибо не одна пробегает за день волна.

— Послушай, Фирсов, — сказала она просто, — будь друг, дай мне апельсин… на столе лежит. Самый большой выбери и принеси.

Пошатываясь, он поднялся с пола и, прежде всего, надел очки, ибо без них почитал себя как бы голым. Он взял требуемое и принес, обливаясь потом и румянцем неслыханно-стыдного унижения.

— Пить хочу… — пожаловался он, с лицом чуть подпухшим.

Тогда она разорвала апельсин и половину, истекающую, дружественно протянула Фирсову. Отвернувшись, потому что стыдился набитого рта, он залпом проглотил его.

— Гроза будет, — заметила Доломанова. — Люблю в грозу сидеть у окна и жрать апельсины. А ты?

— Обожаю апельсины жрать, — в тон ей поддакнул он и перемолчал первую, острую минуту стыда. — Кстати, занятно бы узнать… на каких правах Донька у вас в квартире существует, на амурных, что ли? — спросил он потом, откровенно вытирая о штаны испачканные апельсином руки.

— О таких вещах, Федя, не спрашивают… в особенности после собственного неудачного объяснения. Слушай, ты в повести ведь и про меня пишешь? Ты не меня, Федя, любишь, а мое отражение в этом… какое смешное слово ты назвал?

— …в молоке, — подсказал Фирсов.

— Да, в молоке. Скажи, разве это неправда?

— После грустной утраты почтеннейшего Аггея, — он запнулся на ядовитом слове, обжегшем ему гортань, — вы много тоньше стали, Марья Федоровна. Я утверждаю, что после того, как вы столь искусно освободились… от этой малопонятной привязанности, мне даже как-то тошно становится от восхищения перед вами.

— Зашелся! — спокойно тешилась она фирсовской яростью. — Добрый тебе совет: когда хочешь колоть, то коли насмерть, а не щекочи булавкой, чудак. И потом, это имя никогда больше не упоминай у меня — не велю. — На минуту она закрыла глаза, как бы от внезапной усталости. — Как ты можешь себя даже с этим Донькой сравнивать! Ведь если я прикажу ему: Доня, зарежь Фирсова…

— Кроме тонкого воображения, вы приобрели изящный литературный язык! — мычал и злился Фирсов. — Таких, как вы, раньше в монастырь сажали, на веревочку… Я бы запретил таким чудовищам существовать среди приличных, семейных людей!

Зевнув, она перешла к окну. Оранжево-багровый луч, прорвавшись сквозь облачную плотину, упал в окно, и Фирсов снова увидал сквозь тонкую ткань халатика сильные и гибкие линии ее ног.

— Грозу любишь, семейный человек? — не оборачиваясь, спросила Доломанова; но тот не ответил, снедаемый раскаяньем о своем приходе, а Доломанова не повторила вопроса. — Правда, что митькина сестра уходит из цирка?.. у нас в студии ее снимать собирались. Она красивая?

— Средне, — буркнул Фирсов, что-то записывая.

— Непременно своди меня к ней… мне интересно. Ты про что там записываешь?

— Про дурака и демоническую женщину.

Доломанова улыбнулась:

— У тебя уже есть ребенок или только будет?..

В тишине как бы со скуки и из-под земли пропел петух. За звуком звук, пробурчал недалекий гром, предваренный молнийной вспышкой. Холодное дуновение, войдя в окно, еще раз отклонило полы пестрого халатика. Наступили сумерки. — Свирепо засунув в карман исписанные бумажные лоскутки, Фирсов ринулся в дверь, не останавливаемый Доломановой. Он долго возился с дверным замком, злился и в кровь расцарапывал руки, пока на помощь не подоспел Донька. Вместе они вышли на крыльцо. Огненно и громово лопались тучи, и всякий раз обильней сквозь развороченные трещины падала ледяная июльская влага. Дворик с кипящими лужами походил на огромную лохань. В раскрытом, как гнусный рот, окне непристойно орал граммофон. А в небе синели плоские днища туч, и клен под доломановским окном величаво приветствовал небесные разрывы всеми своими воздетыми руками.

— …Небось, и тебя замучила? — заступив дорогу сочинителю, шептал Донька. — А что она сделала со мной! Лакеем стал, хуже лакея… подлецом. Что ж, и тебе, значит, любовь свою обещала? — Фирсов покачивался, морщась, как от зубной боли. — Так и сказала мне: живи в чуланчике, будешь у меня по надобностям. Эх, человечина, где же она, веселая кудрявость моя? Волос стал падать, Федор Федорыч!.. А ведь сколько я их перецарапал! Помню, в Звенигороде каракуль шпандокал, одна попалась… хоть на палец надевай и носи заместо кольца. А ты тут что же такое… в чулане живу, на манер мопсика! — бесслезно всхлипывал он, жадно облизывая губы, а глядел мимо Фирсова куда-то на порог, где как будто лежала она, жалкая участь соблазненного соблазнителя. — Ты у ей там сидишь, может — грудку ей гладишь… а я в чулане стишок выдумываю. Не-ет, ты послушай мой стишок… я его, может, еще ножом по спине ей выпишу!

— Пошел ты к чорту, сизая рвань! — оттолкнул Фирсов этот кипучий поток похоти и смаху вступил в лужу у самого крыльца.

Он вымок бы прежде, чем добрался до ворот, но коротки июльские грозы.

XIII

Именины свои Зинка праздновала в середине октября, а родилась в июле. К этому дню и подгонял Фирсов посещение гостей, а ковчежные сожители готовили сюрпризы. Чикилев, вернувшись со службы с огромным пакетом красной смородины, отворил дверь и сокрушенно охнул. Поведение Манюкина и в самом деле являло собою непростительную дерзость.

Полулежа на полу в крайне раздетом виде, Сергей Аммоныч выводил пятна со своего дырявого костюма, и, что особенно возмутило Петра Горбидоныча, что-то при этом напевал. Тут же стоял пузырек и стакан с водой, которою Манюкин брызгал время от времени на соответствующее пятно.

— Чем это вы, ваше сиятельство?.. — понюхал Чикилев, щурясь на расстеленную манюкинскую оболочку.

— Нашатырный, ваше превосходительство! — весь красный от усердия, поднял к нему потное лицо Манюкин. А кое-где иголочкой…

— Ну, а если придут ко мне?

— … некому, Петр Горбидоныч! Родных у вас нету…

— А если ко мне недоимщик придет, взятку дать, — закипятился и накрепко прилип Чикилев. — Должен я на него натопать, выгнать, оскорбить… Должен?

— Должны, ваша светлость! — смиренно согласился Манюкин, продолжая возиться с пятнами. — Даже повелевает закон… — и почтительно поднял палец.

— А где же мне простор для этого? Как же я буду топать на него, если у меня в комнате нашатырем несет и голый человек нахально лежит на полу.

— Я сижу, Петр Горбидоныч, а не лежу, — заикаясь, но вполне резонно возразил Манюкин.

— Раскаетесь, ваше сиятельство! — визгнул тот, отскакивая в сторону.

Остальное протекало безупречно. Жена безработного Бундюкова пекла сдобный крендель, и сладкий смрад его свободно струился через коридор прямо на улицу. Даже среди облаков пыли, несомых вечерним ветром, можно было нащупать носом эту приторную струю: в нее сразу и попал Николка, отправляясь на торжество в одиночестве. (Таня ушла раньше его вместе с Фирсовым.) От сдобного запаха Николка сразу подобрел и развеселился, ибо по душе была ему всякая праздничная суматоха. Он шел, как обычно ходят, сперва левой, а потом правой ногой, резво и твердо шел, как будто все в мире спало и одни только бодрствовали на свете — весь мир опережающие сапоги. Он шел… и, как десять месяцев назад, ошеломленно остановился.

Женщина, одетая в черное, та самая, которая обманула его на перроне, только в ином, строгом и надменном облике, вошла в подъезд перед самим его носом. Едва затихли ее шаги в черноте входного коридора, Заварихин камнем метнулся за нею, догонять утерянную и найденную вновь. Она без труда могла бы скрыться от погони, предупрежденная грозным шарканьем заварихинских подошв, но он настиг ее на подъеме во второй этаж и преградил ей путь, еле переводя тяжелое, ломовое дыхание. Точно взмахивая колом над повинной головою, он поднял на нее сощуренные глаза и ничего не посмел произнести.

При свете из пузырчатого лестничного окна он видел ее выжидательную улыбку, скорее снисходительную, чем гневную, и вот уже все простил и лишь жаждал услышать вновь полонивший его голос.

— Какой это номер-дом? — скороговоркой бросил он, растерянно проводя себя по лбу. Она молчала, и тогда Николка яростно подался вперед, к самому ее лицу. — Ты… та самая… или сестра ее? — в совершенной лихорадке прошелестел он.

— Нет, я даже и не сестра ее, — улыбчато сказала Доломанова и прошла мимо (— а Николке показалось, что она прошла сквозь него самого).

Он не имел силы препятствовать легкому ее исчезновению. Он сдвинулся с места, путаясь в ступеньках, как отравленный, когда сквозь раскрытую вверху дверь прорвались к нему какие-то голоса. Обессилевший, он не сделал ни знака удивления, когда увидел ее у Зинки за общим столом, уже овладевшую общим вниманием. (Зинка подавала ей чай, и Заварихин видел, как дрожали зинкины руки и пылали кончики ушей.) Он не слышал, как представлял его гостям шутливыми словами Фирсов: он все глядел на Доломанову и уже не узнавал ее.

«Та самая, но та была иная. Ту — жалеть, а этой заломить бы руки за сипну и унести на сладкую, бессердечную расправу!» — думал Николка, глядя на бундюковский крендель, походивший на толстую женскую руку, многажды перекрученную. — Не позволит?.. — сказал он почти вслух и, в замешательстве взяв горсть смородины, ел, обрывая ягоды губами. (Огромное блюдо спелых ягод, чикилевский дар, стояло под самой лампой; драгоценное, рубиновое очарование их весьма не соответствовало их вяжущему вкусу.)

— …я никогда не ловила Митю на лжи, — с вызовом заговорила Таня. (Она начала много раньше, но только в этом месте Заварихин внял теме разговора.) — Митя честный, добрый и прямой… таким и останется, куда бы он ни попал. И я не предполагала услышать что-нибудь обратное именно здесь! — подчеркнула она последние слова и метнула горячий взгляд на Фирсова; тот поддержал ее смущенным кивком. (Сидя на углу стола, вся бледная и больше всех освещенная, Зинка с трепетом внимала теченью разговора.) Таня волновалась, не находя особо резких и сильных слов в оправданье брата. Легкий, вьющийся локон спускался ей на глаз, мешая видеть, но она не замечала. (Такая несообразность в танином лице раздражала и мучила Николку все время, пока это, наконец, не разъяснилось.) — Я ведь не о любви к Митьке говорю… в наш век можно помириться и на меньшем: только на самой малюсенькой справедливости к человеку…

— А вы давно знакомы с вашим братом? — неопределимым голосом, без тени насмешки, спросила Доломанова. — Когда я сказала, что великодушие не является его природным качеством, я имела в виду события… неизвестные вам. Митина жизнь сложилась очень (— она поиграла пальцем по звонкой поверхности стакана —) занимательно! Не хотите же вы сказать, что у такой сестры не может быть дурного брата.

— Я двенадцати лет убежала из дому… и увидела его только этой зимой, — с запекшимися губами проговорила Таня. Она видела, что право говорить так Доломановой дает какое-то исключительное знание о брате, и, растерявшись, она суетливым взглядом обегала гостей. Зинка сконфуженно теребила бахромку скатерти, Фирсов кусал ноготь, Чикилев то привставал, то снова садился. Таня поймала на себе недобрый, исподлобный взгляд Николки и еще более потерялась. — Может быть, — робко прибавила она, — вы намекаете мне, что Митя — вор?.. Так ведь это я давно знаю… Человеку всегда приятно сообщить пакость о другом, но я предполагала, что вы сообщите еще неизвестную мне пакость о брате.

— Я намекала на некоторые другие обстоятельства, — снисходительно молвила Доломанова.

— Если Марья Федоровна и знает что, то все равно понаслышке… — обливаясь багровым румянцем, вставила Зинка…

— …не только понаслышке, — улыбнулась Доломанова и пропустила одну жестокую минуту. — Я ведь подруга митина детства… то есть мы в детстве шалили вместе. Потом нас разделила жизнь, и мы шалили уже порознь. Если вы очень настаиваете, я могу сказать, что именно я подразумевала давеча… — Она ласково улыбнулась Тане, и та попунцовела вся от этой оскорбительной ласки.

(Тут Николка подошел к Тане и спросил, что у нее с глазом.

— Ах, Николушка, ведь этот глаз ничего не видит у меня. Он выхлестнут… — нетерпеливо бросила она, не обратив внимания на краткий и странный смешок жениха.)

Затем, подойдя к Доломановой, она просительно коснулась ее руки, и все ее лицо униженно прыгало при этом. — Вы скажете мне потом про брата… наедине и на ухо… Не надо вслух… если хотите, я даже приду к вам! — в ее скороговорке слышалась великая мольба о пощаде и молчании.

— А я попросил бы теперь же рассказать о нем! — требовательно и сурово повышал голос Чикилев. — Мне, как преддомкому, очень, заметьте, любопытно узнать правду про жильца. Не щадите красок, прошу вас!

Тогда Фирсов порешился на очень опасное выступление, — но некоторым признакам он имел основания не доверять наружному спокойствию Доломановой.

— Мисс, — приступил он, — тут мямлить нечего. Оставайтесь спокойно… здесь все очень любят вашего брата…

— …за некоторыми исключениями! — вызывающе крикнул Чикилев.

— Из позвоночных я беру только людей, — кинул в его сторону Фирсов. — Брат ваш не в отъезде, как я докладывал вам вчера, а просто лежит в тюремной больнице. Это всегда так: высоко взлетишь, больней брякнешься!.. Векшин имел причины так нехорошо заболеть… — Фирсов говорил с трудом, точно слова прилипали к зубам. — Но кто из нас до конца остался честен перед революцией и ожоги ее безжалостно выносил до конца?

— …э, продолжайте, гражданин! — с энтузиазмом вскочил Чикилев и так стукнул кулаком по столу, что звякнула посуда. — Характерно, я и сам давненько собираюсь расшифровать его, да все как-то руки не доходили. Казнить их всех надо, на мыло пустить, голубчиков… Жарьте, умоляю вас, во имя высшей справедливости!

— …он и не скрывает своего паденья, — говорил тем временем Фирсов. — Но… быть в наше время вором, медвежатником… на языке вот этой самой обольстительницы, которая и сама…

— Фирсов! — строго подняла голос Доломанова, и Фирсов сразу сел, проведя себя рукою по потному лицу и озираясь, как укрощенный зверь. (Николка со свирепым восторгом во взгляде приветствовал победу Доломановой). — Зачем ты устроил весь этот спектакль, Фирсов? Зачем ты созвал нас сюда в один и тот же вечер? (— Бундюковы тихонечко выползли из комнаты; тихие эти супруги лишь из врожденной боязни шума не заводили детей. —) Сидел бы ты в уголке, выдумывал бы оправданья митиных подлостей… подвигов, хотела я сказать. Ты сам знаешь, что Митя — не только вор.

(— Ведь ты сам рассказывал мне содержание повести своей! Помнишь, ту фронтовую расправу…) Я хотела сказать, но мне все не давали, что он, вдобавок… и больной человек…

Ее одинаково ненавидели все не столь за слова, сколь за отточенную, бесстрашную ее красу. Николка бессильно ерзал по стулу, готовый свершить яростную какую-нибудь глупость. Он перевел глаза на плачущую Таню, и слезы, разъедающие любое железо, победили его и на этот раз. Крепко прижав ее к себе, он с тоскою нашептывал ей: «Уймись, утихни… лихо ты мое одноглазое! (— О, как двойственна и оскорбительна была тогдашняя его любовная жалость!

— Прости, я тут чашку свою расплескала, — в полной тишине обратилась к хозяйке Доломанова и встала. Все пребывали в полном ошеломлении, а Фирсов машинально раздавил горстку смородины и в замешательстве вытер руку о носовой платок. Еще раз посмотрев на Таню, которая вся тянулась к ней, как подпаленная ветка клонится к огню, Доломанова пошла к двери. — Не слишком ли много приносишь ты в жертву несчастной повести своей? — зловеще кинула она Фирсову с порога и вышла. Грубое бранное слово, сорвавшееся с перекошенных зинкиных губ, вряд ли услышала Доломанова; в это мгновение она уже спускалась по лестнице.

Примечательно, что скандал этот имел причиной как раз те слова, которые остались невысказаны. Поминутно глотая что-то, застилающее дыхание, не в силах стряхнуть с себя горькие чары Доломановой, Зинка уже не кричала, а только раскрывала рот, как на песке большая рыба. Клавдя, выбежавшая в одной рубашонке из чикилевской комнаты, обхватила материны ноги и молчаливо трясла их, как бы приказывая успокоиться.

— Ну, и угораздило меня приехать к тебе, Зиночка! — сказала из угла старушка, доселе безгласно хлебавшая жидкие племянницыны чаи. Все оглянулись на нее с диким изумлением.

XIV

— Нет, сознательные граждане, — зашевелился минуту спустя Чикилев, все еще косясь в сторону старушки, существование которой не предполагал, — так нельзя! Шум в жизни воспрещен, заверяю вас, как преддомком, которому известны все постановления. Закрываю собрание и объявляю вновь открытым: как будто прежде ничего и не было. Вносится предложение пить чай… прошу поднять руки!

— Плесните мне чашечку, — учтиво сказал безработный Бундюков, снова просочившийся в комнату.

— Нет, увольте… — отстранился Чикилев. — Изобилие дам, характерно, дает мне право на минуту испариться! — Осененный какой-то идейкой и повторяя вслух: «сюрприз… вот я вас развеселю сюрпризом!» — он выбежал из комнаты. За кратковременное его отсутствие никто не произнес ни слова. По Петр Горбидоныч не заставил себя долго ждать. Уже входил он, крадучись, как вор, держа под полой френча свой примечательный секретец.

Пробравшись на свое место к столу, Петр Горбидоныч таинственно обвел комнату глазами, потом махнул по воздуху и снова спрятал под полу некий предмет, в котором Николка с разочарованием признал подобие толстой клеенчатой тетради. Петр Горбидоныч умел поиграть на настроении, когда чувствовал силу в себе.

— Книга… — вслух угадал Заварихин, и, глядя на танину руку, мысленно называл ее именем Доломановой, только что ушедшей от него навсегда.

— Все книги по злобе написаны! — вежливо заметил Бундюков.

— А это всего только тетрадь! — лукаво подмигнул Чикилев. — Но, характерно, какая это тетрадь?.. Может, просто, приходо-расходная? Может, это вовсе не смешная тетрадь… и напрасно имеет целых восемьдесят пять пронумерованных страниц?.. Нет, — отвечаю я, — это есть весьма занимательное чтение… дневник одного бывшего помещика. Все это, заметьте, совсем по секрету, чтоб никто не узнал. В том и сюрпризец, что вы сами должны догадаться о его фамилии! — Чикилев резвился и радовался, как ребенок.

— Чего вы там, Петр Горбидоныч, затеяли? — вяло просила Зинка (— и покраснела, вспомнив, насколько хорошеет она в часы своей грусти).

— Собираюсь потешить ваших гостей, — вертясь на каблуках, протараторил Чикилев и уже до того зафамильярничался, что и палец засунул было себе в нос. — Тут прелюбопытные штучки есть… о нищенстве, о России и прочем. Прямо философия! (— Бундюков подыграл Чикилеву смешком. —) Позвольте, где ж это? Я частенько интересовался, когда он стол запереть забудет. Чорт, вот и страница эта, залитая чернилами… а той все нету. Я ноготком там отметил — бормотал он, листая страницы, давно ему знакомые. — Ах, вот, нашел!

В последний раз призвал он всех к молчанию, ища сочувствия хотя бы в неосторожной улыбке. Никто, однако, не глядел ему в лицо. Один лишь Фирсов уставился на него дымчатыми очками, не выражая, впрочем, ничем своего негодования.

— Чего это вы смотрите на меня… так нехорошо? — нагло покосился Чикилев, на всякий случай прикрывая тетрадочку ладошкой. — В будущем государстве, которое придет через тысячу лет, не может быть никаких тайн. Каждый, заметьте, может притти ко всякому и наблюдать его жизнь во всякий момент дня и ночи, хотя бы через увеличительное стекло. А, может, вы в мыслях носите все человечество изгубить? При теперешних достижениях науки… луч смерти, газ чихания!.. в единую минутку можно весь шар земной на воздух поднять. За человечком следить надо, человечка нельзя без присмотру оставлять. Никаких секретцев, а наружу, на площадь пожалуйте, гражданин, и выкладывайте вчистую, чем вы дышите. Тогда-то уж все поневоле честными будут: хочешь, не хочешь, — а крепись. Если б, скажем, был я начальником земного шара, каждому человеку надел бы на голову машинку такую, с лентой, как на телеграфе. Утром приставленный чиновник прочитывает и резолюцийку кладет… и всякий может таким же научным образом заглянуть в голову поверителю самому. Мысль — вот где источник страдания. Того, кто истребит мысль, вознесет благодарное человечество в памяти своей… Чего, спрашиваю, смотрите? Думаете, напугаюсь, заплачу?

— О чем плакать подлецу… разве только о неудавшейся подлости? — вздрогнув, произнес Фирсов и перешел к окну, провожаемый общим неодобрением.

— Попридержите язык, гражданин! — пальнул ему вдогонку Чикилев, нервно листая страницы. — Поприслушались бы… может, куда и пригодилось бы в статейку!

Мелко и дрянненько побрызгивала изморось за окном. Листва ближнего тополя выпукло и влажно блестела. С недалекого вокзала доносились заунывные, точно прощались навсегда, крики паровозов. Кто-то прошлепал внизу, прошлепал и отшлепал в неизвестном направлении.

Аккуратным, как мокрая тряпочка, голоском Чикилев приступил к чтению заветной тетрадки. Никто ему не мешал; у всех на уме стояли неразгаданные намеки Доломановой. Один лишь Бундюков терпеливо ждал возможности похохотать, глядя в отверстый рот Петра Горбидоныча, да еще тетенька зинкина громко шевелилась и шумела: кажется, ей вздумалось подремать. С омерзением (— как и Митька много месяцев спустя —) Фирсов высунул голову в окно, но и тут его достигал задиристый голос Чикилева.

— «…не обидно мне, Николаша, стоять на своем уголке с протянутой рукою: не от слабодушия решился я на этот легкий и постыдный заработок. Все же каюсь (— лгать-то мне незачем… дохлый я, мятый стал!): купил я тут на-днях свежей клубнички крохотную коробочку, в четыре ягодки всего, шел по главной московской улице и ел на глазах у всех, а веточки сплевывал прямо на снег… И не оттого купил, что, дескать, достоинство свое восстановить хотел, а, просто, захотелось мне клубнички: так захотелось, что и заплакать впору! Старики, что беременные: и те, и другие одинакие вместилища человеческой немощи. Предлагали мне тут туфли какие-то шить, — сказали, что не трудно. Суди меня, как хочешь, а отказался я, хоть и пробовал для смеху. Не лезет у меня игла в войлок, да и все тут. Я ее пихаю, а она не лезет, хоть камушком заколачивай!»

В этом месте Чикилев пропустил немножко, причем помычал; Бундюков хохотнул, а Николка презрительно покачал головою.

— «…вот тогда и додумался я до нищенской точки, любезный Николаша. Каково мне было истории мои рассказывать, ежели в голове-то мараказия какая-то! Ведь я уже до двугривенного цену себе спустил, а потом и до гривенника докатился… до того дошел, что историю ветхого завета в комическом виде пересказывал. На извозчиков попал раз, на староверов: еле жив ушел. Ах вот, вспомнил кстати про туфли-то, Николаша! Бухалы называются, ночью по надобности сходить…»

— Небось, не бухалы, а бахилы! Так ведь их на покойников надевают? — сумрачно заметил Николка.

— «Если и тебе придется когда-либо встать на уголок по образцу родителя твоего, ты не теряй духу, ангелок мой. Не оставляя тебе ни кредитных билетов, ни поместий кавказских, ни мужиков крепостных, ни даже портрета дедушки, чтоб любоваться в моменты настроения, оставляю тебе добрый совет, на опыте испробованный. Ты встань этак на уголок и руку не вытягивай, как шлагбаум, а держи ее на животе, на животике держи, Николаша. Не трясись и не ори: нынче не верят ни стону, ни вздоху смертному. Лучше уж по-честному: выпять нелюдимые буркалы свои и смирно стой, будто любуешься вечерним воздухом, из жалости подавать станут. Контрреволюционнейшей этой добротетели не умертвить в человеках. Жалость к другим — к себе самому снисхождение. Ты попробуй, унизь себя разочек, а уж дальше как по маслу пойдет, — не нарадуешься… И обращение выдумай посмешнее. Я тут обратился к одному (— человек со штемпелем казенным на лбу!): — Товарищ-монархист, одолжите гривенник в долг, впредь до восстановления родины!.. — А он мне разом рубль отвалил, так ему понравилось. Из родительской любви дарю тебе и обращение это на украшение манюкинского рода…»

Слушатели находились в немалом удивлении, что этот веселейший человек, этот выпивоха и «безунывный старикан» Манюкин способен на такую мрачную ерундистику. Однако все, кроме Тани, смеялись.

— «Новые знакомые завелись в захарканном моем переулочке. По левую от меня руку стоит нищий военного происхождения, слепец Сергей Сергеич. Он и в самом деле слепой: я уж пытался, грешным делом, его расследовать — копеечки перед ним ронял. По правую же — барышня пятидесяти лет. Представь — Александра Иваныча Агарина кузина! Ветреная барынька эта, оказывается, влюблена была в меня на заре прекрасной юности, искала встреч со мною, даже хотела броситься в Кудему, когда я женился на матушке твоей. Не бросилась и кается доселе! Ныне она уж и пакеты клеила и еще что-то клеила, только уже как будто не пакеты… нет, опять пакеты! Не приспособлена, вытурили ее, вот и встала на уголок, но в шляпке и на шляпке, — представь, благородство какое! — потрепанная птичка! Потом еще одного на улице встретил: в турецком халате ходит, зарабатывает бородой (за длину бороды ему подают!). Не кто иной, Николаша, как сам генерал Толстопальцев (— тот самый петербургский флигель-адъютант, который все по Европе тосковал и либеральничал!). Я с ним разговорился, а потом вспомнил, как он пукнул однажды на званом обеде (— земские выборы были!), и расхохотался. Ты сам рассуди, ведь на триста персон, а он этаким манером! Смешлив я стал и неприличен, ангелок мой, да ведь кокетство мне уж не к лицу. Из лужи встав, и херувим чистым не останется, как говорит про себя сожитель мой Петр…»

— Ну, тут он заврался. Никогда я ему таких слов не говорил, — гневно проговорил Чикилев, перемахивая прямо через две страницы.

— А вы не обращайте внимания, — воодушевленно поддержал Бундюков. — Главное, держите себя гордо. К чистому грязь не пристанет, верьте слову!

— …скажите, он давно умер, этот человек? — тихо спросила Таня, и все со смущением прислушались к странному дрожанию ее голоса.

— В том и дело, гражданочка, что он жив… и где-нибудь сейчас непотребно покачивается! — задушевно вскричал Чикилев, весьма оживляясь. — По смерти сдадим тетрадку в архив, а при жизни сами попользуемся. Психология-то — куда сочинителям нашим! — метнул он словечко в сторону Фирсова. — И ведь все всерьез, всерьез… Ему-то все равно, а у меня тут некоторые соображеньица насчет самого товарища Векшина возникли. Ей-богу, мне бы по пинкертоновской части, а я вещи для торгов описываю! Все его нити я в руке держу и, в добавление ко всему, могу объявить, что оный Дмитрий Векшин не просто Векшин… — Он оборвался, трогая пальцем лоб, блестевший испариной. — Ответьте, гражданочка, как другу брата вашего… ведь родина ваша где-то на Кудеме? Ага-с!.. А имения столбового дворянина Манюкина не находилось поблизости?

— Да что же вы мучите меня!.. — рванулась Таня из николкиных рук. — Говорите сразу, подлый вы человек…

— Минутку терпения, и я все мои умозрения без утайки вам сообщу, — с аристократической любезностью прижал руки к сердцу Чикилев. — Вот вы его давеча оборонять кинулись, как брата родного… Сознаюсь, даже расчувствовался. А ведь тут дело шиверт-навыверт выходит. Я и объясняю… — Увлекшись, он перешел поближе и, между прочим, даже пожимал руку Тани, бессильно брошенную на колени. — Именьице, положим, рядком… знаем мы эти именьица! Сады, а в садишках птичура, соловьишки всякие нащелкивают. (— Нажрутся насекомых, вот и отбарабанивают с безделья!) Воздухи пахучие, первый сорт, заметьте! Все это удручительно действует на молодого человека, женатого к тому же на женщине болезненной… Вдруг, характерно, является женщина в обольстительном виде, как божественное видение, и, задрав юбки, начинает мыть полы!..

Гнусные разглагольствования его не прекратились бы, если бы сама судьба не вмешалась в происшествие. В коридоре послышались возня, шум, даже рычание. Дверь стала медленно раскрываться. Все привстали от напряженного ожидания чего-то самого существенного. Зинкина тетенька, проснувшись от внезапной тишины, вскрикнула и перекрестилась. Чикилев поднял руку.

— Ну, вот… я вам говорил! — торжествующе произнес он.

XV

За несколько минут перед тем Фирсов различил на тротуаре две смутные фигуры, расстановисто и неуклонно подвигавшиеся в тумане. Из-за неряшеств непогоды фирсовскому глазу представлялось, что движется одна дружная масса о четырех ногах.

— Не знаю, как не надоешь ты мне? — сказал голос, глуховатый в тумане.

— Нельзя иначе, сердце подсказывает, — превесело вторил другой. — Как-никак — родственнички, хоть и дальние. — Первый не ответил, и второй продолжал — все люди — родственнички, только конфузятся друг друга, чужими притворяются… а для правдивости даже и вредят!

Люди прошли, а Фирсов закрыл окно, с досадой заметив, что Клавдя все еще сидит у зинкиных ног, прикрытая лишь шалью. Через минуту он понял подслушанный разговор вовсе не в предположительном смысле. — Из-за спины Чикилева Зинка настойчиво мигала Тане, чтоб не особенно доверялась хитросплетениям преддомкома. Лицо танино было бледно, глаза странно блистали. Фирсов уже протянул руку к чикилевскому плечу, чтоб прекратить танину травлю, но тут дверь распахнулась, и затем ввалилась та самая куча, которую видел Фирсов под окном.

То был, разумеется, Манюкин, крайне навеселе и с расплывшимся от благодушия лицом, мокрый и неблагопристойный в отношении костюма. Дружелюбно и уверенно опирался он на руку Дмитрия Векшина, который и помогал старику сохранять приблизительную устойчивость. Этот последний был в прежней своей роскошной шубе, но уже заношенной, местами порванной и с известковыми пятнами на рукаве. Все еще не разъединяясь, они стояли посредине, и Таня запомнила навсегда глубокую, даже неприятную ясность митькина взора.

— Двойная звезда… — раскланиваясь, пролепетал Манюкин, — …шлет привет… всем ординарным! — При этом он щелкнул в митькину грудь, а потом и себя в затасканный, о двух пуговицах, жилет. — Вот и мы пришли на торжество, в самую гущу событий. Судьба играет человеком! Вытолкнули меня сейчас из одной пивнушки, стрекачем под самое сиденье… лечу и рассуждаю, что на верную гибель лечу. И вдруг ударился во что-то мокрое и мягкое и повис, повис! Вишу самым сног-сши-ба-тель-ным образом, а сам потихоньку соскальзываю вниз. А вдруг, думаю, и этот наподдаст… за осквернение! И даже любопытно мне стало, по какому месту наподдаст? Ежли по спине — так жир. Ежли по голове — так кость. А вот ежели по животу, думаю, трахнет? Поднимаю пугливые очи и во мраке несчастнейшей ночи — он! Стоит и размышляет, под дождем и в шубе. Дмитрий кричу, Егорыч, принц датский… помогите встать злосчастному Лиру! — Тут Фирсов подставил ему стул, и он сел.

Был поставлен стул и Митьке, но он сдвинулся с места и, все еще в шубе, обошел гостей, здороваясь со всеми, кроме Чикилева. Митька молчал, а голову держал низко опущенной. Только подойдя к Николке, он задержал его руку в своей, пристально всматриваясь в то место николкина лба, откуда начинаются волосы. Он припоминал старую встречу.

— Это жених мой, знакомься! — волнуясь и кусая губы, сообщила Таня. — Вот и я скоро буду Заварихина… — Ей хотелось обратить в шутку эту новость, но брат промолчал, как бы заранее не примиряясь с ее решением. С болезненной рассеянностью на лице он остановился над столом, а Манюкин все сидел как бы за непроницаемой для постороннего взгляда стеной, и красные его пальцы дрожали и бились о колено.

— Сергей Аммоныч… может, смородинки хотите? — поминутно меняясь в лице, пригласила Зинка.

— Смородина хороша, только язык немножко щиплет, — вставил Бундюков с набитым ртом и весь морщась.

— Смородину покупал я, — веско отпарировал Чикилев. — Она, действительно, острого вкуса, но откуда вам показалось, будто щиплет?..

— А разве я сказал? — испугался Бундюков. — Я совсем наоборот сказал… — Он попался на глаза Митьке и еще более законфузился.

Митька сидел весь прямой, худой и серый, но чистый и выбритый; к тарелке, поданной ему Зинкой, он почти не притронулся. Всем существом своим безмерно удаленный от происходящего, он иногда приподымал голову и вглядывался в какое-нибудь незначащее место. Таня попыталась разговорить его, выспрашивала о тюремной жизни с тем большей нежностью, что все вокруг знали о нем какую-то несправедливую правду. Ее усилия разбивались об его односложные реплики и невнимательные, замедленные кивки. Вдруг посреди танина обращения он повернулся к Манюкину и предложил ему похлебать с ним щей.

Тот задвигался, выведенный из оцепенения, и сбивчиво, по-манюкински, заговорил:

— Высосу, пожалуй, тарелочку… Пить я сегодня пил, а поесть как-то не пришлось. Извините, опять у меня перебоишки… но они пройдут! Чудно: мне на-днях вот он, сочинитель, сказал, будто у меня один глаз меньше другого. А я ему: да и у вас, Федор Федорыч, один глазок против другого как будто пошаливает. У всех нынче пошаливает… Вы, Петр Горбидоныч, не серчайте: я за свой угол заплачу: я ведь не на свои сегодня пил. Кассиры меня беглые, штук пять, угощали. Странно, хмель весь прошел, а в голове такая тяжесть, точно ударяли. Братья мои, ведь меня нынче не ударяли по голове?.. Хм, кажется, нет?.. Уж и надоел я им, а всякие штучки показывал. Лягу на живот и елозю животом взад-вперед… очень занимательно, говорят! Да вот я вам покажу сейчас номерок мой… — и он неспешно стал подыматься со стула.

— Чорт, даже глядеть на вас пакостно, — резко и с сумеречным лицом дернулся Фирсов. — Ведь не враги мы вам, чтоб вы униженьем своим унижали и нас! За вами ухаживают, чаю дали с кренделем, а вы… чорт знает, до какого градуса дошли!

— Чем же я унижаю вас? — дрожащим голосом подивился Манюкин, топорща нижнюю губу. — Позвольте, если я перед холопьями себя раскомаривал, так неужели для друзей… Не огорчайте старика!

Однако он даже попытки не сделал на пол лечь, а топтался и поглядывал на Чикилева, который от души посмеивался над причудами хмельного человека.

Впрочем, он не на Чикилева посматривал, а на его локти, и даже не на локти чикилевские… Вскоре все разъяснилось: Манюкин приблизился к столу, очень близко к Чикилеву (— и тут выяснилось, что он вовсе не так ослаб от хмеля, как прикидывался).

— …читали, что ли? — превесело осведомился он, и все мускулы его лица наперебой заиграли, причем одна половина их не поспевала за другою.

Тот сперва не понял:

— Как же, как же, вслух мы тут немножко… Я уж, характерно, давненько любопытствовал, а тут раз взял украдкой да и полистал… как преддомком. И откровенно вам скажу, Сергей Аммоныч, не ожидал! Прямо возвысили вы себя в глазах моих… слог! Прямо чорт его побери, какой слог! И смешно к тому же: читаешь, а слова так и шевелятся на бумаге… как в журнале. У вас талант, а вы на живот собираетесь ложиться. Ай, срам какой!..

— Очень, э… рад, ваше превосходительство, — посмеивался Манюкин, щупая лысую голову себе, точно была облита позором.

— Только кое-где почистить… не так мрачно, а повеселей. Будь я начальник, я бы всем сочинителям приказал на жизнь смотреть весело: пускай все смеются, для всеобщего развлечения. Я бы даже всему земному шару хохотать предписал под страхом растерзания дикими зверьми!! Я тут в газетке читал: в Америке мрачность касторкой лечат и электричеством. Первое снаружи, второе вовнутрь… то есть, извиняюсь, наоборот! Внутри происходит соединение… И очень такой бодрый результатик получается.

— Очень уж про Толстопальцева здорово… прямо живот лопается! — благожелательно заметил Бундюков, душевно радуясь, что все обходится благополучно.

— И еще вам советец. Подобрали бы вы таких случаев побольше… из жизни генералов, графиней, архимандритов разных… и бабахнули бы книжечкой, как агитацию. Ведь не даром — за это и деньги дают…

— …очень… очень… — с ужасным лицом мямлил Манюкин, чуть потягиваясь к тетрадке. — Ну-ка, дайте-ка…

— Э, погодите. Николаша там этот… из беленьких, что ли? Здорово вы его подноготную вскрываете. Погодите, я вам одно местечко отыщу!

— Вы дайте, я сам найду… — уже весь в пятнах мучился Манюкин при совершенном молчании остальных.

— Вы сидите, сидите!

— Однако же…

— Ничего подобного! — сказал Чикилев, оглядываясь на подходящего Фирсова и животом укладываясь на тетрадку.

Никогда за все время знакомства Таня не видела его столь жизнерадостным и гнусным.

— Сергей Аммоныч, — раздельно и вежливо сказал тогда Фирсов, — не кажется ли вам, что ужасно приятно мерзавца в морду бить?

— Невозможно! — самым деловым образом откликнулся Манюкин. — Во-первых, миленький, он меня осилит. А, кроме того… стыдно мне драться с ним, Федор Федорыч! Старик я, э… и дворянин все-таки, — усмехаясь, сознался он.

— Ну, а я из простого звания… так я все-таки попробую! — с тихой яростью проговорил Фирсов и как-то нелепо махнул рукой по воздуху.

Звука не случилось никакого; можно было думать, что сочинитель промахнулся. Фирсовский удар пришелся не в пришлепку, не вскользь, а в самую чикилевскую мордочку. Затем Фирсов, весь красный, пошел в переднюю, от волнения забывая раскланяться с остальными.

— Ага… та-ак? — с ядовитой вежливостью прошипел вслед ему Петр Горбидоныч, оправившись от полуминутного остолбенения. — Может, еще разок хотите? Попробуйте, не стесняйтесь!.. а я прошу всех видеть и запоминать! — он искал глазами Бундюковых, но те уже удалились во-свояси.

Расходились и остальные: в передней Зинка не нашла уже никого. На лестнице Таня недоуменно спросила Фирсова, что именно происходило на этих лжеименинах.

— Коэфициентик, мисс! — невежливо отмахнулся тот в темноте. По правде сказать, Фирсова не особенно мучило раскаянье.

XVI

Утром вчерашнее событие было помянуто с тошноватой тяжестью в голове, как недобрый сон. Перед службой Петр Горбидоныч дважды забегал к Зинке разузнать по секрету, было ли столь оскорбительно фирсовское действие, что необходимо начинать против него судебное дело.

Мысли его протекали таким путем:

«Ну, и ударил, так ведь не убил… только иодом царапинку пришлось подмазать! Ни Бундюковы, ни Зинка не посмеют передавать эту историю дальше. Зинка — тем более, что ночевал-то Митька у ней в комнате (его собственная была занята за время его отсутствия под домовую контору, а Чикилев, в некотором роде, являлся блюстителем нравов. — Хоть на дуэль бы вызвать, чтоб прямо в лоб прохвосту выстрелить. Однако — дуэли воспрещены. Да и что в том, что бит? Преддомком — не нарком! За битую морду со службы не выключат. Без врагов-то умней, без врагов-то прыгай воробушком… все тебе рады, никто камешком не бросит!» — Попросту Чикилев струсил отчаянно.

Зинка встала рано, прибрала комнату и сходила на рынок еще до митькиного пробуждения. Порезав к кофе остатки вчерашнего кренделя, она ушла на кухню. Девочка возилась с кошкой, стараясь связать воедино хвост и лапу (— розовой ленточкой от пуншевых чикилевских конфет), когда Митька открыл глаза. Пробуждение его было тягостное: оцепенение сна смаху заменилось оцепенением яви. Погода была прекрасна. Утренний ветер вымел небо начисто и навел на кусочек природы, видимый из окна, веселый блеск. Тополи благоухали всемеро против обычного. Было не жарко: солнце стояло смирно, как привязанное.

— Не ладится твое дело? — спросил Митька у девочки, разливавшей своим платьицем алый радостный отсвет.

— Велевка мала, — неласково ответила та, выпуская кошку, которая сразу же юркнула за дверь, унося драгоценную ленточку. — Велнись, отвяжу… — зашептала она вслед, но не побежала за нею, а, остановясь у подоконника, глядела, как Митька надевает тесный сапог. — Я знаю, кто ты! — заявила она хмуро.

— Кто же я? — приподнял Митька голову.

— Ты вор, — строго сказала девочка. — Ты будешь мой папа. Она тебе и кровать купила, а дядя Матвей на ящиках спал. — Клавдя помолчала. — Мама добрая… она толстая. Ты не бей маму, ладно? Прошлый папа все бил и ругался… — Она произнесла мерзкое слово, переврав его звуковую гнусность.

— Ну… ступай, девочка, — безразлично сказал Митька, вставая. Снова мутная вчерашняя пелена заволакивала от него вымытое солнцем утро. Зинка внесла кофейник, но он не стал пить. Он взял с комода парусиновый картуз, оставшийся от предыдущего мужа, и постоял в нем с минуту посреди комнаты, не отвечая на многословные и жалобные зинкины расспросы. Он был какой-то подменненный: ясность взора его была удивительная, и задумчивость пугала скрытыми в ней возможностями. Потом неторопливо, точно сомневался в необходимости выйти из дому, он раскрыл дверь в коридор…

Он пропадал весь день. Сперва он отправился к Саньке, который, по тюремным сведениям, жил на противоположной окраине города. Санькину квартиру он отыскал в полуподвале неопрятного проходного двора. К перекошенной двери сводили три вполовину стертые ступеньки. «Колодочник А. Бабкин, — было написано на жестянке, приколоченной трехдюймовыми гвоздями. — Прием заказов из своего матерьяла». Пониже висел бумажный лоскуток с уведомлением о продаже вещей по случаю отъезда. Тщательно перенумерованный, упоминался тут весь небогатый санькин скарб: кухонный стол и ломберный, но без одной ножки, мясорубка, «стуло», балалайка… Под номером восьмым стояли две алюминиевые кастрюли, а под девятым приглашение — «спросить здесь». — Кривой улыбкой преодолевая жгучую тревогу, Митька дернул дверь на себя и вошел.

Незастекленное оконце скудно освещало никогда не просыхающие стены. В углу сеней, на полке, стояли пыльные горшки, а все пристенье завалено было обрубками дерева, из которого Санька делал свой хлеб. Помещеньице за второю дверью вовсе не годилось бы под жилище, если бы не потрудилась здесь заботливая женская рука. Все же нужно было привыкнуть к тяжелому каменному воздуху, к зеленоватым сумеркам и спертой тишине подвала. Кисейное, с рисуночком, висело на единственном окне, а под потолком качалась клетка, но за все время митькина посещения птица не чирикнула ни разу. Кроме того, стоял тут кактус под стаканом, черешек с колючками, а на отбухшей от комода фанерной щепочке наивно повешен был ключ. — У комода сидела женщина и шила, ловко пользуясь светом, отраженным известковой стеной соседнего строения.

— Бабкин дома? — жестко спросил Митька. Заметив испуганный взгляд женщины, он сдернул с себя картуз, но не поклонился.

— …как вы напугали меня! — растерянно улыбалась она, держась за сердце. Робкая и светлая улыбка ее, единственная ее драгоценность, запоминалась с первого раза. — Шуры нету дома, он к заказчику пошел… Скоро вернется. Присядьте пока… Вы от Ложкина, за товаром?

— Нет, я от самого себя, — сумрачно ответил Митька, выслушав до конца. Он сел на низенькое подобие табуретки и полез за папироской.

Женщина тотчас забеспокоилась:

— Пожалуйста… не курите тут, — просительно скороговоркой и подкупающе улыбаясь, сказала она. — У меня легкие не в порядке, а окно наглухо заделано. Дверь мы тоже не открываем: помойка накаляется и очень пахнет. Только и проветриваем по вечерам.

— Ладно, не буду! — прервал Митька, почему-то густо краснея. Затем он взял ножницы и стал их пристально рассматривать. «Та самая, небось, которую на бульваре подобрал. Она меня боится…» Он порывисто поднял голову. — Что?

— Вы из старых… приятелей Шуры? — осмелилась переспросить женщина, заискивающе уставляясь на гладкие митькины сапоги.

— Я Векшин, Дмитрий Векшин… может, он и рассказывал обо мне? — значительно поиграл он именем своим, пряча сапог под табуретку.

— Векшин, говорите? Нет, ни разу не поминал… — и снова она склонилась над шитьем, ни на минуту не забывая о госте.

Подойди к комоду, Митька разглядывал фотографии, булавками прикрепленные к стене. Посредине висела пятнистая от времени карточка длиннолицого, важного старика с бакенами и в расшитом мундире.

— Из полиции, что ли? — вполголоса спросил Митька про старика.

Она испуганно обернулась:

— Нет, это папа мой. Он сенатор был… заседал в сенате!

— Что ж, жив он теперь-то? — сам не зная к чему, допытывался Митька.

— Нет… — очень мягко сказала она, но Митька видел, как беспокойно забегали по шитву ее тонкие, совсем прозрачные пальцы. («Опять всыпался, — с неприятностью подумал Митька. — Небось, и счет покойникам своим потеряла, а про каждого помнит! Ведь и белье, небось, стирает и полы моет сама, а руки те же остались. Что ж, хорошие руки, тихие, добрые…») — Он в самом начале умер.

— И как… — неловко пошевеливая пальцами, кинул Митька, — …трудная там… в сенате этом, работа?

Она с удивлением подняла на него глаза; взгляды их встретились. Обоим вопрос показался смешным, но оба сдержались. В комнате сразу стало как-то празднично. Вдруг ощутив доверие к гостевой серьезности, она начала рассказывать о незадачливости первых месяцев их совместного житья, когда Санька порывал с блатом. Митька узнал, что Санька тяготился прежними знакомствами, что заказы увеличились за последний месяц (— все колодки за голодные годы на дрова пожгли —), что, наконец, собираются они уехать куда-нибудь в городок (— самый малюсенький, какой только есть на свете!); там можно начать все снова, как будто в прошлом ничего и не было. Со смешанным чувством презрительной жалости и тревоги слушал Митька взволнованное ее повествование.

Санька пришел через час, и тотчас все ожило, и даже сильнее забурлило в кастрюльке на керосинке, а невидимая птица принялась за свою коноплю: из клетки превесело полетела шелуха. Из охудавшего и заросшего волосом санькина лица совсем исчезла нездоровая опухлость кожи; загар придавал ему даже какую-то занимательную приятность. Одет он был, как мастеровой, в плохих штиблетках и в заношенной камлотовой курточке, запотевший, нечесаный, а, в конце концов, все тот же незабвенный Санька Бабкин, товарищ давних лет.

— Хозяин! — воскликнул он, пугаясь друга, как видения, и вдруг потерялся от прямого митькиного взора и лишь руками развел на убогий уют каменной своей закутки. — Хозяин… — еле слышно повторил он и заплакал от нежной радости о митькином приходе.

Больно было смотреть на плачущего товарища, и Митька насупился, посерел и подозрительно оглянулся на женщину, с пугливым недоумением наблюдавшую их свидание.

— …уймись ты, чудище этакое! — толкал его Митька в плечо, фыркающего и качающегося. — А еще сапожный колодочник!

Тот все всхлипывал и помахивал узелком, не в силах унять расколотившееся сердце. Тогда Митька снова принялся разглядывать фотографии над комодом: сенатора и приятных барышень в белых передничках… дом с терраской, а на терраске пили чай нарядные, добродушные люди.

— Птица-то какая у тебя? — сердито спросил Митька, стоя спиной к другу.

— …клест! Надысь купил… хорошая, — грубо пробурчал Санька и, высунувшись, покричал о чем-то жене, которая вышла, чтоб не мешать встрече.

Они пошептались, потом жена вернулась взять медную мелочь с комода и скрылась. Когда Санька обернулся к гостю, лицо его было пятнистое, очень смущенное за несвоевременную чувствительность.

— Садись, хозяин… — сказал он с раздражением на самого себя. — Или уже насиделся? — намекнул он на тюрьму.

— Да нет, я все-таки присяду, — недобрым тоном усмехнулся Митька и сел. (О тюрьме ему не хотелось говорить, и Санька сразу понял это.)

— Вот видишь, живу! — с виноватой улыбкой начал Санька. — Не жалуюсь, впустую не работаю. Весь я тут, и все потроха мои. Прихварывает Ксенька-то!

— Еe Ксеньей зовут? — удивился Митька, — а мне все казалось, что Катя.

— Нет, Ксень… Сыровато у нас, да и поизносилась порядком. Нет, ты не подумай дурного… — сделал он страшные глаза, — …я ее в самый тот момент и вырвал. Лестно… По-скотски последние годы жил, а тут взял да и сделал хорошее… понимаешь, хозяин? — он опять заметался под пристальным митькиным взором. — Ух, жара… комар от разрыва сердца дохнет!

— Уезжать собираешься? — мельком спросил Митька.

— Так ведь от друзей иначе и не отбрыкаешься. — Санька придвинулся вместе с табуреткой и схватил Митьку за руки. — Мы с Ксенькой тут сговорились: махнем в малую городишечку, о двух колокольнях… и станем жить тихо, как милые. Чтоб деревья этак… журчали! У Ксеньки, доктор сказал, и грудь полегчает. Выйдем вечерком на крылечко: тишина… спокой! — Санька закрыл глаза, и вот похоже стало, будто сочиняет песню о всем, что расплывчатыми красками нарисовано у него в душе. — Небо — ровно раковина. Облачишки лоскутками дремлют. Птица с шумком колынется. Из овражка лунишка всползает. И ночь, ночь… как сметана, ночь!… А главное, никто не придет и не принесет своей, чужой дряни. Хозяин, нет в природе дряни… от человека дрянь. — Он с неловкостью открыл глаза: — Чудно как! Бывшие воры, а про птичек разговор ведут…

— Я и теперь вор, — резко сказал Митька и выдернул свои руки из санькиных. — Я, Велосипед, про эти штуки не люблю говорить и слушать не люблю про плесень эту.

Санька боязливо оглянулся на дверь:

— Ты меня так не называй, хозяин… вдруг она услышит?.. И разве это плесень, птицы-то?.. Я ведь раньше большой птишник был. Я ее даже не ем, вот как я люблю птицу! Не могу, точно самого себя ем… — с силой вырвалось у него, и Митька улыбнулся его искренности. — А ведь на фронте ел… забвенье находило… все забывал, самое имя свое забывал. Слышал ты, хозяин, как скворец иволгу дразнит? Ты послушай только! — и он, вытянув губы, изобразил не кошачьи взвизги птицы, а нежное ее задушевное тюрлюлюканье. — Я тут попка одного кашкой подкармливаю. Весь пропился, крест нагрудный пропил… за двугривенный на икону плюет!.. а птиц обожает, только за птиц в жизни и держится. Разговоримся порой, и кажется мне, что сидят они там по кусточкам и ждут, ждут. Ты как думаешь, хозяин, ждут меня птицы? — в крайнем воодушевлении вскричал он.

— Чепуху плетешь… оглупел совсем со своей женитьбой, — поохладил его жар Митька и подумал, что все дурное влияние в Саньке от жены его.

— Нет, не чепуха! Не воспрещай души во мне, хозяин! Дозволь человеку скотом не быть… — Он сам испугался угрожающих ноток в своем голосе и сразу готов стал на все уступки хозяину. — Донька на-днях пришел, пьяный и с женщинкой. Повздорили мы с ним… Вон, фикус сломал, а потом схватил ключи, да как швырнет Ксеньке в самую грудь… аж звякнули! Как ты думаешь, можно так… ключами в грудь? Молчишь, хозяин?.. А то приходят, денег просят, шумят, скандальничают. И не выгонишь, все приятели… — с дрожащими от горечи произносимых слов губами сказал он. — А сам и капли не пью теперь.

Митька сдержанно усмехался и похрустывал пальцами.

— Когда уезжаешь-то? — спросил он, наконец.

— …в деньгах дело. Мы уж стараемся, жмемся. Ксенька мережку в магазин делает, скатертки, все под буржуйный рисунок. Пятьдесят накопили, хозяин… Сотенку наберем к зиме и бултыхнемся, как камень с бережка! Я тебе ведь это по дружбе говорю… никто в цельном мире не знает.

— Та-ак, — покачивался гость, покусывая губы. — Что ж, надо когда-нибудь начинать жизнь. Ну… а на дело пошел бы, со мною? — и подобие странной улыбки окрасило его лицо.

Весь во внезапных пятнах, Санька откинулся к стене (— теперь он сидел на койке —), и руки его, которыми как бы отстранялся, изобразили великий его ужас.

— Не зови, хозяин, не пойду, — сдавленно, точно держали его руками за горло, признался он. — Не серчай… не пойду: зарок дал.

— Да ведь я и не зову тебя, — холодно кивнул Митька. — Я проверить тебя хотел. Не нужен ты мне… живи один, как знаешь.

— Правда?.. — обрадованно метнулся Санька и захохотал очень неестественно, то-и-дело выглядывая за дверь, не пришла ли жена. (— Я ее за квасом послал. Тут, в куперативе, хлебный, шестнадцать копеек.. прямо щекотно, когда пьешь! — он сбегал к керосинке и попривернул огонь.) — Я так и знал, что шутишь, хозяин. Зачем я тебе нужен?! — Вдруг он рывком сжал митькины колени и почти с молитвенным отчаяньем взглянул Митьке в глаза: — И не ходи ко мне, хозяин… никогда не ходи! В сердце своем завсегда носить тебя буду… руку тебе поцелую, но не буди меня ото сна, а?

Его искаженное лицо, его сиплый вопль больно ударили по Митьке.

— Что ж, ладно… — сказал он тихо и медленно поднялся.

Жена вернулась, когда Митька уже уходил. С раскупоренной бутылкой в руках Санька выскочил за ним в каменные сенцы. Дверь с подвешенным на блоке кирпичом сама собою захлопнулась за ними. Уже держался Митька за скобку наружной двери, и Санька его не удерживал.

— Ну, чего ты стоишь с бутылкой! — обернулся Митька в последнюю минуту. На глаза ему попался ремешок, которым подтянуты были санькины штаны: на нем и бритву правили во фронтовое время, им же однажды были накрепко связаны буйствующие руки Дмитрия Векшина.

— Кваску… выпей кваску, хозяин, — бормотал тот и чуть не приплясывал перед Митькой, как бы страшась, что уйдет без ласкового слова и угощения хозяин его жизни и судьбы.

— Не хочу квасу, — сказал Митька и все глядел, как покачивался кончик незабываемого ремешка. — Ты говоришь, что пятьдесят накопилось у тебя? — И, взяв за болтающийся ремешок, хозяин попридержал душевный санькин пляс.

— Пятьдесят… — суеверно прошептал Санька.

Митька накручивал ремешок на палец, притягивая Саньку все ближе. Что-то препятствовало ему поднять на Саньку прищуренные глаза. Вдруг он взглянул, сразу решаясь на многое.

— Ты дай мне тридцать… даже все сорок дай! — твердо выговорил он, не ошибаясь в словах и не отпуская ремешка. — Мне непременно нужно сорок. Я могу достать, сколько хочу, но мне нужны честные, потные… черные деньги. — Он умолк и разом спустил с пальца роковой ремешок.

— Тебе счас нужно?.. — с боязливой надеждой прошептал Санька. Бутылку он держал боком, и более половины ее вылилось на пол. — Они у Ксеньки спрятаны… Ты погоди тут! — сообщническим топотом бросил он и воровски подмигнул, но Митька не смутился. Тогда он юркнул за дверь, тяжко и величественно вставшую на прежнее место.

Беспорядочно текли минуты, и вдруг Митька понял, что прошло достаточно времени. Обернувшись к двери, он строго посмотрел на нее, и тотчас за нею раздался торопливый шорох. Непостижимая пелена самозабвенья обволокла митькин разум; быстро, будто подтолкнутый, он опустился на колени и заглянул в замочную скважину. Ключа в ней не было, и он увидал кусок стены, оклеенной газетами. Тогда что-то темное стало застилать ему поле зрения: подглядывающий санькин глаз. Оба с минуту не отрывались от скважины, наблюдая хитрый, зрячий, бессловесный мрак. Вдруг Митька конвульсивно откинулся назад, как будто ударенный волной воздуха в грудь: скважинка снова белела простеньким пятнышком в мохнатом войлоке двери. Он вскочил, едва кирпич пополз вверх: дверь медленно раскрывалась.

— …вот! — ликующим шопотом крикнул Санька и показал крохотный пакетик, обшитый в тряпочку. — Достал, достал… — беснуясь, твердил он, как будто эти деньги он только что украл. Он снова стал весел, гол и великодушен, как во фронтовые годы. — Сейчас распорем ножичком! — пелось у нею. — Я и стамесочку захватил… — И с треском он провел блестящим лезвием по шву заветного пакетика. — Э, вылезай… нечего тебе прятаться!

— Деньги-то не разрежь, — заразясь непонятным его волнением, повторял Митька, а Санька уже выдирал их из тряпочки, обернутые в чистую писчую бумагу.

— …бери, хозяин! Разве Санька обижал тебя хоть раз? Бери… — Он кивал на дверь, за которой осталась его жена. — Я ей все рассказал счас… как мы с тобой вместе страдали! Она плачет… все бабы — дуры. Ты бери, бери вместе с тряпочкой…

Опрятненькие, заботливо отсортированные деньги Митька сунул в карман, не поблагодарив, чтобы не обидеть дружбы. Поглощенный некоторыми, одному ему важными мыслями, он вышел во двор. Он обернулся лишь на повторный окрик.

У ворот стоял Санька.

— Хозяин! — превесело кричал он, держа в руках бутылку хваленого кваса. — На дорожку… выпей кваску, хозяин! — и он показывал стакан, в котором обольстительно кипел и пенился напиток, но Митька только рукой махнул и скрылся за углом.

XVII

Солнце обливало исступленным жаром горбатый камень пустынной улочки, куда забрел Митька. Не было на ней ни души, а в небе ни облачка. Грудь сбивалась с дыханья. Слепительно пылало безумно голубое пространство над головой. И оттого еще безраздельней овладевала Митькой сумбурная непонятица. Ему вдруг показалось, что сзади к нему подбирается со стаканом Санька, и он так раздраженно оглянулся, что свирепо заныл в шее какой-то свернутый мускул.

Тут же забыв про это, Митька оцепенело глядел на свою короткую, полдневную тень. Камешек, лежавший в ней, стал ярко-лиловым: таков был зной. Всякая мелкая подробность улицы приковывала митькино внимание, не отпускала, впитывала в себя живую митькину силу. Лицо его страдальчески скривилось:

«Убить, — неожиданна пошевельнулись его губы, — убить нельзя, но… можно? Перед убитым нет вины: вина перед живым, глядящим в лицо. Лишь самая смерть убивает. Это даже не нарушение жизни, а лишь уничтожение вины перед ним. Нет высокого закона, останавливающего руку… но есть?» — Вдруг он вспомнил Аггея: «Мертвого не жалко, а противно. Мне и живых-то противно теперь…» — Он весь обливался потом, а одежда гнусно прилипала к телу. Тогда в непереносимой тишине прорезался звук, и Митька поднял голову.

В желтой глубине улицы, пыля и покачиваясь, выступала процессия. Что-то красное придавало ей торжественную значительность. Через минуту стало ясно, почему для шествия выбрано такое неурочное время: на катафалке лежал красный гроб. Когда процессия приблизилась, штатские люди приложили к губам слепительные инструменты, и вот несогласные, размякшие от солнца звуки покатились из труб. Одновременно от домов стали отслаиваться бабы и ребята, любители уличных происшествий.

Неожиданно лошадь остановилась по надобности, и никто этому не удивлялся: лошадь была живая. Митька подошел ближе. На передке катафалка сидел мальчик лет шести, в синей ластиковой рубашке. Время от времени он подстегивал прутиком лошадь, везшую его отца. Ему было удобно сидеть на свернутом пальто и даже нравилось: он не понимал происходящего. Привлеченный мальчиком, Митька пошел за процессией и вот уже шел почти рядом с колесницей, сам того не замечая. Чем-то до боли знакомым дразнил его синий ластик и беленькое, чуть с веснушками, личико ребенка. — В сухом огне полдня ленивыми клубами подымалась под ногами провожатых пыль, насыщенная звуками и сверканьями труб.

Близились ворота кладбища, когда к Митьке подбежал неопрятный человек, весь в нехороших прыщах, но деловитый и настойчивый.

— …вы не от областной станции, товарищ? — сердито спросил он, делая попытку обнять Митьку, который враждебно отпихнулся от него. — Черти… обещают, а не едут. Развал! — с досадой покрякал он, шагая вровень с Митькой. — И речь некому сказать. А ведь неудобно человека без речи зарывать: довезли, дескать, и стряхивайся! Все-таки, хоть и маленькие, а у каждого есть заслуги… — Он повертел грязными пальцами и выпятил губу. — Может, вы сами речь и скажете, а? Самому мне уж очень неловко: и за коменданта, и за попа, и за несчастную вдову действую! Эх, по-моему, ночью надо похороны производить: у всех бы отговорка была. — Он заглянул в серое митькино лицо, махнул рукой и исчез, растворился в знойной желтизне.

Прислонясь к решетчатой ограде, в тени осины, Митька все думал о мальчике и о его синей рубашке. Память терзалась, возобновляя смутные какие-то подробности… И вдруг живо представилось: мост на Кудеме, быстрые всклокоченные облака, звонкий анисьин день, текучая рябь воды, красное платьице Маши и его собственная васильковая рубашка. Тревожная острота воспоминания больно пронзила все его существо. «Кудема, быстрая и вольная река… унесла тоненький машин букетик… и милую юность растерла о каменное лоно, рассеяла по берегам!» — В эту минуту с великим отчаянием любил он своевольную девочку Машу: она одна могла постигнуть жестокий митькин недуг. — Тени ветвей качались по его лицу.

Вздрогнув, Митька открыл глаза, когда пронзительно закричал мальчик. Кучка людей обступала могилу, и ничего не было видно. Тишайше заиграла музыка, и мальчик сразу замолчал, как бы убаюканный горьким ее напевом. Одновременно глухое всхлипывание вблизи заставило Митьку повернуть голову вправо. Выцветшая старушоночка плакала, потому что, кроме нее, не плакал никто. Потеряв многих, рада была она, чудом уцелевшая просвирня, вспомнить слезами всех, когда-то сопутствовавших ей в жизни.

— …гляди, — твердила она, обливаясь слезами, — человека в землю прячут, и не всплакнет никто. Ровно бревно засовывают в землю, чтоб под ногами не мешалось… Нет, не убажают нонче человеков, сынок. Нехорошо-то, стыдно-то как! — И опять она предалась своей привычной скорби.

Не спеша Митька выбрался из круга могильных холмов и пошел вон по мощеной тропинке. Разламывалась голова, глаза отказывались видеть послеполуденное неистовство красок. Пресыщение людьми охватило его, едва он вспомнил о Зинке, тоскливо поджидающей его дома. Круг людей все тесней смыкался в его воображении, а где-то вне его стояла Маша и грустно улыбалась митькиным терзаниям. Одна она владела драгоценным ключом его исцеления, и он решился пойти к ней, чтоб подсмотреть в ее глазах отблеск минувшего без следа.

Ветерок подул ему в спину и донес комканые слона:

— …ты закладывал опыты по племенному животноводству. В памяти нашей (— и тут оратор изобразил неподдельное рыдание —) невозвратимо стоит тот день, когда на общем собрании… — Тут ветерку заблагорассудилось порхнуть в иную сторону: то был шальной ветерок, который живет вместе с птицами в кладбищенских деревьях.

Солнце тяжко перекатывалось по ту сторону полдня. Молчали древесные вершины; их молчанье больше соответствовало могильному уединению. Это и заставило Фирсова писать в одной из начальных глав повести, что деревья великодушнее людей.

XVIII

Лишь когда уперся митькин взгляд в расписного турка на вывеске, понял он, что вовсе не Доломанова нужна ему теперь. — В раскрытую дверь неслось мелкое металлическое постукивание.

— …что ж, за пятак-то вечность я из твоей каструли стану сооружать? — выговаривал Пчхов какой-то глупой бабе и не прежде обнял Митьку, чем допаял медную бабину посудину.

Они обнялись, оставшись одни; Пчхов не приставал с расспросами, и это сперва ободрило Митьку к предстоящему разговору.

— Все у тебя по-старому, по-вечному, примусник! — покорно склонил он голову перед пчховской неизменяемостью. — Живет еще мокруша-то?

— Ползает мокруша… — ворчал Пчхов, запирая свою слесарню на обед. — Ну, входи… посети меня! — и поталкивал в плечо. (Мимоходом, пока собирал обед, он осведомился, когда выпустили Митьку, что думает делать теперь и о многих иных мелочах.)

Митька молча принялся за предложенную еду, но ел немного; странная тоска снова овладела им, и он положил ложку. Безразлично глядел он, как Пчхов накачивал примус и ставил греться знакомый чайник, а потом мыл послеобеденную посуду.

— …что же ты ничего не спросишь, мастер Пчхов? — с укором спросил Митька.

— Полгода не видались… как я тебя могу спрашивать, иного? Ты теперь каждый месяц иной, — остановился Пчхов, отряхивая мокрые руки.

— Весь я как-то матерно застыл, примусник! — безжалобно сознался Митька. — И все не могу понять, в чем тут дело… — с дрожью, как в ознобе, сказал он, и глаза его были мутны, точно после тысячи бессонных ночей. — Что в мире происходит, Пчхов?

— А видишь, — посмеялся тот, заглушаемый гуденьем примуса, — у природы ничто названья не имеет и названьем не держится. Жук, скажем, лезет на дерево. А разве сам он помышляет, — вот, дескать, я, жук, лезу на дерево! Так и ныне… Соки бродят по земле, движенье. — Он не вытерпел, бросил недомытую посуду и присел к Митьке. — Ну, сказывай… какая у тебя завелась мокруша?

— Темно и страшно, примусник. В жизни темно… — мялся Митька, косясь на снисходительную пчховскую улыбку.

— Только слепые, Митя, да мертвые не боятся темноты! — улыбнулся Пчхов.

— Ты все играешь со мной и что-то хочешь выиграть. — На щеке митькиной, обращенной ко Пчхову, бешено заиграл какой-то мускул. — Если любишь меня… прикажи мне делать, захотеть что-нибудь повели. Все достигнуто, Пчхов. Маленький был — шоколадную бутылочку захотелось. И не надо бы, а вот кинули монетку… и сломалось. Потом офицерский конь взлюбился мне: с каштанчиком, такой приятный… Разыскал, взял. Два дня в царской кровати спал, примусник… мягко, а облегченья нет. Встал утром, плюнул и ушел. Еще выше над человеком власть. И была ночь на фронте… (— Благушинский мастер уже не улыбался, внимая дневному бреду Митьки. —) Все пройдено и узнано, Пчхов. Об туман истерлось мое хотенье. И все хочу забыть, как в детстве. Я как-то с Фирсовым говорил, и он сказал мне: убить — значит себя в нем убить. Я ему говорю: если не я убью его, он меня убьет… Где же тут священность убийства?..

— Ты болен, ты крепко болен, Митя, — исподлобья глядел слесарь на шевелящиеся пальцы Митьки. — Надо тебе отдохнуть… Посмотри: вон на карточке какой баринок стоишь, в перчаточках, а тут облинял, волосами весь зарос!

Митька раскачивался на скрипучем стуле, и мутноватый свет из окошка играл в наморщенном его лбу.

— Меня и выпустили, будто болен, а я здоров. Я только проверить хочу, может ли другой сделать, как я, с той же ненавистью внутри. Хожу и все Аггея не могу выкинуть из головы. Как бы весь мир нарисовал на бумажке, и лежит бумажка на столе… а я в отдельности стою и над бумажкой думаю. Надо мне все это непременно обдумать, примусник! На бумажке, по секрету сказать, куда приятней, чем этак снаружи…

Он еще долго обнажал себя перед расстроенным Пчховым, а время близилось к вечеру, и на мутном оконном стекле возникло отраженное оранжевое пятнышко.

— …просишь, чтоб приказал я тебе, — говорил за чаем слесарь. — Неверно говоришь: должен человек сам себе опорой быть. Я в монастырек после солдатчины вступил. Одолела грусть, я и бултых под чужую пятку, за высокую каменную изгородь. К уединеннику, отцу Агафодору, я в келейнички и юркнул: пускай, мол, отвечает за мя мудрый, а аз глуп есмь!.. Великое мне выпало мытарство. Ночью взбудит: «Все спишь, — скажет, — Емелька? Читай акафист сладчайшему Иисусу!» Вот и почну я спросонья: буква на букву лезет, и лицо опухлое, парное, страшное. А он сидит на койке да плачет. А у монастырька под боком базар, карусели, трактиры… Мы в колокол, они в гармошки: всяк себя по-своему жжет! И заблудил я. Перелез через ограду и увидел, что вельми прекрасен мир… для дурака! Гуляю, источаю дым кольцом, получаю развлеченье. С торговкой одной сморгался и каждую вечеринку бегал к ней… (Лестничка изнутри к стене была приставлена!)

— К чему ты это?.. — зевал над затянувшимся рассказом Митька.

— …раз лезу назад, уж смерклось, а старичок выполз на лавочку, дышит и кашляет. Лесенку же отставил с божьей помощью и под стенкой положил. Я назад метнулся, а уж он приметил блудня. «Прыгай, Емельяша, прыгай, ничего!» — «Я, дескать, лесенку бы!» — «Ничего… кинь бутылочку-то, — я поддержу». Я полы задрал, да и ухнул в ров, на лестницу… Два месяца со сломанной ножкой лежал, а он мне акафисты каждую ночь читал, по памяти. Так и охромил меня, а ведь уж до чего мудр был!..

— Ну? — враждебно хмурился Митька.

— Вот и ну! — осердился Пчхов, и брови его стали чернее. — Хромит человека чужая воля. Николка сказывал: медведей к ним ветром нагнало. Вот и ты вышел из берлоги под великим сквозняком. В руках твоих великая сила, а в голове? Осмыслить сам себя не можешь… так что же тебе здесь, в жерновах? Ты не хочешь рвать зубами хлеб из земли и беречься пропасти… — Слова соскакивали с него, как брызги с вертящегося точила. — …А я спрошу тебя: можешь ли ты соорудить мост, чтоб держал над бездной мимо бегущую тяжесть?…или описать в песне жизнь свою, чтоб пели и плакали?

— Мне, примусник, тесна моя берлога. Я говорю: хватит мазать меня дегтем и насмехаться надо мной… Я вот только осмыслить кое-что не умею! (— Эту самую минуту Фирсов описал так: …подобно было тогда сердце Митьки пламенному чреву земли, где мятется сдавленный каменный пар в надежде разворотить скорлупу и с грохотом ликованья выхлестнуться наружу. —) Зачем ты метишь меня словами, примусник?

— Ты мне, Митя, не родной, но больше родного! Милый, на льва пошел, сам львом будь. Великую силу убаюкать могут мягкие царские кроватки! Ты давеча велений моих испрашивал… Эта рана — твоя, сам носи свою рану и не делись ни с кем. Пострадай, Митя, прокали себя душевным огоньком… — Его руки сжимались, как бы тиская душевное митькино естество, из которого выжать хотел кровавый сок. Только любовь могла породить его жестокие речи, но не та же ли властная агафодорова любовь?

Солнце село, но потемки были еще прозрачны. Видимо, Пчхов не собирался снова открывать свою слесарню, а достал свои деревяшки и принялся за обычное рукоделие.

— …погляди, — заговорил он после долгого молчания. — Вот здоровое дерево, прямое и чистое. А вот — чуть тронутое мокротой и любовно обсушенное солнышком. Гляди… — Он сделал легкий срез в березовом наплыве и показал Митьке, как бежит нитками древесина, желтая и голубая, подобная жилам на мыслящем человеческом лбу. — И ведь болела, а тверда, как кость. На, царапни ногтем!

Митька молчал, но вдруг он нащупал в кармане санькины деньги, и полузабытое решение с новой силой возродилось в нем.

— Хочу, примусник, денег послать отцу… хороших, честных денег. Пусть вспомнит про Дмитрия. Опять ругаться собираешься, Пчхов?

— Человека не по радостям его, а по страданью судить надо, — непонятно молвил Пчхов, видимо, не одобряя митькина решения. — Что ж, не Пчхов, так папаша! — он и сквозь сумерки заметил багровую краску, одевшую митькино лицо. — Бачки у тебя форсистые… И повелит тебе отец бачки снять.

— Снять… — в смущении повторил Митька, гладя щеку кончиками пальцев.

— Востер, а папаши-то боишься! А вдруг прогонит… куда тогда? — дразнил благушинский мастер, но Митька поднялся уходить.

Они вышли во двор. Пол-луны стояло в небе, робкой и нежной, как любовное напоминание.

— Эх, все ходите… осколки свои носите ко мне, — старчески поворчал Пчхов. — Вот брошу всех вас и уеду в Туркестан!

— Что ты там потерял, примусник? — с тихой надеждой засмеялся Митька.

— Овоща там, сказывают, дешевые… — кинул Пчхов и повернулся к Митьке спиною.

XIX

Домой он вернулся не сразу, а долго плутал по улицам, погруженным в пыльную вечернюю истому. Остановясь вблизи какого-то пестрого окна, Митька снова впал в раздумчивое оцепененье. Прохожие с озлоблением толкали его, а один (— с зелеными губами, точно питался травою —) прямо полез на Митьку, но последний во-время отошел в сторону.

«Вины нет, потому что не существует тот, перед кем вина. Вина есть, потому что вина не в мертвом, а в живом: вина перед третьим…» — проскочила мысль, и в его воображении предстала маленькая и без всяких особенностей женщина. Ее глаза были заплаканы, а в пальцах перебирала какую-то тесемочку.

Образ этот не оставлял его уже давно, и вот ему показалось, что он увидел ее на противоположном тротуаре. Не в состоянии отрешиться от дурного любопытства, он перешел мостовую, но не верил в ее существование даже тогда, когда, догнав, стал различать лиловые продольные полоски на ее темном платье. Догадка подсказала ему, что на щеках у ней при улыбке рождаются ямочки, такие же бесцветные, как и вся она.

Разыгравшееся воображение увлекало его все дальше: лестница каменного дома, передняя (— здесь она обернулась, и Митьке показалось, что она узнала его —), потом бедная комната, и в окне много крыш. Они сели, и Митька стал рассказывать его матери, как это случилось. Склонив голову в черной косынке, она слушала Митьку, и губы ее шевелились. (Митька даже различал слова: «Вас бог накажет!» То были слова, которые за мгновенье перед тем Митька приписал старушке, имевшей, к слову сказать, большое сходство с той, которую видел на кладбище. Она повторяла собственную его речь…) Митька догадливо выпрямился.

…Кто-то смаху ударил его по плечу. Улица гудела и сверкала первыми огнями. Перед ним, как бы взявшись из-под земли, стояли Федор Щекутин и Василий Васильевич Панама-Толстый.

— Кого видим! — радостно запыхтел последний, а Щекутин щурился и снисходительно улыбался. — Да что ты ровно нанюханный стоишь? Во, Федька только что из Иркутска вернулся… Когда выпустили-то?

— Не узнали, не узнали, — басовито вторил тот, держа руки в карманах кожаной тужурки.

— Новостей полон короб! — заливался Панама; кадык его так и ползал по открытому вырезу рубашки. — Животик сгорел на шухере. Князь Бабаев на тухлой тетке засыпался… (В бочку, понимаешь, засунул, а не посолил: нога у ней из бочки и вылезла!) Действительно, пойдут на дыру невзгоды, так и нищие не хотят! Вьюгà в актрисах, совсем Доньку подмяла. Фриц еще тут на-днях приезжал, тебя спрашивал… за границу хотел тебя звать. Да, кстати: немецкую тройноножку показывал… это, брат, не то, что советское производство: птичка!.. А сверла электрические… — Запыхавшись от восхищения, наконец, он только жмурился и переступал короткими ногами в модных штиблетах.

— Мы уже думали, — не к дружку ли своему примеряется! — сухо посмеялся Щекутин. — Ты обернись, Митя.

Позади сверкала ювелирная витрина, полная дорогого и безвкусного хлама: кольца и броши с камнями — как обсосанные леденцы, сверхъестественные цепи, портсигары с богатырями и девушками, и многая другая мелочь, отражавшая электрический свет сплошным металлическим щитом. А поверх черной шелковой ширмочки выглядывало перекошенное ужасом лицо с усиками: в нем не без удивления Митька признал Пирмана.

— Вот рожа… впору белье менять! — хохотал Василий Васильевич, нисколько не скрываясь. — А что… зайдем, попросим на пиво!

— Не даст, — уверенно заметил Щекутин.

— Кому… мне не даст? — взъярился Митька, устремляясь к двери пирманова магазина. — А ну, попробуем…

Шумной оравой они вошли в пыльную пирманову коробку; Щекутин шел за Васильем Васильевичем, а шествие замыкал Митька. Своеобразная солидность была тут: блестело серебро и низкопробное золото, а в простенках между полками разнобойно шумели и чирикали часы. Кроме того, на прилавке для красоты стояла геранька в горшке.

— Здравствуй, Ефим, — деликатно сказал Щекутин. — Вот навестить тебя пришли.

Пирман безмолвствовал, от растерянности забыв и жену (— даму во вкусе Василья Васильевича, неравнодушного ко всякой монументальности —) и про покупателей (— просто совчин и его худощекая подруга). Однако он ухитрился сделать знак жене, и та неприметно стала подвигаться к двери. Маневру ее никто не препятствовал, но когда она приблизилась к выходу, Василий Васильевич предусмотрительно заступил ей дорогу.

— Такая почтенная дама… — любезно заулыбался Панама, наступая ногой на самый носок ее лакированного ботинка — …такая женщина, как (извиняюсь!) чайная роза, и вдруг… за мильтоном! Мадам, вы погубите меня, мне смех вреден… могу показать удостоверение врача.

— Позвольте, гражданин, — неуверенно взъершился Пирман, непостижимо бледнея. — Моя супруга имеет выйти по технической надобности…

— А на правилку хочешь? — в упор гаркнул Василий Васильевич, и все сразу оживилось: развеселился Митька, беззвучно засмеялся Щекутин и, глядя на Панаму, улыбнулась убогая совчинова жена.

Торопливо и нервно Митька подошел к прилавку.

— Из порожней бочки выходит спирт вина! — насмешливо сказал он и прибавил несколько блатных слов, чего не делал никогда в иное время.

— Я не понимаю вас… — с мертвенным лицом сказал Пирман.

— Митя говорит, чтоб ты дал нам пятерку на пиво, — тихо пояснил Щекутин. — Брось филонить, Ефим! Ты в тот раз колоду унес, а карточку одну под столом оставил. Нехорошая карта, с бородавочками… — Щекутин задумчиво барабанил пальцами по стеклянному прилавку. (К слову, он прилгнул ради шутки: Пирман играл в тот раз честными картами, хотя и был заправский стирошник.)

— Я не брал никаких денег, — визгнул он, как проколотый, и выставлял вперед проштопанные локти парусинового своего пиджака. — У меня даже на пиджак нету… я не имею даже налог уплатить!

Скверное молчание это длилось с полминуты.

— Ну, я тогда, пожалуй, цепочку выберу к часам, — опечаленно молвил Василий Васильевич, водя пальцем по прилавку. — Мне вот эта нравится. А брелочка у тебя не найдется… с девушкой там, пейзажик?.. Жаль, жаль, Ефим!

— Позвольте, я заверну… — засуетилась пирманова жена, разумно примиряясь с потерями… — Очень хорошая цепочечка, — певуче говорила она, обольщая взглядами и лебедиными движеньями рук. — У вас, несомненно, есть вкус… у вас замечательный вкус!

— Ну-ну… вы мне льстите! — жеманился Василий Васильевич, жмурясь и слегка касаясь пухлой ее руки.

Предприятие кончалось благополучно, и Пирман выбежал из-за прилавка отворить дверь. Тогда, весь бледный, — и каждая точка его лица бегала, как полоумная, — Митька схватил Пирмана за грудь (— пиджачная парусина невозвратно смялась в его железном кулаке).

— Блатак… — с отвращением прошептал Митька, раскачивая ювелира вправо и влево. Ему вспомнился Санька с заветным пакетиком, и это утроило его ярость. — Паук!.. давай пятерку! На спичке сожгу… Кто ты есть, блатак?

— …я человек, и, кроме того… радиолюбитель, — в совершенном безумии прошелестел Пирман.

Ужасные неприятности грозили ювелиру, но в дело вступился Василий Васильевич:

— Митя, — укоризненно позвал он, и такое благородное негодование прозвучало в его голосе, что Щекутин с интересом обернулся. — Ведь ты ему фирму роняешь, Митя. Ах, как все это по-русски!.. — с великим порицанием прибавил он, и тогда Митька гадливо разжал обессилевший кулак.

— Живи, блатак… и соси, соси нас, — бросил Митька напоследок куда-то на воздух, выходя в духоту вечерней улицы.

XX

Так прошел первый день. Еле справляясь с ногами, Митька вошел в коридор, полный липкого, сладкого чада: украдкой от всех Бундюковы варили варенье. Чикилев укладывал девочку спать, нараспев повествуя о чем-то вполголоса, и при появлении Митьки сурово повернулся к нему спиной. Митька сразу принялся за поиски чернил, но не отыскал и пятна чернильного: Зинке писать было некому и незачем. Тогда он попросил у Чикилева, и тот с внезапной охотой притащил все свое чернильное оборудование.

— До чего ж, характерно, похожи вы на него! — с умилением произнес он при этом. — Искренне любуюсь на ваше ангельское незнание, Дмитрий Егорович!

— …ступай! — махнул ему Митька, утомленно закрывая глаза.

Написать отцу стало его целью лишь теперь; утром он сбирался послать только деньги в напоминанье о себе. Намерение это возникло у него еще в тюрьме, когда разум усиленно отыскивал просвета в житейских его сумерках. Темный и страшный мир представлялся ему огромным пустым сараем, в углу которого жалось его израненное сознанье. (Фирсов уверял, что так бывает ночью, когда, глядя в небо, с тоской угадываешь там свою отдаленную родину.)

«Здравствуй, отец, — таков был смысл митькина письма. — Может, уж и примирился ты с мыслью, что сгнил Митька где-нибудь в братской могиле… жив я, жив, отец! Прости, что забыл тебя: некогда было обернуться и на себя. Ты поймешь, ты славный человек: ни разу я не поймал тебя на скверном. Когда-нибудь дойдут до тебя слухи обо мне: не поспеши упрекнуть, что сломался прежде, чем вышел на широкий путь. Помню всегда про глиняные ноги. Выберусь, Егор Векшин, если хватит сил: не всегда же ходить в подлецах. Думаю, что еще сумею оправдать горькое мое существование: еще могу я жертвовать собой…» — Тут ему померещилось, что письмо выходит фальшиво и неубедительно; он пробежал еще раз нескладные строки свои и поймал себя на неприятном заискивающем тоне. — Рядом с ним сидел Чикилев и внимательно наблюдал тягостное его раздумье.

— Замечтались… — шопотком, чтоб не разбудить девочку, поставил он первое словцо. — Вот и я, на вас глядя, в размышлении впал. Удивительно вы похожи на него!

— На кого? — повернул к нему лицо Митька.

— А на родителя своего… — нравоучительно указал Чикилев. — Я все-таки гениальный человек! Мне бы, характерно, ненавидеть вас… вы тоже видели неприятность мою с сочинителем… даже улыбнулись! А ведь незаслуженно пострадал: право поинтересоваться я имею тройное: и как сожитель, и как преддомком… да и с финансовой части! (А, может, продать можно тетрадку и недоимочку взыскать?) Я есть единица общественная и покушение на себя рассматриваю как потрясение государственных основ. Мне-то что — я с удару не сотлею…

— Подговариваешься, чтоб и я тебя ударил? — щурился от света Митька, прикрывая ладонью письмо.

— Что ж, если не особенно больно, — оскорбленно моргал Чикилев (и вдруг шарахнулся от синей мухи, сумасшедше метавшейся по комнате. — Тоже, летает…) — Характерно, заклейменный вы человек, а интересует меня судьба ваша. Мне однажды в голову пришло, что вот, мол, Зинаида Петровна страдальца видит в нем, а вдруг да все наизнанку вывернется? Вдруг, к примеру, вовсе и не Векшин вы… но не пугайтесь: из особых чувств к этой даме я и помолчать могу… Конечно, у меня сомнений никогда не возникало, что вы — Векшин… но ведь всякое, заметьте, обстоятельство есть до некоторой степени яйцо, и еще неизвестно, что из яичка выведется. Вам это в голову никогда не приходило?

— Да нет, не приходило, — цедил сквозь зубы Митька, дописывая письмо под неумолчную чикилевскую болтовню.

— Мне и самому смешно, что стул не есть стул, а Векшин не Векшин. Дорогой мой, все зависит от точки зрении на вещь: в этом, по-моему, вся разность культур… а? «Петр Горбидоныч, — говорю я себе, — ежели огурец мнит себя яблоком, должен я, как преддомком, размыслить об этом?» Характерно, что да!

— Ты потолковее говори, — сказал Митька, заклеивая конверт с санькиными деньгами. — И сразу говори, а то я тебя прогоню.

— Прогоните, так и не узнаете ничего. — Он благоразумно поотодвинулся на расстояние, на котором не могла его достать митькина рука. — Однако не могу не подкрепить выводов своих вопросами. — Чикилев достал записную книжечку. — Родиться изволили в N-ской губернии? Очень похвально: я и сам большой поклонник этой губернии… Сады, садочки, небось, прудики!

— Чего ты юлишь! Там и сада-то нет ни одного, — терпеливо возразил Митька.

— Будто уж ни одного садика, корней хоть в двести? — всплеснул книжечкой Чикилев. — Нехорошо, заметьте, обманывать престарелого человека!

— Может, в имении где и есть. Поблизости нас было, кажется, имение, — сознался Митька, хмурясь на чикилевское торжество.

— Вот и доехали! За три версты ощущаю незримое веяние правды, без собаки могу охотиться! Родителя-то Егором звали?.. Сторож на разъезде?.. сыпал он скороговоркой. — Опыт у меня пятнадцатилетний, я из опыта вывел: любит человек человека надувать. Удавшийся обман возвышает. Впрочем, я отклонился, а тут самое трудное подходит. Матушка ваша…

— Я матери не помню, — холодно вставил Митька.

— …а я имею кой-какие сведения. Обожаю проникнуть до корешка! Ночью проснусь. — «А ведь ты, — шепчу, — Петр Горбидоныч, Пинкертон по гражданской части». Успокоюсь и засну. Мне и сны-то, будто я все тайны развенчиваю, все секретов ищу. Разведаю, опровергну и растопчу. У меня и переживания подымаются при этом, точно в санках с горы летишь. (— Я, правда, никогда не катался, но чувствовать могу!)

— … раскровяню я тебя, Чикилев, — качал головой Митька.

Петру Горбидонычу оставалось либо объявиться, либо отступить. Впервые в жизни поборол он трусость: игра велась вкрупную — резвенчать ту частицу митькиного ореола, которым наделила его Зинка.

— Не пугайте, а потерпите чуточку. Терплю же я вас в своем доме, а ведь может мне за укрывательство и влететь. Вдруг возьмете да и… обокрадете весь дом в какую-нибудь там ночишку. Небось, приходило в голову, а? — он дрожал от ненависти, уже не страшась митькиных рук, окаменело брошенных на столе. — Как же вы забыли, что имение-то соседнее…

— Водянец!! — усилием памяти вспомнил Митька.

— Точно, Водянец!.. принадлежало Сергею Аммонычу, сожителю моему. (Я вам доставлю тетрадочку одну почитать!) Матушка же ваша, но описаниям Манюкина, женщина была очень… хорошая. Когда папаша ваш лежал в роговской больничке, она, жертвуя собой, для блага семьи, мыла полы на Водянце. И это было незадолго перед тем, как вы приступили к жизни. — Чикилев досадливо почесал в затылке: — Вот только бы узнать, сколько годков этому Николаше… А ведь я не сомневаюсь, что Николаша-то — псевдоним! — просветленно вскричал он.

Митька обессиленно сидел против Чикилева, пока тот на листочке сопоставлял разные даты. Безумное желание узнать, что творится в нечистом и потном чикилевском лбу, одолевало его. Вдруг Петр Горбидоныч вскочил и побежал к двери: риск дальнейшего разговора он осознал вполне.

— Не созрело пока, но я вам потом все открою. Эх, фантазия меня губит! — он послал нечто вроде поцелуйчика, а Митька погрозил кулаком.

…Зинка вернулась поздно. Она казалась мрачной и была в тех самых шароварах, в которых выступала на пивной эстраде. Тут же, за занавеской, которую протянули во всю длину комнаты, она укладывалась спать, забыв спросить Митьку, не голоден ли. Вскоре она потушила свет. Так прошло много непонятных минут. Молодые люди с гитарами бродили под окнами. Митька лежал на спине и все силился понять манюкинский намек о родственничках. Хитрая мысль проскочила и рассеялась. Вдруг Зинка шумно пошевелилась.

— Ты не спишь? — тихо сказал Митька, но она молчала.

— А ведь картуз-то твой я где-то потерял…

Опять не было ответа.

Ночь выпала прохладная, насквозь проникнутая луной. Было близ полночи, когда раздалось одно, явно скрываемое рыдание, сопровожденное странными шорохами. Митька поднялся на локтях, поддаваясь жестокой и дурной догадке; шорох повторился. Тогда босыми ногами он перешел к самой занавеске, не замечая, что на ней рисовалась его четкая тень: луна наполняла комнату. Пугаясь своих подозрений, он попытался заглянуть поверх занавески, но та вдруг упала, соскользнув со стенного гвоздя. Митька распрямился, как вор, застигнутый свидетелем.

Вся в луне, Зинка сидела на кровати со сложенными на коленях руками. В лице ее водянисто блестели глаза. Крайнее бессилие, почти отчаяние ее позы приманило митькину жалость. Распущенные волосы, неистовая река волос, падали на ее круглое, как сама луна, плечо. Зинка не шевельнулась, потому что ее тайное горе было больше стыда.

Он схватил ее плечи в мучительном предчувствии беды. Было так, будто ветер обнял тучу, и не сопротивлялась та. И вот, застигнутый грозой, он скрежетал и оборонялся, но везде — на всех углах поля — стояла Зинка, разнолико и искусительно повторенная его полночным воображением.

— …Клавдю разбудишь, безумный! — шепнула она, торжествуя о великом митькином паденьи.

С этого лунного недоразумения все и началось.

XXI

Утром письмо отправилось на почту, а потом побежали черноватенькие деньки. Наружность митькина обветшала. Дни напролет, обросший и взлохмаченный, он ходил по комнате, в калошах на босу ногу и в старой сорочке, оставшейся от лучших времен. Порой он отламывал кусок черного хлеба и жевал с медлительностью зверя, помраченного в уме бессрочным заточением. Он ждал.

За весь месяц никто не навестил его ни разу, кроме курчавого Доньки. Он принес записку от Доломановой, но она не была запечатана, и в ней заключалось всего лишь приглашение заходить. За всю четверть часа соглядатай этот не взглянул на Митьку ни разу. Глухим неискренним голосом он рассказывал про Саньку пакости, уже известные Митьке: в донькиных устах они звучали как скверные обвинения. Уходу санькину из блата он придавал весьма недвусмысленный оттенок. Митька качал головой:

— Санька свой в доску и верный до гвоздя. А, вот, зачем ты фикус у него сломал?.. Мешал тебе жить санькин фикус? Да не дергайся! — крикнул он, озлобясь на темные донькины намеки.

— Мещанства не терплю, — отвечал Донька, подымаясь уходить. — А дергаюсь от малярии: злой меня комарик укусил!

…Митькины попытки заговорить с Манюкиным неизменно оканчивались неудачей. Сергей Аммоныч все оседал к земле. Но по утрам он еще копошился, однако, над развенчанной Чикилевым тетрадкой: все записывал. Стол, как и раньше, зачастую оставался незаперт, и Чикилев имел возможность наблюдать, как все неразборчивей становился манюкинский почерк. На работу в свой переулочек Манюкин уходил лишь к трем часам, когда толпы служащих запруживали улицы: уходил и приходил теперь крадучись. Встречаясь в коридоре, Сергей Аммоныч проделывал шутливый реверанс, весьма раздражавший Митьку. По возвращении с нищенского уголка Манюкин пластом заваливался на койку…

С Чикилевым Митька не разговаривал, а тот нарочито безмолвствовал. Безработный Бундюков вынюхал где-то известие, будто Петр Горбидоныч получил повышение по службе. Вечерами, однако, Чикилев забегал поцеловать Клавдю и преподнести конфетку на сон грядущий, но бывал сдержан при этом, суров, даже олимпийствен. (Зинка пропадала по целым дням.) Дни стояли жаркие, и тело митькино было всегда в испарине. Митька ждал.

Однажды, когда закатное солнце расчертило комнату на клетки, во дворе заиграла шарманка. Митька вскочил на подоконник и слушал. Бесстрастный голос уличного певца бился о раскаленные каменные стены. Песня была старая, про великого воителя, с кремлевской стены наблюдавшего пожар завоеванной столицы. Слабый сквознячок шевелил митькины волосы. Как простреленная птица, опять в сторону детства метнулась разбуженная память: одна полузабытая минута. — Бочажок на лесном ручье, никогда не заволакиваемый ряской. В небе зенитное грозящее солнце. В воздухе тишина, и в тишине стрекозы, остановясь в полете, созерцают гладь черной бочажной воды. Маша сидит на берегу и звонко хохочет над Митей, который баламутит воду бочага, прыгает в ней и брызжется. В том и состоял их способ рыбной ловли: нужно было поднять со дна весь ил; рыбы высовывались на поверхность подышать, тут их и цапали… — Шарманщик вертел рукоять своей машины лениво и неравномерно: оттого и песня то ускорялась до ехидного смеха, то замедлялась до смертного вздоха.

Митька оглянулся, когда его вторично окликнула сестра; он обернулся и без удивленья улыбнулся ей. На ней было светлое простенькое платье, а волосы вились из-под старой соломенной шляпы. Таня никогда не умела одеваться, — лишь безыскусственная улыбка украшала и оправдывала все. — Таня упрекнула брата, что он совсем забыл ее.

— Николка уж сам собирался зайти… хочет подружиться с тобой, — говорила она, пряча глаза от брата. — Он большое дело начинает теперь, по хлебу… и еще что-то в аренду берет.

— Со мной дружиться? — недружелюбно покривился Митька. — Невелика ему честь. Откуда он деньги-то берет?

— Я дала… у меня были. — Она смутилась под насмешливым митькиным взглядом. — Я не интересуюсь его делами, мне и не понять ничего… — Ей стал неприятен разговор, и она переменила тему. Свадьба состоится не раньше двух месяцев: причиной были те же николкины дела. С робкой радостью она призналась, что навсегда покинула цирк. Она вся сияла, когда Митька не глядел на нее; отблеск ее сияния придавал и Николке чудесную привлекательность.

— Одобряешь ты мое решение?

— Это насчет цирка, что ли? — молвил Митька. — Хорошо, конечно. У нас с тобой одна и та же слава: гадкая, смертельная.

— Нет, я про замужество, — осторожно поправила сестра. — Как я мучилась, Митя! Точно беспризорная по улицам шлялась, домой боялась итти, к мыслям моим, к подушке… — Она вздохнула и с грустью прибавила: — Мне не из чего выбирать. Немолодая, на целый год тебя старше. Ты и забыл?

Митька достал из шкафа бутылку сельтерской воды и пил в одиночку, — сестра отказалась.

— Много я дал бы ему, чтоб отказался от женитьбы. И дам… и не откажется! Хочется мне твое счастье, неверное счастье, разметать: соберется вновь, значит — крепкое. Сестра, — нежно и горько говорил он потом, — когда не знал, что ты существуешь, так и не болел за тебя. А нынче себя отдал бы за твое счастье. Нужно, сестра, каждому человеку такое иметь, за что он без раздумья себя всего бы отдал. Ты тихая, кроткая… ты поймешь меня!

— …кроткая! А давеча опять на Пугеля за разбитый стакан накричала. Все вы чуда ждете от меня, а мне страшно. За любовь вашу чудом надо платить, а если нет у меня?.. И все люди так: шарят друг в друге, необыкновенностей ищут, и не находят… и обижаются. Ну, какого ты чуда ждешь от меня?

— Я его не жду, его нигде нету. Земля плоская, — спокойно сказал Митька, но какой-то мускул зигзагом проиграл в его лице. — Никогда ты счастлива не будешь: за это и люблю тебя.

На щеках ее все пунцовей распускалось смущенье; чтоб скрыть его, она отошла к окну. Вдруг слуха Митьки коснулся скрытный смех, тихий смех девушки, достигшей своей радости.

— …что, щекотно? — со злостью крикнул Митька и, подойдя к напуганной сестре, крепко сдавил ее пальцы о подоконник. — Счастьишко щекочет?.. Вдвоем с мужем твоим нам тесно. Он выживет, значит мне не быть. А уж если останусь я… В большой масштаб дело всходит. Вот почему и не будешь ты счастлива. (— Он твердо знал, что последние его слова — заведомая неправда.)

— Я боюсь тебя, — прошептала Таня и вся подалась к двери.

Примирение их состоялось тотчас: Тане бесконечно дорого стало серое, с запущенной бородкой, лицо человека и брата.

— Как ты нехорошо сказал: щекотно! Ты дай мне, Митя, то счастье, которое я ищу, а не то, которое ты для меня выдумал. Ты и болен-то, Митя, вот этой выдуманной любовью…

— Оставь, оставь!.. — закричал Митька, вскакивая со стула. — Не то ты говоришь!

Тут вернулась Зинка, и разговор прервался.

XXII

Пока не схлынул первый стыд, Митька ощущал после той ночи въедливую скверность в себе. (У Фирсова в повести он говорил, что просто запоганился об Зинку.) Озлобление проходило: забвением обрастала стыдная его рана, но заживление это устрашало более, нежели его нечаянное ранение. В той же повести Фирсова имелась непонятная фраза: «в час, когда умирает цветок, зарождается ягода…»

Зинку он не любил, но ошибка превратилась в привычку. Лаская Зинку без любви и радости, он сквернил и себя, и зинкин подвиг. Она не замечала, потому что была счастлива, хотя и мерещилось порою, что не Митьку держит в объятиях, а расплывающуюся с каждым днем тень его. Митька падал: много ел, не умывался по утрам, задичал, ожесточился. Кроме встреч на проторенной блудной тропочке, он никогда не бывал ласков с Зинкой.

Страшась показать ему свои слезы, Зинка удовлетворяла свою печаль в кухне, над примусом. Тогда Бундюкова хозяйски притягивала ее к себе и шептала липучие, неотвязчивые утешения; уже испробовавшей двух мужей в жизни, кроме нынешнего, ведомы были ей все сокровенные пружинки, которыми движется жизнь.

— …все ночи безусыпно провожу! — покорная всякой ласке, потуплялась Зинка. (Это была лишь формула ее печали; спала она превосходно.)

К самому уху ее приникала бундюковская жена:

— Глупая, Адам сто пятьдесят лет Еве противился… тогда долгие веки бывали. А ведь добралась-таки с яблочком! И всего-то разок куснуть дала, а ведь по сей срок жует мохнатенькое евино яблочко. Все, чудак, отстать не может! (— Бундюкову обманывали зинкины слезы: им другая была причина.)

Митькино пришествие застало ее врасплох. Особыми постановлениями свыше программа пивных эстрад была значительно подчищена, и клетчатым комикам вменили в обязанность распевать лишь о вещах полезных. Зинку же просто сократили: она и пела-то лишь о разных людских слабостях, не свойственных громоподобному началу века. Без денег и работы она осталась как раз в ту ночь, когда упала занавеска между нею и Митькой.

О введении в пивных просветительной программы прежде всех узнал Петр Горбидоныч, и тотчас в походке его появилось прыгающее такое движение, точно собирался полететь вверх. Торжество его было не преждевременно: через два дня Зинка пришла к нему просить денег, и в тоне ее не было и доли прежней надменности. Чикилев подремывал над книжкой великосветских анекдотов.

— Как человек, я вполне сочувствую вам, — бесстрастно заговорил он, вдоволь понаблюдав ее, смущенную, полудостигнутую. — Душа моя, характерно, открыта настежь. Но, как личность общественная… — тут Чикилев приподнялся и огорченно развел руками… — я не имею права потакать разврату!

— Не бойся, твоя доля тебе останется! — с кривой усмешкой бросила Зинка. Она стояла, а он сидел плотно и удобно, точно месяц собирался размышлять о ее просьбе.

— …извиняюсь, я не докончил! Как личность общественная, заметьте, я порицаю безнравственность. Ибо в данном разрезе я есть кирпич, а кирпич не имеет права чувствовать, потому что может выйти нехорошо. Но ведь, кроме того, я еще и Петр Горбидоныч Чикилев! Слаб… никак не могу Петра Горбидоныча в себе затоптать. Я его казню, а он голову подымает. Но я не сдамся, я сотру ему главу с плеч, голубчику, и тогда держись весь мир! Разжалую, унижу и всяким поруганиям предам…

— Да дашь ты мне или нет, злой ты человек? — вскричала Зинка, вся как-то покачиваясь.

Крик ее вывел преддомкома из сладостных самоборений. Опустив глаза, он посмеялся и чуточку покраснел.

— Злой, когда он делает добрые дела, разве плохой человек? Для вас всегда найдется… На преступленье ради вас пойду! — Он подскочил к ней, и Зинка отшатнулась от его искаженного лица. — Когда б вы захотели понять меня! Уже затоптан Петр Горбидоныч… кирпич, кирпичики… нет в мире ни геньев, ни Евгеньев: все рыженькие, все одинакие, со знаменателем одним: хлеб-с! Думаете, мне об генья потереться охота, чтоб и самому посиять? Пустяки-с… мы его не уколотим, а сквозь мясорубочку пожалуйте! — хохот его, мелкий и страстный, походил на учащенное дыханье. — Фотографийку я вам покажу… (— он совал Зинке карточку, на которой сидели разные совчины, большие и маленькие. —) Взгляните, служебное единение! Начальство как бы газетку читает, а я стою возле и как бы зеваю… будто скушно мне. (— Он с наслаждением потыкал пальцем в нос начальству. —) А ведь у него два университета заграничных, подполья семнадцать лет… да еще Александр III в Сибирь его на пять лет зататарил. Вот и дождался меня! — Вдруг он с неистовством отбросил карточку в угол. — Кирпичек выпустил из себя бутон, а будет и ягодка.

— …раз с прошением пришла, — значит, должна я тебя и слушать! — понуро сказала Зинка.

— Возбужден: перспективы открыты Чикилеву! А деньжонок я вам дам: надо Мите на табачок, на сельтерскую. Странное увлечение! Я в книжке читал, как один человек с пнем жил и еженощно на свидание к нему выходил… очень странное влечение. — Он рылся в кровати, где, повидимому, хранил свои сбережения. — А тетрадочку-то я все-таки подсунул ему, пусть развлечется!..

Он дал ей денег, дал и во второй, и в третий раз: щедрый и многомилостивый, он даже не особенно мытарил ее рассуждениями. В темной его глубине лежала смутная надежда на счастье. Он приучил Зинку к деньгам своим, а сам притихнул до поры. Зинка повеселела, хотя и проводила дни в молчании, боясь рассердить Митьку, оцепенело сидевшего у окна. Однажды она запела, — даже заболела грудь: так захотелось петь.

— Не пой, — в раздражении сказал Митька; он ел семгу, старательными ломтиками нарезанную на тарелке. — Гнилую, что ли, покупаешь?

— Она только подвяла от жары. Такую, Митя, дешевле отдают, — багровея от стыда, ответила она, кляня в себе щемящее желание запеть.

— Я такой есть не буду. — И встал, чтоб не садиться более.

Правда, к вечеру он почуял вину, но и тогда вышло, что не он извинялся перед ней, а она умоляла его принять ее прощенье.

— Большая ты… все ползаешь, пресмыкаешься, — упрекал он тихо.

— Любовь моя мне велит, — отвечала Зинка. — Скоро потеряю тебя, вот и стараюсь. Я тебя и во снах все с нею вижу. — То была уже не ревность, а горькое предчувствие потери. — После тебя я всех остальных презирать буду! Плохо мне, Митя…

— Добрым всегда плохо… — вспомнил он пчховские слова и прислушался.

— Нет, это она сквозь сон, — сказала Зинка про девочку. — Знаешь, она тебя папой зовет! — Она увидела недовольное лицо Митьки и скорее затушила свет.

— Должно быть, привыкла к папам-то… — были последние митькины слова.

Митька падал, и прославленная его воля тлела, как горючий и смрадный шнурок.

XXIII

Дни митькины стали плоские, напитаны зноем и скукой. Ночи его состояли из одних ухабов, и по ним тяжко ковыляли неспокойные сны. Зинкина любовь обволокла его, как болотная тина. Иногда ночью он зажигал спичку и при ее неровном свете вглядывался в надоевшее, пропудренное зинкино лицо. Потом в тишине садился к столу и открывал манюкинскую тетрадь. Чикилевские намеки подтверждались неясными манюкинскими записями. То была грустная атака чикилевщины на взрывчатую митькину силу. То место тетради, где Манюкин повествовал о николашином братце, Митька захватал пальцами и закапал стеарином, но не добрался до истины.

«Пустяки: отец все знает, все скажет в письме. Надо спать, спать…» — И снова непрочная дрема окутывала его обескровленное сознание.

Он и по ночам ждал отцовского ответа. А днем, едва звонок, Митька сам бросался к двери, воображением видя почтительную руку, протягивающую письмо. Он ошибался: то возвращались с работы обитатели квартиры. Однажды он открыл дверь Чикилеву.

— Вы уж не закрывайте, — дружелюбно попросил Петр Горбидоныч, — там папаша взбираются. (— Есть же он кому-нибудь папаша?) Жара ужасная, мозги бултыхаются в башках… поприслушайтесь! — Он проскользнул мимо, и почти тотчас в дверь просунулся Манюкин, тяжко страдая от одышки.

Митька не сторонился, и Манюкин собрался сделать обычный реверанс, но почему-то не сделал, а только кисло рукой махнул.

— Совсем скапустился… жарища… каблук давеча в асфальте завяз: еле милиционер вытащил. — Митька закрывал проход, а Манюкин все играл шуточками, выигрывая время. — Семь гривен настрелял, прямо прослезил одну дамочку. Что ни говорите, а живы еще слезы в людях. Попомните застарелого хищника: когда разучатся люди плакать, очень будет смешно. Давеча слепец мой, Сергей Сергеич, стоял, стоял да и шепчет мне: «Эх, до изблеву нынче напьюсь и зарежусь». Все слезы у него в землю пролились, и ничего не осталось.

— Какую гордыню ты в себе носишь, Манюкин! — угрюмо промолвил Митька. — Уж и кишки наружу, а все еще презираешь… Все спросить хочу, за что ты презираешь меня?

Сергей Аммоныч деланно засмеялся; вдруг он поднял глаза.

— Я вас тоже спросить хотел, — тихонько приступил он, — тетрадочку вы мою не находили? Потерялась у меня тетрадочка… разные примечания записываю, забавные попадаются штучки. — Он заведомо ловил, предполагая, что Митька станет увертываться.

— Как же, — просто отвечал Митька, — у меня тетрадка. Мне ее Чикилев дал.

— Чикиле-ев? — оторопел от такой откровенности Манюкин. — А я уж думал — кошка затащила. Кошки, знаете, любят бумагу таскать. У Александра Иваныча Агарина кошка, знаете, фамильный архив съела. Заперли ее мышей ловить… э, пришлось пристрелить! Что ж, стилем интересовались?

— Да нет, а вот сколько лет этому Николаше? — с замиранием сердца спросил Митька. — На сколько лет он старше меня?

— Ну-ка, пустите меня… — толкнулся Манюкин в митькину грудь. — Нету никакого Николаши: литературный прием-с! Все люди — Николаши. Пустите меня! Э, — вдруг догадался он и брезгливо усмехнулся, — вы вот о чем?! Недостойное и гадкое предположение-с. Охота вам приспичила в сыновья ко мне лезть… Эка выгода, гражданин! А за оскорбление мамаши в наше время в мордашку всыпали оскорбителю. Я про общественную личность Петра Горбидоныча, хулителя жизни и человеков, намекаю. Идите, гражданин, а тетрадочку занесите, занесите, — и, оскорбительно усмехаясь, Манюкин прошел мимо.

Митька медленно повернулся итти назад. Босые его ноги ступали неслышно. Рука его уже приоткрыла дверь, но он не вошел, чтоб не прерывать чикилевского объяснения, происходившего у Зинки в комнате. Ожесточенная нежность и чувствительное дрожание чикилевского голоса выдали необыкновенность минуты.

— …растаптываю тайны! Сам на себя подъемлю бич, радуюсь и ликую. Вот я вам деньги даю… а зачем? На содержание врага моего? Даю и буду давать до конца дней моих — я, который только и мыслит о вас всегда (— и даже во время службы! — с благоговением вставил он). И вот получается: тайна любви… жертва, так сказать, вечерняя на склоне жизни. А тайны-то никакой и нет!

— Все отговариваете меня, Петр Горбидоныч, — покорно вставила Зинка, — а ведь повелит он мне умереть… Да что смерть! «Выйди, — скажет, — за Чикилева» — и выйду, и белье тебе стану стирать.

Но Петр Горбидоныч перед женщинами не отступал никогда.

— А если нет тайны, то почему же даю я деньги? Да потому, что душевно обожаю я пухленьких. Слабось юности и драма старости моей! В каждой тайночке начинка своя. Жаворонок на заре взвился, застрекотал… тайна-с? Врешь, о чем безмозглому петь? «Мамзель, жизнь коротка, и я мужчина в расцвете сил. Мамзель, клюнет вас завтра ястреб, так и не узнаете, для чего вылуплялись из яйца!» Ерунда-с! Сорок два года мне и двадцать пять лет я в тайну эту веровал. Где ж она, спрашиваю?.. И уж если не красой ее наслажусь на склоне лет, так унижением ее, по крайней мере.

Тогда Митька вошел: непонятный ему ребус разгадывался с издевательской простотой. Зинка вскрикнула и отбежала в угол, а Чикилев, озираясь, подергивал пуговицу френча.

— Сколько он тебе дал? — со звенящим спокойствием спросил Митька, и лишь спасительные сумерки укрывали краску стыда, выступившую ему на лицо.

— Он мне на жизнь дал, — невпопад сорвалось с зинкиных губ.

— Ступай, купи вина, — приказал Митька. — Глупая, зачем же из любовника подлеца-то делать!.. или чтоб побезвреднее стал? Почему ты не сказала мне об этом сразу, Зина? Я тебе сколько хочешь достану денег… Так двадцатипятилетие, говоришь? — обернулся он к Чикилеву. — Вот мы и отпразднуем твой юбилей!

Но Чикилева уже не было в комнате.

— На все, значит, купить? — с порога трепетным голосом спросила Зинка.

Потом наступила сумеречная тишина. Митька подошел к окну. Мостовую перебежала Зинка под шалью. Улица была суха, сера и дышала смертным зноем, а небо, заряженное громами, стремглав неслось к востоку, одетое в дождливые облака. Забившись в угол, Клавдя пробовала новый подарок Чикилева: колясочка с дешевой, пестроватенькой музычкой: как бы разноцветные стекляшки пересыпались в ней. Сбиралась гроза, и ломаные молнии бесшумно резвились в мощном предударном затишьи.

Стало совсем темно. Митька обернулся на шорох. У двери серым пятном маячило чье-то лицо.

— Принесла? — спросил Митька, но ему не ответили. — Кто там? — резко повторил он, чуя из сумерек как бы враждебный холодок.

— Это я, хозяин, — робко сказало пятно и сделало один пугливый шаг по направлению к Митьке.

XXIV

— Как напугал ты меня. Чего ты по ночам бродишь?.. а, может, я голый тут сижу? — странным голосом сказал Митька, но чем-то несказанно обрадовал его санькин приход.

— Замучился, хозяин! — пробормотал Санька вполголоса.

Тишина разряжалась благополучно. Полыхнувшая молния осветила их, дружелюбно сидящих по углам стола. Опустив голову, Митька ковырял в зубах, а Санька, чуть привстав, как бы тянулся к Митьке. Продолжительный громовый раскат заглушил начальные санькины слова.

— …принес, хозяин! — И Санька тряхнул головой, точно была она полна самых молодеческих кудрей.

В окно струилась сырая, озлобляющая прохлада.

— Что ты мне принес? — подозрительно переспросил Митька.

Тогда Санька заговорил, делая уйму движений, необъяснимых в сумерках, а голос был торопливый, срывающийся.

— А десятку… вот которая оставалась у меня, от пятидесяти… помнишь? — Он неосторожно коснулся митькиных пальцев и отдернул руку, как от огня. — Замучился, веришь? Прости: как вспомню, что всегда мы с тобой вместе были, а тут оставил я тебя одного, так и взмутит меня, и вскинет, ровно в петле! — вскричал Санька, а Митька стискивал зубы, чтобы не прогнать его за эту двусмысленную честность. — Метался я с этой десяткой; в огонь кинуть — рука не подымается. Жену жалко, почернела вся. «Весь я, — говорю я ей, — хозяинов». Велит он — на мокрое пойду, на шухер кинусь… — Санька так горячился, что становилась подозрительной его нарочитая искренность. — Как выкинул я его в помойку, точно гору сняли с меня. Жалко… полгода растили, под дождички выносили, а тут единым махом! Как легко, хозяин, рушить-то, как весело…

— Кого ты выкинул? — брезгливо мрачнел Митька.

— Да фикус-то! — со злым смехом крикнул Санька. — Ничего у меня нету боле, хозяин: ни фикуса, ни кикуса никакого… одна только дружба твоя. На, возьми десятку-то… освободи, хозяин: стыдно в руке держать, а?

Он втискивал в обмякшую митькину руку комканую бумажку, и Митька взял, плохо осмысливая это движение санькиной приверженности. Через минуту он забыл, куда засунул полученные деньги: он не придал происшедшему никакого значения. — В тишине прозвучало несколько клубочков клавдиной музыки.

— Не нравятся мне эти штуки, Александр… прогоню я тебя когда-нибудь. — Он заходил по комнате, круто сворачивая на поворотах, подобный зверю, когда свободолюбив зверь и безнадежна клетка. Прохладка из окна раздувала его беспоясую рубашку. — Погляди: облако-то на наковальню похоже…

— Никогда не гони меня, хозяин. Разве можешь ты — меня? Ты чудак, хозяин, и всегда был чудаком. — Вдруг он понюхал. — Аптекой пахнет!

— Мамочка капли пила… — раздался детский голосок совсем рядом. Клавдя сидела за столом, слушая разговор взрослых, и руки ее чинно белели на клеенчатой скатерти стола.

— Спать ложись! — бешено приказал Митька, и девочка покорно, но неторопливо пошла в угол, где стоял ее диванчик.

Зинка вернулась еще сухая, с кульками, молчаливая. Едва она успела закрыть окна, как целыми пригоршнями дождя гроза ударила в стекла. Молния сверкала поминутно, давая видеть в неживом, диком виде внутренность комнаты и наполнявших ее людей. Санька сидел, опустив голову на руки, как бы спал. Зинка подошла к Митьке.

— Не сердись, Митя, — сказала она, стоя чуть позади его, — ведь я уже три недели без работы. Мне вот вышивальщицей в театре предлагают… Я не умею, но я научусь, непременно научусь. Все тебе будет, пока не выздоровеешь!

— Кто тебе сказал, что я болен?.. Доставай бутылки и лампу зажги, — ответил Митька.

Дождь хлестал, а водосточные трубы однотонно гудели за окном. На столе, в светлом круге лампы, стояли бутылки и еда. Разумеется, присутствовал и Манюкин: никто, однако, не посмеялся ему на том ночном, негаданном пиру.

— …пей, Александр, за нашу прежнюю жизнь, — глухо твердил Митька и сам пил вкрупную. — Мы с тобой маленькие люди, делаем, что умеем (— мы еще умирать умеем!), но жалости и прощенья не просим себе! Пей!..

— За то пью, чтоб не сломалась наша дружба! — странно шептал Санька, как бы радуясь, что прежняя бесстрашная голубизна вливается в отускнелые митькины очи.

На другом конце стола, обнявшись с Манюкиным, сидела хмельная и прекрасная своим румянцем Зинка.

— Я, когда пьяная, я хорошая, веселая и разговорчивая, — говорила она, откинув голову назад. — Ты барин, а моя мать прачкой была… но ты слушай меня. Я, Зинка, пою песни, а когда застекленеет во мне душа, снова стану к материному корыту. Плохо это, барин, или нет, что я песни пою? Я пою — счастье свое нерожденное оплакиваю… А ведь ровно в шейных кандалах ходишь: как на распутную глядят. Разве чужое белье стирать лучше, чем песни петь? Ты меня уважаешь, барин? — и она пристально вглядывалась во внимательные манюкинские глаза.

— Герцогиня! — патетически взмахивал тот свободною рукою, причем из стакана выплескивалось красное вино.

На бесскандальном, невеселом этом пиршестве был обдуман и предрешен набег на Пирмана: вырвать почву, на которой тот так приятно расположился, стало забавным развлечением мутных митькиных будней. Санька молчал не менее двух минут, прежде чем хмуро высказал свое согласие на участие в деле.

Так был отпразднован серенький юбилей двадцатипятилетней веры Чикилева в мечту и нежную тайну.

XXV

Солнце освещало беспорядочный ералаш вещей и бутылок, но в открытое окно залетал тополевый пух, а воздух был свеж и взбодряюще пахнул сельдереем (— из лукошка на столе: Зинка успела сходить на базар.) Митька сразу заметил почтовый пакет на стуле, и волнение помешало ему сообразить, что письмо могло быть вовсе и не от отца. Он с нетерпением разглядывал адрес: писарской, с франтоватыми завитушечками, почерк не тревожил его, хотя он и ждал письма корявого, нескладного, иного.

— Там Фирсов притащился, можно ему? — сказала Зинка, вошедшая с кофейником из кухни.

Сочинитель уже заглядывал в комнату через ее плечо и помахивал шляпой. Будучи в чрезвычайно бурном настроении, он и комнату всю наполнил криком, смехом и движением.

— Принц мой, — нежно вскричал он, сквозь шутовство свое косясь, однако, на письмо, которое Митька все еще держал в руках, — все на свете замечательно! Утренний город прекрасен, принц! Эта машина еще посуществует в мире. И, кстати, я человечка нужного отыскал: то самое оголение, которое ищу. Третий день вожу его по злачным местам, а он рассказывает. Э, куда Манюкину: этот даже и врать не умеет. Представьте: в уездном городишке наняли его коронационный павильон строить. Он и построил: всю заваль употребил в дело. Отцы города радуются: и дешево и сердито. Устроили молебствие о даровании совершенств новому государю, гаркнули ура, и павильон рухнул!.. Там, в пивной, прямо обхохотались все, а он сам совершенно не понимает шутки, мрачнейший человек… яйца со скорлупой ест. Едва убежал: всероссийский скандал… его уже за потомственного цареубийцу приняли! Потом где-то во флоте служил, Анатолием Араратским себя зовет. Высочайший смысл, чувствуете?

— Ну, у тебя везде высочайший смысл! — смеялся Митька. — Зачем притащился-то?

— Ради дружбы забежал, неискренно топорщился Фирсов. — Интересуюсь человеками!.. Но, ежели расположены, пожалуй и попристану. Все над повестушкой потею, любопытные эпизоды получаются… — Он покосился, вымеряя степень митькина благодушия. — Техникой вашей специальности ныне интересуюсь. Вот мне бы и хотелось из первых рук…

— Про взлом, что ли? — поднял глаза Митька, беря папиросу из фирсовского портсигара.

— Да, детальку одну… — осторожно коснулся он митькиной руки, точно нажимал Самую опасную пружину. — Вы расскажите какой-нибудь случай, только поподробнее.

За кофе Митька рассказал про того медведя, на котором построил впоследствии свое благоденствие Пирман. По его словам, одна из банковских пачек, кинутая Щекутиным на стол, опрокинула чернильницу, и жидкая чернота потекла под бумажные сокровища. (В этом месте Фирсов смекалисто погудел в папироску.)

— А скажите, — весь сжавшись, прошептал он, — могло ли случиться, что обрез какой-нибудь пачки подмок в чернилах? У меня один из этих самых…

— Шниферов, что ли? — с любопытством поглядел Митька. — Не стесняйся!

— Да… один из них оказался предателем.

— Ссучился, по-нашему?.. Тогда должны его на счет вызвать, на правилку; по-вашему — на суд.

— Но… — Фирсов замялся и почти пронзил Митьку глазами — …потом оказалось, что он и не виноват ни в чем: их по подмоченным червонцам проследили и нагрянули во полунощи… понимаете, в чем тут дело?

— Уж больно тонко, — снисходительно улыбался Митька, ходя взад-вперед по комнате, — у нас это проще происходит. Да и не знаю, зачем тебе понадобилось об нашу жизнь перо марать. (— Они вместе вышли из дому. —) Нужно про то писать, чего вовсе и нет на свете. Должен ты даже прилгнуть, польстить людям: люди любят приятное, будто все кругом благополучно. И потом, чтоб писать, например, про меня, должен ты и сам немножко Митькой быть. Ведь не чернилами пишется-то!

— Э, все мы Митьки, Чикилевы, Манюкины… — бурчал Фирсов, спускаясь по лестнице. — Я тут частенько у Марии Федоровны бывал. — Митька остановился и молчал. — На открытках голубков таких рисуют, посланцев с ленточками… вот и я также. Марья Федоровна просила меня сходить к вам.

— Вьюгà никогда не просит, а приказывает, — заметил Митька, остановленный дурным предчувствием.

— Ну, приказала… — криво, с недоброй совестью склонил голову Фирсов. — Приказала поздравления передать и пожелания семейного…

— Чего-о? — прищурился Митька.

— …семейного счастья! — выпалил Фирсов сердито. — Вам в какую сторону?

— Мне вправо, — сказал Митька весело, восприняв фирсовское поручение всего лишь как заигрывание.

— А мне влево.

Разошлись они холодно, не друзьями.

«Что ж, померяемся!» — смеялся Митька. Он и из дому-то вышел, чтоб похвастаться перед Доломановой отцовским письмом. Единоборство его с Машей шло полным ходом, невидимое, мысленное, и письмо было сильнейшим козырем, способным обеспечить ему победу.

— …дома нет, и когда будет, не знаю, — заученно сообщил Донька из-за двери.

— Да мне, может, тебя и надо! — возразил Митька, вторично толкаясь в дверь. — Пусти, я тебя не обижу. (— Дверь раскрылась, и выглянуло заспанное донькино лицо. —) Среди бела дня спишь. Распухнешь, дурак, красу потеряешь! — шутил Митька, входя.

— И без того зажирел, — не раскрывая рта, буркнул Донька. — Я в чуланчике живу: чуланчиком не брезгуешь?

Комнатка, названная чуланчиком, вмещала в себя только койку и стол, закиданный бумагами. Существовало для свету окошечко на высоте головы, вполне годное, чтоб высунуть в него голову и помотать ею в припадке поэтической ярости. Воздух в каморке был трудный; клен бросал сюда снаружи густые зеленые блики.

— Точно на дне морском живешь, — определил Митька. — Там-то не находится места для тебя?

— Не пускает, — бесстрастно сознался Донька, поникая головой. — Вот лакейские стихи пишу… почитать тебе заместо угощения? Про ливрею есть одно, очень смешное… (— Бесстрастие его было, повидимому, пороховое.)

— Нет, я лучше так посижу.

Донька сгорал в открытую: с отчаяньем вгонял он в стихи свою в бездействии накопленную силу. Муза его достигла небывалых вершин, но неутоляема была его страсть, как ненасытен бумажный лист. Сейчас он стоял над столом, свидетелем его поэтических неистовств, и растерянными руками перебирал исписанные листы. — С первых же слов он согласился на участие в ограблении Пирмана, как будто этим нарушением доломановского запрета мог восстановить свою потоптанную личность.

— Санька опять жаловался, что наскандалил ты у него. Нехорошо… в следующий раз накажу тебя крепко, — строго сказал Митька, когда беседа их иссякла.

— Погоди, и я пожалуюсь… — странно прошептал он к кинулся на койку лицом вниз, прямо поверх бумаги, которую рассеянно скинул со стола.

В поэтическое донькино уединение не проникал ни зной, ни людской голос. Время шло, а Митька бездельно сидел на табуретке. Вдруг ему стало не по себе: Доломанова не возвращалась. Донькина рубашка задралась, обнажив его тугую поясницу, по которой тихо полз червяк-землемер: Донька спал. Митька достал письмо и в раздражении разорвал конверт.

«…братцу первородному, барину Митрию Егоровичу низкий поклон, — так начиналось долгожданное письмо с родины, — и приветец от братца и слуги Леонтия, который и пишет это письмо. Еще кланяется и родительское благословение шлет, а покеда сидит на печке и бессменно жует, как герой долгого, безответного труда, сообщий папаша наш. Ему с тех пор, как вы дом покинули, похужело. Все на грудь жалится, просится к доктору, а сам ехать никуда не годится. Да и то еще, что денег нету, тоже факт. До того даже достигли, что поддевку, которая нам пополам, мы продали: прости Христа ради. Припадки с ним каждый день, у мамы нога опухла…

«Еще извиняюсь, что нарушаю ваш покой я. Слышали будто в еноте ходишь. Это очень хорошо, что в еноте, в еноте тепло. Я отцу ваше письмо читал, он сказал, что валяй в таком же духе. Он совсем слаб, хотя еще в понятии. А мы живем плохо: нету в доме ни куска сахару, ни кожаного сапога. На пасху яйца красного не съели. Барин Митрий Егорович, нашел я себе должность в плетении лаптей, а и то хотят рассчитать, очень помалу плету, четырнадцать лаптей в день. Настоящее письмо прошу ответить, а затем прошу не смотреть на него с презрением. И если можно еще пришлите отцу на обувку. У вас там добро дармовое, а мы за вашу милость к жизни подтянемся.

«Было у меня на разуме Парашку сосватать, демятинскую: такая очарующая милочка. Однако я отложил все попечение. Почему отложил? А потому, что денег нету. Мать говорит, продадим корову, и женишься. А без коровы хозяйство все едино, что мужик без добавка, сами знаете, братец, да и боязно, дети пойдут: мужик — что ветловый сук, — как воткнешь, так и примется. Да и то печаль: и Праскутку хочется, — и Аксютка хороша, до страсти люблю.

«…хотя как видно ваши чувства не совеем отпали от нашего сообщего дома. Действительно, нас интересует отношение ваше к нам. Хотите вы или нет иметь часть в доме, десять лет молчите как убитые. Может, когда сымете енот, да оденете посконину, захотится вам и землю попахать. Лучше тогда в таком настроении енот продать, а везти прямо деньги. У нас по серости не поймут вашего енота, просвещение у нас плохое.

«Вы не подумайте, что насмешка. Я вас, братец-барин, почитаю и в разуме постоянно ношу. И еще описываем, что чувства наши не угасают и угаснуть не могут, а промежду прочим все больше разгораются. Прошу, чтобы ответили, как вы поняли мое предложение, что я предложил насчет енота. То я вам настолько был бы рад, даже не могу представить… Отец деньгами очень доволен: вы и на тыщу столько радости не купите, сколько мы на пятерку наберем. Будешь писать, то марку наклей, а то ты, видно, без марки привык опущать. Остаюсь ваш уважаемый Леонтий, неумерший Векшин».

Рука митькина, смявшая письмо, дрожала. Липкие вычурные слова письма мучительно тиранили его воображение. Да, теперь он вспомнил этого неумершего Леонтия, безглагольного ползунка, который с рук Егора провожал его на земное пропятие.

«Шутит? Издевается?.. Нет, просто живет и теплом своей нечистой пазухи греет старого Егора. Как, должно быть, оглупел ты и обеззубел, Егор». Он закрыл кулаками лицо, точно мог кто-то подглядеть его судорогу. «Похвалиться к Маше пришел радостью о родине, а радость-то объявилась с душком. Провоняла детская радость за долгие разлучные годы…»

Этой скверной минутой чорт подшепнул ему на ухо, что Донька не спит, что он знает все и тешится неусладимыми терзаниями врага.

— Который час теперь? — подозрительно спросил он у спящего.

— Посиди еще… к вечеру придет! — тихо откликнулся тот.

— Я тебя спросил, час который… — В остановившихся митькиных зрачках стоял злой и темный холод.

Донька сдался:

— Вот, — ткнул он пальцем в трещину на бревне, к которой неуклонно кралось световое пятно, — когда добежит сюда солнце, будет пять.

Перед уходом Митька напомнил ему еще раз найти кротов для предприятия. Соседнее с Пирманом помещение должна была снять санькина жена, свободная от всяких подозрений. — Впервые Митька бежал от задуманного столкновения. Тотчас по его уходе Донька накидал лучшее из своих стихотворений: «цепному псу не внятно униженье… не осуди ж… виляния собачьего хвоста!» В ту же минуту Митька, остановясь в воротах, снова развернул леонтьево письмо, вспомнив про небольшую приписку с боку листа. «И еще опиши, почему вы теперь стали Королев. Очень мы голову ломали, а не доломались ни до чего. Мать говорит, это тебе в отличие дадено. У нас один в Предотече тоже переменил; у него такая фамилия была, что ни одна девка замуж не вышла. Вы это нам опишите из интересу, и еще какого цвета вышеуказанный енот». — Незначащую эту приписку Митька перечитал несколько раз, ища причин колким Леонтьевым изощрениям. Он очнулся, когда его назвали но имени. На пустоватой улице, шумя и сверкая лаком, поворачивал автомобиль, а перед Митькой стояла Доломанова.

— Ты ко мне шел? — спросила она, и огорченные ее глаза звали из этой потрепанной, невзрачной оболочки прежнего Митю, но тот не слышал. К ее лицу не шло состраданье; в рисунке ее стремительных бровей и тонких повелевающих губ негде было уместиться штриху даже любовной жалости.

Митька не любил, когда его застигали врасплох.

— Нет, я Доньку по делу искал, — сказал он сурово. Холодный осенний вечер, когда и вдалеке не мерещится задушевная солнечная желтинка, стоял в его враждебном взоре.

Он угадал, что она жалеет его за грязные небритые щеки, за парусиновый пиджак с чужого плеча. (Митькин предшественник у Зинки был шире грудью и выше ростом.) Никогда не была ему столь ненавистна та самая Маша Доломанова, в которой он так нуждался теперь. Грустная улыбка ее чуть подкрашенных губ довершила дело: без сожаления он ушел от нее в ту минуту, когда она собралась сказать ему нечто очень простое и значительное.

XXVI

Излом с кабуром, прием давний, как человек на земле, означает на блатной музыке ограбление, сопряженное с проломом стены из соседнего, специально снятого на тот случай помещения. Если дело выгодно, кроты зарываются в землю и со рвением сверлят к заветному сокровищу ход, достаточный для человека и его добычи. Срок такого предприятия простирается от трех дней до полутора недель, в зависимости от работоспособности участников и от проницаемости преград. При наличии хоть искорки подлинного вдохновения опасная эта затея приобретает веселый блеск спортивной игры, а всякое лишнее препятствие умножает удовольствие успеха.

В заключительной главе своей второй части Фирсов приводил много лишних подробностей, имевших целью отвлечь читателя в сторону: правду же приберегал на самый конец. Выходило, например, будто в деле принял участие «знаменитый киевский шнифер» Алеша: явная несусветица. Алеша был просто халамидник, то есть не брезговал ничем и годен был лишь стоять у хороших людей на маяке. У Фирсова оказывалось, что в первый же день работы Алеша нагарнирился до совершенного непотребства и был собственноручно наказан Щекутиным, не терпевшим распутства в рабочее время. После этого Алеша якобы исчез, а через два дня и последовал этот неблистательный провал.

Вывод становился ясен, но тут-то и начинались coчинительские махинации с отводом в сторону читательского внимания. (— Тут и пошли в дело подмоченные чернилами червонцы и прочая ерунда. —) Впрочем, Фирсов знал истинные причины провала, имевшего место при ограблении ювелирного магазина Ефима Пирмана; он даже предвидел его. — Случившиеся два, один за другим, праздника облегчили работу кротов, вслед за которыми в действие вступили кассисты. На противоположном углу тарбанил Санька Велосипед, и его бдительная фигура, маячившая в окне, успокаивала работавших в магазине. Время протекало весело, с прибауточками, ибо знали, что Пир-ману жаловаться не след, а след примириться: вторично стричь того же барана посовестится и отпетый злодей, а инициатива у Пирмана широкая, а мир велик и глуп.

Приступали к несгораемому сооружению в углу, когда к Митьке подскочил курчавый Донька. Обостренная бледность его вещала о крайней опасности, но в глазах у него Митька прочел явное злорадство.

— Санька-то… сбежал? — шепнул он, кивая на окно, где уже не маячил никто. Вдруг он подскочил к Щекутину и ударил его по руке, державшей тройноножку. — Хай!! — крикнул он с остановившимся лицом в ответ на щуркий и недобрый взгляд Щекутина.

Тут все увидели: у окна, не скрываясь, прошел небольшой коренастый человек, знаменитый своей ловкостью и неустрашимостью. Самое его появление не предвещало ворам добра. Одновременно с этим кто-то, чьего лица не было видно за козырьком кепки, уже открывал дверь. Все происходило молча, как в пантомиме. Щекутин, который всегда отстреливался, неторопливо копался в кармане, не сводя глаз со стеклянной двери, откуда ползли предупредительные шорохи.

Оглянувшись, Митька увидел в развороченной стене исчезающие ноги Доньки. В следующую минуту Митька сам лез туда же — ногами, чтоб не удариться головою о донькины сапоги. Его рука еще оставалась снаружи, когда Щекутин выстрелил и ему неоднократно ответили. Колючая садная боль коснулась большого пальца на левой митькиной руке, и он отдернул раненую руку, окончательно втягиваясь в спасительный мрак лазейки. Он опрокинул на выход стопку заранее приготовленных кирпичей и выбежал на задний двор, на бегу обматывая платком оцарапанный пулей палец: платок тотчас окрасился. Вооруженный человек во дворе заставил его поднять руки, и кровь на платке выдала Митьку. Но он сверху ударил облавщика по руке и, сделав несколько головоломных маневров, бежал. — Милицейских постов в переулке не было.

Дома он застал сестру; Зинка угощала ее кофеем с ватрушками. (— Она старательно соблюдала церковные праздники, потому что в жизни ее не случалось иных.) Клавдя сидела тут же и шумно дула на свое маленькое блюдечко. Внезапное митькино появление перепугало женщин. По осунувшемуся митькиному лицу угадывали о случившемся. Зинка поднялась из-за стола с неживыми, раскинутыми руками.

— Перевяжи, — тихо сказал Митька, протягивая раненую руку. — Скорей! — нетерпеливо крикнул он.

Она не спрашивала ни о чем; было ясно: Митька уходил навсегда. Полотняными лентами из сорочки она туго обвязывала обмытую и еще влажную митькину руку. Ее пальцы примирились раньше, чем она сама: дело свое они исполняли правильно и умело.

День закатывался за дома. Оранжевые блики пылали в кофейнике. Не сводя померкших глаз с брата, Таня подошла к нему, — Митька уже взялся за картуз.

— Митя… что это? — с ребячьей растерянностью указала она на темное пятнышко, проступавшее сквозь повязку.

— Нет, это иод, — как ребенку улыбнулся он и, поймав ее смятенный взгляд, горячо привлек к себе. — Все-таки, постарайся быть счастлива, сестра. Никогда не была ты мне сестренкой, а сразу — сестра. Тебе бы вековушкой быть, не верю я в твое счастье! Ты вот любишь меня, а я вор… бежал сейчас и весь будто из одной спины состоял. Не люби никого, сестра, любовь всегда — напрасная. — Вся нежность его была исчерпана сказанными словами, и левая бровь опустилась, как шлагбаум.

— Где же ты жить теперь станешь? — только и нашлось слов у Тани.

— А везде! — Он резко отстранил Таню. — Вору земля просторная, — покривился он.

Потупясь, Зинка стояла в стороне и, точно жаждая навсегда сохранить в памяти прежнее митькино лицо, не поднимала глаз на теперешнее, злое и жалкое.

— Ну, размыка нам приходит, — сказал он ей с чуть затуманенным взором. — Прости, какой уж есть… — И он вышел.

Она не сразу очнулась:

— Белье… бельецо-то, — закричала она, выбегая на лестничную площадку мимо Чикилева, который вышел вколотить настоятельно-необходимый гвоздь. Митьки уже не было, снизу не доносилось шороха шагов. — Митя… я постирала тут, — глухо крикнула она, свешиваясь в темный пролет. — Хоть по письму в год присылай, Митя! — Лестница гудела эхом.

Ни слеза ее не догнала Митьки, ни призыв к жалости. Когда Таня вышла на лестницу, Зинка стояла у стены, и взор ее не выражал ничего, кроме зловещей бабьей пустоты.

— …С такими не прощаются! — горько сказала Зинка и лишь тут заплакала.

Они вошли в комнату и сели к столу, не произнося ни слова. Тишина была пуста, как после покойника. Обнявшись, они глядели, как лиловеет и меркнет в кофейнике отраженное солнце.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

В той губернии и солнце раньше истает, а все горька ее судьба как волчья ягода.

Лесистая и ровная, лежит она в стороне от новых больших путей, а прежние омертвели и перезабыты. Славная людьми и соборами, ту лишь славу сохранила поднесь, что великая река и с нее сосет свои вольные воды. По ним, среди желто-лиловых берегов сплавляют лес весной, а летом ползают пароходики на погибельную тоску путешественничков.

Заросли берега росянкой да колокольчиками, — звенели и отзвенели о прежней славе, а новая не доползла. Бородатые люди неизвестной жизни обитают за теми берегами; их пеньковолосые ребятки продают на пристанях землянику, повсюдную нашу ягоду.

— Эй, парнище, — завопит путешественничек потехи ради, — что больно горька земляника-то? Не волчья ль ягода? — И тотчас переглянется ребячья стайка, посмеется на словоохотливого и потупится в землю. — Нешумно, небурно звенят тамошние колокольчики.

Деды, несшие на своих плечах славу губернии, сладили присловье: живем без кладбищ, весело… в Сибири наши кладбища искони! И верно: как ни колеси извилистую русскую дорогу, в сибирских пространствах теряются грустные ее концы. Тому немалые причины. — Усердно сосут реки здешнюю землю, а не справляются с равнинностью. Всюду отыщет путешественничек, если любопытства ради вылезет из пароходной жестянки, болотце с тонкокожими, недеготными березками, папоротными зарослями, с темными бочагами на лесном ручье. (А вода в бочагах красная, отстоенная: хоть карпов разводить!)

Обильные хвощи расползаются по полям: болотится земля. Весной еще и глянец в полях не просох, а уже зачерствелую землю раздирают люди деревянными косулями (— знать, ради сохранения доброго крестьянского имени!). И все же цвели здешние деревни: отхожими кормились промыслами.

Демятино! Сказывано от дедов, за непочтение к родителям посажено на такую болотину село, но нет в округе села богаче Демятина. Сотню лет гордое торговой славой, на всю страну рассылало оно свое обильное, бодрое, искательное племя. Улица здесь весела и не тесна, а дома… только пушкой и пробивать их угрюмую, замшелую толщу. Столетнею резьбою, лучшими вымыслами резчиков, украшены тяжеловесные громады. Давно уж и полы проносились (— не улежать посреди пола яйцу —) и окна скривились старчески, а красота все стоит, нерушимо и пленительно, искусно скрывая тьму и нищету.

Где-то рядом, на Кудеме, в электрическую сбрую сбираются обряжать бешеную силу реки, как впустую расплясавшегося жеребенка. Не верят старые, усмехаются на мудреную забаву молодых: так, придя в беседу к молодежи, глядит надменно столетняя старуха. Оползает отжившая плоть с крепкого костяка, а новая тесна и непривычна: страшна обнаженная живая кость! Потомки богатеев пасут стада на кудеминых поймах, незнамые люди копошатся на Кудеме.

От Рогова наезженная ведет дорога к Демятину, а рядом бежит по осинничкам чистенькая тропка. Она сворачивает к насыпи, она весело попрыгивает через встречные канавки. Гулял бы на той тропке путешественничек, встретил бы Митю, возвращающегося после разлучных лет. Но как переменилось: укоротились детские версты, сморщинились пространства, разучился радоваться лужайкам притупившийся глаз.

Гудящего ликованья был исполнен августовский полдень. Тревожные и стремительные бежали над миром облака. Ветровые волны бились о лесные твердыни. Птица неслась вверху, падала и взвивалась снова, безраздельно даря себя общему потоку, радостно теряя в нем свое безвестное имя. Завиднелась струйчатая лента Кудемы, повеяло на Митю предвестной тоской. Он не пошел на мост, а свернул в сторону и сел у самой воды. Митя не узнавал места, и место не узнавало Митю. Луговина, населенная мельчайшей насекомой жизнью, издавала острый гул, и все-таки стояла тишина, ибо не было звука вразрез общему теченью. Прозрачны августовские полдни! Сладкое забытье охватило Митю; склонясь к темной, неприветной воде, он опустил в нее больную руку, и точно все чудесно остановилось: боль, думы, митин неспокой. Он раскинулся на траве, и тихая земляная прохлада засочилась по нему. Кто-то назвал его по имени, и он не откликнулся, хотя и мерцала еще сквозь ресницы толстая, усатая травина.

Пробужденье его было нерадостно: болело обожженное солнцем лицо, а от реки буревым веяло ветром. Синяя, с прокопченным боком, выметывалась туча на демятинский луг. В грозу Кудема меняла свой наряд; рябая и старая, она злилась и брызгалась на Митю, точно именно он заставлял ее раньше таскать вонючую людскую кладь, а теперь впрягал в тонкие серебряные вожжи. Под вихрем щетинилась трава и ложилась наземь. — Митя равнодушно покинул это место и вскоре увидел отцовский домик.

Кроме свежего пня, не было новшеств, но человечьим голосом распевала на ветру калитка. — Сам не замечая своего волненья, Митя застегнул ворот рубашки, пригладил волосы под картузом и отворил дверь. Никто его не окликнул. Егор Векшин вовсе не сидел на лавке, как за минуту предсказывало воображенье. Изба была пуста, и место на лавке зловеще пусто. В пустых окнах, всегда таких неряшливых, стояло теперь по черепку с нарядным бальзамином, а за окном ветер трепал посеревшие березовые космы. В избяной духоте, пропитанной лекарственными запахами, стояло дружное мушиное гуденье.

— Есть кто дома? — глухо спросил Митька, подаваясь вперед и дивясь непонятной оторопи в руках.

Тотчас на печи зашаркало и зашевелилось. Потом свесились босые жилистые ноги (— и Мите показалось, что самые ноги вздохнули —), а за ногами появилась грязная, беспорядочная борода на опухшем лице.

— Есть дома, — прошумела борода. (Старик отгонял руками черные стаи мух; некоторые бились в самой его бороде.)

Если бы даже десятью бородами оброс отец, узнал бы его Митя; это был не Егор, ни даже тень его. Чужой косолапый старик размашисто лез на Митю, обрадованный даровому развлечению.

— О, не из Москвы ль? — воркотал он, слезая с печи. — Как живут в Москве провославни-те?

— Прыгают православные, — меняясь в лице, сказал Митька и, весь вспотев, сел на лавку, куда ему указывал старик.

— А меня вот мухи заели. Чуть задремлешь, так и примаются. Заедят меня мухи аль нет, как полагаешь? — Он поймал стайку и привычно стиснул их в горстке, но мухи тотчас вылетели из ослабевшего его кулака. — Во, опять лезут! Чего ты на ноги мне смотришь? — говорил старик, выбирая мух из бороды и кидая на пол. — Много ими хожено, много камени попрано. В камотесах в Перму состоял. Пристань Ялабурх на Каме, — не слыхал? Небось, две горы расколол за пятьдесят-то годов, как полагаешь? Карточку сымали с меня и рупь денег дали. Все самород-камень, во множестве, и посреде камня черква сложена на обряд водокачки. Черти, сказывают, сложили… ты как полагаешь?

— Брось, старик! — брезгливо отмахнулся Митя, и палец на руке снова заболел. — Векшины где живут, не знаешь? — Митя упорно всматривался в стариковы глаза, где бессмысленно отражались окно и он сам, искривленные и уменьшенные в размер глаза.

— Таких не знаю, — отвечал старик, подумав. — Вот Серегу-мельника знаю… который на Кудеме-т мастерит. (— Старик имел в виду строящуюся на реке электроустановку. —) Выйдет у них, как полагаешь? — Старик хитрил из боязни, что гость уйдет, оставляя его, одинокого, на съедение мухам. И когда Митя встал, он затормошился, заступая гостю дорогу. — Постой, вот золовка придет, самовар поставит… — И уже со старческим бесстыдством шептал в ухо Мити, что вдовая молодка его не одним только чайком попотчевать могла б захожего удальца.

Митя с жестокой силой оттолкнул старика и выбежал из дома. И опять позади него по-человечьи прогнусавила калитка. Дождь проходил краем, ветер тащил истекающую тучу на юго-восток. Вечер приступал холодный. Митя продрог и вымок, прежде чем добрался до Демятина.

II

Тихо увядала небесная синева, а в остылом западе стояло солнце, красное, точно после бани, когда Дмитрий приближался к Демятину. Установилось безветрие, и над селом слежалась густая, влажная тишина. В подымающихся росах демятинская колокольня вставала, как багровое видение. Потом солнце укрылось за рваную черту недальнего леска, и очарование иссякло. Дмитрий вошел в Демятино, чтоб под кровлей провести первую свою на родине бесприютную ночь.

Теленок на чужом прогоне встретил его равнодушным мычаньем. Ночь несла Демятину отдохновение от дневных страд, но вдруг перед самым носом Дмитрия проскочили из-за растрепанного овина две ряженые бабы и мужик (судя по высокому хохоту, бабой же был и мужик). Хмельные, они помахивали платочками и голосили непристойную песню. Ни одна собака не облаяла приход Дмитрия: гостеприимство ль?.. С выселок доносилась четкая гармонная трель: все молчало, и только одни трудились на Выселках осатанелые чьи-то пальцы. Галдя и сшибаясь, мальчишки перебежали улицу. Последний, самый маленький, еле передвигал огромные, не по возрасту, сапоги; он деловито спотыкался, не выражая, однако, и тени уныния.

— С ума, что ль, повскакали все? — спросил его Дмитрий, попридержав за плечо.

— Не, свадьба! — крикнул тот с воодушевлением и помчался догонять, подхватывая за ушки лихие свои сапоги.

Целью его был третий от края Выселок дом; крыт темной, древнею соломой, но еще крепкий и стойкий дом. Крылечные его столбцы были пестро наряжены ленточками, а высокие закрытые окна щедро освещены. Глухой топ, шум и песня будоражили несуесловный покой наступающей ночи. Толкаемый мимоходным любопытством путешественничка, Дмитрий вошел.

Начиная с моста и до сенника, все было сплошь заставлено народом, но Дмитрия пропускали, тотчас смыкаясь позади: в нем подозревали званого. Вот уже стоял он в первом ряду зрителей, привлекая липучее мирское вниманье. Несогласные говорки о нем побежали по толпе, и тут, сквозь ярый гул пиршества, он услышал отчетливо произнесенное свое неблатное имя.

Гульба подходила к концу первой половины. Разомлевшие от еды и самодельных питий, гости прямо и надменно сидели на лавках, прилежно наблюдая за ногами пляшущего парня. Плясун, бревноватый и с лицом — точно выполнял каторжные работы, показывал всякие плясовые коленца посреди просторной горены. Иногда казалось, что сам он давно умер, и только сапоги его, вооруженные новехонькими калошами, бодрствуют во всеобщее удовольствие. Гармонисты сидели на печке, и особо приставленный мальчик то-и-дело подкреплял их самогоном чистейшей выгонки.

Дмитрий отыскал жениха. Невысокий и с тонким, не по-деревенскому, лицом, он восседал рядом с красавицей, какими издавна славилось Демятино. Что-то показалось Дмитрию значительным в его лице: злая и затаенная мысль. Жених заметил Дмитрия и сам строго глядел в него крупными, из черного камня выточенными глазами. Вдруг он наклонил голову и стал выбираться из-за стола. Музыка смолкла, но плясун продолжал действовать, не в силах справиться с ногами: жениху пришлось обойти парня кругом.

— Пожалуйте к столу, Митрий Егорыч, — в упор и не громко сказал жених, чуть потягивая Дмитрия за рукав. — Благодетелям всегда рады.

В чистый, ясный этот лоб глядел оторопевший Дмитрий и не узнавал Леонтия, которого так уродливо познал в письме. Это сбивало с толку и дало возможность Леонтию вывесть гостя к столу. Посаженый отец, невзрачный старичок, почитаемый лишь за длину неопрятной бороды, враждебно потеснился, уступая Дмитрию место на почетном тулупе.

— Братца Митрия повеличайте, — четко и властно возгласил Леонтий в левый угол, откуда пялилась на пир орава незамужних девок; они запели тягучее и приятное, а Леонтий наливал полный стакан чего-то желтого, густого, пахучего. — Пейте, братец, поздравьте нас со счастьем. Сам и гнал! На двенадцать бутылок два фунта муки, десять фунтов сахару и полфунта дрождей. Прошу, опробуйте мой вкус! — и Дмитрию послышался скрытый смешок в легком шорохе придвинутого стакана.

— Женишься? — вместо поздравления растерянно спросил Дмитрий, покорно опустошая стакан. — Чего ж, в самую страду!

— Невтерпеж стало, братец. — проникновенно, точно сладостную тайну, сообщил Леонтий и тут же налил второй стакан. — Ишь, веселье какое!.. Поколенья три, думается мне, изомрут, братец… прежде чем по-должному веселиться научатся. Каб вот этот плясун не плясал, в петлю б ему лезть: дом у него с женой и скотиной сгорел… нищета танцует. Гуляй, гуляй! — закричал он развязному мужичонке, свадебному дружке, прибаутками и ужимками потешавшему гостей.

Дмитрий его уже не видел. Полупьяный, он обводил глазами ряды гостей, отыскивая отца, но нигде не сидел Егор Векшин, ни пьяный, ни трезвый, — никакой.

— Пейте, братец, еще! Соприкоснитесь духом. От сердца вас угощаю, чтоб вы меня узнали. Ах, там горько кричат! — Леонтий обернулся поцеловать невесту, но прежде хозяйственно привернул фитиль закоптившей лампы. Он держал себя круто и разумно, ни в чем не роняя жениховских достоинств. — Пейте, братец… это чудо-роскошь-произведение! Пейте, — повторял он, прислушиваясь к дружке, который, получив указания, рассыпался перед гостями о каких-то скрытых доблестях Дмитрия.

— Ты далеко пойдешь, Леонтий! — пьяно забормотал Дмитрий, и тотчас все сватья придвинулись послушать разговор братьев.

— С божьей помощью, Митрий Егорыч, — неуступчиво вторил Леонтий, дрожащими ресницами прикрывая смеющиеся глаза. — Мы за угодничков поколе держимся. А придет срок, так мы и без угодничков… не пришел тот срок. Допивайте, братец! — оба они замолчали, как бы копя силы для предстоящего поединка.

От самогона, выпитого на голодный желудок, Дмитрий сразу захмелел; свадебное это торжество стало для него поминками по милому. Зубы его стиснулись, и, как ни старался Леонтий, невозможно было влить туда и полчашки нового хмеля. Неуверенной рукой гладил Дмитрий щеки, вспоминая Пчхова: «повелит отец бачки беспутные снять»… И вот не оставалось в нем сомнений, что через минуту, если не отвести в сторону скопившейся силы, случится дряннейшее из всего, что можно ждать от выпившего сверх меры человека.

Как раз высокий сановитый мужик вышел на средину избы, и зрители расступились, освобождая место.

— С чего изба-то как будто потеснела у вас? — хвастливо спросил он, приглаживая волосы, и без того лежавшие ловкой, глянцевитой скобкой.

Тогда все засмеялись, подбодряя знаменитого плясуна, а гармонисты пробежали по ладам, пробуя исправность ладов и пальцев.

— С кем на пару пойдем? — засмеялся плясун и ждал, подбоченясь, как в престольный праздник на рукопашное единоборство.

Дмитрий задыхался, точно его кидали с горы; все в нем напрягалось, как пружина, завернутая до отказа: теперь она его вышвыривала из-за стола. Он не видел ничего, кроме пустого места на лавке и давешнего бальзамина на окне, за которым плещет лихая гроза.

— Давай, давай… — прохрипел он и, покачнувшись, схватил какую-то сватью за рябое толстое лицо: та дико оттолкнула Дмитрия. — Давай, свадьба… Пусти! — гаркнул он Леонтию, когда тот попытался удержать его за столом. И вот уже стоял один на один со статным плясуном, ловя неверным ухом судорожные приступы гармоний.

Никогда в жизни не плясал он. Детство рушилось и родина, и Дмитрий яростно топтал развалившееся их очарованье. Нелепо вскидывая руки, смеша и устрашая зрителей, он плясал диковинный, кощунственный танец. Великая тоска двигала его ногами, и тут он воистину сроднился с душою пляшущего мужика. Прыгали и хохотали половицы, а одна, близ печи, то и дело всхлипывала, взвизгивала: «Митя… Митя!»

— Эдак он у вас и избу завалит! — с осуждением сказал с полатей тот самый раскорякий мальчонок в огромных сапогах, которого Дмитрий остановил на улице. Свесив с полатей ноги, он пристально и строго наблюдал ход торжества, и нос его был теперь облачен парой шуточных, из проволоки выгнутых очков. Дмитрий медленно поднял на него смутный взор: детская шутка прозвучала ему и как окрик, и как злостное издевательство.

Больше он не помнил ничего, — как упал кому-то на колени, как заступил его место рослый соперник и стал показывать великолепное искусство своих могучих ног. Посаженный в угол, головой к старозаветному комоду, Дмитрий уже не видел ничего. Когда он очнулся, в окнах стоял мрак, а лампа покачивалась и коптила. Усиленное бряцание посуды возвещало о начале чаепития. Давешний плясун, грозя ошпарить, протискивался с самоваром сквозь толпу. Тогда к Дмитрию подошел Леонтий.

— Выйдем, братец, потолковать! — Он пристально всматривался в красные глаза подгулявшего своего гостя.

— Ведь жених ты, — осудят… — безмерно стыдясь происшедшего, с мутным обессилевшим сознанием откликнулся Дмитрий. (— Непрочен самогонный хмель.)

— Меня?.. Не посмеют! Ну, мы проветриться пойдем, — бросил он сердитой старушоночке, в которой Дмитрий так и не признал мачехи своей.

Поредевшие зрители покорно расступались перед ними. На печке играл только один гармонист; от другого торчали лишь сапоги носками вверх. Гармонь его стояла рядом и как бы отдыхала, лениво раскинувшись пестрыми мехами.

III

— Безлюдье-то, хоть вешайся! — Сказав так, Леонтий ловко перекинулся через изгородь прогона и ждал, пока перелезет Дмитрий.

— Ты извини, Леонтий, что я давеча этак разошелся… — с неловкостью начал Дмитрий.

— Извиняю, братец, — прервал Леонтий и тут же деловито прибавил: — Сорок ваших получили мы, благодарим… и даже очень.

Туман рассеивался, и ночь становилась прекрасна. Темные толпы кочевых облаков ночевали в демятинском небе. Где-то в поле двойным отрывным криком перепиливал дергач тишину. Дремал всякий листок на березе, ближней к овину, и лишь в полусне шевелился иной, бормоча о дневных поветерьях. Влажная, величавая немота ночи волновала, как чужая тайна.

— Как хлеба-то удались ноне? — снова приступил Дмитрий и с досадой поймал себя на подражании говору деревни.

— Ничего, хлебушки в сей год веселые! — мельком бросил Леонтий. — Которые не вымокли, те веселые. Девятнадцать мер сеяли, — прибавил он хитро, оставляя Дмитрия в замешательстве: много ли, мало ли девятнадцать мер… — Садитесь, братец, на приступочку!

Приятным, но настойчивым жестом он указал ему место на наружной лестнице овина; сам же повалился на солому, которой до осени застилают гумно.

— Расскажи, Леонтий, про жизнь свою… про все, — осторожно приступил Дмитрий, помахивая какой-то соломинкой.

— Отчета требуете, братец? — неслышно посмеялся тот. — Вот женюсь, на сиротке. Есть теперь у меня двор о четырех рогатых животинках, поле, голова на плечах, жена, дом…

— Больно уж он у тебя весь крапивой зарос, не приступишься, — вставил Дмитрий и опять уловил себя на том, что боится Леонтия.

— Полным мужиком стал, — не расслышал его замечания Леонтий, — а все плохо живем; не по самогонишку же судить мужика! Земля, братец, тощает, а народ роптает. Хают мужика: дескать, все от темноты да серости… скотоподобенство, дескать: дороги вымостить не могут. Псу-то легко: он сидит, побрехивает на разбитое колесо, а каково колесу-то по ухабам тащиться?

— Ты к чему это? — заинтересовался Дмитрий.

— А я к тому, что мужиковская телега по любой дорожке пройдет… а за вас не беспокоимся. Конечно, плохо и вам: иссобачились. Ноне всем плохо! Думается — это пролитая кровь гниет в земле и испаряется. И долго еще мы до ветерка недобрым воздухом дышать будем. Перестарались военные люди… А мужики тут неповинны, по чести говорю. — Он замолчал, — должно быть, думал о другом.

Недоуменно сдвинув брови, Дмитрий прислушивался и, хотя дразнили его слова Леонтия, не понимал ничего. Иногда ему казалось, что уже ухватил леонтиеву мысль, но нежданно пряталась та и помахивала из потемок замысловатым своим хвостиком.

— Не понимаю, про что ты говоришь, — откровенно сознался Дмитрий.

— И не понимай: я все шучу. Канализация воздушная испортилась! Вы, Митрий Егорыч, если сбрехну, сделайте указание, что, мол, неправильно… Очень буду благодарен вам, как старшему братцу.

Была еще не луна, но как бы предчувствие луны. Дергач перекочевал в глубину ночи и поля. В тишине тоненько и назойливо пел комар, а, может, и самая тишина звенела в насторожившихся ушах братьев.

— В исполкоме секретаришь? — спросил Дмитрий, вспомнив застольные прибаутки дружки.

— Тридцать деревень… пятнадцать рублей. А рубли ноне махонькие! — слабо откликнулся тот и кивнул во мрак, где стояли раскиданные деревни и слушали острый этот, ночной разговор. — Надолго к нам, братец?

— Нас никто не слышит?.

— Я слышу, братец.

— Для тебя и говорю. Видишь, — я скрываюсь.

— Я, Митрий Егорыч, тоже в сокрытом виде нахожусь, но я объявлюсь… только не теперь. (— Дмитрий собрался закурить, но, пока он раздумывал над леонтиевым признанием, спичка потухла, и желтый ее уголек упал к нему на колено. — Не прожечь бы вам брюк, братец! Да кстати вытрите себе пиджачок… обблевались давеча немножко. Вытрите хоть травкой…) Нет, а ведь как мысль-то обманывает. Я ведь, по простоте, и поверил в ваш енот, и испугался даже. А енот-то собаковиден ваш! Мы уж тут хвастались: шикует, дескать, как! Федосей Кузьмич из Предотечи так прямо и сказал: «Ну, уж ежели енот, так непременно Митрий на велосипеде ездит!» — Леонтий горько улыбнулся, и Дмитрий впотьмах почувствовал его улыбку. — Чудно, ведь тихообразный человек, а выдумал в средних годах деревянный велосипед построить. (Увидел где-то, и взошло ему такое в мечту!) И выстроил… два года трудился: все по книжечке строил. И даже поехал. И даже цельных полверсты проехал. (Может, приметили, мосточек близ леска… паводком мостовины посдвинуты? До самого этого места доехал!) А там сгорел его велосипед… огнем сгорел. Вся деревня глядела, как это происходило. Смешная история! И даже очень!

— Ну? — заколдованный злою леонтиевой несуразицей, подался в его сторону Дмитрий.

— А как же, возмечтал. Я к тому, что не токмо в городе у вас, а и у нас чудаки родятся. И даже очень, братец. Присловье у меня такое, извините.

— Небось, ты сам выдумал про велосипед! — засмеялся в нервном волнении Дмитрий. — Ты, я вижу, ловок выдумывать. Да и я не теленок на выдумку. Дурак строил, оттого и сгорело!

Из-за леска высовывалась половинная луна, красная и страшная; свету ее хватало лишь на то, чтоб осветить самое себя. Туманы посдвинулись в овражек.

— А что ж, кругло выдумать, так незачем и от правды отличать. На свете все, братец, человеческая выдумка. Каб ее не было, и ничего б в природе не было. Придумали — и засуществовало… — Чуточку конфузясь своей искренности, Леонтий непристойно выразился о людской оголтелости и спешке. — А Федосей Кузьмич в крайней доме в Предотече живет. Ты зайди, — он тебе расскажет про велосипед. «Я, — говорит, — не то, чтоб интересовался, а сызмала дорогу к этому интересу имел». Такой затейливый папаша, пятидесяти восьми годов!

— Нет, ты все выдумываешь; ты и слова-то особенные говоришь!.. — неискренно захохотал Дмитрий и тут только почувствовал, что воздух уже пропитала ядовитая рассветная влага. Становилось холодно. — Ты все пугаешь меня, Леонтий. Кто же из дерева велосипед строит!?

— Ошибаетесь: Федосей Кузьмич потому из дерева строил свою машину, что иного не имел под рукой. И я из того выдумываю, что у меня перед глазом лежит.

— А скрываешься-то зачем? Чего тебе скрываться: пашешь землю, платишь подать…

— Плачу, Митрий Егорыч, — смиренно отвечал Леонтий.

— В чем же дело тогда?.. где тут собака-то зарыта?

— А можно, братец, не объяснять вам, в чем моя собака заключается? — тихо спросил Леонтий.

— Да не объясняй, пожалуй…

— Ну спасибо вам, братец, — сухо сказал Леонтий и встал.

Встал и Дмитрий, — как будто вспомнив, что в доме еще происходит свадьба. Они возвращались, оба неудовлетворенные разговором, который лишь забавлял и растравливал. Леонтий посвистывал. Взошла луна; можно стало разглядеть грубый ворс леонтиева пиджака. Оба молчали: два сильных, несравнимо разных вихря шли бок о бок по полю, сберегая до случая свою вертящуюся силу.

— Брат, — еле слышно и как-то по-человечески, наконец, позвал Леонтий, а Дмитрий ждал желанной разгадки леонтиевых ребусов. — Ты не думай, что я не верю в твой енот: верю… и даже очень. А только спросить я тебя хочу.

— Спрашивай, брат, — честно и прямо пошел ему навстречу Дмитрий.

Некоторое время они шли молча.

— Ты, братец, устриц ел?.. — вдруг и тихо спросил тот.

— …устриц? — вздрогнув, остановился Дмитрий. — Нет, не ел. Но почему ты об… этом?

— Я тоже, Митрий, не ел. А вот пришло на разум, точно смола налипла. Этого нельзя объяснить: ведь не словами думается. Я в книжке тут прочел, как один… мотатель жизни своей ел. И вдруг обидно и грустно мне как-то стало. Гляди, свадьба у меня, единственное торжество жизни, а без устриц. А ведь есть, есть они на свете. Мне бы даже не столь интересно ее съесть, сколь послушать, как она взвизгивает. Все и дело-то в том, что взвизгивает она! Знаете, братец, из-за этого одного любопытства стоило весь этот перекувырк устраивать. Ты как думаешь: душой можно ради устрицы пожертвовать?

Дмитрий оскорбленно безмолвствовал; идя чуть позади Леонтия, он сжал лишь кулаки, и боль в перевязанном пальце была ему теперь несказанно приятна. В эту минуту и леонтиево угощение, и весь его привет, и разговор он справедливо воспринимал как жесточайшее унижение.

— Мы с тобой не видались столько лет… никогда не видались, Митрий, — снова заговорил Леонтий, не боясь итти впереди. — Даже не знаем точно, братья ли мы с тобою. (— Ты Манюкина знаешь? — спросил он вскользь и голосом, полным затаенного страданья, и Дмитрий в мгновенье ока понял все свои недоуменья. — Я переписываюсь с ним изредка. Отец мой! Очень плохо он живет?) Мы с тобой разные. Злой я, правда… злой от недостигнутого мною. Очень я учиться хотел, все книжки на чердаке перечитал: все без начала и без конца книжки. Я ведь не скрываюсь, что злой и даже очень!.. Каюсь, — посмеялся я над твоим письмом: не енотье это дело, братец, папашам каяться. Чувствую вас насквозь, братец, и с первых же строк не взлюбил. Беспорядка не люблю… душенного и всякого. Силы не имею над вами, но уважению моему я сам хозяин. Не было такого декрета об уважении… Письмо я вам в открытую писал, во всероссийском смысле, братец: припугнуть думал. — Глубокий, проникновенный тон его голоса вдруг сразу отвердел. — И еще люблю, извините, с человеком вплотную поговорить, чтоб страшно стало обоим, возвышенно и жутко.

— Что ж, пой, Леонтий. Ты на месте сидишь, а я возле места порхаю, — горько сказал Дмитрий, брезгливо морща губы.

Леонтий не приглашал гостя ночевать, да Дмитрии и не остался бы: тошен был ему самый помысел лежать под одной кровлей с Леонтием. Они сурово промолчали до самого дома. Лишь запирая скотий прогон жердью, Леонтий с вызовом заглянул в сощуренные глаза Дмитрия.

— Небось, про папашу интересуетесь? Не горюйте понапрасну, крестик я ему водрузил и всякий порядок соблюл. Я порядок и обычай не презираю. Вот на рассвете завтра у дверей моих корчаги станут бить, молодых будить. Пусть, не мешаю! Как я есть мужик, и полагается мне уважать чин жизни, — словесно подразнил он гостя. — И лишь когда надоест мне это, тогда, значит, восторжествуете вы… — Он презрительно отмахнулся от протянувшегося к нему Дмитриева кулака и чуть поотступил. — Стыдитесь, братец! Хорошо еще, что не видал никто. И поколотят за жениха, и в канавку засунут до второго пришествия. Завтра, как встанете, приходите утречком: проведу вас к родителю. Приятных вам снов, братец!

Он скрылся, а Дмитрий остался один. Навскрик болела в нем и тосковала душа. Черное, может — летучая мышь, порхнуло над головой. Сиплое, может — ночная птица, крикнуло невдалеке. Истерзанный, озябший, стоял Дмитрий лицом в чужие, мглистые поля. Все еще длились обширные волхвования ночи. Что-то шевельнулось позади него. Он увидел маленькую девочку, которая протягивала ему яблоко на раскрытой ладони.

— Дяденька Леон передать велел… блудному сыну, — заученно произнесла она, не понимая слов и певучим говорком своей губернии.

— Погоди, девочка, — удержал ее за руку Дмитрий. В надежде найти хоть крохотную монетку он шарил по пустим карманам, пока рука его не накололась на вещь, непонятным образом попавшую туда. — То была тяжелая золотая брошь, в суматохе взятая с пирманова прилавка. Он прикалывал ее к девочкину платьицу, а та пугливо безмолвствовала, ослепленная рассветным блеском низкопробного золота. — Носи, это твое!

И он так быстро двинулся в мокрое, ночное поле, точно опасался, что девочка догонит и насильно возвратит ему его беспокойный и многозначительный дар.

IV

Два дня, проведенных наедине с природой, внесли неосознаваемое успокоение в его душевную сумятицу. В полях, где властвовали ветры, еще отчаянней звенел в ушах чей-то молящий зов; Дмитрий не слушал его. Он проходил через деревни, о существовании которых узнал только теперь, видел враждебных людей и дома со взъерошенными кровлями, точно раздробленными вороньем, видел нищету, видел стихию. Это была сама земля, с одинаковой кропотливостью взращивающая и чертополошину, и полевую яблоньку, и мощный дуб: непаханная, несеянная, кочкарничек российский!

Вдруг он сердцем начал понимать то, что когда-то пытался осознать разумом.

«Несеянная земля да беззвездное небо, в котором скользнет случайный метеор да всколыхнется зарево далекого пожара. Вот где нужны они, электрические вожжи! Разбродную, бессмысленно текущую по равнинам истории людскую гущу направить на общую умную турбину и выплавить очищенную от дряни великую человеческую силу. По ту сторону турбины и будет новый человек». «А если он обманет? — всколыхнулась горькая мысль, но он махнул рукой и заключил — Пускай пока горит и плавится». Все это пришло в голову ему однажды вечером в темном мужицком доме, где его накормили черствым куском милостыни и щами после пастуха. Не по притче принимала мать.

Вторую свою ночь Дмитрий проспал в поле, на овсяной кобылке. Всю ночь чертячьим гуканьем оглашали совы ближний лес. Порой сильный хруст заставлял Дмитрия прислушиваться, но замолкала хитрая лесная буреломина. Мать из лесу обнажала звериные зубы, пугала, пробовала, всю ли доблесть израсходовал сын. Он забылся на рассвете и проснулся, когда огромное солнце вылупливалось на горизонте из облачного яйца. В красном его диске отчетливо вырисовывалась каждая шерстинка бурого растяпого зверя, стоявшего чуть боком к Дмитрию; загромождая собою солнце, зверь казался чернен и больше, чем был на самом деле. Легкое, подозрительное его посапыванье отклоняло синий стебелек на меже. Вдруг зверь фыркнул и пошел прочь. Медведем пугала мать…

Живительный холодок победы (— или, хотя бы, равенства с этой костоломной силой) обежал тело человека. С овсяных снопов он встал почти новым человеком, и мир ему стал нов. Утренний воздух, еще не отравленный полуденным зноем и пахнущий острой травой, рвал ему грудь и приятно разминал изнутри. Лесовая дорога, поводив среди болотец и огнищ, выкинула Дмитрия прямо к демятинским задворкам.

…Леонтий обтягивал ногу портянкой, когда он вошел. В избе никого не было, кроме них. Наклоном головы Леонтий дал понять Дмитрию, что не дивится двухдневному его промедлению. Тогда Дмитрий спустился на крыльцо и там ждал Леонтия. Пели петухи, и мычал бычок у колодца. Пробурчала по бревенчатому настилу телега, отправляясь за снопами. Сзади торжественно и гулко простучали леонтиевы сапоги. Дмитрий встал, готовясь итти.

— Воздух-то — чуешь?.. фруктом пахнет! — сказал первый, а слова его звучали так: «Я всем доволен, и даже очень… Доволен ли ты собой?»

— Где ж молодайка-то твоя? — откликнулся Дмитрий.

— За дрождями к соседке побежала, — сообщил первый, и опять нападали его слова: «Ты уж раскидал по ветру свою силу, а моя еще цела!»

— Пойдем, нечего тут! — потому-то и ответил так сурово второй.

Всю дорогу он косился на спутника, не узнавая в нем того Леонтия, который глумился над ним в свадебную ночь. Этот был статным, скрытым, осознавшим себя мужиком, а в ночном было лишь клубление недоброго первобытного вещества. Видимо, Леонтий почувствовал вопросительную молчаливость Дмитрия и не преминул сознаться в этом.

— Я, Митрий Егорыч, в ту ночь выпимши был. И даже очень! Может, и лишнего наговорил. Вы уж забудьте: ссоры я не ищу, да и делить нам нечего.

— Я и не обвиняю тебя, — чуть с холодком ответил Дмитрий. — Всяк вправе делать всяко, насколько у него смелости хватает и… ума.

Он остановился и прислушался к легкому хрусту в густом ольховнике, бежавшем по сторонам дороги. (Они направились в сторону разъезда, но другой дорогой.)

— Это заяц, — определил Леонтий, и тотчас серый, напуганный зверек проскочил дорогу и скрылся в заросли. Они вышли к шоссе. — Тут… — сказал он вдруг и показал пальцем.

Кривулина, принятая Дмитрием за сухое деревцо, оказалась деревянным крестом. Чрезмерная волнистость ствола придавала ему видимость, будто он безустанно струится из могилы. Место это приходилось на склоне шоссейной насыпи, заросшей валерьяном. Дмитрий еще не порешился встать на колени, а его самого уже погнуло к земле, в которой истлевали солдатские кости Егора Векшина. Отвернувшись, Леонтий разглядывал что-то на шоссе, вымощенном мелким, дробненьким камешком. Солнце уже калило, но трава вкруг креста еще была влажна ночной росою.

— …вы, братец, не особенно убивайтесь! — услышал Дмитрий над самой головой. — Ведь его тут почти и нету… (— В осторожном голосе Леонтия не звучало и доли издевки. —) Видите, хоронить-то было нечего… так, пособрали кое-что! — продолжал он, глядя в нехорошее, пепельное лицо, с тоскою придвинутое к нему. — На месте этом случилось! — и он сделал движение, точно бросал горсть зерна или праха на егорову могилу.

Потом Дмитрий сидел на краю шоссе, теребя блеклолиловые цветы валерьяна, а Леонтий повествовал, как это случилось. — Сюда достигали снаряды Колчака. Немирная соха войны взрыхляла под ненависть мужиковские сердца. Пороховые погреба таились в мужицких головах в те сроки. Однажды демятинские мужики да смежные предотеченские нашли неразорвавшийся снаряд. (В те времена Векшины уже владели демятинским домом, доставшимся мачехе от бездетной тетки.) Долго и мрачно глядели мужики на стальную, оборжавевшую гадину, катали ее ногами, но стал накрапывать дождь, а уходить не хотелось с неутоленным сердцем. «Об шошу ее!» — сказал кто-то и сейчас же все хором повторили, что именно необходимо гадину эту разбить о каменную горбуху шоссе. Снаряд вытащили, раскачали всем миром и кинули, не соразмерив дальности броска.

— Федосей Кузьмич говорил, что как бы воспламеновение горы было. Он потому и уцелел, что опоила его бабка ранним квасом: в кусты убежал старик. — Леонтиев голос кипел, и курчавился в нем помимо воли привычный его смешок.

— Я ведь, собственно, не к отцу и приходил, — привставая и стряхивая с колен налипшую траву, молвил Дмитрий. — Я сейчас другое потерял… — еще строже сказал он, отходя от могилы.

— Понимаю тебя, — отозвался Леонтий. Некоторое время он шел почти с закрытыми глазами. — Этот Манюкин нищенствует, что ли?

— Растушевывается… — понятливо усмехнулся Дмитрий.

Тут он оглянулся: не было видно ни крестика, ни даже места, где распылился в вечность старый Егор. Пегая лента шоссе узилась и убегала за пригорок вместе с телеграфными столбами, вместе с тоской Дмитрия о родине, вместе с юностью его. — Расставаясь, они еще раз заглянули друг другу в глаза, эти незаправдашние братья.

— Пишет он тебе? Небось, жалко тебе отца-то! — в упор спросил Дмитрий про Манюкина.

— Пишет, — опустил голову Леонтий. — Из любопытства пишет. В письме писал, что и смерть купил бы, кабы торговали смертью, а все интересуется. Я звал его сюда, на хлеба — не едет: совестно. Тебя со мной сравнивает, а меня с сыном. Лесенка кровей, говорит!

— …с Николашей, что ли?

— С ним.

— Он и про меня писал тебе? — чуть краснея, спросил Дмитрий.

— Писал, — сказал Леонтий строго и важно.

Не было сказано при прощаньи ни враждебных слов, ни утомительных.

— Крестик-то, если подгниет, подчини!

— Ладно, — глядя в сторону, согласился Леонтий. — У меня белильца оставались. Вот я с керосинцем и промажу.

Скоро желтая леонтиева рубаха растаяла в дымке знойного дня. Кусты поглотили и Дмитрия. Пути назад были ему отрезаны навсегда.

V

Дальний город притягивал к себе Митьку, как море призывает на себя оторвавшееся облачко. До поезда оставалось пять часов; Митька проходил их по Рогову. В стародавний домик, где когда-то обитали Доломановы, Митька не решился зайти. Незнакомая молодка кормила кур с крыльца. В сумерки Митька сел в поезд — безбилетный, беспаспортный.

Пассажиров было немного, в большинстве мужики. В мрачном свете казенной свечи сидели против Митьки трое мужиков, покачиваясь и дремля. Двое крайних везли среднего, молодого малого с неприятно узким лицом, в город, в сумасшедшую больницу. Парень ничем, однако, не выдавал своей болезни. Сидел он чинно и бесскандально, и лишь когда фонарный свет на остановках пробегал внутренность вагона, он волновался, и тогда можно было прочесть в его лице глубокую скорбь, делавшую его лицо нечеловеческим.

— Эк, ведь ночь, а мы с огоньком едем! — проникновенно выговаривал время от времени правый мужик. Высокий и худой, с почтенной седой бородой, он смахивал на апостола Павла, в особенности когда поворачивал голову на прямой и гордой шее. — И все винтики, винтики везде, — прибавлял он тише, со скрытым удовольствием отдаваясь этой чугунной махине, уносившей его из родных мест. — Эка сила, так и садит!

— Машина, Павел Парамоныч! — поддерживал другой, скрытый в тени, и тогда начинал шевелиться сумасшедший парень и все спрашивал про каких-то кривых детей.

Возле остановки мужик апостольского вида несколько заволновался и, заглянув в дверь, торопливо вышел из вагона. Догадавшись о контроле, Митька последовал за ним. Огни мимоезжего полустанка уже пронизывали мрак платформы, где стояли эти двое безбилетных.

— Теперча, — деловито обернулся старик, и в скользящем, случайном свете коротко проблеснули выпуклые умные глаза, — надо нам теперча слезть и в задний вагон валиться. Понял, сынок?

— А ты, папаша, умный! — засмеялся Митька, учуяв в этом жульничестве единственную свою связь с человеком в лаптях. — Совесть-то дома забыл?

— От бедности хромает наша совесть! — Сойдя на станцию, он объяснился: — Племянника везу. У самого восемь ртов, разинут — глядеть страшно, в пот вдаряет. А и помочь охота: братовья мы с евойным отцом.

И тотчас их разделила ночь.

В заднем вагоне, куда вошел Митька, было совсем пусто. Весь освещенный, Митька присел на лавку и глядел, как прочерчивала редкая искра сумрак раскрытого окна. В углу дремала женщина, прикрыв голову шалью. Ей не спалось: холодный ночной ветер сквозил во всем вагоне. Митька устало закрыл глаза, но твердо помнил, что не спал, несмотря на то, что хотение сна превозмогало его волю. Его разбудил осторожный толчок в колено, точно будивший в том же движеньи приносил и робкое свое извиненье.

— … добреньки будьте, закройте окно, — просил старушечий голос ужо не в первый, судя по интонации, раз. — Сил нету у самой, а дует.

— Да вы сядьте спиной, вот и не будет дуть, — хрипло сказал Митька, досадуя за потревоженный сон.

— Голова кружится спиной ехать. Уж сделайте одолжение! — И старуха как будто пересела к Митьке на лавку. Сонливая усталость мешала ему прекратить словесный дребезг старухи. — Не спится мне, все думаю… все думаю о нем! — Она снизила голос до шопота, поправляя при этом косыночку. (Странное дело, ее голоса совсем не заглушал расхлябанный стук колес.) — И еще просьбица к вам: дозвольте в глаза заглянуть, хоть разочек. Хочется мне его повидать. А то все думаю…

— Чего же о нем думать? Тут уж думать не приходится, — резко бросил Митька, сдвигаясь в тень от раздражающей полосы света. — Спать надо, спать!

Всеми чувствами своими (— он даже уверил себя, что от старухи несет земляничным мылом!) он осязал присутствие старухи, и все же шевелилось сомнение в ее существовании. Оно возросло до полной уверенности, когда понял, что это лишь мысль его сидит рядом и издевается над ним.

— Чушь, чушь… уйди! — закричал он и опрокинул свой бредовый полусон.

Когда он раскрыл глаза, его оглушил лязг и дребезг вагонных частей, ослепил свет контролерского фонаря, направленного ему в лицо.

— …билет спрашивают с вас! — сказал кондуктор, сопровождавший контролера, и, судя по грубости тона, уже не в первый раз.

Желтый, злой язык огня в закопченном фонаре окончательно рассеял зыбкую паутину галлюцинации. Во мгновение сообразив последствия глупой этой задержки, он привстал, шаря в кармане, но выглянул в окно, и, хотя там прыгали лишь две полосы, неба и леса, лицо его отразило неподдельный испуг.

— Ергенево проехали! — со злорадным хвастовством сообщил кондуктор, а контролер наблюдал с неподкупным достоинством.

— Проехали?.. — притворно крикнул Митька. Прежде чем коснулась его казенная рука, он пробежал несколько вагонов и выскочил на платформу.

Бил гулкий, твердый ветер из стремительного ночного мрака, пожиравшего толстые пучки паровозных искр. Путь делал в этом месте полукруг, оставляя в стороне тусклые, исчерченные травниками болотца. Кто-то вышел позади него, и Митька спрыгнул бы на всем ходу в придорожные кусты, если бы спокойный голос не показался ему знакомым. (Он даже пожалел через минуту, что не спрыгнул: так хотелось окрепшим мускулам какого-нибудь безудержного движенья.)

— В прошлый-то раз вовсе не контроль был. Даром ты меня напугал, отец! — засмеялся Митька, узнавая старика по апостольской бороде, раздуваемой ветром.

— Вылезем счас на остановке, и опять вались в задний вагон, — степенно, точно заповедь, произнес старик. — Вон, уж и огонь виден!

— А ведь это противозаконие, папаша, — ликуя всем телом, поддразнил Митька. Он свесился на поручнях над несущимся мраком, и ветер срывал с него всякую налипшую дрянь.

— Милый! — рассудительно смеялся и старик. — Все законы исполнять, тогда и жить станет неколи. Сам посуди: по закону на правителя — сколько их выйдет?

Так и ехали от полустанка к полустанку. По мере приближения к Москве поезд шел быстрее. Город жадно всасывал все, способное к движению, будь то вагон, либо человек, либо пылинка, не помнящая никакого обременительного родства.

VI

После митькина ухода в квартире номер восемь водворилось серенькое запустение: полный чикилевский порядок; и все-таки продолжалась жизнь. Зинка должала с каждым днем Чикилеву, а обещанное место вышивальщицы все не выходило. В оранжевых радугах приближался к Чикилеву день торжества его. Однажды, пойдя в комнату к Петру Горбидонычу, Зинка пунцово закраснелась от мысли о своей недалекой сдаче, ни разу доселе не посещавшей ее. — Несмотря на многие обманы и ошибки, она бессознательно сохраняла стыдливую девственность души. Зинка страдала. За эти месяцы Митька вставал в ее памяти как недостижимый и смертельный призрак, милый и последний вихрь ее постылых дней. Она забывала свои слезы, прощала ему его изнанку, потому что знала его спрятанное лицо.

В начале осени, когда на улицах неопрятно таял первый снег, Чикилев очертя горову пошел на приступ. Прискорбное событие, свалившееся ему на голову, придало ему чрезвычайное остервенение: Петра Горбидоныча сократили по службе, когда он справедливо почитал себя в зените славы и житейского успеха. Сперва он дурашливо улыбался, догадываясь, что его смешали с некоторым Кошелевым — человеком тоже с немалым изюмцем! — и даже продолжал ходить на службу. Однако опровержения столь очевидной ошибки не воспоследовало.

Домой он возвращался тихий и мрачный, затаившийся, как тигр перед прыжком. (С тигром его сравнил Бундюков, и эта ловкая лесть чуточку развлекла чикилевское отчаяние.) Когда Зинка пришла к нему за частью денег, недоданных в предыдущую неделю, Чикилев с озлоблением метнул в нее печальную новость. В короткую минуту зинкина замешательства дело окончательно решилось. Осажденная крепость сдалась, но когда Чикилев вошел туда в мрачном своем торжестве, крепость пустовала. Унылая победа, давно предсказанная Фирсовым!

— На какую польстился! — грустно укорила Зинка своего настойчивого жениха, склоняя покорную голову.

Чикилев умело выбрал момент. В утро того дня заболела Клавдя. Еще накануне сидела она на полу, и мать подглядела, как девочка ловко ловила солнечных зайчиков и старательно прятала их в кармашки. Чувство материнской виноватости родилось в Зинке именно в ту пору, когда она была оставлена и любовником, и житейскою удачей. К вечеру у Клавди начался сильнейший жар. — Уже обострялись ветры осени, небо огрузнело тучами, а окраина запахла, как огуречная кадь, когда огурцов в ней нет и в помине и только соленая слизь ползет по темным клиньям. Осень: Фирсов носил чинить к портняжке верный свой демисезон.

Умри девочка — Зинка закрутилась бы подобно листу, потерявшему свое место на ветке. Тогда Петр Горбидоныч остался бы в полной мере на бобах. И вот, преобразись, Чикилев пошел на подвиг, хотя и тут великодушие свое объяснял губительной своею склонностью к пухленьким. — Случайно забежал в те дни к Манюкину Фирсов. Повесть его, почти готовая, взяла курс на Марью Федоровну Доломанову, и сочинитель мало интересовался теперь судьбами ковчежных людей. Он вошел потому без предосторожностей, не стучал, не заискивал перед дверью, а просто дернул ее смаху на себя и вошел. Странная пискучая музыка поразила его слух: было похоже и на минусову флейту, только похуже, пописклявее. (Кроме того, Минус уже не значился в жильцах этого света: его свезли в начале лета, и комнату его сдали нэпману, который ходил под кличкой гуталинового короля.) Дверь в зинкину комнату была раскрыта: Зинка побежала за лекарствами в аптеку.

Тихонечко, зачем-то облизывая губы, Фирсов просунул голову в комнату и поприслушался, — звук шел именно отсюда. Разметавшись худенькими ручонками, жалконькая, как раздавленный цветок, лежала на митькиной кровати Клавдя. Лампа была заставлена книгой, и лицо больной оставалось в тени. А перед ней, весь освещенный, неистовствовал в каком-то диком упоении преддомком Чикилев. Он играл на гребенке перед Клавдей и приплясывал при этом, весь уйдя в один порыв — развлечь больную. Музыкальным слухом Петр Горбидоныч не отличался, и никто не слыхал, чтобы даже в минуту благорасположения посвистал он под нос себе какую-нибудь песенку. В музыке его слышались все звери, кроме человека: пищала мышь, рычал тигр и гоготал верблюд. Фирсову видна была одна его надутая и как бы танцующая щека да еще затылок с мелкими забавными хвостиками.

Вдруг Петр Горбидоныч прервал невозможную свою музыку:

— Детишечка моя, — прочувственно заговорил он, не примечая соглядатаи в клетчатом демисезоне, который взирал на это, как на откровение, — хочешь, перекувырнусь? — Но тут он по улыбающемуся клавдину лицу догадался о чужом присутствии. Целая буря чувств проскочила в его сощуренных глазах, и снова все замерло, одеревенилось.

— Я, Петр Горбидоныч, извиниться зашел… — в смущении пролепетал Фирсов, потому что хоть и профессиональное, но сидело же сердце под клетчатым демисезоном. — Помните в тот раз, на именинах…

— Вы нам портите удовольствие! — скоропалительно отчеканил Чикилев, вытирая рукавом пот со лба и озираясь, точно его поймали на самом нехорошем: он заведомо стыдился великой человечности своего шутовского танца. Устав от житейских неприятностей, побитый по служебной линии, он сопричислился наконец, к страдающим. Болезненные следствия эти имели причиной следующую, разразившуюся над ним грозу.

На перевыборах домкома, случившихся накануне, Петра Горбидоныча провалили самым безжалостным образом. При полном стечении ковчежных жильцов на Чикилева напал с канализационного фланга гражданин из полуподвального этажа. Канализация находилась в отменном порядке, и не в ней было все дело. Оппоненту Чикилева просто осточертел полуподвальный этаж, как когда-то и Чикилеву, пребывавшему в свое время в таком же квартирном ничтожестве. На все ползучие штучки и шуточки противника своего Петр Горбидоныч отвечал сдержанно и даже благородно удалился с собрания, когда тот назвал его заграничным словом марабу. Вопрос о преддомкоме был поставлен на обсуждение бессловесных старушек, так как взрослые имели дела поважнее или же отдавались заслуженному отдохновению. Тем временем противник из подвала сочинил сверкающую словесными алмазами резолюцию, в которой Чикилев был безоговорочно забракован, а на его место поставлен он сам. Отныне этот новый деятель общественности подписывал свое имя на квартирных, помоечных и иных ведомостях.

Огорчаться тому не было причин: чаще стал выпадать часок подремать с анекдотной книжицей. Однако Чикилев так и не успел насладиться отстранением от совжизни. Произошла катастрофа с одним из обитателей квартиры, столь значительная, что даже отсрочила чикилевскую женитьбу… Свадьба все-таки произошла. Было серенько на ней и как-то прискорбно. Среди гостей присутствовал и гуталиновый король, и Таня, подружившаяся с Зинкой после митькина бегства: сроднила их не одинаковая любовь к Митьке, а скорее некоторая общность их душевных бед. Таня была весела, она помолодела той молодостью, которую женщине в ее возрасте дает полнота; обручение с Заварихиным разогнало все ее ночные тревоги. Будущий танин муж пришел к самому концу пиршества, сильный, осторожный, чисто вымытый, непобедимо гибкий; ни в чем нельзя было поставить ему упрека, и за это именно не понравился он Зинке.

Веселье чикилевское было мирное, трезвое и не выходило из правил жизни, предписанных новым пред-домкомом. Сам Петр Горбидоныч имел вид многодумный и таинственный, мало ел, много молчал. «Наслаждайтесь согласно декрету, но не забывайтесь!» — таков был смысл его лица. Именно напряженность чикилевская спасала все дело; без нее свадьба походила бы на живой фельетон об отмирающем быте. Только к концу, чуть разомлев от сознания своего достоинства, Петр Горбидоныч не то чтоб повеселел, а как-то разбудоражился.

— Пейте, друзья! — увещевал он и почти надвое перегибал лицо свое приветливой улыбкой. — Пейте вот это… три с полтиной бутылка! — откровенничал он от преизбытка чувств, а Бундюков тихонечко положил назад яблоко, которое собирался съесть.

— Винцо мадеристое, — сказал гуталиновый король, напиравший по рыбной части.

— Зачем же вы, Петр Горбидоныч, про цену-то говорите, — шепнула Зинка мужу. — Гость и сам понимать должен!

— Характерно, что я вас попрошу не вмешиваться, Зинаида Петровна! — с приятным лицом пробубнил Чикилев.

И молчала Чикилиха, не смея взглянуть на Клавдю, сидевшую наискосок. (После болезни девочку сильно потянуло в рост.) Перед ней стояла рюмка сладкого вина, в которой девочка изредка осмеливалась омочить губы, поощряемая отеческим взглядом Петра Горбидоныча. Сам новобрачный не только не пил или напивался, но и не выпивал никогда.

Таня с грустью приглядывалась к мелочам торжества, походившего кое в чем и на похоронное. Иногда она переводила озабоченный взгляд на Николку, ища в нем скрытых чикилевских доблестей. Понурый зинкин вид был ей предзнаменованием и ее собственного «семейного счастья». Тут она поискала Манюкина и, не найдя нигде, спросила о нем у Зинки. Ее громкий вопрос поверг всех в тягостное смущение.

VII

Сожитель чикилевский отсутствовал именно оттого, что не только выпивал, а уж и пил со всем размахом сожигающего себя человека. Еще и до того, как это случилось, прежнего Манюкина не оставалось в помине, хотя и сохранял он стойкие признаки жизнерадостности и еще накануне шутил, что не бывать бы зинкину замужеству, если б хоть раз увидела знаменитые агаринские брови. Однако в последние дни Сергей Аммоныч в переулочек свой не ходил, а больше лежал на койке, и не то чтобы спал, а скорее пребывал в дремотном забытьи. — Как всегда в таких случаях, стали припоминать подробности последних этих дней, стремясь найти в них доказательства их собственной непричастности к манюкинской катастрофе.

Прежде всего в память пришли участившиеся визиты сочинителя. Оба они шушукались чрезвычайно конспиративно, и, как Петр Горбидоныч ни прислушивался, так и не уловил ничего. Кроме того, найдена была беспричинная, казалось бы, надпись на первой странице дневника, который Чикилев извлек из манюкинского стола тотчас по несчастии. «В случае смерти завещаю дневник этот благодетелю Фирсову Ф. Ф., с тем, однако, чтоб взял на себя труд и расходы похоронить меня приличным для человека образом». (Тут же был приписан адрес Фирсова и поставлена подпись: кривые буквы разбредались во все стороны, как стадо, утерявшее пастуха.)

Восстанавливать истину в темном и глухом деле этом лень было даже и Чикилеву: слишком ничтожно было в глазах у всех бумажное наследие Манюкина. Нелишне помянуть, что последнее время у Сергея Аммоныча всегда имелись деньги на квартирные, пищевые и налоговые расходы, причем Фирсов играл в этом щепетильном деле какую-то активную роль. Из маловнятных побуждений совести Фирсов впоследствии собственными руками уничтожил манюкинский дневничок, — факт первостепенной важности. В повести его, появившейся два с половиной месяца спустя, не приведено было даже отрывков из помянутого дневничка, а прибавлено лишь в конце пустячной главы, что «смердящее тление этого последнего барина на русской земле не прибавляло славы новому солнцу, восходившему над страной». Это мало вязалось с профессиональной падкостью сочинителя на всякие человеческие документы, но, как ни пинкертонил тут Петр Горбидоныч, тайна эта сохранила до конца свою мрачную девственность.

Беда произошла на рассвете, дня через два после того, как Фирсов застал музыканствующего Чикилева. Девочка выздоравливала, и Чикилев преспокойно спал на своей половине. Вернее, именно сон-то его и не был спокоен: мерещилась ему всевозможная пакость. Петр Горбидоныч проснулся незадолго до полночи, прислушался к тишине, не оглашаемой манюкинским сопением, и зажег спичку, — манюкинская койка пустовала, чему Чикилев не удивлялся: Манюкин был живой человек, правомочный передвигаться по земле как ему угодно. Вторично он проснулся уже по ту сторону полночи, раздосадованный неприличным словом, которым и во сне допекал его полуподвальный гражданин. Несказанно волнуясь, Петр Горбидоныч перешел во тьме комнатное пространство и присел на краешек манюкинской койки. Тот спал, не раздеваясь, так как одеяло свое продал задолго до того.

— Сергей Аммоныч, — затормошил его Чикилев, дрожа от холода и мрака, в котором самые обычные вещи приобретают устрашающее значение; тот проснулся не сразу, а сперва бормотал какую-то чушь, отголоски пережитого за день. — Сергей Аммоныч, — с мольбой зашептал Чикилев, — мне вот тут словно приснилось… марабу. Что такое есть марабу? Вы же человек начитанный…

— Марабу? — спросонья переспросил Манюкин, трудно усваивал звук. — Марабу?.. Французский генерал был такой… — брякнул он, снова начиная посапывать.

Чикилев сидел полуголый, недоумевающий, правой рукой придерживая свою босую, поджатую ногу.

— Сергей Аммоныч… — приступил он снова, чуть не плача. — А давно он был, генерал этот?

— А?.. генерал? — Манюкин приподнялся, протирая глаза, и тут заметил, что правая его рука как будто вышла из повиновения. «Отлежал», — решил он про себя и поморщился. — Ох, зачем вы меня разбудили!.. Про какого вы генерала?

— А вот… марабу-то!

— Хм, какой же этот генерал, Петр Горбидоныч… Это даже вовсе наоборот… Это есть птица!

— С горечью помянете издевательство свое, — скрипнул Чикилев и побежал в свой угол, где вскоре и заснул.

Как ни бился Манюкин, сон не возвращался. Он попробовал досчитать до тысячи, но внимание отвлекалось отлежанной рукой. Тогда он встал и в потемках рассвета перешел к окну. На пустырь падал робкий снег. Со вздохом непонятного сожаления Сергей Аммоныч сел к столу, облачил лампу в носок и достал тетрадку. Она заметно пополнилась за последний месяц, но чем ближе к концу, тем все неразборчивей становились буквы и, наконец, делались просто значками, понятными лишь автору их. Раскрыв на последней странице, Сергей Аммоныч сразу стал писать, не пробежав предыдущего отрывка. Поганый сетчатый свет разлиновывал предлежащую страничку.

«Как-то уж очень обширно стало мне теперь, Николаша. Ровно на утесе стою и не на чем остановиться глазу. А прыгнуть туда, ух, как боязно! Сам с собой борюсь, одолеваю и изнемогаю на последнем моем обрыве. Все мне видно отсель и понятно, а уж все ни к чему. Не благословенье и не проклятье шлю я тебе отсюда и в этот высокий час, а дружеский оклик: держись на достигнутом, велик будь не только замыслами, а и делами… (Смеху твоему над завещанием моим не обижусь. Полезен смех живому, ибо действует нежно, как александрийский стручок. Я и сам смеюсь вместе с тобою…)

«Ты Россию — а с нею весь мир! — принимая из рук моих, вопрошаешь меня безгласно о мыслях моих. Что ж, Россия есть прежде всего народ, обитающий некое гладкое географическое пространство. Не березки, не овражки, не белые барские усадебки, неоднократно воспетые стихотворцами, есть Россия! Ныне не пугаюсь, когда спиливают березку, сожигают от полноты сердца усадебку, а поэтические речки впрягают в машину на потребу живого человека. Живое не остается неизменным, Николаша, живое — феникс, живое растет и ширится, раздвигает житейскую тесноту, течет, не иссякая. Душу народную да охранит господь от зла, а ты помоги ему в этом, ибо коротки руки стали и у Вышнего. (Ангелок мой! Александрийский стручок и при полной исправности не может повредить!)

«Что ж, пора и народу выглянуть в петрово окошко. Может, и дорос, и приобрел все пороки, должные для управления любезным отечеством. Душа народа растет в безвестности и вдруг лопается, как почка, и невиданное предстает миру. Культуру нашу донеси этим прямым наследникам нашим. Великий прыжок совершает конь, из четырнадцатого века… в который? Берегись, как бы не надел осмеянный тобою богоносец жилетку с серебряной цепочкой через грудь. Устрашишься и в страхе падешь перед чудищем-богом. Кто скажет? Ведь мы и народ-то знавали лишь по лакеям, банщикам, извозчикам да нянькам. И вот видится мне иное лицо и дела иные…»

Сергей Аммоныч, вдруг ослабев, положил перо и задумался. Раздумье его походило на дремоту, а дремота на оцепенение. Лампа нагрела носок, и он вонюче дымился. Манюкин откинулся на высокую спинку кресла (— оставшегося в наследие здешним жильцам от сбежавшего за границу адвоката —) и сидел так, не думая больше ни о чем. Вдруг ему вздумалось закурить. Непослушными руками он насыпал в бумажку табаку, аккуратно заклеил папироску и потянулся за мундштучком, который лежал на краешке стола. Ему показалось, что сзади подбирается к нему Чикилев; сердце его мучительно сжалось и подпрыгнуло. Он не дотянулся до мундштучка, а с хрипом отвалился в кресло. Папироска осталась незакуренной, — страничка — недописанной. Сергея Аммоныча разбил удар.

Утром Чикилев прежде всего затушил лампу, успевшую порядком насмердеть, а потом кинулся с новостью во все уголки дома. Его, боявшегося смерти больше лишения службы, приводила в смятение беда, так близко прошедшая мимо него. Потребовалось вмешательство бундюковской жены, дамы, не робеющей ни в каких случаях жизни, чтоб упорядочить случившуюся в то утро беготню.

По требованию Чикилева кресло с Манюкиным повернули лицом к стене. Прибежавший с Зинкою доктор из нижнего этажа оказал первую помощь и даже помог перенести больного на кровать. Ему, молодому и симпатичному, лестно было показать себя во всеоружии перед бывшим домовым председателем. Тут же, на клочке бумаги изобразил он сердце, аорту и голову Сергея Аммоныча (— с закрытыми глазами!), причем пунктиром обозначил путь фибриновой пробки, закупорившей какой-то крайне существенный проход к манюкинскому мозгу. Чикилев одобрительно помычал и передал рисунок Клавде, которая тут же карандашиком приделала к голове усы и рога.

— А он слышит, как мы про него говорим? — со страхом прошептала Зинка, прерывая доктора на самом интересном месте.

— Э, пустяки. Ему теперь все равно! — отмахнулся тот.

В передней Чикилев задержал уходящего:

— На минутку, — извиваясь, извинился он, — не могли бы вы, как доктор, э, захватить его с собою? — Впрочем, он тут же сообразил неприличие своей оплошности и во-время ретировался.

Весь день Петру Горбидонычу пришлось возить Манюкина по больницам, пока не согласились в одной принять на свой риск незастрахованного. Главу о манюкинской поломке Фирсов патетически заключал слонами: «не скучно, а дико на этом свете, господа!» (Кстати: Фирсов узнал о несчастии недели через две, когда Манюкина сплавили из больницы куда-то в полную безвестность.)

VIII

Но и придавленная столькими сапогами, снова продолжалась жизнь.

Комната Чикилева преобразилась, заполняясь новыми вещами, обладавшими солидностью надгробных монументов. На месте манюкинской коечки водворился сверхъестественный шкаф, а на нем часы, давнишняя и ужасающая мечта Чикилева. Звон их длился так долго, что едва они успевали пробить первую четверть, как уже приступало время бить другую; и так густ был их звон, что пришлось обмотать пружины паклей, ибо Петр Горбидоныч иногда сам вскакивал по ночам и с остервенением глядел на лязгающий циферблат. Вообще же тайное тщеславие его было удовлетворено.

— Характерно, — рассуждал он, поужинав, а Зинка в это время стирала пыль со своих деревянных чудовищ, — если я имею вещь устойчивую и крепкую, то и намерения мои безобманные. А если намерение мое безобманно, то и руки мои достойны доверия. А если руки достойны доверия, то и расположение начальства ко мне не опрометчиво. А уж если начальственное расположение ко мне не опрометчиво, то кто я есть тогда, Зинаида Петровна?

— Столп! — заученно отвечала Зинка с перекошенным от скуки лицом.

— Да, но какой столп? Заметьте, некоторыми столпами и ворота подпирают!

— Государственный столп! — зевая, заключила Зинка к вящшему удовлетворению Чикилева.

Да, она совсем стала Чикилихой, бедная Зинка. Глохла ее мечта и зарастала житейским сором. В усладу чикилевских вожделений стала она катастрофически полнеть. Беспечальная замужняя жизнь стала ей хуже каторги. Клавдю отвели в школу в один из предзимних дней. Из кроткоглазого звереныша превратилась она в худенькую, высокую девочку, много знающую о жизни, способную и пошалить. Петр Горбидоныч рассудительно и в меру поощрял ее шалости.

Преобразования эти собственными глазами наблюдал Фирсов, забежавший проверить некоторые выводы повести своей. Страшась ежеминутно мужнего возвращения, Зинка была неровна с ним, а кое в чем и нестерпима. Путаясь в многословных комплиментах, Фирсов отступал к двери, не имея больше ни времени, ни охоты созерцать это грустное пепелище человеческих мечтаний. (Он успел кстати приметить, что в ходившую дотоле под домовой канцелярией митькину комнату вселили возвратившегося Матвея, зинкина брата.)

В те месяцы Фирсову особенно ожесточенно работалось: заканчивая вещь, он всегда чумел от работы. Идя по улице, он разговаривал сам с собой, на соблазн постовых милиционеров; слушая собеседника, он слышал лишь то, что совпадало с собственными его настроеньями. Все человечество в те дни состояло для него из немногих трагических масок, персонажей его повести. Он был, как фабрика с многотысячным живым населением. Воспретить ему работу — сконцентрированная сила разорвала бы в клочья его самого и его знаменитый демисезон: Фирсов творил.

Его творчество накрепко перепуталось с любовной страстью. К Доломановой он приходил изредка, но каждое его посещение было значительно для них обоих. Неоформленные, кровоточащие порою куски повести своей он приносил ей, как цветы распаленного своего сердца. Целыми вечерами просиживая возле ее кушетки и не стесняясь ревнивых донькиных подслушиваний, он рассказывал ей будущие свои замыслы, невмещаемые, казалось, во все пространства мира. Она странно улыбалась, когда дрожащим голосом заклинателя он вызывал из сумрака образ другой Маньки-Вьюги, прекрасный, туманный, неувядающий вовеки, препоясанный молнией и шествующий посреди жизни. В том и состоял фирсовский прием: Доломанова в его повести всегда появлялась внезапно, как грозовый удар.

Ей нравилось глядеть в это жуткое, искажающее до слепительного великолепия фирсовское зеркало, хотя и пугалась порой двойника своего, как ночного видения. Иногда им тесно становилось в комнате; она наспех накидывала на себя шубку и увлекала Фирсова на улицу. На нешумной вечерней улице стояла полупрозрачная тишина; в ее зыбкой глубине рождался звук и прорастал, подобно зерну, и растворялся в ней бесследно. Фирсов и Доломанова шли рядом, не касаясь друг друга, более чужие, чем в страшную и желанную ночь аггеевой кончины. Каждый искал что-то невесомое и нужнейшее ему в мире и, дико сказать, был счастлив именно тщетностью поисков своих.

Шествуя по краю тротуара, не крытого асфальтом, Фирсов палкой пробивал первый хрусткий ледок на лужицах. Увлекаясь детской забавой, он отставал от Доломановой, сам того не замечая.

— Фирсов! — Она останавливалась и ждала его. — Ты неправ: мысль всегда больше, чем самое дело, но судить надо человека лишь по делам его. (Мне кажется, мысли у человека всегда скверные!)

— Веянье времени, мадам! — недовольно бурчал Фирсов.

— Все сердишься, а ты не сердись на меня: никогда я тебе не дамся, — идя рядом, продолжала Доломанова. — Когда узнаешь про любимого земное (— это всегда самое дрянное про него!), это сквернит любовь. О чем ты думаешь?

— О том же, о чем и вы, говоря это: о нем. — Сочинитель злился, злился и ревновал к персонажу повести своей, к самому себе, к Митьке. — У иных это бывает наоборот. Земное в любимом — самое трогательное, за что и следует любить!

Падал снежок, деревья стояли простые и печальные. Морозец прокалил воздух до синей, призрачной искорки. В такие вечера удесятеряются душевные силы, и почти видят глаза то, для чего и раскрылись однажды. Фирсов верно понял: Доломанова искала Митю в вечерних улицах. И, хотя в любую минуту могла призвать его, ибо он был тут же, вблизи, она тащилась его отыскивать таким, каким отражался он в обманном фирсовском зеркале. (Глава об этом начиналась у Фирсова так: «Так же вот планета, бессильная оторваться и кануть в свое забвенье, обреченно кружится вокруг недосягаемого своего любовника».)

Действительно, Митька пребывал вблизи, и до Маши достигал нередко зловещий рокот его славы. Меркнувшая звезда возгоралась с неведомою силой. Оставаясь неуловимым, потому что работал последнее время в одиночку, он, как передали Маше, гастролировал полтора месяца за границей, и ни одна тамошняя касса не могла похвастаться, что завтра же электрические митькины приборы не прощекочут ее стальных боков. Заграничные розыскные органы выставили против него премированных своих знаменитостей, но единоборство это закончилось комически. (Маше рассказали, будто Митька, напоив в дорогом кабаке одного из шпиков, к нему приставленных, сунул ему в руку три доллара со словами: «Ступай, братец, спать — ты человек служащий, а я тебя все-таки компрометирую!») И, может быть, слава Рокамболя осенила бы его беспутную башку, если бы только не был он Рокамболем с русским коэфициентиком, по слову Фирсова.

Тройная инкассовая афера в одном из заграничных городов, завершенная блестящим разгромом особо хитроумного банковского приспособления, потрясла знатоков этого дела. В следовательских материалах заключались целые откровения по шниферскому искусству. Воровская муза незримо реяла над Митькой. Затем пошли слухи один нелепее другого. Василий Васильевич Панама-Толстый клялся, брызгаясь слюной от восхищения, что Митька, якобы, принимает иностранное подданство и переселяется в Южную Америку на постоянную жизнь и работу. По другим, не менее достоверным источникам, выходило, будто Митьку вызывает влиятельнейшее в Европе лицо для личных, совершенно секретных переговоров. Фирсов, близко соприкасаясь со шпаной, сам в виде опыта пустил слух, будто Митька постригается в монахи в одном из закавказских монастырей, о чем уже имел задушевный разговор с настоятелем-греком. — Все это показывало одно: сколь велика была жажда романтики в те негероические будни.

IX

Казалось, навсегда минула пора великих свершений. Наступало затишье, редкостное для начала зимы. Светила блата забирались в тень и тину, но и оттуда выковыривал их железный палец закона.

На глазах у всех прекратилась цветущая карьера Алеши, поскользнувшегося на пустяке под помянутый палец. Не успели привыкнуть к печальному происшествию, весть о новой потере облетела редеющие ряды московской плутни. Была закрыта мельница Тихого Бенчика, а сам Бенчик выслан в места, совершенно не подходящие ни для слабого его здоровья, ни для его кипучей деятельности. И вдруг совсем глупо сгорел на слитке фармазонского золота Василий Васильевич… Железный палец действовал с пружинной гибкостью и вплотную прикоснулся к Митьке. Гром с раскатом в одном провинциальном госспирте закончился явным неприличием. Говорили, будто Митька бежал по площади, удирая от погони, и на штанах его висела комнатная левретка местной нэпманши. Дурацкая сплетня эта широкого распространения не имела, во-время прекращенная Доломановой.

— В одних подштанниках, сказывают, бежал! — злорадно утверждал Донька, но она прогнала его в чулан и приказала молчать об этом. Подойдя к зеркалу, она долго разглядывала себя: губы ее были раскусаны в кровь, а мускулы рта кривились, как отравленные.

Блат заволновался и возроптал: на смену старой блатной гвардий приходила бездарная, беспринципная молодежь. Возникло подозрение о тайных ушах и глазах среди самого блата. Когда засыпался общий любимец Петя Ребенок (— парень гипертрофического роста и кротости —), стало ясно, что его нарочно сжег блатак Артемий, чтоб не платить долга. Артемий и сам только что вышел из тюрьмы и ночевал в пустых вагонах, но его потащили на счет и били, прикрыв голову детским одеяльцем. Старика позорили зря: Артемий, прежней выучки человек, вряд ли мог знать что-либо про Петю после полугодовой лежки в тюрьме. Неясность мучила, озлобляла, толкала на бессмысленные поступки. Заподозренная в том же Катя, перетырщица, брошенная Петей женщина, оправдалась не так легко, хотя и порешилась на чрезвычайную меру. (Она обрезала свои исключительные по красоте волосы и принесла на счет, завернутые в газетную бумагу.) Кто-то выдавал с озлоблением, граничащим с подлинным вдохновением: кто-то жестоко мстил блату лишь за то, что он и его, мстителя, содержит в мрачной своей утробе.

Меркнуть звездам повелевала судьба. Даже в сокровенных трущобах разговаривали теперь опасливым шопотком: слушали стены, вино, самая тишина соглядатайствовала за блатом. Сердца стали черны, как вымазанные ваксой; они боялись биться полным стуком, чтоб не обнаружить себя. Железный палец, раз сжавшись, уже не разжимался вновь. И вдруг радостная молва расшевелила унылый тот застой: весть о санькином побеге мигом стала известна всему блатному миру. В нем увидели предзнаменование грядущих удач.

Естественно, побег его упорно связывали с именем Митьки, да и сам Санька, когда снова появился в вертепах, не особенно усердно отрицал это. Блату доподлинно было известно, что за время санькина отсутствия Митька аккуратно выплачивал пособие его осиротевшей жене (— она пила в то время горькую и бывала во всех местах, где бывал прежде ее муж.) Пьянство украсило ее щеки двумя пылающими, несмываемыми розанами: слабые легкие не выдержали свирепой житейской непогоды. Обветренное новыми ветрами и опасностями, лицо ее странно заострилось и похорошело: путь отступления к мирному житию стал отрезан для них навсегда. Раз связавшись, они безразлучно проходили через жизнь, гонимые отчаяньем и стыдом, Санька и его жена. Всегда они появлялись вместе, и было замечено, что их появление приносило пропойце — веселость, бодрость — прячущемуся, счастье — игроку. На временный отход Саньки глядели, как на хитрую уловку, заметавшую старые следы. Ему простили недавнюю измену: блат умеет быть по-своему великодушным.

Колодочное заведение Александра Бабкина так и не получило должного развития: после тюрьмы Санька не вернулся в милый свой подвал. Но судьба улыбнулась побитому ею: два мелких дела успешно сошли с санькиных рук. Коварная, она улыбнулась и всему блату крохотными удачками. Санькина участь стала предметом всеобщего обсуждения не меньше, чем донькина, ибо лакейская служба Доньки, этот его любовный поединок, продолжалась. Однако знавшие донькину вспыльчивость и неукротимую волю Доломановой не решались посмеяться над этим в открытую, хотя Донька молчал, как натянутая тетива, а Доломанова не показывалась более в трущобах. В этот месяц она снималась в одном нашумевшем фильме, сценарий которого был написан Фирсовым.

В начале октября картина поступила, наконец, после долгих мытарств, на столичные экраны. Вся Москва имела возможность наблюдать Маньку-Вьюгý, но, воспринимая затейливую игру плоскостных теней, зритель ничего не улавливал из того, что происходило по ту сторону экрана, в жизни. (Следуя каким-то планам, Фирсов напихал в сценарий добрую половину персонажей из повести своей, лишь поупростив их общедоступно да поприодев в иное платье: Митька носился с высокими замыслами из прикладной механики и, напоследок, изобретал нечто вроде летающего парохода; Манюкин подагрически приплясывал, полыхая с песенкой, а Доломанова обольщала их обоих из классовых соображений. Доньку же губила просто из похоти, свойственной ее классу. Офицерский донькин мундир вскоре обагрялся самоубийственной кровью. Опыт фирсовский удался вполне: маски действовали по той же формуле.)

Слава, пришедшая к Доломановой столь быстро, опечалила ее. На последнем просмотре она с недоумением вглядывалась в экран, где упражнялась в подлостях самодовольная дива. Ей стало противно сверхъестественных экранных упрощений, и она опустила глаза на сумку, лежавшую на коленях.

— Нравится! — захлебывался сбоку Фирсов. — Рахатлукум, а не картина! Кому из зачинателей революции снилось такое благополучие? Налево добродетель, направо зло: шеренгами выстроены, как солдаты в казарме… Вот где мещанство укрылось от правого суда! А главный страдающий — я…

— Я поеду домой, — глухо сказала она и встала.

— Кофейком страдальца попоите? — Он догнал ее уже в раздевальне. Не дожидаясь ее согласия, Фирсов вышел на подъезд и нанял извозчика. Она села без единого слова; Фирсов потеснился; извозчиковы губы почмокали: путешествие началось.

Дрянная стояла погода. В одетой туманом улице главенствовал осклизлый серый цвет, и только одно прыгающее красное пятно — продавец осенних пионов — придавало этой расплывчатой краске великолепную остроту. Вдруг где-то зажегся электрический свет, нудивший глаза и позывавший на зевоту. Стало крайне погано. Было часов около пяти.

— Если он увидит меня такою на экране, что он подумает обо мне? — засмеялась вдруг Доломанова.

— Ничего не подумает, даже не поймет, а лишь еще больше воспылает к вам пламенем, — сердито и сипло откликнулся тот. — А ведь я подхрип, прямо хоть в соборные певчие!.. Мадам, он не поймет ничего и страдать не будет. Вовсе он не тот, в кого вы верите. Не может человек безнаказанно прикасаться к подлости.

— Ты исшутился, Фирсов, и ревнуешь. Ты отдохни хоть, — недовольно бросила Доломанова, опираясь на его руку и входя во двор. — Это не ты, а демисезон твой шутит!

Огромная лужа, развернувшаяся в самых воротах, не хуже цепного пса преграждала доступ во двор старьевщикам и бродячим музыкантам, если бы они возымели дурь выйти на работу в этакую мокропогодищу.

X

При входе Донька доложил, что Доломанову ждет незнакомая барышня. Сквозь сдержанную почтительность сочилась в его голосе досада. Перед самым их приходом Донька читал свои стихи Тане, которая сидела здесь уже целый час. Впервые Донька доверялся так открыто случайному человеку, женщине, не подозревая в ней к тому же митькиной сестры. — Назревала гроза в Доньке, и скопившиеся силовые вихри реяли по сумраку, ища спасительной отдушины. Он обрадовался танину приходу, а ей понравились его своенравные стихи, в которых клокотала незнакомая ей чувственность: ее удовольствие было удовольствием удивления.

Закутанная в халатик Доломановой, потому что продрогла после скверного дождевого ветра, она с волнением внимала глухим раскатам донькиного голоса, когда раздался звонок. В полном смущении Донька выбежал в прихожую, и Таня успела заметить в полуоткрытую дверь, как услужливые донькины руки подхватили фирсовский демисезон, брошенный им небрежно и наугад. Доломанова подошла к Тане прямой, уверенной походкой; казалось, Таня спрашивала о чем-то взглядом, и Доломанова отвечала утвердительно; потом они взялись за руки, не произнося ни слова. Фирсов не выдержал и отвернулся от этой встречи, нарочито искренней и не простой, как на театре. Женщины знакомились молча.

— Я тут ваш халатик и туфли надела, ужасно озябла… ничего? — полным доверчивой робости голосом сказала Таня.

— А мы сейчас чай будем пить. Хотите с коньяком? — любезно улыбнулась Доломанова, выпуская танины руки.

— Хочу… с коньяком? — чудесно улыбаясь, переспросила Таня. — Знаете, я очень боялась встречи с нами: мне о вас столько наговорили.

— Фирсов, что ли? — подняла холодный, ясный взор Доломанова.

— Да… и Фирсов в том числе, — созналась Таня, краснея от прихлынувшей храбрости.

— Фирсов правду вам говорил.

— Он говорил, что вы плохая… для брата плохая. А вы простая и милая.

— Все люди простые и милые, — строго сказала Доломанова. — А я всякая бываю, Танечка! — Она попросила Фирсова распорядиться насчет чая, и тот ринулся с такой готовностью, что сломал от поспешности папиросу. — Вот вы какая, митина сестра! Я так и не видала вас в цирке.

— И не увидите больше, — опять краснея, сказала Таня.

— Да, я слышала.

— Тоже от Фирсова?.. Он мне рассказывал, что в повести сделал мой портрет. Я прочла в отрывке, в журнале был напечатан. Но это вовсе не так. Там у него слабенькая девочка, а я не слабенькая… да и не девочка уже. Я циркачка; мы не плачем никогда, разве только от злости! — Она улыбкой показала, что шутит. — Я очень крепкая, это правда!

— Я вижу. Скоро ваша свадьба?

— На той неделе в среду… если только дела не отвлекут. У Николая… — опять она запнулась, точно сознавалась в нехорошем — …все предприятия разные. (— Вдруг Таня удивилась: Доломанова лишь расспрашивала, но ничего не рассказывала о себе, а на собственный вопрос не хватало у Тани душевной смелости. —) В ту среду, — вяло повторила она.

— И не жалко вам бросать цирк? — Доломанова хотела говорить о монастыре всякого замужества, но увидела по глазам, что Таня давно уже знает об этом. — Цирк — это жизнь, подхлестнутая до последней стремительности. Я люблю цирк, потому что в нем всегда необычайность. Хотя… — она задумалась — …у него, как и у всякого чуда, наверно такая же вонючая и неприятная изнанка.

— Нет, это только работа и работа… и немножко возможности сломать ногу! — засмеялась Таня. — Мне не жалко. Ребенка вырастить и сделать из него в наше время человека — это тоже нужная работа. Женщины, которые живут… ну, без ребенка, это плохие женщины! (— Она с горячностью отстаивала чуждые ей мнения, ибо жили еще в ней самой иные, неумерщвленные желания. Доломанова внимательно наблюдала, как путается в душевной неразберихе Таня, говоря о якобы не прославленном никем подвиге матери.

Она молчала и смилостивилась только после того, как Таня смолкла, ни зная уже, что сказать ей, кроме сказанного.

— На свадьбу-то позовете меня?

— Но ведь его там не будет! — Испугавшись своей оплошности, Таня заторопилась еще более. — Он письмо мне прислал… «Конфузно, — пишет, — тебе с вором знаться». Он ведь очень добрый человек!

— Он не добрый: он волевой, твердый… Храни вас бог от любви таких людей, как Митя. Любить для него — значит не презирать, а любит он немногих.

— Митя не презирает меня! — защищалась Таня, кидая слова куда-то в сумрак. (Доломанова ушла за ширмы, в противоположный угол комнаты.)

— Вы другое дело: вы ему как бы винтик, который его на месте удерживает. А иначе он всех перестал бы стыдиться: гордому чего стыдиться? Вы стыд его, Танечка! — Копошась за ширмой, она говорила, что прекрасен человеческий полет, но мудр лишь тогда, если и при столкновении с толстыми земными стенами не уничтожается вера и сила его. Видно было, что, произнося эту пропись, Доломанова думала о другом.

Вдруг Таня осторожно встала и пошла в угол, где скрывалась хозяйка.

— Что вы делаете? — тихо спросила она и, догадавшись, с отвращением покачала головой. — Зина говорит, что вы злая. Нет, но темная…

— А вы глупая, Танечка! — ответила та, не сразу выйдя из-за ширм. Вы жизнью оскорбляетесь: как же вы будете в жизни жить? (— Потом, присев к Тане на кушетку, она рассказала случай на детства. Девочкой она увидела темные пятна на простыне той рябой женщины, к которой на лето отправлял Машу старый Доломанов. Горела единственная лампада, был вечер. «Ничего, ничего, — утешала рябая плачущую, напуганную Машу. — Ведь это же сама богородица носила. Это называется время!»)

Таня с силой откинула ласкающую руку Доломановой со своего плеча и обиженно откинулась на спинку кушетки.

— Все просвещаете! Сперва Фирсов, потом Чикилев этот, теперь вы. Противно вам, что я нарочно не хочу знать об этом? Вы все думаете, что новые смыслы о человеке раскрываете, а на деле великое развенчание человека идет. Ха, человек есть только то, что он ест? Чикилевщина какая! Никогда в мире не было такого разочарования в человеке, как теперь…

— Ты брата своего, Танечка, семь раз видела, а возлюбила свыше сил, — сузила тему разговора Доломанова. — Неужели у тебя лучшего-то ничего нет в жизни?

Тут дверь раскрылась, и фирсовский голос спросил, можно ли войти. Потом объявилось шествие: впереди шел на цыпочках Донька с самоваром, который брызгался и шумел, распространяя уютное тепло и угольную вонь. Следом выступал Фирсов, имея в руках поднос с чайным прибором, салфетку подмышкой и услужающую улыбку на физиономии. Третьим шествовал заморенный кот, донькин приятель, обитавший вместе с ним в чуланчике.

— Пегас великого поэта! — представил кота Фирсов; но Донька сердито подхватил кота и убежал.

Пили чай под пискливые самоварные вздохи, говорили о Митьке.

— …се есть смерч, вызванный космической бурей, — вещал Фирсов, изредка справляясь с записной книжкой. — Солнце болело в эти годы великим недугом… Митька есть бедствие, ибо даже в мельницу ветряную не впрячь его: беспорядок, бескультурье, невыдержанность… и потому гибель. Он есть только чушка, из которой выкуется предок будущего человека. Но не истлеет живое: я, невеселый человек, утверждаю, что селезенка прежде всего угадает опасность и спасет мир. Перепрыгнув все эти годы, я говорю, что прекрасен человек и мудро устройство его. Живой и теплый, он ищет и ежеминутно творит кумира, не понимая, что сам он лучше всякого своего творения. Человек жив, а кумир мертв, даже когда владычествует…

Его прервал Донька:

— Там старички пришли за вами, — сказал он Тане, хвастаясь особой лакейственностью тона.

В прихожей ждал Пугель, которому Таня всегда оставляла адрес места, куда уходила. Мокрый от непогоды и чем-то приятно разволнованный, он еле сидел на стуле, пока Донька выискивал минуту войти в комнату. Таня рассеянно прощалась с Доломановой: известия, которые принес ей Пугель, разбудоражили ее кажущееся успокоение.

— Я как мальшик прыгал весь путь, — шепнул на ухо ей Пугель, а она чуть покачивалась, стоя с закрытыми глазами. — Ошень большие деньги. Я сшитал… если открыть табашни лавочка, можно прожить до ста два лет! (— Табачная лавочка Пугелю представлялась единственным местом, куда прилично было для Тани уйти из цирка.)

— Видите, — сказала Таня на прощанье Доломановой, — все-таки я знаю о Мите больше вас, потому что я женщина и люблю его. Прошлое можно простить, когда верят в будущее!

Та не ответила и больше не звала Таню к себе; стоя у окна, она видала, как двое прошли через двор. Высокая фигура, охваченная ветром, шла прямо, чуть наклонясь вперед, а сбоку бежала куцая, виляющая, как бы тень ее. Сумерки поглотили их, прежде чем Донька, злостно гремя засовами, успел запереть дверь.

— Молодой-то человек бунтует? — осведомился про него Фирсов.

— Бунтовщика и усмирять лестно.

Верхний электрический свет придавал лицу Доломановой непостижимо надменную лепку: тогда она скорей пугала, чем пленяла.

XI

Новые голоса слышала Таня, возвращаясь домой. Таинственно перемигивались фонари, волнующе хлюпала под ногами слякоть; улица представлялась ей волшебным коридором, в отдаленном конце которого ждало ее неотвратимо сладостное искушение. Украдкой от самой себя она уже признала нелепость своего бегства в замужество. Влечение к Николке оставалось прежним, но вера в целительность его силы была поколеблена. Ведь он отстранялся от нее, точно поцелуи их были считанные, точно страшился принять на себя обязательства настоящей любви. Так с Николкой и было на деле; вдобавок сознание невозвращенного Тане денежного долга отравляло ему даже и ту, чисто физическую радость, которую рождали в нем частые танины посещения.

Однако, откладывая свадьбу с месяца на месяц, ибо собирался устроить свадьбу шумную и торжественную (— Заварихин женится один раз в жизни! — говорил он сам —), он проявлял к невесте грубоватую заботливость, даже виноватую какую-то нежность: плата за недостаток искреннего чувства к ней. У Тани не бывало прихотей, — Николка сам придумывал их, чтоб незамедлительно их исполнять. В его подарках зачастую выражалась его натура: в первый месяц жениховства он подарил ей тоненький медальон со своим портретом и полдюжины прекрасных стульев. Нужно было быть Таней, чтоб находить в его грубо купеческой ласке хоть малую трогательность. Давно пора было им разойтись, но фальшивая деликатность удерживала их на принятом решении. А уже к тому времени хоть и мало имел, но научился многому Николка. Созрев для большего, чем он уже был, он не оброс обычной торговой спесью: ее он боялся, как циркач лишнего жира. Искатель, гонец, соглядатай, он понимал, что любой промах может сгубить плоды кропотливых его трудов.

Наконец, Таня догадалась: Заварихин прежде всего желал видеть ее здоровою и сильною, способною перешагнуть через любую дрянь, какую кинет им под ноги жизнь. Она не ошибалась, что настоящее чувство охватит Николку, если она оттолкнет его от себя. Однажды он сам проговорился, попадясь на удочку нехитрой таниной просьбы не называть ее Геллой, потому что это смешно и нехорошо. Таня ревновала его к самой себе, прежней. Николка раздумывал, подперев крепкий свой подбородок рукой и глядя на огонь в печке.

— Ты мне всегда Геллой останешься. Я тебя и люблю, покуда ты в опасности, которую преодолеваешь сама. Суп-то кажная сварит!

— Время приступит, и надоем тебе с супом.

— Время!.. Что такое время? Туман, мираж. Ужели изотрется об туман человек? Вот погоди, еще придут сильные люди… — Он делал вид, будто воодушевлялся воспоминаниями. — По секрету, я у себя в деревне немножко леском казенным занимался: дрова поставлял. Если у приятеля много, а у тебя мало, то возьми у него украдкой. Попросишь— ему жалко станет, а не дать — неловкость дружбе. А втихую — оба вы приятели!

— А не совестно? — краснея, потому что как-то привыкала к николкиным правилам жизни, спрашивала Таня.

— Время учит: совесть — это кому что выгодно. Вся вышла, заместо хлеба сожрали в голодные годы. Эвон, без совести мои братья помещичьи земли засевают, не засей, так и с голоду сдохнешь. Совесть, Гелла, ядовитая еда! — Его зубы сжались, точно держали лакомый какой-то кус. — Пошел я раз в лесок поприсмотреть кое-что, стою возле ручейка. (Это теперь я взапуски бегать обучен, а тогда леноват был!) Вдруг идет папаша, незначительный, по пупок мне. «Чего, — говорит, — дурена, без ружья в лес ходишь?» — «Эвось, мала, — отвечаю, — гвоздилка?» и кулак ему показал. Посмеялся папаша. «Встань, голубок, спиной ко мне». — Встал я, а он как наддаст мне под самое место, так я птичкой на другой бережок и перемахнул. — Голос николкин задрожал. — Никогда в жизни не плакал, а тут… уж больно поучительно вышло. А ведь я пятеричком-то играю!

— А дальше что, Николушка?

— …то, что не любим мы часто менять: устойчивость колеблется. Ты вот ровно колом проткнула меня, и сама не знаешь, какая во мне дыра. Сидишь в дырке, больно мне, а выдернуть тебя, так и погибну. — Странное дело, он сам верил в свою клочковатую ложь.

Обычный поцелуй, целомудренное прикосновенье его сухих губ, завершал такие полуссоры. Теперь он иногда сам приходил к ней. Пугель приниженно проводил его к Тане и на цыпочках, с подчеркнутой робостью покидал комнату, чтоб усесться где-нибудь в коридорчике, держа в руках нелепую махалку из крашеных перьев, неотъемлемую принадлежность новой его роли. В последнее время старик приобрел ту самую старческую бесплодность, которая сопряжена бывает с пониманием ненужности своей в жизни молодых.

Дверь оказалась незапертой, и Николка, войдя, подозрительно огляделся: всегдашняя пугелева осторожность граничила с сумасшествием.

— Молшание! — заступил ему дорогу Пугель и с небывалой смелостью приложил палец к выпяченным николкиным губам. Стариковский палец был влажен, холоден и попахивал керосином. Затем он снова слушал у портьерки, покачивая головой. Когда голоса в таниной комнатке становились громче, Пугель со значительным видом подавал знак Николке, чтоб прислушался.

Говорил уверенный глуховатый голос, говорил не по-русски, и ему вторил другой, веселый и с анекдотическим акцентом. (Владелец его был, очевидно, ужасно доволен собой и, наверно, весьма кривлялся при этом.)

— Герр Мангольф имеет предложить вам, принимая во внимание вашу… (— он переспросил что-то по-немецки —) …вашу квалификацию, ту сумму, которую в Германии платят лишь за чрезвычайный аттракцион. — Он назвал сумму, которую герр Мангольф имел предложить Тане за ее квалификацию, и николкины уши, приближенные к пыльному, жесткому сукну портьерки, зловеще зарделись.

Сумма, предлагаемая Мангольфом, доставалась Николке ценой многих рискованных ухищрений. («Места нет во мне такого, куда за каждый мой рубль не было б плюнуто!» вырвалось у него однажды с горечью.) Николке показалось, что и все тело его зарделось румянцем несказанного конфуза. («А я-то ей про достижения свои…» — с тоскою подумал он, вспомнив кроткую танину улыбку при последней их беседе.) Темная сила мангольфовых рублей приоткрыла Заварихину мужицкие глаза на Таню. Где-то именно тут свершилось второе дурное преображение его (первое случилось, когда Вьюгè понадобилась его убогая корзиночка).

Потом говорили Таня, очень тихо, как бы отказываясь.

— О чем они там? — затормошил Пугеля Николка, хотя и угадывал смысл происходящего за портьеркой. Что-то подсказывало ему вбежать, приказать, чтоб не соглашалась, выгнать из дома всех чужих, искушающих великой мерой его поколебленное любовное чувство. Он ждал, вцепившись в Пугеля, а тот отбивался, не замечая, как колеблется от их борьбы портьерка.

— О, Мангольф! Он имейт голова шуть поменьше земного шара… — захлебывался тот словами. — Он сделал три летающий Робинсонс, кордеволан с факел, его снайт весь свет. Он предлагайт Таниа хастроль! — полузадушевно произнес он и вдруг разъярился. — Што вы хошет? Моя Таниа стал рожайт мужицкого дитя? Я беж пальто… — Он так и не договорил, что он собирается делать без пальто.

В комнате задвигались стулья, и Пугель, отскочив к двери, предупредительно раскрыл ее, а Николка не придумал ничего лучшего, кроме как выскочить на площадку лестницы и стоять там в постыдной растерянности, разминая новый свой картуз. Он слышал, как все вышли в прихожую, и Таня засмеялась на шутку, сказанную на прощанье благовоспитанным герром. Ее смех показался Николке льстивым, полным униженной благодарности за такое важное посещение. Николкин слух фильтровал по-своему воспринимаемые звуки и слова. Он слышал еще нерусскую фразу герра Мангольфа, тотчас повторенную переводчиком:

— Герр Мангольф говорит, что вы… э, тесновато живете! — и переводчик прищелкнул языком от приятного сознания, что так легко справился с поставленной задачей.

— Aber ich meinte etwas anderes. Ich wollte sagen, sie leben zu garstig! — поправил немец, ударяя на последнем слове. — Я кое-што понимайт по-русски, — прибавил он, хитро посмеиваясь. — Этот переводшик ошень враль. (— Тут до Николки дополз неприличный ему дым: немец курил сигару.)

Затем все, кроме Тани, вышли на площадку. Электричество на лестнице было испорчено, и Пугель освещал лестницу свечкой. Горячий стеарин капал ему на руку, но он не замечал. Снизу дуло пронизывающим сквозняком.

— Этой кто-о? — спросил Мангольф, тыча сигарой, как пальцем, в николкину сторону. Спросил он единственно из интереса к русским обычаям, и Николку обидел не столько небрежный сигарный тычок, сколько последовавший затем ответ Пугеля.

— Это… это так! — и, прибавив какую-то немецкую фразу, небрежно махнул на стоящего у стены с непокрытой головою.

Отделясь от стены, Заварихин с перекошенным лицом подошел к Пугелю.

— Если ты, кочерыжка, — начал он, смакуя всякие русские слова и пересыпая их для убедительности некоторыми иными, — еще раз на меня так махнешь, так я тебя бантиком завяжу. Понял? — и Николка в полной темноте, ибо Пугель выронил свечу, стал спускаться по лестнице.

— О! — удивленно произнес вслед ему Мангольф; во мраке лестницы одиноко и вопросительно тлел уголек его сигары.

Таня, прибежавшая к жениху полчаса спустя, застала его в беспричинном веселии. Заварихин сидел на койке в распахнутой жилетке и играл на гармони. Он был совершенно трезв, и веселье его было от злости, а потому пугал и угрожал нехмельной его разгул. Отстукивая сапогом в пол (— а на полу послушно подпрыгивал перед ним мутный язычок коптилки —), он пел азартно, сквозь зубы и в одну высокую ноту:

Эх, М'сква — М'сква — М'сква,

Золотые главушки,

Не снести моей головушке

Твоей отравушки…

Ненадежный лоск внешнего приличия, который старалась ему придать Таня (— немало потрудился и Фирсов во славу идейки о необходимости «восприятия старой культуры восходящим поколением» —), сполз с Николки бесследно, как позолота с чугуна, а осталось лишь — гармошка, испуганная коптилка на полу да волосатая обнаженная грудь мужика. Он еле покосился на вошедшую и продолжал петь еще дерзче и как-то разлюлималинистей.

— Николушка, что с тобой? — вторично окликнула его Таня.

— Внутренность моя упорствует! — бросил он сипло, не отрывая пальцев от гармони, дышавшей во весь мах расписной своей груди.

Тогда она села рядом и рассказала про сделанное ей предложение от европейских цирков. Мангольф, прославленный импрессарио, пророчил ее гастролям великий успех и намекал, что, вернувшись из турнэ, Таня будет иметь реальные возможности навсегда отдалиться от цирка. «Das wind ihr Schwanengesang!» — снисходительно твердил он, вычеркивая сигарой по воздуху многоубедительные нули вознаграждения. (На танин отказ он взирал как на некую русскую странноватинку, излечимую самым легчайшим нажимом разума. Даже не будучи человековидцем, он не особенно опечалился таниным отказом, а просто лишний раз помянул чистую прибыль от этого гезанга и дал номер телефона гостиницы, где он остановился на неделю.)

— Я, поднимаясь к тебе, решила согласиться. Я снова уверовала в себя: должно быть, выздоровела. — Она, казалось, заискивала в его согласии. Он продолжал играть, но что-то медленное, только для сокрытия своего смущения оборотом дел. — Как ты посоветуешь мне, Николушка?

Он упорно глядел куда-то в пол и молчал. Он не ценил труда, который был ему непонятен и к которому был неспособен сам; лодырей он ненавидел великой ненавистью мужика. (Фирсова он почитал тоже жуликом и уважал его, именно как мужик, за умное его лодырничество.)

— Посмотри, клоп ползет, — указал он пальцем на пол. — Сейчас тебя есть будет!

— Пускай его… — поняла она его прозрачную уловку. — Соглашаться, Николушка?

— Откажись, — сумрачно буркнул он, но она поняла, что все его существо страстно вопило как раз об обратном. Он заиграл веселое и приятное, само собою бегущее из-под пальцев.

— Николушка, деньги-то какие дают! — пристально всматриваясь в Николку, сказала она и вот увидела, как густо покраснел он сквозь грубый загар кожи. Прижатый к стенке, уличенный, он заметался и, чтоб спрятать себя, с лицемерной нежностью купца привлек к себе Таню. Молчанием своим он признавался во всем и молил о снисхождении.

Ей было весело наблюдать его сконфуженную совесть, потому что решение давно созрело в ней. Впервые ей было хорошо и беззаботно в низкой этой конуре с толстыми, полукруглыми стенами. При трагически жалком огне коптилки свершилось неторжественное вступление Тани во вторую половину жизни. Опять ее потянуло в обширный круглый дом, с тысячами зрителей и залитый светом: дом, для которого и родилась. Призывал покинутый дом, и вот уже не было сил противиться возникшему среди ночи зову.

XII

Записная тетрадь сочинителя Фирсова имела страниц до сорока и была сильно испакощена грязными прикосновениями, очевидно, нарочными: тем сладостнее было сочинителю выцарапывать из путанного хаоса повседневных заметок стройное, живое тело будущего произведения. Первые две страницы были заняты планами, причем все тут было под номерками и, несмотря на внешнюю беспорядочность, обстояло крайне благополучно. С третьей же страницы начинался ералаш, малопонятный для непосвященного. Сперва шли стишки:

Кушать надо осторожно

и диэту соблюдать!

пред обедом выпить можно,

рюмки три-четыре-пять.

(Речь идет о поэте-дураке, не участвующем в повести. Кстати, отсутствие в повести дураков было впоследствии отмечено критикой. «Дайте читателю посмеяться и почувствовать себя хоть на минуту выше вашего героя; он вам за это многое простит», — буквально так сетовал один на отсутствие в книге веселой развлекательности.)

«Жизнь везде одна и та же: разница между нами и ними — в том, на каких событиях ставить ударения».

Надпись на стене в уборной, когда Донька и Санька уговаривают друг друга перед правилкой: «Гринька Тузов живет с тещей».

«Пчхов мне сказал: «…а, может, свет уже не для человеков стоит, а для некоторых птиц и зверей, еще не осквернившихся». (Чем, мыслью, что ли? Вот упрямый путаник! Потом сказал на вопрос мой, что ж будет тогда, когда человечество достигнет всего, что поставлено в мечте его. Ибо гнусен овладевший мечтой своею.) Всегда в мире борются Люципир и Бользызуб (— так и сказал!), а третьего давно уже нету. Когда поборет один другого, тотчас раздробится победитель пополам, и сызнова половинки станут грызться. И так всегда. — «До конца что ли?» — спрашиваю. — «Нет, — отвечает, — но до горького познания!»

(Брошено незаконченным, и нарисована рыба с раскрытой пастью, похожая на кошелек, а на рыбе три буквы, старательно замазанные чернилами. Сущая сочинительская неразбериха!)

«Выдержит или не выдержит селезенка такую нагрузку? И почему, все-таки, сто миллионов селезенок действуют успешнее, чем каждая поодиночке?»

«Доломанова сказала: Я слишком сильна, чтобы доверять мысли, хотя бы и дневнику!»

«Сводка на 19 октября. — Заварихин все равно не женится на Тане раньше, чем накопит тьму всяких преимуществ. Таня не понимает, что своим согласием на предложение немца только отсрочила свадьбу, а не приблизила, как в простодушии полагает. Теперь борьба пошла всерьез, и еще вопрос, кто кого съест, когда она вернется из-за границы. Заварихин весьма окреп, но что-то нечисто дело. Он сам сказал мне: «Мужик с покаяньем не спешит: бог и без него знает мужиковский грех. Наш разговор с богом никуда не уйдет: мы к нему самые ближние». На вопрос, каким образом он так быстро взобрался на такую гору, он ответил: «Пальцы у меня гибкие, это у меня от гармони. (Он со мной совершенно открыто говорит, не стесняется.) Я, любезный Фирсов, в кооперацию не верю: не может купленый человек по-хозяйски чужое добро стеречь. (Я ему сказал, что, дескать, не чужое, а свое, но он только засмеялся и рукой махнул.) «Я полагаю, Федор Федорыч, что на собственности вся правда зиждется, а который ничего не имеет (— раз ноне и душу отменили, и собственность: до полного срама раздели человека), то может у того воспаление в голове сделаться, и отсюда — попомните словечко заплеванного человечка! — кувырлак пойдет. Нет, непременно надо, чтоб было что терять человеку. Человек сущее дите, разве за ним усмотришь? Надоест ему честным быть и душу в себе носить, от которой ни выгоды, ни развлечения, а разор один, так он такую махен-трапецию закатит, что мертвечатинка захихикает, так-то-с!» (Страшноватый человек сей Николай Заварихин: великий опыт воспитал его.)»

«Вчера пристал приятель-литератор по поводу манюкинских записок: сжег я их или нет. Я ему сказал: «Нарочно ездил на уральский литейный завод и там бросил в домну манюкинскую тетрадку». (Не объяснять же ему, что бесстыдно показывать эту последнюю наготу этого последнего барина.) Приятель тогда попросил червонец, но я отказал. Тот обиделся и предупредил, что меня в этом году будут травить: «Что бы ты ни написал, затравим!» Нынче узнал, что приятель этот в сообществе нескольких других ходит по Москве и разносит сплетни обо мне. (Его как раз застали, когда он писал пакость про меня на стене в одной редакционной уборной. Ужасно исчикилился писатель: не растет у нонешнего писателя борода!)»

(Дальше написано печатными буквами: дак-тило-скоп-ия… и нарисована гусиная лапа, простейший прибор для обращения с несгораемыми шкафами. Очевидно, в этом месте Фирсов обдумывал что-то в сыскном направлении.)

«Манюкин: «…нет, про дрозда плохо не говорите. Жирок у дрозда виноградцем таким: с капусткой очень примечательноI Выпалишь бекасинничком в стайку, сразу пять штук». (Тут же сообщил поверье, будто раз в год охотник заряжает ружье на самого себя. И если останется жить, значит — звериная милость к нему.) Накануне катастрофы он сообщил мне в пивной несколько историй про отца, Аммоса Петровича: как усмирял он мужицкие бунты. Надевал все регалии и приезжал. «Которые у вас тут бунтуют, выходи!» — Молчат. — «Зачинщиков выводи!» — Выводили. — «Вешай в мою голову!» Понятые бледнеют, мужики на колени, а он их тут и прощал. Это называлось: бескровные отеческие меры. Мужики его любили, хотя однажды кто-то кинул камнем, но промахнулся. (Непременно вставить в тему о девятнадцатом веке: стройность прямо обелисковая! Большие постройки и события следует рассматривать издалека. Так вот и наше время нужно пока запечатлевать лишь в фактах, без всяких примечаний…)».

(Тут Фирсов бессовестно не договаривал, а лишь пририсовал домик с решетчатым окошком. Очевидно, мысль его бежала одновременно по двум руслам.)

«У блатных кто-то дико выдает направо и налево. Всеобщая растерянность».

«Вчера был у М. Ф. Д. — Донька просил похлопотать о напечатании его стишков отдельной книжкой с золотым обрезом. Кто его надоумил на эту дикость? Впрочем, стишки его пахнут теперь не пошлостью, а чем-то иным. Любопытно: плакат, чуть сдвинувшись с места, может стать высокохудожественным произведением, и наоборот. Тут есть своя интерференция. NB. Написать «пошлые рассказы».

«Сводка на 28 октября. — Таня Векшина тренируется в цирке. Вчера застал у нее приезжего Мангольфа. Беседовал с ним, пока Таня уславливалась с Л. Э. относительно нескольких ее гастролей в Москве перед заграничной поездкой. Потом пришли Пугель и Николка, слон и моська: все грызутся. С Мангольфом говорили по-немецки. Я сказал: Deutschland ist nicht von der Niderlage beleidigt, wie davon dass es die Maske des Besiegten anzunehmen gezwungen war. Я глубоко верю в скорое ваше выздоровление. — «Ви осмеливаитесь? — покосился он на переводчика. — Ви есть весьма храбри шеловек!» (Чорт его знает, что он думает о нашей жизни!)»

(Затем стишки):

Математика — наука,

непонятная для нас,

Казимир Петрович — щука

и общипанный карась.

(В этом месте стишки, ясное дело, совершенно ни к чему.)

«Фу, пакость, Зинка по чикилевскому настоянию сделала себе юбку с разрезом и сверх того купила сумку из поддельного крокодила. Вепрь вышел, а не женщина. Но перед старостью будет еще у ней бунт как раз на отдельную главу, и тогда держись чикилевское благополучие!»

«Встретил вчера в театре Митьку, — сидел в третьем ряду партера. Мы чинно раскланялись».

«Непременно — лирическая глава в повести: Петр Горбидоныч Чикилев (по прочтении «Шинели») беседует с Акакием Акакиевичем Башмачкиным о современности. Чикилев, стуча пальцем о ножку кровати: — А я все-таки сошью себе шинель, братишка! Приключения, связанные с этим неимоверным событием. Эволюция смирного человека и вывернутое нутро его. Название главы: Акакий Акакиевич озверел».

«..а если бесплоден? — горько сказал Манюкин на расставанье. (Совсем канул в Лету человек, и даже пузыри не идут!) Еще немножко лирики о невозможности искусственного оплодотворения для российского человека. Где же, наконец, скрестятся линии Заварихина и Митьки? Рассуждение на мотив: земля еси и в землю отыдеши. Выживет Митька или нет? Уздечка на самого себя. Попутная линия: торжество злодея Заварихина или повесть о соблазненной девушке двадцати девяти лет. Сделать сцену: в поезде встретились Заварихин и Митька. Ненависть и ночь. Первый сказал: выйдем, дружок, а? — Вышли, и в ночном поле, возле насыпи, их последняя ножевая драка, один на один, кулашник решающего значения. Никто их не видит и не слышит, а кровь льется. А поезд тем временем ушел».

«Фокус-покус: Донька зовет М. Ф. Д. на ты?»

«Хулители мои действуют на славу: вчера одного видели в пяти местах».

Галиматья эта, негодная даже, чтоб разнести ее в статейке, находилась в тетради, а тетрадь торчала просаленной обложкой поверх вороха исписанных листков: готовая повесть. Вдруг один наблюденный сочинителем эпизод толкнул его производить в повести громоздкую перестройку. (Фирсов не устоял перед дешевым искушением связать Митьку с Ксенией, санькиной женой, жестокими любовными нитями.) Эпизод же произошел следующим образом.

XIII

Был конец октября, и дул свирепый ветер. Ночная пучина ударяла по городу злою, снежною пылью. Извозчики подымали верха пролеток. Редкий пешеход, застигнутый на пустоватом переулке, испуганно взглядывал вверх, откуда нависала беспросветная дикость тайги. Зимние вьюнцы нескладными хорами пели во всяких щелях. Удивительно было, как не лопнут щеки у ветра!

У пивной, где год назад познакомился Фирсов с Манюкиным, безнадежно мотался на железной привязи фонарь. Тем же ветром прежние посдуло буквы с вывесок и новые намело, но смысл их остался тот же, пивной, утешительный. Смутительные песни пел в ту ночь ветер, но гам и ликование плескались внутри заведенья: пусть, дескать, буйней хлещет в затворенные двери непогода!

По-иному расставлены столики, а старая африканская пальма совсем разлохматилась в табачном дыму: старится и фальшивое. Но те же, лишь подкрашенные масляной краской, зияют в стенах ниши; тот же бегает между столиками нестареющий пятнистый Алексей, помахивая вонючей салфеткой. Только серым озлоблением подернулся алексеев лик, и песня зинкина не льется толстым ручьем на потребу завсегдатаев. Пять понурых людей в фуфайках играют на мандолинах; убийственно смотрит в пол беззатылковый тапер: плохо ладится к пивному гомону щекотальная их музыка.

Под мертвым африканским деревом, как ведьма распростершим сизые космы, опять маячит клетчатый демисезон, но теперь Фирсов свой тут человек, и никто не дивится, когда нет-нет да и пробежит его карандаш по оборотной стороне папиросной коробки. Сочинитель угощает нынче двух своих гостей.

— Ты не пей больше, Ксеня, — строго говорит Санька, с притворным равнодушием разламывая вареного рака. — Нельзя тебе больше.

— Все равно, милый! — почти кричит та и новую кружку, полную горькой и тепловатой пены, несет ко рту. — Мне теперь все можно. Правда, Федор Федорыч?

— Не знаю, право… — сомнительно качает тот головой и внимательно смотрит, как все пуще рдеют, готовясь отцвесть навсегда, розаны на щеках у санькиной подруги. (Он много курит и окурки складывает неопрятной стопкой возле переполненной пепельницы.)

— Я в твоей книжке, Федор Федорыч, читала… рассказ, как одному бродяжному матросу в восемнадцатом году повстречалась красавица-фея и влюбилась в него, в буйство и неугомонность его. «И зазвала его к себе, и зачалась промеж них крепкая любовь…» так ведь, кажется? — Она медленно припоминала словесные детали фирсовского рассказа, а сочинитель хмуро клокочил непристойную свою бородишку: именно на эту тему не хотелось ему говорить с санькиной подругой. — И стал матрос жить у феи, стал забывать бродяжий свой неспокой, пополнел, разжирел от счастья и сытости. Помнишь, как он стрекозиное молочко пил у ней? — Кроткая и тихая, она захохотала нагло и бурно, точно не было в пивной никого, кроме них. — И вот однажды, когда ждала его фея на пуховом облачке (— по-земному, перинка —), надел матрос верные свои, дырявые, болотные сапоги, надел матроску и кожаную куртку поверх… а феину одежду, подштанники из стрекозиных крылышек (— помнишь, злой, помнишь?), сложил в уголок и удрал сызнова бродяжить по голодной, бездомной земле. И, убив свое счастье, помнишь, как он приятелю о нем рассказывал?

— Не помню… давно написано… ранние рассказы,— недовольно бормотал Фирсов, косясь по сторонам, откуда уже прислушивались. — Да и рассказишко пустяковый!

— …и сказал: срамно уж больно человеческое счастье, прозрачно… весь срам видать. Ты замечательные слова написал, Фирсов! Я тогда Саньке вслух читала, только он не понял ничего. А иное растолковать нельзя: рассыпется!.. Зачем же ты, Федор Федорыч, счастье людское оплевал?

— Мещанское счастье, — грубо и фальшиво молвил тот, посасывая дым из папиросы.

— Счастье всегда мещанское: счастье бывает тогда, когда дальше итти уж некуда. Когда все, все достигнуто!— Лицо Ксеньи было почти прекрасно в укорительную эту минуту. Глаза ее лучились и заставляли Фирсова стыдиться сказанной правды. — Как я тогда плакала над рассказом твоим, Федор Федорыч!

— Что ж, и фея плакала. Но этот матрос был крепкий парень: он еще сохранял в себе то, из-за чего краснеет человек.

— Не лги, Фирсов! Счастье человеку не в муку дается.

— Надоело, небось, матросяге счастьишко, вот и схватился за старый бушлат, — вступил Санька. — Ни кислого там, ни горького, ни снежка, ни огорченьица… — Он вдруг оборвался. Переведя глаза в ту сторону, куда упорно глядела его подвыпившая подруга, он испытал странный толчок, почти нервное потрясение. Диковинно ухмыляясь, он встал и снова сел. Его воли и голоса нехватило бы даже на то, чтоб остановить вскочившую с места подругу.

За соседним столиком сидел Митька и рассеянно наблюдал фирсовскую компанию. Из-за бархатного воротника его великолепного пальто чопорно сверкал воротничок сорочки. Фетровая заграничная шляпа лежала на самом краешке стола; она упала, едва Митька пошевелился, упала неслышно, как пушинка (— и все машинально рванулись поднять ее и не посмели!) и лежала на грязном опилковом полу, смущая трудовое благодушие пивной. Митька был здесь, как метеор, скользящий по началу великого века. Откровенность, с которой он, разыскиваемый, являлся здесь, ошеломляла и лишала языка.

И кивком не успел перекинуться с ним Фирсов, как санькина подруга ринулась к Митьке. Правая ее рука шарила что-то под блузкой, искала и не находила. Всеобщее внимание сосредоточилось теперь на ней, а компания вагоновожатых, шумно сидевшая в углу, примолкла и пересела за соседний столик.

— На, возьми… проклятый! — дергались искаженные ксеньины губы. — Возьми назад свою помощь… ведь ты же дьявол! (— Очевидно, она хотела бросить в лицо Митьке деньги, полученные за время санькина тюремного заключения: Фирсов не ошибся.) Она не находила денег; ее лицо стало жалким и маленьким, а в фигуре объявилась приниженная сутуловатость. — Саня!! — вдруг вскричала она, ибо униженье ее было неслыханное; даже лицо ее подозрительно подпухло. — Саня, я потеряла его деньги…

— Да прочкнись же ты, чортова… — взбудораженно уговаривал ее Санька, обнимая за плечи и тряся. — Ксенька, прочкнись!

— …скажи, что я отдам, отдам ему! — растерянно лепетала она, не слушая никаких увещаний. — Федор Федорыч, ей-богу, третьего дня были все тут. — Она прижимала сопротивляющуюся фирсовскую руку к растерзанной своей блузке. — Как нехорошо, Федор Федорыч… как стыдно мне! — она уже не кричала, и пятнистый Алексей напрасно вертелся вокруг, посовывая в воздух ладонь с разомкнутыми пальцами.

То было мгновенье, жесточайшее по своему внутреннему смыслу, так страшно раскрывшемуся впоследствии. Со стиснутыми зубами Фирсов пересел за митькин столик, пробуя шутить, но даже и скоморошья клетчатость его демисезона не спасала положения. Санька стоял, оцепенело улыбаясь, и самое главное в нем были в ту минуту руки: они стискивали воздух и одновременно с отчаянием выражали какое-то подловатое заискиванье. Подбежав к Митьке с видом, точно хотел ударить его, он прежде всего поднял упавшую митькину шляпу и сперва даже не постигнул невольной мерзости своего движения.

— Не надо обижаться, хозяин, — просительно забормотал он, клоня длинное свое туловище над Митькой, продолжавшим сидеть непоколебимо и с признаками сурового недоумения на лице. — Она, знаешь, совсем безумная стала… ночами просыпается, кричит про тебя, ей-богу! Не серчай, у нее вот тут, — намекающе подмигнул он и коротко ткнул себя в грудь, чтоб не заметила его жеста плачущая подруга. — Доктор сказал, что плохо… недолго ей осталось! Знаешь, до чего она безумничает? Подговаривала меня руку поднять на тебя, хозяин. А самой-то умирать не хочется! — Вдруг он скверно захихикал. — А мне кажется, что она тайно влюбилась в тебя, хозяин, во!.. — Он будил Митьку из его бесчувственного забытья, но ничего у него не выходило.

— Ничего, пустяки, — чуть свысока сказал Митька и протянул руку к своей кружке, где пена осела в тонкую, противноватую пленку.

Тогда Санька выпрямился и полминуты стоял, соображая о небрежных хозяиновых словах. Фирсов не был бы Фирсовым, если бы не приметил краткой гримасливой усмешки, прояснившей на мгновенье серую угрюмость его лица. (Потом Фирсов отошел к санькиной жене и увел ее в заднюю комнату; уже сдаваясь на его утешения, Ксенья все еще шарила у себя под блузкой.) Санька же победоносно огляделся вокруг себя, как бы всех призывая в свидетели его храбрости, и без стеснения уселся за митькин столик.

XIV

— А Донька-то… — начал он, наливая себе из хозяиновой бутылки и осклабляясь с превеликим нахальством. (Дрянная, гибельная сила удерживала его возле этого стола.) — Я тебе многое про него объяснить могу, хозяин. Не могу доле скрывать: изгадился он. А ведь у Ксеньки с него и началась чахотка, хотя было и до него пред… пред… сположение, — не справился он с непривычным словом. — Видал, щеки-то какие у Ксеньки? Я тебе по душе скажу: ведь он от нее любови, хи-хи, требовал, на манер как взятку, а?

— Рассказывай все, что знаешь, и проваливай. Не нравишься ты мне нынче, Александр! — (Саньку спасло в ту минуту случайное обстоятельство: он чихнул и закрыл руками лицо. Дурно пополневшие за последний месяц санькины щеки предательски побагровели; митькино же лицо, охудевшее даже в сравненьи с тем месяцем, когда он существовал на зинкином иждивеньи, еще более заострилось.) Митька думал про Саньку: «глуповат и честен, негнущаяся совесть. Капкана не обойдет: так и полезет в капкан; даже и пред капканом честный, милый дурак, Санька!»

— По совести объясняю тебе, хозяин. Накануне Пирмана предлагал мне Донька секретно убрать тебя. «Он, — говорит, — презирает нас с тобой». (Это ты-то, хозяин!) «Не верь ему, — говорит, — даже когда до последнего падет: он через презрение свое чистехонек останется…» Вот, ты не веришь мне, а ведь я не вру… будь мне век свободы не иметь. Со слезой уговаривал!

(В пивную вошел новый человек, огромного роста и апоплексического сложения, опившийся до безразличия не только к людям, но и к самому себе. Стоя на пороге, он продекламировал стихи о каких-то пузырях земли, царственно разводя руками. Его тут знали и охотно смеялись ему, а пятнистый Алексей помахал на него салфеткой, точно выгонял надоедливую моль.

— Не делай мне зла, Алексей, но сотвори благо. Имею гривенник, а остальное дополнят ррес-пуббли-канцы!

Никто, однако, угощать его не собирался, и он долго, смешно и унизительно ходил по столикам, напрасно разглагольствуя, пока не нашел ящика у буфета, на который и сел. Все время, пока играла музыка, слышалось горловое квохтанье его голоса.)

— Испоганился ты в чем-то, Александр. Неблагополучный, темный стал, — строже произнес Митька.

— И это поясню, хозяин!… Эх, не хочешь ты выслушать меня, оттого и распалась наша дружба. Вот, и упреждаю насчет Доньки, а все мало мне вероятия.

(— В стороне расплачивался Фирсов, кивками подзывая Саньку. Ксенья, отвернув лицо, далеко, с опущенной головой, обходила митькин столик. —) Мне пора, но дозволь найти тебя и разговор иметь задушевный с тобой, хозяин. Ведь какие дела-то делали мы с тобой, хозяин. Весь мир под окончательное счастье завоевать хотели, а эвось какая пакость на шею упала. Не птицы нас с тобою ждут, а пульки в чьем-нибудь карманишке. Страдаю, немысленно страдаю, хозяин!

— Ступай, ждут тебя, — подтолкнул его Митька и отвернулся к своему пиву. Явная апатия сквозила в тогдашнем облике его.

Уже взялся за скобку Фирсов, но тут приключилось событие, которое помогло ему пристроить к повести Стасика, доселе оставленного без внимания. — Посреди веселой музыки раздался крик, и тотчас толпа любопытных обступила закричавшее место: Фирсов оказался внутри людского кольца. Немолодая, ссохшаяся от пьянства и нищеты женщина билась в припадке на полу. На шерстяном ее чулке таращился волдырь: деньги. Тут же валялась связка медных ключей.

— О, закружили мене… — (Польский акцент нелепо переиначивал русские слова. —) Что вы меня слепоглухой делаете? Боже едный, как обгрязили меня. Дèтя моя, котору я кормила, что ты не заступишь мене? Стасинек… Стасинечек!! Анна Васильна, его счас пулей прострелят... упал. Прощаю, прощаю, Стасинек!! (— То была, очевидно, мать вора.)

Анна Васильевна, раскрашенная под роскошную даму, все старалась прикрыть газетой лицо женщины, но это ей не удавалось, и тогда она нападала на близстоящих:

— Эх, мать бьется в плевках, а они лезут. Не люди вы, а осиновые дрова! Сволочи...

Эпизод вскоре был улажен распорядительностью пятнистого Алексея. Фирсова и его гостей не было видно. Ушли и вагоновожатые. Главный музыкант приступал к щекотливому действу. Митька велел Алексею перетащить его бутылки в заднюю комнатушку, сводчатую, тихую и чистую. Потом он налил себе новую кружку и задумался.

В последний месяц он часто бывал возле машина дома; непостижимо тянуло его войти и помириться с нею, но какая-то враждебная сила не пускала его дальше ворот. Самоборенье это кончилось тем, что однажды он ввалился в квартиру Маши, подчеркнуто разодетый и полный наглого блеска. И хотя владела им ребячья робость перед Машей, он небрежно и медленно (— будто о ста пальцах была каждая рука —) снимал лайковые перчатки, имея дерзейшую усмешку на лице. Глаза его беспокойно скользили по комнате, ища новшеств, связанных с переменой машина положения. Сзади вошел Донька, и Митька спиной ощутил его ненависть, как некое шероховатое прикосновенье. (Вспоминая это, Митька покраснел от негодования на самого себя. А помнил он все, вплоть до запаха антоновских яблок, лежавших в тот раз у Маши на круглом столике.)

— Неприятный ты стал, Митя, — встретила его Доломанова, не вставая с кресла. — Постой, да ты совсем франтом стал… ну, повернись! — Она посмеялась ровно столько, чтоб не слишком обидеть гостя.

— Пришел вот пожелать… мир да любовь вам с Донькой, в обмен на твое поздравление, — развязно бросил Митька, садясь без приглашения. Он пощупал в кармане толстую сигару, которую нарочно купил за полчаса перед тем в лавочке, но закурить ее не посмел. Вдруг его потянуло на резкость и грубость: — Жаль Маша, не попалась ты мне, когда я землю от дряни очищал! — он улыбнулся, а рука, опущенная в карман, мяла и крошила злосчастную сигару.

Она не ответила, но лицо ее стало темно и безразлично. Митька чуял, что проигрывал с каждой минутой, и это отчаяние укрепляло его во взятом тоне. Его дерзкое присутствие, кажется, не волновало ее вовсе, как ни следил он исподлобья все ее незначащие движенья. Очень просто она взяла яблоко, самое румяное из всех, и надкусила.

— Кислятину какую купил, — молвила она, обращаясь к Доньке, и кинула ему надкушенное, которое тот и сожрал с показной яростью во мгновенье ока. — Ты не хочешь, чтоб я тебя выгнала, Митя?

— Ты… ты магнит, притягивающий человеческое железо! — крикнул Митька, не помня себя. — Хха, ведь он же латунный… самоварное золото! — кивнул он в донькину сторону.

Его хохот скрежетом отозвался в тишине и поднял на дыбы Доньку.

— Дозволь, Маруся… — произнес тот, весь бледный до какой-то бесшабашной красивости, — …гражданина поучить?

— Ступай к себе, Доня, — не сразу сказала она, — ступай пока. Как ты не видишь: он мучится, он — редкий гость, а ты всегда со мною. Ступай, а то он еще стрелять будет.

И Донька повиновался с охотой, выказывая этой покорностью свое превосходство перед Митькой.

— Как ты, Маша, могла полюбить такого! Ведь ты заносчивая, гордая, не простая. Не жалуешься никогда, не плачешь. Стоишь, и карусель вкруг тебя… и какая карусель! — перечислял он качества, за которые любил ее.

Доломанова ела второе яблоко, уже нс морщась. Теперь и яблоко не скрывало ее волненья.

— Какой ты чудак, Митя! Как же мне не любить его, раз он мне фильдеперсовые чулки подарил, краденые. Нет, ты не трогай меня, — отстранилась она с той же непонятной издевкой, когда Митька двинулся к ней. — Зачем ты пришел, Митя? В тот раз, когда я у ворот тебя встретила, в чужом, простиранном пиджаке… когда ты такой жалкий был, напрасно ты не зашел ко мне. А теперь мне и совестно такого нарядного жалеть.

Он сидел совсем близко, враждебно уставясь ей в лицо. Она ела яблоко, а он глядел на ее ресницы, такие длинные, что мерещился Митьке слабый холодок, когда она взмахивала ими.

— Я тебя давно спросить хотел, — начал он холодным и чужим голосом, — каким это образом случилось, что Аггея тогда накрыли? Я Артемия знаю: хитрей лисы Артемий.

— А ты не догадываешься? — Их глаза встретились и снова разошлись. — А червонцы подмоченные помнишь?

Митька рассмеялся:

— Это Фирсов для сочинения своего выдумал! По ним не могли проследить. Подмоченную пачку покойник Щекутин увез с собой в Иркутск. А я свои деньги Пирману оставил: Аггею же чистенькими досталось. Не-ет, а у меня другая догадка есть! — он оглянулся на дверь, в которую вышел Донька.

— Думаешь, что Донька и поторопился? Ну, этого и Фирсов не придумал бы. А тебе никогда не приходило в голову, что я сама… сама имела право освободиться от Аггея, чтоб для тебя свободной стать, а? Бывают люди в такой близости, когда все обычные понятия остаются где-то внизу. Вот ты пришел ко мне и дурно ведешь себя — разве это только хулиганство, Митя? Разве я не понимаю, что ты жалок, жалче того безногого, который всегда у наших ворот сидит…

…Так, сидя за пивом, вспомнил Митька свой глупый визит к Доломановой. Внутреннее существо его болело, и нудная эта боль не переставала даже тогда, когда внимание его перекинулось на большого черного таракана, ползшего по синей каемке стены. Какие-то сверхъестественные причины заставили его покинуть сладкий кухонный чад и устремиться куда-то в зеленую неизвестность стены. Порой он останавливался и шевелил усами, как бы исследуя местность.

Неизвестная рука с отекшими пальцами протянулась к таракану и смахнула его со стены; вслед затем характерное пришаркиванье подошвы обозначало тараканий конец.

— …этто ж хохот! И друзей до чорта, а пообедать негде,— услышал Митька над собой басовитое рыкание.

Перед ним стоял давнишний пропойца; глаза его были искательно устремлены на митькины бутылки, а руки дрожали виновато: из похмельной наглости его лица еще сквозило что-то хорошее, чего он уже стыдился. Митька наливал себе кружку и делал это оскорбительно долго.

— …хоххот! Толя служит у чужого стола, как пес! — терпеливо пророкотал тот, снося безмолвное митькино поношение: Митька ему представлялся великим богачом, пришедшим сюда за острыми развлечениями. — Жалко, вчера тебя тут не было: я тут негра бил, — прибавил он, притворно усмехаясь.

— Присядь, — тихо пригласил Митька, опуская глаза.

XV

— Меня зовут Толя, Анатолий Араратский, вот. Есть я ничего не хочу. Но ты спроси мне все же каленых яиц к пиву. Крапаидолы! Ничтожного яйца не поверят в долг просящему человеку. Ха, человека нонче можно купить за яйцо. Еще раз черти! — выругался он, мрачным взором обводя стены. — Итак, я буду пить пиво. Алешу знаешь? — спросил он, залпом опорожнив митькину кружку.

— С таким не пьянствовал, — откликнулся Митька, заинтересованно подняв на него глаза.

— Алеша, приятель мой, мужчина с вострым ветерком, а я еще почище его номера на три! — Он сильно вздохнул, напуская маску трагического небрежения ко всему миру. — Представь, Алеша сказал мне, что я шантрапа… каково, а? Шутник этот Алеша! Ну, дай мне теперь двугривенный.

— За что? — осведомился Митька с любопытством.

— Я буду яйца есть со скорлупой, а ты смейся!

— Ты отчего пьешь-то? — со скукой спросил Митька.

— Пьют от высоких и неизвестных причин, — вдруг посмирнев, поднял он опухший перст.

Запрокинулась, затяжелела золотая моя голова

— с надреснутым пафосом прочитал он, восхищаясь, повидимому, упадочническим великолепием стихотворения. — Нет, я ее породил, я ее и похороню! — горестно вскричал он, возвращаясь к обременявшей его идее.

— Ну, пусть будет тихо, — прервал его Митька. — Пей и не ори: не люблю.

— Да, пью и утверждаю этим свое существование. Небось, думаешь, что я хам? Что в мире гнуснее просящего хама! Врешь!! — стукнул он по столу, но не особенно сильно. — Я не человек, а мерридиан! — он пронзил что-то воображаемое выпрямленным пальцем. — Юг и север, постигаешь? Запад и восток, понятно? Пролетэр юнайтэд… и прочее. Ну, вот оттого я и пью! — Он пил с гримасами, пил много и все не мог утолить сожигавшую его жажду. Митьку он, повидимому, презирал и за нэпманскую его нарядность, и за смирное сиденье в этой дыре. — Мерридиан! разве может он остепениться… выпрямиться и перестать быть мерридианом, а? Этто ж хоххот!!! Пронзи себя разумом, человек, и посмейся над собою… Ну, ладно, купил я себе счеты на толкучке (— не счеты, а рояль!) и стал чужие копейки считать (— все, что не мое — чужое!) Каково мерридиану-то, после всех подвигов его, не совестно, а? И вот спустил за полтинник счеты. Жалко, тебя не случилось, я тебе даром бы отдал: считай да считай, упражняй палец, буржуй! — Поглощенное пиво, придя в газообразное состояние, выпирало из него его дерзкие речи.

В этом месте пятнистый Алексей сменил бутылки и подал яйца для Толи.

— А почему у тебя, Алеша, лик как будто заплесневел? — придержал его за локоть Толя, мстя за давешние обиды.

— От людского духу-с! — отмахнулся тот, устало и загнанно улыбаясь. — Эвон, портрет повесили — помутнел да лак потерял. Серебряные ложки, извиняюсь, ржавеют… — Он махнул еще раз салфеткой и убежал.

Толя грузно и удовлетворительно захохотал, и уже не разобрать было, ломался ли он, бахвалясь мерзостью своею, было ли то естественной потребностью стокилограммовой его натуры. (А Митька все наблюдал пропойцу и ненавидел, глядясь, как в зеркало, в его голубые побагровевшие зрачки.)

— Вот ты пьешь, чего же ты хочешь? — с неподвижным лицом осведомился Митька.

— Всего хочу… женщин, вина, почестей! Без этого на свете скушно жить, — меланхолично продолжал Толя, но вот рассвирепел: — Чоррт, мне бы хоть страны новые откррывать… острова завоевывать… табу, Мадагаскарр, томогаукк. Этто ж хоххот! все уже открыто бездельными балбесами, а Толя сидит без дела… Толя сидит за чужим столом и жует воблу. Э-ах! Мое дело ограмаддины передвигать, а мне дают счеты… х-ха, нет больше в мире ограмадин: распыляется и муравьится мир!.. Ты не сочинитель? — нахмурился он вдруг.

— Нет, — просто отвечал Митька, поглаживая бачки.

— Нне увважаю сочинителей, беспрричинно не уважаю. — Он в упор уставился на Митьку и снисходительно кивнул. — Тогда я тебе задарром скажу твою судьбу. Спекулянт, бойся кошек, гор и огня!.. Этто ж хоххот, до хирромантии дошел, а?.. На Смоленском за гривенник судьбу предсказывал старушкам, — постигаешь? Анатоль Малышкин, старый балтиец… Арарат брал и семь дыр в себе имею. Одиннадцать атаманов на Украине вот этими руками задавил… И вот пал. Ты, спекулянт, сидишь под огромным столом и грызешь косточку. Э, дай мне рубль, и я укушу вон того гражданина, — хочешь? Я знаю, он трикотажем на рынке торгует. Ну, унизь меня, спекулянт, унизь! Анатолий Араратский продает себя за рубль, — кто больше? Молчат… значит, много назначил. А ведь мне стыдно просить у тебя, пойми. Ну, ладно! — Дрожащими руками он вертел и ломал спичку, сам не понимая, что делает. — Хочешь, за восемь копеек я тебе расскажу, как я коронационный павильон из дерьма построил, ну?

— Я уж слышал. Ведь врешь, поди? — вставил Митька.

— Вру, — коротко сознался он. — А ты знаешь, почему я вру?

Молчание Митьки понуждало его к дальнейшим признаниям. Опухшее толино лицо передергивалось в противоположность митькину, как бы вылитому из темного шероховатого металла. Толя готов был плакать, ибо никто во всем мире не верил более в его подвиги, а Митька всем телом понимал, что и впрямь любо было спекулянтствующей дряни посмеяться над трупом Араратского Анатолия.

— Да погибла революция! — с потрясающей силой всхлипнул вдруг пропойца, в отчаянии кладя голову на край столика.

Тогда Митька властно протянул руку и, двумя пальцами прихватив Толю за нос, поставил обессилевшую его голову прямо перед собой.

— За пивом это лишний разговор о революции, — строгим тоном сказал Митька, снова берясь за свою кружку.

Наступила минута, острая, как занесенное лезвие. Толина голова качалась, как бы утеряв центр тяжести. С ненавистью и страхом они узнавали себя в другом, сидящем по ту сторону столика. Высокий митькин лоб тускло блестел, а в провалах под ним изничтожающе тлели потемнелые зрачки: под их жаром еще быстрее сохли заправдашние толины слезы. Лицо толино просветлело каким-то восторженным изумлением.

— Ты… меня? — только и нашелся он сказать, часто и потерянно моргая. — Ты посмел меня… за нос? Этто ж хоххот! А знаешь, я тебя увважаю, спекулянт. Я тебя не трону. Когда Алеша сказал, что я шантррапа, я поднял его на три аршина и кинул на пол... как яйцо, постигаешь? — Пьяная его грусть, сменясь неумеренным восторгом, толкала его на покаянные поцелуи и новые слезы: они-то на минуту и потушили тлевшую в нем огромную обиду на мир.

— Еще раз повторяю: ты дурак! — слегка пошевелился Митька, нервно отстраняя порожнюю кружку. — Ты глуп и пуст, как скорлупа. Я — Митька… может, слыхал про меня? — недобро усмехнулся он. — Ты труп, плавающий после бури и поддуваемый ветерком. Я никогда не прощу тебе твоих слов. (— А почему? — справедливо задавал вопрос Фирсов в соответствующей главе. —) Я застрелил бы тебя, если бы не в этом гнусном ящике. — Митька говорил ровно и спокойно, но слова его, раскаленные гневом, жгли и кололи опухшую толину мякоть, и вот уже пятнами, как от ожогов, покрывалось толино лицо. — Ты смеешь задирать хвастливые рога перед революцией! Какая дрянь смеет бахвалиться, что она отдала слишком много революции, что она породила ее? Она идет из миллионов сердец, где никогда не произносят ее имени… валит горы, перешагивает и сравнивает бездны. Дурак, ты ожирел от своей тоски, а революция есть прежде всего полет вперед и вверх, вперед и вверх… — Вся митькина тирада держалась на грудном шопоте.

— Валяй… до конца говори, — ошалело шептал Толя, и по столу разбудораженно ерзали подстегнутые его мяса. — А потом я тебе отвечу!

Сюда почти не достигал пивной галдеж; лишь слабое жужжанье, как в раковине, не умолкающей и ночью, привычно наполняло уши, не мешая думать, равно как и тошная кухонная вонь, уже притупившая обоняние.

— Революция даже не подвиг... — начал было Митька, но вдруг прислушался к суетливому бормотанью толиных губ.

«А если не так, и слова твои уже раз обманули меня?» — приблизительно такою дрожью мелко и ядовито тряслись толины губы, но при совершенно безропотном лице.

— Ладно, пей и ешь свои яйца, — бросил тогда Митька. Распаленное его сознание остывало, подергиваясь брезгливой корочкой апатии. Холодное стекло кружки отрезвляюще билось о зубы.

— Нет, тут не до пива! Ты воскрешать, что ли, хотел меня? — злостно нападал Толя, уставляясь в бирюзовое колечко на митькином пальце. — Она, действительно, идет... иде-ет! Цветы сыплет, а глаза — как два солнца… поэзия. Вот почему я сочинителей не терплю! А пятка у ней тяжелая? а глаз в пятке нет? который под пятку ей попал, имеет он право извиваться?.. больно ему или нет? Вот и музыка заиграла, чтоб не слышно было крику моего… — Он в самом деле почти кричал, но Митька не имел силы остановить его. — Орру, и никто не слышит!! — Он вдруг расхохотался с нарочито глупым видом. — Этто ж хоххот! Анатолий Араратский кается и получает плюхи за два каленых яйца и кружку пива. Ты дешево меня купил, если только ты спекулянт или сочинитель!..

— Зачем ты таракана раздавил? — брюзгливо спросил Митька, устав от этой громады мяса.

— Гаддина, а я — царь природы! — с до-нельзя набитыми щеками прогудел Толя. Теперь он спешил есть выставленные яйца, и потому, что ел их недочищенными от скорлупы, во рту у него хрустело и хлюпало. — Чоррт, и у Толи есть пятка. А, кроме того, в будущем веке не должно быть ни гадов, ни спекулянтов на людском мясе, постигаешь? Все будет цвесть и блистать, как… отчищенная ручка, хха! Люди будут смирные, благонадежные… — Он нарочно дразнил Митьку за недавнее, и тот понимал это. — Гадина показывает неустройство жизни. Гадина есть кукиш обновленному человеку… следует прокипятить мир и человека. Пор-ра, наконец, пере-плани-иро-вать вселенную. Это же хоххот, дружок: сиянье коллективного разума… розы и тюльпаны… и вдруг тарракан!!

— Ну, а ежели человек..? — покусывал губы Митька.

— Это ты про меня? — приподнял Толя бронь (— и, выплюнув недоеденное яйцо в горстку, бросил под стол. — Сыт! — заметил он при этом.)

— Нет, я вообще… про дрянь, — уклонился Митька, странно играя.

— А!.. Тогда под ноготь его, — сконфузился Толя, поймав себя на противоречии. — А все-таки под пяткой очень… как его? болезненно.

— Ну, а ты… мог бы это? — как бы мимоходом спросил Митька.

— Кого… тебя? — ехидно прищурился Толя, весь багровый.

— Я и говорю тебе: гадину… человеческих размеров.

— Значит, ты про меня? — упирался Толя.

— Нет, про другого.

— Хо!.. да с полным удовольствием и сознанием дела! — Он бухнул это без размышлений о последствиях сказанного слова. — Долг Араратского Анатолия вытравлять в жизни всякую мерзость… Когда я сам осознаю себя, я вытравлю из бытия Анатолия Малышкина!

…Тут пятнистый Алексей сообщил, что приспело время закрытия пивной. Митька расплатился и, еще раз взглянув на Толю, дожиравшего воблу, вышел на улицу. Там его подхватил ветер и помчал в ночную трущобу. (Чрезвычайно сильный ветер случился в ту ночь, и Фирсов записал про него: «было так, точно, ополоумев, пытался он обогнать самого себя».)

К рассвету буря стихла, и тотчас повалил снег. Утром извозчики выехали на санях, а улица слепила непривычный глаз. Когда в то утро Митька ехал к сестре в цирк, он, свесив руку из саней, черпал ладонью снег, такой чистый, веселый, почти смеющийся.

XVI

Таня согласилась дать несколько гастролей в Москве перед отъездом за границу. Поездка начиналась в ноябре, а покуда Вельтон усердно тренировалась, проводя по нескольку часов в день в холодном, пустом цирке. Круглый купол, полуосвещенный единственным юпитером и сизоватыми просветами выходов, казался днем в особенности бесформенным и огромным. Голоса рваными клочьями носились в цирковом полумраке, падали, уничтожались друг о друга и шорохами возрождались по углам. Докончив упражнение с абфалем, Таня села на трапеции и, свесив ноги, глянула вниз.

Бельгийские прыгуны молча тренировались на арене, изредка взбодряя себя смутными гортанными восклицаниями. Несколько служителей выметали из лож обрывки бумаги, остатки фруктов, пыль, сор и как будто самый след чужого вчерашнею присутствия. Гулко и сыто проржала застоявшаяся лошадь. Кто-то где-то что-то уронил. Униформист с засученными рукавами прокричал в неизвестность:

— Семен Иваныч, грабли!..

Таня приподнялась и опустилась несколько раз на трапеции, пробуя крепость тросов и мускулов. Все было благополучно. Потом она снова сидела…

Странная улыбка покоилась на ее лице. Она думала о том чуде, которое свершится нынче вечером, когда стены электрического света отрежут отступление ей, и тысячи глаз с тревожной и сладкой тоской вопьются в одну точку, ее тело, обреченное превозмочь само себя. Теперь уже не устрашали ее последствия славы, и мысль о николкиной помощи не сопровождала ее на высоту: женским чутьем она знала, что именно теперь он привязан к ней, как никогда. Тело ее окрепло, лишний жир сбежал. После недолгой тренировки походка ее приобрела прежнюю тугую упругость: она ставила ступню, как игрок кладет на стол надежнейшего козыря.

Втайне она благословляла минуту, когда Мангольф посетил ее уединенную комнату: цирк не отпускал на волю свою питомицу. Еще не все было свершено из того, на что было способно обученное высокому искусству тело. Все существо ее жаждало последнего взлета, за которым пусть покой и тишина кельи. Временный отход послужил ей разбегом к еще большему одерзению. Штрабат, монополисткой которого она попрежнему оставалась, приобрел в ее исполнении ныне остроту не только профессионального прыжка в опасность: это была решительная проба сил, раз отравленных сомнением. (Администрация добилась разрешения таниных гастролей с большими трудностями, причем ссылалась на то, что по окончании своих выступлений в Москве артистка повезет этот номер за границу, своеобразно агитируя за цирковые достижения Советского союза.)

Затуманившимися глазами она отыскала внизу Пугеля; смутное пятно его лица было устремлено на нее из боковой ложи. На репетиции они ходили вместе: пугелево присутствие заражало ее верой в самое себя и охлаждало в ней приступы опасного озорства.

— …начинаем, Пугель! — крикнула она вниз, привстав на трапеции и пристегивая ремнями башмаки.

Она видела, как он торопливо привстал и повелительно поднял руку. Таня готова была начать солнце, когда снизу ей закричали, называя по имени.

— К вам пришли!.. — Униформист складывал руки лодочкой, чтоб пересилить ревущее эхо. Тогда, вдруг ощутив приятное изнеможение усталости, Таня отстегнула крючки и спустилась по веревке.

Ее лицо сияло, когда она проходила мимо прыгунов: их было пятеро, а шестым мальчик. Выстроившись в ряд, они шумно приветствовали ее словами и жестами. Она не понимала слов, но знала, что похвалы действительно заслужены ею. Смеясь, точно хвасталась прекрасными зубами, обнаженными до десен, она лишь повернула к ним голову, благодаря их мелкими, чуть надменными кивками. Бурная ее бодрость сменилась темной неприязнью, когда она встретила в раздевальне брата. Опять он приходил к ней с вестью, что в мире владычит неспокой, и коварная весна караулит ее в это суровое первозимье. Знаменьем неотвратимых бед стоял брат в ее мыслях. Великая его обида, которую он нес на себе, была ей чужда и непонятна. Посещения его порабощали, просьбы его угрожали, под его взглядом она, ни в чем не виновная, виновато опускала глаза. Так и теперь она стояла, поникнув головой и покорно протягивая руки к брату. (Пугель, подбежав сзади, накинул на плечи ей черный плащ.)

— Ну… пойдем куда-нибудь! — высунув руку из плаща, она взяла было его за руку, но поймала себя на неискренности и покраснела.

— Чего ты?.. — покосился Митька.

— Нет… я всегда стесняюсь, когда меня кто-нибудь видит без плаща!

— Так ведь ты же одета!

— Да, но ты так глядишь… — Она еще более смутилась и быстро побежала вверх по лесенке, в ложу, где и уселась, старательно кутаясь в плащ. — Лицо у тебя какое-то отекшее нынче! Ах, вот кстати: ко мне тут приходили и спрашивали, бываешь ли ты у меня.

— Да, меня ищут, — просто сообщил он. — Я слышал— Зинка замуж вышла?

— А тебе что: неприятно разве? — неприязненно усмехнулась Таня. (Как и Митька — в отношении к ней, она желала брату своего счастья.)

— Да нет… Это лучшее, что она могла сделать! — безразлично откликнулся он, устремляя взгляд на арену, где устанавливали головоломный цирковой аппарат.

— Партерные гимнасты, — сказала Таня, проследив направление пронырливого, незнакомого ей доселе братнего взгляда. — А ты… все попрежнему, значит?

— Граблю-то? — Его губы сузились и отползли в сторону. — Краду понемножку. Тружусь в поте лица.

— Ну, пота-то незаметно! — недобро пошутила Таня.

— Мы только раз в жизни потеем, докрасна, — значительно произнес он, вызывающе взглянув на сестру.

— Поверь, Митя, что я нисколько не виновата в этом! — дрожащим и злым голосом сказала Таня. — Может, тебе хотелось бы, чтоб и я… разделила твою участь? — Оскорбленная, она оскорбляла сама. — Некоторым это приносит душевное облегчение!

Казалось, он и сам понял мальчишескую дерзость сказанных своих слов:

— Я неприятный нынче, сам знаю. Вот и лицо тоже отекло. Нехорошо, одиноко живу, сестра: без друзей, без просветления. Меня клянут все и будут клясть, пока слезы не высохнут. А хуже всего — уважение к себе начинаю терять. Ты вот думаешь, небось, — идейная личность, павший, дескать, архангел…

— Нет, я не думаю так, — тихо заметила Таня.

— …да, да, сестра: просто вор, подлежащий истреблению. Живу от грабежа до грабежа: и не совестно, а тошно и противно. Должно быть, устал!.. Хочешь, правду за правду? Мне иногда совестно в глаза себе глядеть.

— Жаль, что только иногда, — сказала Таня и встала.

С полузакрытыми глазами он сидел, как бы прислушиваясь к разговору внутри себя. Танина реплика не произвела на него никакого впечатления. Вдруг в лице его молнийно мелькнула судорога.

— Хочешь, Танюшка, я тебе денег дам… много денег, а? Возьми и убеги от Заварихина, от судьбы своей… и от меня. Будешь жить в отдалении, ладно жить, и никто не узнает.

— Денег я твоих не возьму, Митя. Мне нужно итти домой, старик ждет. Мне как-то и сказать тебе больше нечего!

— Нет, ты сядь, сядь… — повелительно сказал он, усаживая ее на прежнее место. — Ты не подумай, что я лгу. Я все про него узнал, про Николку твоего. Должен я знать, за кого моя сестра гибнуть станет… единородная моя! — прибавил он в озлоблении. — Он вор, Танюшка, но вор с замыслами: такие всего опасней. Он деньги копит, золото, камни. Безбандерольные товары, укрывательства… — мелочно вычитывал он. — У меня сердце останавливается, едва помыслю о нем. Видно, всей природы не прокалить. После прокалки еще живучей плесень. (— Перчатка трещала в митькиных руках, перекручиваемая в жгут. —) Прости, сестра, у меня голова плохо работает: всю ночь не спал. — Он обвел мутными глазами цирк, не узнавая места.

— Пьешь, что ли?

— Нет… совсем не пью. Денег-то не возьмешь?

— Какой ты власти надо мной ищешь, Митя?

— Какой власти! — испугался он. — Счастья тебе хочу.

— Второй и последний раз говорю: мы сами найдем себе счастье. Ты за нас не бойся. Ты сам оглянись на тень свою…

Репетиционные часы оканчивались. Зимний день меркнул, не успев расцвести. Купол цирка расширился и помрачнел: страшны большие пространства, когда свет не в силах побороть ночи. Пропитанный опасностями и восторгами, он снова раскрывал свою ненасытимую пасть.

— Сестра, — шептал Митька, а та кутала ноги плащом, пряча их от митькина блуждающего взгляда. — Человечеству пастух нужен. Эх, у Доньки песни есть:

За перевалом светит солнце,

Да страшен путь за перепал!..

Замечательные слова, запомни. Железным ярмом опоясать ему шею и вывесть к свету. Я тут летом на мужика нагляделся: ему тоже вселюбящий отец нужен, но в полном урядницком облачении. Ведь он еще пятьсот лет без движения пролежит — руда, и какая руда!

— И пролежит, пока из нее перочинных ножичков не наделают, — враждебно вставила Таня.

— А без настоящего чабана перережутся, омерзеют, морды подымут к небу и заревут о боге: мрак идет. Обветшала человеческая порода: все зерно выколочено из снопа. Сжечь надо сноп, сестра, и нового ждать.

— Вот Николка тоже новый!

— Спорынья!.. — захохотал Митька, тиская руку сестры на малиновом барьере ложи. — Помнишь, на колосе черные такие рогульки? Выжжем спорынью, сестренка. У меня и план есть!

— Довольно, Митя: мне еще сегодня выступать… ты приходи в другой раз. — Она решительно встала, ведя отношения хотя бы и на разрыв. — Ты мне сегодня тягостен… как этот Чикилев. И ты суетлив стал, как он. — Не прощаясь, она вышла из ложи.

— И все-таки от всего хорошего, что еще осталось во мне, моего счастья желаю тебе, сестра! — горячо прошептал Митька и быстро побежал вниз по лестнице.

Таня не останавливала его. Недвижимо глядела она в черноту пустого цирка, куда уходила его уродливая и ступенчатая тень. Гнев сделал Таню почти прекрасною; на плече, откуда полусполз плащ, слабо сверкали блестки, а светлые волосы ее, распушась, походили на сияние. Сама дева-воительница позавидовала бы прямоте ее стана и нахмуренных бровей.

«Зачем он приходил и навязывал нечистые свои деньги? Зачем заискивал и был так жалок, несмотря на многожелезное свое звучание?»

Служитель в подтяжках и с лестницей на плече пробежал мимо, задев Таню потным ветром своего движения. Таня медленно обернулась к Пугелю, сидевшему на приступочке и не смевшему прервать ее волнительного раздумья.

XVII

В своей пятой главе Фирсов прямо указывал на тот взмах шашки, как на поворотный пункт в митькиной судьбе, с которого и начались душевные его злоключения. Рассказывая, что Митька отрубил лишь руку у капитана, а потом «бросил капитанские остатки в придорожную канаву, вблизи от штаба», Фирсов осквернял правду самым кощунственным образом. Самый факт отрубления руки был, конечно, фигуроватее, даже эстетичнее простого изничтожения помянутого капитана и более подходил для изящной новеллки из гражданской войны. На значительнейшее в истории событие, которому тысячи людей отдали свои лучшие силы, смотрел он, как на некоторую непревзойденную экзотику, способную порой оскорбить изысканный глаз безумственной щедростью пролитых красок.

Не любя того, о чем приходилось писать в те годы, Фирсов страшился прикасаться вплотную к Митьке, как к темной, подземной силе, к огню, который, раз вырвавшись, падает и возникает вновь, ежеминутно меняя формы и тона. Беспорядка не переносил сочинитель. (— Он даже и комнату снял в глухом переулочке и с видом на садик, выгодно повышавшим степень вдохновения.) У Фирсова нехватило любви к Митьке, чтоб сказать о нем правду. Почему ж, наконец, выпал он из жизни, которую завоевал такими страданиями и трудами? Почему на самом рассвете (— по мнению критики!) обуяла его безвыходная (— по мнению Фирсова) ночь? Метаниям его где истинная причина? Слишком уж неопределенны были сочинительские намеки на «зарождение пролетария» в Митьке, в связи с разрывом и с местом своего рождении и с близкими своими. Поэтому Фирсов и рассматривал первоначальную ересь Митьки, как последнюю конвульсию его духовного перерождения.

Ночное убийство капитана Фирсов свел к гневному взмаху шашки над дрожащей капитановой рукой, причем особое ударение делал на митькином возрасте. «Молодые песни поются только на заре, пока не приступил полдневный зной, пока не постигли разума естественные сомнения младости». (— О какой песне скрипит тут сочинительское перо? — враждебно спрашивала критика. — Не о революции ли? Мы-то знаем, что имел сочинитель в виду, говоря, что, дескать, «потомкам виднее великие свершения отцов». Виднейший критик эпохи, рассуждая о недостойности эстетического подхода к революции, громово заявлял, что «эпоха требует правдивого, беспустотного языка, и мы дозволяем говорить всякую правду, выстраданную вместе с нами, продиктованную крепкой верой в окончательную нашу победу, а не злостным и осквернительным подъелдыкиваньем».)

Да, в ту ночь ударом в голову Митька зарубил молоденького капитана. (— В чем дело? — возглашал другой почтенный критик. — За то и любили его в дивизии, что воля его была молнийна, как его шашка. Будь там не один, а двадцать капитанов, лишь немногим больше утомилась бы митькина рука. Замахивались и капитаны над Митьками: бой велся на высоте…) То была жуткая пора митькина цветения. Когда цветет огонь, — кто укажет ему путь или согнет пламенный позвоночник. («Трубы железное колено, кирпичный боров, ветер иль судьба?» — донькины стихи, напечатанные стараниями Фирсова в одном из еженедельников.) Живой, текучий огонь играл на поверхности, руководясь лишь сознанием, что он — освободительный огонь. — Фирсова упрекали даже в беспринципности, хотя это было не совсем так.

В целях усложнения фабулы сочинитель допустил весьма хитрые положения. В одну острую минуту Маша, якобы, сказала Митьке: «Да ты убил-то не из гнева, а от зависти, что не можешь овладеть последним и главнейшим его сокровищем, веса и меры не имеющим». И будто бы она упомянула при этом имя Аггея. (Совершенное противоречие собственной фирсовской предпосылке, что даже из мыслей гнала Доломанова это кощунственное имя. Фирсову и понадобился-то Аггей, как темный экран, бросающий мрачные, роковые блики на отношения Митьки и Маши.) На это место и обрушивался виднейший критик эпохи: «учиться… не на словах, а на деле, со рвением и доблестью, с которыми дрались ваши отцы и старшие братья на полях социалистической славы. Действительным подвигом должны мы овладеть этой главной цитаделью, откуда виден мир и небо и где прежде всего должно развернуться знамя победителя-труда». (Критик упускал, что если повесть фирсовская вызвала его на эти слова, — значит, она была актуальна для дней, переживаемых страною.)

Не то же ли самое писал сочинитель в конце злополучной пятой своей главы, что «…это совпало со счастливым моментом, когда Наркомпрос приобрел главенствующее, наравне с ВСНХ, значение, когда в университеты, очищенные от лодырной плесени, ринулись тысячи молодых, а старые узнали, наконец, почему вода кипит, а река падает вниз, а небо голубого цвета». Провозглашением лозунга «завоевания культуры» Фирсов рисковал упростить до плаката личную судьбу своего героя, но никто этого не понял и не оценил. Митьку воспринимали, как обратный пример пореволюционного человека. Существо митькино плакало и бесновалось, — а кто видел? Вдоволь поиздевалась омертвевающая (— такая малая, по счастью!) часть российской интеллигенции. О, эти живые, чугунные слезы и беззвучный хохот трехдневного мертвеца!

Митьку похоронили вместе с повестью, но Митька существовал наперекор писательскому утверждению. Последнее время он не пил: великая сушь посетила его внутреннее существо. Близ дверей стояло новое несчастье. Торопливыми глазами он искал чего-нибудь устойчивого, возле которого можно переждать судьбу. Тогда всю громаду жгучей нежности своей, от которой отреклись люди, он перенес на сестру. Минутная слабость: кроткое, малое счастье сестры вдруг показалось ему надежным костерком, близ которого можно переждать свою трижды бесприютную ночь. Недуг продолжался, хотя старушка не появлялась более. Однажды он задремал в зрительном зале, и, когда служитель растолкал его, театр был пуст. В духоте носилась отравленная дыханьями пыль. Митька вышел на лестницу, усыпанную контрольными клочками билетов. Здесь, в полумраке, его посетила мысль, что старуха подкарауливает его за колонной. В исступлении Митька метнулся туда, но там никого не было. Все же, уверенный в ее присутствии, Митька обежал раздевальню, вбежал в фойе, заглянул в операторскую будку: все было пусто.

Тогда он порешился на чрезвычайную меру. Мысль посетить психиатра укрепилась в нем, когда он прочел в газете рецензию на книгу по судебно-медицинской экспертизе. В недельный срок он выведал фамилию ученого, его адрес, часы приема. Тот возвращался со службы около пяти; обрюзглый, толстый, он сидел на извозчичьей пролетке чуть боком, с черным продранным портфелем на коленях. Многие и другие мелочи выследил Митька, дежуря на бульварчике вблизи пси-хиатрова подъезда, а все чего-то было стыдно. Он загадал, что если число шагов между деревьями будет кратно двум, он пойдет; их уложилось сорок восемь — цифра категорическая, как повеление. Всем телом наваливаясь на кнопку звонка, точно шел на приступ, Митька позвонил.

Его посещение длилось не более четырех минут. В неряшливом, просторном кабинете стоял стол, закиданный книгами: самое существенное в комнате. Поверх книг сидел котенок, щурясь на Митьку, стоящего в пальто посреди комнаты и помахивающего тростью со слоновым набалдашником. Потом вошел, дожевывая прерванный обед, хозяин, известный ученый. Он улыбчато щурил глаза, привыкшие ко всяким сокровенным тайнам, и как-то мельком посунул рукой на два стула, стоявшие близ стола. Митька нетерпеливо качнул головой.

— Да садитесь же! — буркнул он, но одумался и стал прятать высунувшуюся манжету в рукав заношенного домашнего пиджака. — Садитесь. По какому делу?

— Садиться… — повторил Митька, глядя в улыбающиеся жировые складки психиатрова лица. Его мысль прикрепилась к этим двум стульям, хотя то были простецкие стулья, с сиденьями плетеной соломы. — Я могу сесть и на тот стул и на этот, — начал Митька раздумчиво. — Если глядеть на это, как на прошедшее, то на каком-то из них я уже сидел. Я прошу вашего вниманья! — твердо сказал он, прикладывая палец к губам. — Следовательно, я должен сесть именно на тот, единственный из двух… Я не смею ошибаться. На какой же я должен сесть?

— Да на любой и садитесь! — усмехнулся психиатр и пододвинулся чуть-чуть. — На левом гвоздик торчит, а на правом безопасно… обратите внимание! — И снова, как ни в чем не бывало, он дожевывал кусок, который держал за щекою.

— Не то совсем… — досадливо отмахнулся Митька. — Тут закон… одно из двух: либо выживу, либо нет… Постойте! — И, прежде чем психиатр отыскал пустяковую фразу для гостева успокоения, Митька вышел. Глаза его разъезжались, а лицо выражало крайнюю усталость и болезненную озабоченность. С непокрытой головою, держа шляпу в руках, он тащился по бульварам, пока не вспомнил, что Заварихин, наверное, совсем изождался его у Баташихи. Лишь тут он накинул шляпу на голову.

Смеркалось, и голые тополевые ветки покачивались, схожие с крысиными хвостами. Митька поднял голову и заметил, что из гнусно серого неба сеялась машистая снежная крупа. Митька повернул в обратную сторону и тут, на повороте к баташихиной мельнице, встретил курчавого Доньку.

XVIII

Чуть тронутый хмельком, тот брел по тротуару и напевал, имея целью то же, что и Митька, место. Кожаная его тужурка была нараспашку, а на затылке сидела залихватская шапка-кубанка с синим верхом. Митька молча пошел рядом с ним, и Донька не заговаривал, хотя и перестал напевать. И верно: изогнутый, как червоточина в орехе, переулок к веселой беседе не располагал.

— Доволен ты своей жизнью, Донька? — шутливо, ибо совсем оправился от смешного приключения с психиатром, спросил Митька. — Имеешь молодость, талант, женщину… и какую женщину!

Донька продолжал итти молча, но сапоги его особенно шумно смурыгали об асфальт. Вдруг он остановился:

— Я Саньку на счет вызываю! — кинул он в упор и с ненавистью, скопленной за долгие месяцы. — Хроманул парень, да и не без твоей помощи. Все раскрою… — Он не досказал, а Митьке померещилось, что он смутился прямого, отрезвляющего его взгляда. «Почему ты на Саньку думаешь? А, может, это ты?» — говорил митькин взгляд.

Не предвидя, как затейливо расположатся кости в предстоящей игре, Митька думал, что уловил смысл лукавых донькиных маневров.

«На этом человеке, виновном, я проверю с толиной помощью самого себя», — решил он и покраснел, вспомнив психиатра. «Почему сбежал таким постыдным образом? Разве расхотелось предугадать свою судьбу… и разве настолько обессилел, что уже не верю в собственную волю над будущим?» Таинственное желание повернуть вспять остановило Митьку посреди тротуара. О чем они станут говорить с психиатром; не о том ли, что сам он всеми силами тщился забыть? «А покажите мне язык ваш, полупочтеннейший!» Да нет, зачем ему язык… какая глупость! Он о другом спросит, предупредив, что для науки нет ни подвига, ни подлости, а лишь формулы причин и следствий. — Внезапно Митьке представилось, что на пороге остановит его слуга и скажет, что профессор уехал. «Как уехал?» — «Да так, на автобусе. Не сидеть же весь вечер в ожидании, пока прославленный шнифер посетит его…»

Внезапно Митька понял, что именно удерживало его на месте: на заборе перед ним висела большая, цветистая афиша о четвертой и предпоследней таниной гастроли в Москве. В черной, чуть стилизованной петле стоял мощный восклицательный знак. Митька раздраженно нахмурился и побежал догонять Доньку. Тот оглянулся и замедлил шаг, насильственно улыбаясь. Его улыбка показалась Митьке нахальной; он ударил Доньку по плечу, и тот остановился, внезапно побледнев. Свет ввинченной над дверью лампы падал отвесно. — Они стояли в подъезде баташихиной мельницы.

— …доволен ли ты своим счастьем, Доня? — опять шутил Митька, не сводя глаз с противника.

— Я люблю Маньку, на собственного родителя пошел бы за нее. А ты все вокруг да около ходишь. Хочешь на ножи? Уйдем к заставе и порешим… Ну? — вопрос Доньки был тих, а Митька слышал в нем скрежет бунта и озлобления.

— Дуэль? — посмеялся Митька. — Когда мне понадобится, я и без того уберу тебя. — Холод слов его сочился в воспламененное сердце соперника: Донька понуро опустил голову. — А насчет Саньки я согласен. Ты зазывай его как бы на дело, а там посмотрим. — Он помолчал, все еще не отпуская Доньки. — Непокорный ты какой! (— а сам подумал: непокорных не терплю, а покорных не уважаю!)

Сетка, в которую заключена была лампа от вора, разлиновала лестничную полутьму на сонливые световые квадраты. Это придавало лестнице некую грязноватость, хотя лестница была самая аккуратная и приличная: в соседних с притоном квартирах гнездились семьи ответственных совработников. Тишина тут была почти мистическая. Почтенность баташихина салона, куда растратчики допускались лишь по особым рекомендациям, определялась качествами самой Баташихи. (Когда-то своенравная помещица, а теперь старуха с громоподобной речью и с совиными глазами, она претерпела жизнь, обильную приключениями. Соседи-мужики сохранили о ней память как о вдовой и бездетной барыне, бывавшей кое в чем порезвее Салтычихи. Еще они сказывали, что, сильная нравом, она любила ездить в грозу: чуть гром, она приказывала запрягать. В революцию реквизировали ее Блоху, знаменитую в округе черную кобылу, и на ней ездил тщедушный местный продкомиссар. Однажды она пришла к нему на службу и, ударяя перстнем в лоб, поучала, приговаривая: «не тебя, не тебя, чорта, возить моей Блохе!..» Затем она ушла, и никто не посмел остановить ее. За восстание, вспыхнувшее неделю спустя, ее приговорили к смерти; когда, полураздетую, вели ее на расстрел, она вскочила на Блоху, случившуюся возле, и проскакала шесть верст, ловко ускользнув от погони. В сугробе, где ей пришлось прятаться, она отморозила ногу, плечо и грудь, зато избегла участи сообщников по мятежу. Тот же сугробный иней пропорошил зловещую смоль ее волос. Через год она объявилась в столице хозяйкой мельницы, то есть игорного притона. Всякий, скрывавшийся от железного пальца, находил у нее безвозмездный приют, но ее не любили, хотя была честна к своим и справедлива (про нее говорили, будто она обучает мелких ребят-ширмачей греху.)

В противоположность артемиеву шалману, все здесь было чинно, даже благородно. В уголке худощавенькая барышня из приходящих играла на пианино, пока за столами велась злая, азартная игра. Баташиху весьма уважали в доме. Дверь Митьке она открыла сама и тут же вручила Митьке записку.

— Ждал тебя какой-то, от тебя же, не дождался, ушел, — сказала она, запирая дверь. — Здоровюга такой… все сидит, все высматривает…

— Свой, — ответил Митька и у дверей щели, откуда падал в прохожую желтоватый свет, стал читать заварихинское послание.

(Слабый шопот все время доносился до его слуха: двое стирошников изучали шулерское искусство:

— …а колоду в пятьдесят два листа надо тасовать восемь раз. Если же срезана на клин, то и без того в любую минуту можешь весь жир из колоды выкинуть. Но гляди в глаза ему… с глазами играешь!

— Слушаю-с! — скромно вторил другой.

Они замолчали, когда Митька вполслуха выругался по заварихинскому адресу.)

Николка извещал, что на полчаса побежал в цирк «проведать Гелку». В конце записки он сообщал, что по окончании номера затащит сюда Таню, чтоб показать «хари темных людей из твоего быту». Было еще приписано: «обрати внимание, какое мурло у окна сидит, — сытен, знать, даровой мужиковский хлебушко!» Намек относился, очевидно, к Толе; подержанный человек этот дремал у окна за столиком, поддерживая ладонью лицо; левая его нога была откинута на ковер, такая важная нога в зеленой обмотке. Митька понял: Толя обрел, наконец, приложение своей силе; Баташиха наняла его на всякий случай: растратчик любит побушевать.

Игра велась простецкая, в три прославленных листика. Митька сел в кресло возле самого стола и, закурив, стал наблюдать. Незнакомые люди сидели за столом, иной с приподнятой бровью, иной с закушенной губой: все одинаково замкнувшиеся в себе и молчаливые. Меж ними сидел и Донька, с бледным лбом, с влажными руками, неистовый: он проигрывал сразу пятерым партнерам, а игра шла вкрупную. Мелковатый старичок, одетый под старовера, складывал донькины бумажки под пивную бутылку, стоявшую возле. Барышня играла веселенькое.

Митька пощупал карман; деньги, принесенные для Заварихина, были целы. Вдруг Донька выкрикнул высокую ставку, и тотчас барышня сбилась с мелодии, пугаясь названной суммы. Старичок же стукнул в стол пальцами, собранными в двуперстье: знак, что идет втемную.

— Тебе в любви везет, Доня, — подзадорил Митька, когда старовер деловито сгреб донькины деньги.

— Да, везет, Митя! — глухо и дерзко ответил тот, скаля зубы обидным смехом.

Тишина и музыка склонили Митьку в дремоту: донькиных слов он не расслышал, — уж тогда в дремотном сознании его все отражалось в каком-то искривленном, невыявленном виде. Впоследствии он едва припоминал, что Толя подходил к столу, будто бы со стаканом пива, и будто бы что-то говорил, а ему отвечали. В последний раз приподняв тяжелеющие веки, он видел, как в соседней комнате, днем ходившей под именем зубоврачебного кабинета, вязала чулок Баташиха, клонясь кудлатой головой в такой же полусон.

Ему привиделась мучительная несуразица, неуловимая словами. (— Критика весьма упрекала Фирсова за гюгизм главы, в которой он рассказывал про посещение Митькой Дома союзов, где стоял гроб с Лениным. А, между тем, Митька именно шатался и стонал, проходя мимо гроба вождя. Глава заключалась тем, что один из спутников Митьки строго сказал ему на ухо: «Здесь стонать воспрещено, гражданин!..» — И правда: в продолжение всего своего паденья Митька полон был надежды говорить с Лениным, сойдясь вплотную, человек с человеком, единственным, — которому доверялся весь.) В обширной полутемной комнате Митька ждал его. Его еще не было, но было уже предчувствие его. Потом наступал странный прорыв… и будто Митька бежит к двери, раскрывает ее и видит знакомую фигуру психиатра: в глазах у того великий холод и ум, повторенные тысячекратно невероятием сна. И вдруг психиатр кричит звонко и противно: — Он мне в пиво плюнул!

Раскрыв глаза, Митька беспамятно уставился на происходящий скандал. Слова о пиве, в которое плюнули, прокричал Толя, багровый от гнева и хмеля. Дрожащим пальцем он указывал в стакан, в котором плескалась пузырчатая пенка. Плюнул, повидимому, Донька, плюнул за то, что Толя приставал к нему с советами, нагличал и разглагольствовал. Сам Донька со скрещенными руками сидел на краешке стола, посмеиваясь на Баташиху, которая силилась зачем-то отнять у Толи его опоганенный стакан. Игроки посмеивались: дрянь происходила ужасная.

Вдруг (— и с этого мгновенья начинал помнить Митька —) раздался стук в прихожей: кто-то свирепо ломился в дверь. Старуха метнулась туда, жестом приказав молчание. Барышня исчезла. С тревожным сердцем прислушивался Митька к звукам; вначале железное бряцанье многочисленных запоров, потом крохотная точка тишины, и вдруг как бы ветер ворвался вовнутрь и опрокинул закричавшую Баташиху. Игроки молча привстали: старовер поддергивал бороду… На пороге появился Заварихин.

Совершенно белое лицо его было пространно, как будто не существовало на нем ни носа, ни рта. Он отыскал глазами сидящего Митьку, и тогда на лице его стало раскрываться большое черное пятно: рот. Он еще не крикнул, а оглушенный Митька уже шагнул к нему, весь ожелезясь в непробиваемый сгусток. Шея митькина невыносимо болела.

XIX

Несчастье произошло в половине одиннадцатого, и обстоятельства его были примерно таковы. В назначенное время цирк был полон, и коверный уже пресмыкался на арене, приставал к униформе, возбуждал в зрителях предварительный аппетит. Шопотом передавали, что в главной ложе поместились члены правительства; присутствие их придавало особую парадность спектаклю.

Таня приехала к средине первого отделения. Два эксцентрика, оба неплохие музыканты, разыгрывали на кухонных принадлежностях мазурку Годара. В нижних рядах ели апельсины, в средних — яблоки, еще выше — жевали мятные лепешки; галерка же наслаждалась просто так. Коверный оцепенело смотрел на ослепительные лампионы, между которых свисала неприметная черная петля. В правительственной ложе развернули газету, полную подробностей о нашумевшем ограблении. Таня выглянула из-за униформы: все было в полном порядке. (В программе первого отделения стояли еще летающий фонтан и комический велосипедист Блуменгаф.)

Таня была центром внимания в тот вечер: именно она сама, а не таинственное название ее аттракциона. Накануне в газетке был напечатан фельетон о циркачах, в котором под весьма бестактными, прозрачными инициалами фигурировала сама Гелла Вельтон. Тема статейки посвящена была превратностям циркаческой судьбы и трагическим концам некоторых карьер. Публику нагнало сюда любопытство к полусломленному человеку. В правительственной ложе, кроме того, знали и о близком родстве артистки с иной знаменитостью, подвиги которой изредка упоминались в дневниках происшествий.

Пугель приехал на полчаса раньше, с вещами. Таня застала его сидящим в уголке, с руками, чинно сложенными на коленях. Он весь был олицетворение великой тишины. Лицо его то освещалось улыбкой, то темнело от набежавшей заботки: так, мимикой, он разговаривал сам с собой. Возле раскрытого чемоданчика лежала на туалетном столике ветка оранжерейного жасмина: пугелев сюрприз.

Тотчас он вскочил и затормошился:

— Ты катенька девошка, — шептал он на ухо Тане, когда та присела к зеркалу.

— Гаденькая, а не катенька! — смеясь, поправляла та, ударяя жасмином по собранной в лодочку пугелевой руке. — Вот немчура… Катенька — это имя!

— А, Таниа, как ти мог думать уйти из сирк. Солдат невозможно уходить из война. О, нет, я тебя снайт, как свои две копейки! — Он волновался, обуреваемый предчувствиями, смысла которых разгадать не мог.

— А знаешь, — с дочерней нежностью повернулась она к нему: — я все еще не привыкла к мысли, что я — настоящая циркачка. Вся жизнь у меня как будто одна попытка сделать то, чего не может сделать человек. Я люблю, Пугель, свое дело, потому что знаю, сколько труда вложила сюда вначале. Как я плакала, когда мне не удавалось… помнишь, на Волыни? Ты замахнулся на меня шапито…

— Да, да… канат, который прикрепляет шатер! — вторил эхом Путель.

— …и вдруг мне стало весело, и сразу я сумела. А помнишь, как мы по восемь раз давали третий звонок, потому что бараны все не шли… а мне было весело. Труд, когда любишь, веселый; тогда и неудачи — веселые…

Впервые после многих лет совместного существования они припоминали мелочи прошлого, драгоценные для обоих. Было удивительно, как не вытряслась эта будничная труха из пугелевой головы за время кочевок их с места на место… Тут упал и рассыпался тонкими осколками первый звонок: кончался антракт, и вдали глухо, точно из деревянного ящика, забурчал оркестр. Пугель сел спиной к Тане, которая стала поспешно одеваться.

— …возможно, что я не выйду за Николку, — говорила она между делом. — Мне больше не нужна ничья помощь: теперь я сама. Как странно: я побежала к нему, когда этот немец, помнишь, вечером тогда…

— Герр Мангольф! — почтительно поправил Пугель, слегка покряхтев.

— Да… и ждала, что он удержит меня от согласия, выбранит… даже ударит! — Она засмеялась: — Нет, до этого не дошло бы!.. Он не сделал того, что мог: не поддержал, властью своею не воспользовался. И вот мне стало совестно! Ты вот не понимаешь, как мы, русские, переживаем всякую душевную мелочь…

— О, нет! — Коверканными словами он признался, что русский человек всегда чуточку стесняется благородства своего, и оттого все у него получается как-то наоборот. — Этой твой мужик, Никола, ошень-ошень благородни, а сколько я плакал от него! Я ведь лишни стал, хотел убежать. Но я думал, кто еще может понимать твою славу? — Он прислушался. — Играют… они играют. Они ждут: пора, Таниа!

И верно: стриженая личность просунулась в дверь и сообщила, что пора на выход.

— Надо стучать, прежде чем войти! — резко сказала Таня. — Закройте дверь… дует.

Дверь закрылась, и музыка стала глуше, но она играла без конца.

Стоя посреди, Таня сама массировала шею и вертела головою, пробуя готовность мышц к предстоящему испытанию.

— Ты можешь повернуться, Пугель. Я готова… Слушай, ты не замечал: к Мите удивительно идут бачки. Он ведь очень красивый… или только гордый?

— Я тож имейл бакен, — конфузливо вспомнил старик и тут лишь заметил: на бедре, чуть ниже пояса, усыпанного голубой блесткой, светлела небольшая, в серебряную монету, дырка. В следующую минуту старик искусно действовал иглой с голубой, в цвет трико, ниткой, но старческие руки тряслись от волнения, не сдерживаемого одряхлевшей волей.

— Ты колешь, Пугель.

— Фохт! Это был мужшин на всем ходу… а погиб за такую дирошку: смутивился и упал.

Дверь распахнулась, впуская ту же стриженую личность.

— Пора, Вельтон… время! — крикнул он, упомянув некстати и про правительственную ложу.

— Иди вон… я же раздета! — ответила Таня, сердясь.

Она вышла через минуту и в коридоре встретила Николку.

— Ты ко мне? —бегло спросила она.

— Вот деньги принес, которые брал у тебя! Я собирался раньше забежать, да все дела…

— Все дела у тебя! — холодно посмеялась Таня. — Ну, денег твоих мне спрятать некуда. Подержи еще у себя: процентов за час немного набежит!

Заварихин пошел в публику; нарочито не торопясь, задевая и не извиняясь, он вызывал у всех негодование. Сощуренный его взгляд полон был жестокой горделивости. Гремели аплодисменты, и публика перестала жевать принесенную еду; в правительственной ложе свернули газету. Таня стояла на трапеции, изучая мелкие особенности нынешнего выступления. Все обстояло очень хорошо; тело, накренясь вперед, жаждало полета. Оркестр заиграл чувствительное. Таня прикрепляла себя ременными застежками к трапеции.

В первом, за трибунами, ряду сидел Николка, с поджатыми губами и сощуренным взглядом: все линии его лица были надменны, горизонтальны, спокойны.

— Мотылек! — произнесли его губы из потребности скинуть колдовское оцепенение минуты.

У Пугеля, сидевшего на диванчике в уборной, все линии были, напротив, вертикальны, насторожены.

— Солнце! — прокряхтел он, точно его самого вертели в куполе над вонючим песком. Музыка остановилась. Всем существом ощущал он теперь время; оно болезненно и тягуче текло сквозь пальцы, сводимые как от тока. Вдруг он вскочил: ему показалось, что одно из таниных трико он оставил дома, на ее кровати, — примета, по цирковым суевериям, обрекающая на катастрофу. Обкусывая ногти, он ринулся к двери, но отскочил: там предвестно стучал барабан.

— Абфаль… — сказал он, обессилев, и сел, глядя, как из-под обкушенного ногтя выступает кровь. Он сидел на жасминной веточке и не замечал. Больше не было у него ни зрения, ни осязания; он весь превратился в одно огромное, тонкое ухо. Тишина успокаивала, он улыбнулся в пол-лица. Тогда ужасный визг (— ему показалось, над самым ухом —) подкинул его на месте.

Несчастие случилось за несколько мгновений перед тем. Убыстренным сознанием Таня соразмерила расстояние до точки в воздухе, дальше которой ее не пустит петля. Великий азарт охватил артистку, когда она взглянула в ряды, где, подобно горе овощей, тесно лежали людские физиономии: великим страхом веяло от них. Секунда разделилась на тысячные доли, а те распылились на новые, невнятные разуму мгновенья. Таня метнулась вниз, и время как бы остановилось. Потом все видели голубое, продолговатое тело, висящее как поблекший цветок, но в сознании это не отпечатлевалось никак. Таня повисла; мертвая, она как бы глядела на мертвый свет лампиона: петля приподняла ей подбородок.

— Хитрачка, как продает! — шепнул коверный, ибо восхищение перебороло в нем зависть. Затем пуховая шапочка, сдерживавшая волосы артистки, стала с потрясающей медлительностью падать на песок.

Прыгая через ряды, отдавливая спины и руки, Николка стремительно спускался вниз. Потом он стоял на арене, размахивая руками, как дерево, сошедшее с ума. Униформа растерянно глядела на свирепые, беснующиеся гири его кулаков. Из-за кулис выползло все живое, сверкая расцвеченным лоскутом. Время потекло нормальными количествами. Галерка буйствовала и стонала, как зверь, проглотивший вместе с хлебом иглу.

Сперва Таню отнесли в ее уборную для составлении всяких актов. Смерть произошла от удара веревки, сдвинувшей позвонок. Никто, однако, не узнал, что удар петли переместился вследствие незначительной перекрученности веревки. Верхняя рессора не могла отвратить уже происшедшего. — В коридорах обсуждали событие. Гражданин в распахнутой шубе возмущенно толковал в куче людей о небрежности администрации, а гражданинова жена поминутно шептала мужу:

— Петя, пощупай бумажник… Петя!

Таню увезли.

XX

— Тяжелый какой, — сказал Митька.

— Дубовый! — откликнулся Заварихин, подгибая лицо, налившееся кровью.

Гроб помогали выносить циркачи, соратники танина ремесла. Узкая, пахнущая кошками лестница заставляла тесниться. Хоронили Таню без песнословий и ладана, по-красному. Пока открытый гроб ставили на катафалк, подошел Фирсов с черной перевязью на рукаве демисезона. Глаза его смыкались и слезились (— всю ночь он провозился над корректурой повести). Невдалеке каменно супился Пчхов. Митька не разлучался в то утро с Николкой. Помянутых разбавляла водянистая гуща любопытствующих о печальном происшествии. Потом колеса скрипнули…

Ало и весело кудреватился иней на деревьях. Сбоку процессии двигались по снегу синие тени. Великая ясность была в красках того утра. Воздух покалывал. Над крышами покачивались дымки. Прыгуны принесли веночек, трогательно ломкий от мороза. Внезапная, как укол, смерть не изменила танина лица, но Фирсов приметил торжественную строгость покойницы. (Даже и тут мысленный карандаш носился по мысленной бумаге!) Слегка держась за краешек катафалка, шел Пугель с непокрытой головой. В дороге кто-то догадался надеть на него свой меховой картуз, но старик не заметил. Теряя Таню, он терял последнюю зацепку в мире. На одном повороте, где снег залубенел и сверкал, как стекло, Пугель упал и лежал так. Но его подняли, поставили на ноги, нахлобучили откатившийся картуз, и вот он снова был годен к путешествию. Он был очень маленького роста, но все отовсюду видели его. Сзади него шеренгой шли те самые бельгийские прыгуны; сутулыми и усталыми выглядели на солнечном снегу эти вчерашние покорители, летуны, сверхчеловеки.

О, этот рассвет был освобождением… Последнюю ночь у гроба находились трое: Митька, Николка и Пугель. Этот последний все ночи высидел у двери; очевидная немощь давала ему право сидеть, но к рассвету он засуетился и даже с неприличным рвением стал приводить в порядок свою внешность. У гроба неотступно дежурил Заварихин с неутомимостью столба. Прищуренные его глаза были как бы привязаны к металлическому блеску гробовой ручки. Лампу прикрыли желтым лоскутом, и свет этот очень подходил к смыслу ночи. Зинка накануне убирала Таню вместе с теткой и не присутствовала в ту последнюю ночь, сраженная неодолимой потребностью сна.

Митька сидел в передней. Неуловимый, как уловим он был теперь! Трехдневная неряшливость его костюма наводила на предположение, будто он целый месяц ехал куда-то в грязной, мерзлой теплушке девятнадцатого года. Ему и наяву все представлялось, что вот он рассказывает о себе Пчхову, но не имеет других слов, кроме жалобного: «как я обрублен теперь, примусник!» Едва же сон, мерещилось ему скольжение с высокой горы в темную, неживую неизвестность.

— Митя… ведь нехорошо, а?

— Что тебе нехорошо? — не пошевелясь, откликнулся Митька.

— А вот: лежит… одна. Псалтырь бы почитать! Я не знаю, как по-нонешнему-то. — Николкина речь казалась пугливой, но прерывалась поминутной зевотой.

— Думаешь, скучно ей? — поднял взор Митька, окончательно выходя из дремотного окамененья.

— Не скушно, а тягостно. Что скука: мираж!.. Я бы сбегал к дядьке за псалтырем, а? Я и над отцом читал, я по псалтырю мастак. Ведь не повредит, а ей лестно: не так обидно… люди, дескать, стараются, читают… подобающее, а?

Митька безответно глядел в склонившееся лицо Заварихина. Видимо, последний нашел время побриться: на щеке его бумажкой заклеен был неосторожный порез.

— Все равно не воскресишь, — сурово качнулся Митька.

— Веры нет, а была бы… Поди, позови, как следует, и встанет! — таинственно шептал Николка; великое упрямство стояло в раскрытых его глазах. — Дядька рассказывал: был святой на свете, Иван Кол прозваньем. Он вбил в землю кол осиновый и молился на него, пока не расцвел тот… Каб все поверили, гора встала б и пошла. Вера нужна.

— Не вера, а воля, Николай! — оборвал Митька.

— Нет, вера!.. — враждебно щурился Заварихин.

— Воля, — ослабленно сказал Митька. Вдруг он поднял голову: — Как ты овдовел, Николка! Ведь ты Татьянку хоронишь…

— Геллу! — хрипло и важно произнес Заварихин.

— Таню… врешь! — Митька с остервенением откинул его руку, коснувшуюся плеча.

— Геллу… — тихо, почти опьянело прошептал Заварихин.

Тогда лицо митькино расползлось, глаза устало раскосились.

— …беги за своим псалтырем, беги уж, — брезгливо сказал он и махнул рукой.

Двери оставались незаперты, и в полутемную духоту передней засочились струйки затхлой прохлады. Митьке показалось, что здесь он совсем один. Внизу хлопнула дверь, закрываясь за Николкой. По ту сторону портьерки ему померещился шопот; вспомнив про Пугеля, Митька вошел в комнату, где была Таня.

Старик сидел в той же позе, как сутки назад, благопристойный, даже чопорный; в поджатых губах его читалась большая сосредоточенность.

— Катенька девошка… — нараспев твердил он, как бы укорял любимую.

— Про кого ты бормочешь? — наклонился к нему Митька.

Тот не понял.

— Сами крепки сон у шеловека, когда он умрет, — робко проговорил он. Он узнал Митьку и доверчиво потянулся к нему: — Он ошень… засмин любиль!

Желтый свет одурял и мытарил.

— Жасмин, говоришь? — с непонятной жесткостью переспросил Митька. — А ты сам любишь жасмин?

— Я ошень… роза любиль, — виновато сознался тот, но Митька уже вышел на лестницу; голова его болела. Длились минуты.

Потом вернулся Заварихин со пчховским псалтырем подмышкой, но читать его так и не пришлось: наступал рассвет. К чему-то нужно было готовиться, хотя все и без того было готово. В комнатах похолодало, — то был озноб бессонной ночи.

— Морозит, — освеженно сказал Николка, не соразмеряя голоса с тишиной. — Я у дядьки хлебца захватил… на пожуй!.. А ведь я оброб, Митя, даве, когда ты закричал на меня. Думал — драться станешь… а не могу я драться близ нее!

— Вся сила выпала из рук и у меня. Дай Пугелю хлебца, — вяло отвечал Митька.

Так дожидались они рассвета.

…Николка не поскупился на затраты. «Свадьба не удалась, так удадутся похороны!» Немноголюдность и отсутствие заморенного профсоюзного оркестра способствовали торжественности. На полдороге к Митьке подошел Донька и сообщил об опасности засады и поимки; при этом он неоднократно намекнул на сугубую роль Саньки в нечистом этом деле. Никакого особенного конфуза не произошло от митькина исчезновения: никто его не заметил, кроме Зинки, сопровождаемой под руку самим Чикилевым.

Вскоре Петр Горбидоныч нанял извозчика.

— Скажите, уважаемый, — свесясь к Пчхову из саней, спросил он с внушительным благородством, — какие известны подробности этого происшествия? Характерно, я всегда испытываю дрожь, когда прохожу мимо цирка!

Склонив голову и стараясь не отстать от саней, Пчхов пересказывал все, слышанное от племянника. Петр Горбидоныч качал головой, а иногда поворачивался к жене, движением бровей призывая ее к сочувствию. Вдруг он заметил, что они поотстали от процессии.

— Подстегни, голубок! — приказал он извозчику, и Пчхов остался позади, так и не успев досказать самого главного.

XXI

На углу стоял таксомотор. Шофер, стародавний хитрый московский Ванька, лишь одетый в шубу да вступивший в профсоюз, поглядел на Митьку беспечным оком. Митька влез в поношенный кузов машины. Тем же броском, с каким раньше ударял по кляче, шофер дернул скоростные рычаги, и машина тряско двинулась по снегу.

— Не спеши, чорт машинный. Сестру хороним, — сказал Митька в окошечко.

Рядом мелькнули сани Чикилева; качались дурацкие перья на зинкиной шляпе. Шел рядом со Пчховым Фирсов и горячился, махая рукой без перчатки, а тот улыбался улыбкой горы на мимолетный ветерок. («Ишь, орут на весь мир!» — недоброжелательно подумал Митька.) Еще в окне мелькнули циркачи, Стасик, Пугель, Николка, украдкой жующий хлеб. Колесница была роскошна, и лошадей вели два мощных парня в наушниках. — Митька велел ехать вперед.

Набежали тучи; хорошая погода не входила в обязанности похоронного бюро. Вдруг повалил снег. Улицы помельчали; на некоторых только и было движения, что мальчишка, скользящий на единственном коньке. Тогда на одном углу Митька увидел человека в черной поддевке и узнал его сразу: это он первым входил в пирмановский магазин. Очевидно, здесь и ждали Митьку облавщики, — Донька был прав. Пустынность улицы могла способствовать поимке. Фыркая, как стародавняя кляча, автомобиль скользнул мимо.

«Сам же предал, сам же предупредил!» — подумал Митька, куря папиросу за папиросой: дым был ему мерзок, но это заглушало противное сосание голода. «Надо разведать и потом поставить Доньку на правилку…» Старики уходят, и уже он сам становился стариком, которому надлежало держать попранные традиции блата. Правилка! И едва оформилось решение о суде, в памяти предстал Толя. «Не для того ли читал ему нотации и дернул за опухший от пьянства и насморка нос? Так говоришь, что можешь истребить гадину на всем промежутке от таракана до человека?.. А вдруг все это — Санька? Э, нет тому причин: всякому лестно оболгать невиновного. И до чего дошло! Что ж, как на конюшне, не чистоплотничай…» — Машина подходила к кладбищу.

— Куда теперь? — повернулся шофер.

— В ворота въезжай, — приказал Митька.

— Нельзя, не повернуть… — отвечал шофер, поигрывая рычажками. Машина все же въехала в тесные воротца и уперлась в сугроб. Дальше разветвлялась дорога на мелкие тропочки, засыпанные топким, легковейным снежком.

Велев шоферу ждать его, Митька пошел в левый угол кладбища, где накануне заказал могилу. Из снега торчали тесаный камень и струганое дерево; те и другие простирали навстречу Митьке свои крестообразные объятия. Ветер здесь был глуше, но когда налетал он, просочась с разбегу, гудели деревья, как ударенные струны: приобретает дерево на морозе поющую звонкость железа. Спотыкаясь, Митька дошел до могилы и, став на самом краю, заглянул вовнутрь. Сыпучая глина, смешавшись со снегом, обсыпалась под ногами. Так стоял он долго, пока не услышал призывные гудки автомобиля. Уходя, он так и не заметил, что бросил в танину могилу пустую папиросную коробку.

Скудноватого декабрьского денька только и хватает, что на похороны: Таню опускали в сумерки. Митька, промчавшийся мимо процессии, видел: ясный танин профиль вполовину был запорошен снегом. Провожатых убавилось, а оставшихся не разглядеть было из-за снега. Он был легкий, беззвучный, покрывающий одновременно тысячи километров. Целую вечность мог бы просидеть Митька на трясучей кожаной подушке. В Грузинах Митька вышел и расплатился пухлыми, мгновенно отсыревшими бумажками. Его непонятно потянуло туда, где был в последний раз давно, в бытность солдатом царской армии…

Зоологический сад был уже закрыт.

— Вы на съемку, товарищ? — спросили его у ворот.

— Да, на съемку! — машинально ответил Митька, и его пропустили. Где-то за непроходимыми этими сугробами сидели озябшие звери и ждали митькина прихода. На льду пруда копошились люди. Два прожектора рвали сгустившиеся сумерки: происходила киносъемка. Лось со связанными ногами лежал на снегу, а двое мужиков в несусветных малахаях, каких отроду не бывало в деревне, кричали над ним, замахиваясь ножами. Зверь лежал смирно, откинув по снегу оскаленную морду. Густые тени душегубов тяжко двигались по снежным поверхностям, и оттого прожекторный свет походил на лунный.

— Режь, режь его… и сапогом наступи! — орало существо в фуфайке.

— Четвертый час мытарят лежачего! — сообщил Митьке человек в волчьей шапке, стоявший у края пруда. — Предписание имеют: любого зверя, но не до смерти. И выбрали-то самого смирного, черти клетчатые…

Митька прошел мимо, наугад завернул за угол и очутился в помещении, где за многими вертикальными прутьями темнели недвижные силуэты зверей. Полумрак пахнул острым, звериным теплом. Звери как бы спали и в потемках казались одинаковыми; но один из них все ходил, тоскуя по своей знойной родине и самый воздух насыщая безвыходной своей тоской.

В угловой, направо, клетке лежал медведь; крупная его голова, положенная на лапу, покоилась тотчас за вертикальным железом. Митька подошел. Кто-то вошел сзади, — он не обратил внимания. В темном глазу зверя читалась снисходительность, даже прощение людям их извечной склонности к лишению свободы слабейшего. (Так уж устроен звериный глаз, что каждый читает в нем то, чем болен сам.)

— Лежишь и не кричишь! — сказал Митька вполголоса. — Да, смирись, железа твои крепки. (А может, в неволе рожденный, насмехаешься над вольной звериною свободой?) Так лежал ты до меня, так будешь лежать и после. А в лесу все снегом усыпано… тишина! Небось, отвык от леса… а любишь попрежнему и хочешь туда? Эх, зверь, необдуманное мясо!.. — Неизвестно, дразнил ли он бурого, искал ли общения с ним. Но, когда он просунул руку в клетку, тому вошло в голову лишь обнюхать протянутую руку человека (— а Митьке из-за влажного медвежьего дыханья показалось, будто и облизал).

— Вот цапнет тебя за руку, и будешь знать необдуманное мясо, — раздался голос за его спиной.

На скамеечке позади Митьки сидел человек, и в сумерках слабо лоснились его сапоги.

— Меня не цапнет, — уверенно сказал Митька, перебарывая минутное бешенство. Он подошел и узнал в человеке Аташеза, друга давних лет. — Ну, потеснись тогда. Что, ловить меня пришел?

— Да нет, просто так… поговорить с тобой захотелось! — усмехнулся тот, тоже, повидимому, тешась этой разновидностью рукопашной схватки. — У тебя, кажется, сестра умерла? Жалко, небось…

— Об этом помолчим. Что ж, Донька, что ли, тебе показал на меня? — в упор спросил он, но не рассмотрел выражения аташезова лица.

— Я сам тобой заинтересовался, Дмитрий. С того раза заинтересовался… Думаешь, я не понял тогда? Нам, Дмитрий, хороший, свой человек дороже денег. Понятно тебе?

— Не совсем. — сознался Митька, — но мне интересно… вали дальше!

— Послушай, Дмитрий, нельзя же так!

— Будешь учить — встану и уйду.

— А, может, я стрелять тогда буду?

— Стрелять и я умею. Что тебе нужно от меня?

— Ты зачем к доктору ходил?

— Это не доктор, а психиатр, — с непонятной важностью произнес Митька. — Ходил: нужно было. А ты из-за деревца караулил?

— Да… а потом в вертушку перешел. — В голосе Аташеза звучало большое дружеское чувство, но когда уже обвиняет дружба. — Я все про тебя знаю. В человеке нужно только главный гвоздик понять, и все тогда ясно станет.

— Неверно говоришь, — вставил Митька строго.

— Так ведь угадал же, что ты сюда придешь! Чудак ты, Дмитрий!

— Совпадение… или просто выследил. Человек может машину сделать, и она будет конфеты варить, но чтоб одну ягоду смастерить, как она есть, не хватит и сорока веков. Разумом нельзя человека постичь.

— Ну, хорошо, — согласился тот. — А сознайся, что из зверинца ты пойдешь Заварихина искать, — ну!

— А теперь не пойду, — чуть смутился Митька, полувставая. — Мне неловко с тобой сидеть. Ты — персона: у тебя телефоны на столе, а я — вор; мне совестно сидеть с тобой, понимаешь? Ты знаешь меня достаточно.

— Видишь, Дмитрий, я не задержу тебя. — Он положил ему на колено руку, дружескую и тяжелую железным весом. — Ты порядком нашалил. Я много говорил с Фирсовым о тебе, спорил: он говорит, что тебе нет выхода.

— А ты и до Фирсова донюхался?.. У тебя нюх, Аташез!

— Я тебя могу поймать в любое время… но могу и не поймать тебя. Словом, угодно тебе или нет в двадцать четыре часа уехать из Москвы… в глушь, ну?

— Аташез, а ведь ты приятный человек! Усов твоих только жалко мне.

— Ничего я и без усов… Так вот, как друг, запрещаю тебе больше блудить. При следующей встрече плохое выйдет дело. Застрелю тебя, Дмитрий. Самые большие враги выходят из друзей!

— Не хочется мне в глушь ехать, Аташез: не поеду. А насчет стрельбы… может, сейчас начнешь?.. Курить мне хочется. Ты попрежнему не куришь?

— Я так и знал! — сказал митькин собеседник.

— Что?.. Что мне курить захочется? Ну, это ты правильно угадал.

— Нет, не курить, а вот что уехать откажешься. Послушай, Дмитрий, ведь ты не только себя грязнишь… — он оборвался. Митька вскочил.

Молчи про это… а то не посмотрю, что вместе спали, ели и дрались. Я и Саньке запретил про это, а тебе и вовсе. Я сам знаю, кто я… и чужих указок не принимаю! — он поднял с пола упавшую шляпу. — Ну, надоели мне прятки: кто тебя послал сюда?..

— Винюсь: я с тобой как частное лицо говорил, Дмитрий, — и Аташез развел руками.

Не оглядываясь, Митька пошел к выходу. Внезапно он воротился и схватил оставшегося за плечо.

— О чем ты думаешь?.. говори, чорт! — тихо сказал он, тряся приятеля, который не сопротивлялся.

— Думаю, что ты дороже сорока тысяч стоишь, Дмитрий. Много дадено тебе, а тратишь все впустую… Ступай, ступай! — Он остался сидеть.

Митька вышел. Под звездным небом бежали белые волны свежего снега. На пруду еще возились люди и синели прожектора. Вдруг зимнюю тишину прорезал раздраженный, усталый крик:

— Шимкевич, режь!

XXII

Схоронив Таню, Заварихин некоторое время оставался на кладбище: было совестно уйти так сразу, хотя ему немилосердно хотелось есть. Зачерпнув пригоршню снега, он собирался лизнуть, но стало противно могил, и оттого стыд еще более возрос.

— Эй, голова… Иван Иваныч, пора уходить! — позвал он Пугеля, стоявшего возле дерева со склоненной головой. (Все жалкие представлялись ему непременно Иван-Иванычами.)

— Пожалуйст, я совсем не Иван Иваниш, — сердито откликнулся тот, на мгновенье отрываясь от темного холмика.

Тогда Заварихин подошел к нему и с жестокой ласковостью взял старика за плечо.

— Ладно, старикан, пойдем. Гелла — она спит крепко. Не на ночь же оставаться! Пойдем, волки тебя тут, балбеску, заедят… — Старик оскорбленно молчал. — Я с тобой, папаша, не шутки шучу! — строго сказал Заварихин, вдавливая пальцы в пугелево плечо. Тут же, однако, он разжал пятерню, вспомнив, что при Тане не позволил бы себе такой смелости.

— Он еще не привык там… Таниа! — боязливо сказал Пугель. — Я понимаю: он теперь мертвый, а живой должен есть, пить. Рубашка ближе к телу, чем юбка! Когда детошки упали, я два дня не кушал. Потом я съел бутерброт… и мне ошень понравился.

Наконец Заварихину удалось оторвать старика от могилы: тот не сопротивлялся, уверенный, что еще неоднократно придет сюда. Он шел без заварихинской помощи, но вдруг обернулся и очень тихо попросил поддержать его. Заварихин принял эту сдачу, как неминуемое. С этого часа началась заварихинская опека: он отвез Пугеля на Благушу и поручил дядькиным попечениям, пообещав выплачивать в сроки за стариков прокорм. Пчхов выслушал молча и тут же смастерил из ящиков коечку старику, а на другой день перевез к себе пугелевы пожитки.

— Только ведь я храплю по ночам, — виновато признался ему Пчхов.

— Я тож… немножко! — кивнул новый пчховский нахлебник.

Так внедрился Пугель в обиход благушинского мастера, жил и ел у него, принимая грубую пчховскую ласку с покорностью сраженного человека. Обещанья свои племянник сдерживал: через неделю Пчхов получил с посыльным условленные рубли, но отослал их обратно. Все вошло в норму: утром Пугель шел за ситным в палатку, в полдень кипятил упрощенный суп, вечером усердно слушал блуждающие мысли слесаря, пока ковырял тот свое дерево. Порванные нити срослись, как попало, и в сращеньях стали, может быть, даже крепче прежнего. Над ними клокотала жизнь, прорастали зерна грядущих событий, падал, насмерть обнявшись с Ксеньей, Санька Велосипед; процветало колючее древо донькиной судьбы; рыл подземные ходы Заварихин (— танина смерть засушила николкино сердце: великую власть имеют мертвые, и ни одна теперь не похвасталась бы, что испытала сильные его ласки, жестокие, как побои —); выпускал Фирсов книгу о Митьке, а прославленный герой его метался где-то в сокровенных уголках столицы; тихо сидели в благушинской щели два старика, не мудрствуя о жизни. Не старит и не убивает такая подземная жизнь. Все меньшим количеством слов обменивались они по вечерам: старики и без того все знают друг о друге.

Со дня похорон Митька не видался со Пчховым, но порой доносило ветром недобрый слух. Сказывали, что иссяк Митька, выветрился, как горный камень, и судьба ему теперь раздаться в пыль и лечь под чужие ноги. — Фыркала лампа в тот вечер, когда случился последний разговор Пчхова с этим другом сердца.

— Вот немчура, — говорил Пчхов, склоняясь над деревом. (Теперь видно было, что ларец, задуманный им в начале повествования сего, подвигался к концу: оставалась только крышка.) — Все замешано железною рукою, и одно без другого не может составить ничего. Иные бегают, иные сидят, а выходит равновесие. Лет через тыщу задыхаться станут от беготни, но и тогда не изойдет из человеков веселье, даже и при завязанных глазах. И никогда не поймут люди, что уж и кляп во рту, и колено на груди! — Пугель сосредоточенно глядел в огонь лампы. Вдруг он сказал что-то по-немецки. — Ты говори по-русски, отец. Я не понимай по-немецки!

— Я сказал, снайт, ведь ошень велики люд тоже помирайт! — Повидимому, он все искал формулу примиренья с утерей Тани.

Тут раздался в окно отрывистый стук, уже не впервые на протяжении часа. Пчхов поднялся и легонько толкнул Пугеля за ситцевую занавеску.

— Погоди, я сам. Ты укладывайся спать пока! — сказал он глухо.

Потом открыл дверь.

XXIII

Снежный мрак ударил ему в лицо, а холод обвил ноги; никого не было на дворике, но Пчхов не уходил. Медведицын ковшик наклонился вниз, как бы черпая тишину. Пчхов зорко вглядывался в угол дворика, где валялись дрова и, натянутая меж сиренькой и забором, провисала бельевая веревка.

— …Митя, — тихо позвал он, но никто не откликался.

Тогда он прошел за угол, где под навесом складывали прежние хозяева разное ломовое имущество. Но и в поднавесном мраке он не различал никого.

— Чего ж тебе стыдиться меня! — сказал он во мрак без тени досады или удивления. — Заходи чайку попить.

— Я сюда по надобности зашел, — не сразу ответил сипловатый голос, и Пчхов еле узнал в нем прежний митькин, металлический. — Не поджигать зашел сюда, не думай…

— Я, Митя, не думаю, — говорил Пчхов, идя позади. — Я ничего не думаю… я вижу. Здравствуй, Митя! — внушительно сказал он, когда Митька, войдя, обернулся к нему.

— …проходил мимо и зашел, — соврал тот, исподлобья взирая на Пчхова. — Ты меня звал, когда плохо мне будет. Вот я пришел, примусник! — Пятна и грязь митькиной одежды повествовали о многих приключениях, вынесенных за неделю. Невеселый лохмот, отгрызанный, возможно, и сыскной собакою, висел на рукаве: слабое отражение внутреннего состояния его. Когда он закуривал, руки бились одна об другую.

— Только и дождешься тебя случайного и такого, — бормотал Пчхов, изучая митькино лицо. — Выпей со мной чайку, погрейся. Тебе чайку полезно…

— Да, у тебя хороший чай, примусник, — говорил Митька, обжигаясь о стакан.

— Самый замечательный… рупь фунт. Пей его, Митя!

Митька пил жадно; уши и нос его порозовели багрецом переутомления.

— Как поживаешь, Митя?.. Личико-то подгуляло у тебя!

— Тоска, примусник, — сказал Митька, потрогав лицо рукой.

— Болен, что ли? Так на все голову нужно. Пожелаешь, — могу вылечить. Я тут одного… уж и ребра загнили, а я вылечил.

— Чем же ты лечишь, Пчхов? — коротко и дико взглянул Митька.

— А тем, чем и он лечил…

Оба они распрямились и отодвинулись друг от друга. Карты благушинского мастера раскрылись, наконец.

— Глаз наблюдает за мной. Желтый, без блеска, немигающий. Куда ни бегу, везде смотрит в меня. Помню и на войне: газ шел на нас, а из него как бы глаз глядел…

— Желтый? — удивился Пчхов, покручивая в пальцах хлебный шарик. — Сыщик, что ли?

— Собственный глаз мой… отражение, понимаешь?

— У тебя не желтый, а мутный, Митя. Выспаться тебе надо.

— Может, и мутный, — усмехнулся Митька, откидываясь головой к стене. — Ты гробокопатель, Пчхов!

Беседа протекала в двух разных планах: на то, в чем один упорствовал, никак не склонился другой. Каждый принимал за шутку то, что важнее всего было для другого.

— Мне господь не сказал бы того, а на тебя мне наплевать, Митя. Молчать-то мне больше по нутру!

— Нет, ты говори, — горячо откликнулся Митька. — Ты свое знаешь, а я свое. Я порой с восторгом преклоняюсь пред тобой, Пчхов. Ты один остался, непохожий на других, и никто не может даже в следах твоих ходить… но знаю, куда ты клонишь, примусник. Все хотят приласкать меня и ласкою уловить своею. Все в мире есть сеть, и никуда не вырваться свободным…

— Свободным… на что, Митя? — он помолчал. — Сам неласковый, ты и в чужую ласку не веришь.

— Чудно. Вот и скучно мне у тебя, а ведь сижу у тебя, сижу…

Оба думали о разном, но иногда, когда встречались сокровенные их мысли, взглядывали друг на друга, ища какого-то подтверждения во взаимных взглядах. Бился маятник на привязи, кошка царапалась о косяк.

— Ты приют бы открыл для подшибленных, — сказал Митька, но безмолвствовал тот. — Все у тебя продырявленное… Пугель теперь. Хочешь и меня в уголок присунуть? А если просто хлебца корочку попрошу, дашь?

Самый бой велся на глубине, а на поверхности играли лишь словесные узоры.

«Ибо и сами люди суть лишь тени того, что носят в себе», — думал Пчхов.

— Омертвеваешь, Митя, — сказал мастер Пчхов. — С каждым днем в туман уходишь и сам делаешься туман. Милый, в пароходе вот экая щелочка (— он указал на лезвие ножа, воткнутого в ковригу —), а тонет пароход. А люблю тебя. Лоб неугомонный твой люблю. (Кто тебе шрам-то подставил?) Душу твою, ласковую как девушка, люблю. Тоскует она, ищет подобного себе, а все ошибается. Всегда люди то в кумир возводят, что на них самих непохоже. Отсюда и текут ошибки в мир!

— Ну, уж какая я девушка! — отмахнулся Митька.

— Причастись, Митька, — сказал Пчхов тихо, но было так, будто ножом ударил Митьку.

— А если вырвет меня? — скривился Митька.

— Не вырвет — сладкое, — ответил мастер Пчхов, весь раскрываясь в едином слове.

Тогда Митька встал, встревоженный и осветленный внутренней решимостью.

— Спасибо тебе, Пчхов! — Глаза его были горьки и красны, как волчьи ягоды. — Спасибо, примусник, ты меня жалеешь. По-твоему не сделаю… не хочу. И пусть даже будет, будто и не было промеж нас такого разговора… — Порывисто наклонясь к старику, он поцеловал его в одряблевшую, колючую щеку. — Обрублен я и боли не чувствую, но вырвусь. Сам дивлюсь порой, как зубы не выкрошатся у меня. Закрутило меня… Ну, я пойду, примусник!

— Куда, на последнюю погибель? — понуро молвил Пчхов. — Раз надломленное срастается вкривь да вкось.

— Вперед и вверх, примусник! — бормотал Митька, идя к двери.

У двери они задержались.

— Я молиться не умею, но думать беспрестанно о тебе буду… самохотенно-убивающий себя Дмитрий! — Лицо Пчхова осунулось, а руки повисли вдоль тела: он явно обессилел, отдав все, что имел.

Как бы брошенный из пращи, Митька зашагал через дворик. Скоро не стало скрипа лаковых его штиблет. Звезды теснились к полночи, заглядывая украдкой ко Пчхову во двор.

— Славный, славный, — вслух повторяли его губы. Он подумал и сказал еще раз: — славный! — Пора было ему итти под бок к Пугелю, а он все стоял, глядя в звездный мрак и угадывая в нем возникающее солнце.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Почти совсем выветрился из фирсовской памяти день, когда впервые забрел он на Благушу. Мечтой поставленная цель была выполнена, но все пожрал, все выглодал поднявшийся и угасший теперь огонь. Еще не совсем оправясь от прежнего недуга, Фирсов ощущал уже знакомые конвульсии нового. Как в начальном хаосе, уже существовало ядро, а вокруг него витали оторвавшиеся куски сгущенного творческого пламени. — В начале января Фирсов продал старьевщику героический свой демисез, а на полученные деньги обкарнал бороду и остригся дурацким бобриком: жалкие попытки укрыться от своей писательской каторги.

Отгородись от мира письменным столом, он подводил итоги минувшему. Сам испачкавшись в тине, он вытащил миру напоказ оголенного человека и поспешно отступил в тень. Книга вышла в декабре, но до января мир ошарашенно молчал. Буря разразилась в первых числах февраля: мир, ждавший несказанных ароматов, вынюхал лишь вонь. В один из толстых журналов была сдана статья виднейшего критика эпохи о «Злоключениях Миги Смурова». Отдавая должное мастерству сочинителя, виднейший громил последнего за идеологический пессимизм (— смерть Смурова). Тотчас за крупным выступили все остальные, усмотревшие в статье виднейшего разрешительные моменты. (По существу, они справедливо были обижены грубой фирсовской фразой, что им, дескать, отдана русская критика в кормление. — Фирсов отгрызался за прежнее.)

В один голос все они требовали от Фирсова повышенной краснощекости, второпях забывая, где кончается румянец и начинается подкрашенность. (Твердя о политической уязвимости повести, они упускали, что ошибки Фирсова — лишь художественные: художественно верное произведение редко бывает идеологически неправильным.) Впрочем, в критических упреках тех было любопытное разнообразие. Одни сердились, что в повести не показан таинственный Николаша Манюкин. Другие сетовали, что не указано, в каком году происходит дело. Третьи упрекали за слезоточивость шаблонно обруселого немца (— иными словами, упрекали именно за то, что Фирсов списал его с натуры!). Четвертые вопрошали, не слишком ли злоупотребляет сочинитель психологической педалью. Пятые гоготали над подражательностью классикам, хотя за этот подлейший грех была сочтена просто литературная грамотность Фирсова. Шестые доглядывали и подчеркивали. Седьмые усматривали и примечали. Потом вдруг пошло форменное рукоприкладство.

Отыскался частный мануфактурщик Гармошкин, который страсть любил покритиковать во внеторговое время. Негодуя на сочинителя за чрезмерное раскрытие заварихинских опасностей, он собрал статьи о Фирсове в одну книжку и бабахнул ее на свой счет. Потрудились и литераторы; один даже написал критику в стихах, причем нашелся журнал, который это напечатал. Вдруг всем стало стыдно, и все смолкли. — Книга наделала шуму и шла нарасхват, но, когда Фирсов вспоминал о последствиях своего посещения Благуши, он брезгливо морщился. Нашлись у Фирсова и доброжелатели, но их было немного, и похвалы их иной раз походили на похлопывание по плечу. Главное все же то, что были и умные доброжелатели. Один из них, молодой человек, разбрыкался на протяжении полулиста о кинофикации беллетристики, как о неотложной задаче современности. Он призывал писателя к величайшему сгущению литературного материала, к писанию густейшими эссенциями: «Употребленный образ пусть звучит, как кинокадр, по крайней мере!» — вопил он, твердя попутно о благородном упрощении рисунка, о «гениальности плаката». — Прочтя статью, Фирсов с полчаса раздумывал, поковыривая в зубах: он и без того описывал самым уплотненным образом и так вертел ручку, что трагедия порой превращалась в комическую. Вдруг он порешился написать автору статьи через редакцию журнала, прося зайти потолковать.

Выпал оттепельный день. Фирсов стоял у окна, глядя на обледенелые деревья. Позади назидательно шипел примус, этот величественный символ и друг пореволюционного человека. Все, вплоть до вони поджариваемых котлет, соответствовало тогдашним фирсовским настроениям. Он имел одну комнату; на этажерке стояли книги, — ровно столько, чтоб не искушать фининспекторский глаз. Письменный (— он же и обеденный —) стол стоял у окна. На стене висели шубы, накрытые для приличия простыней. Ширма отгораживала три квадратных метра в распоряжение фирсовской жены. Только что закончился зоологический разговор с преддомкомом.

Чутьем Фирсов угадывал, что сейчас придет этот… не то Стурм, не то Стерн, молодой человек из журнала, но из ехидства не прибрал комнаты перед приходом гостя. На печурке стоял таз с мыльной водой: жена мыла голову. Никто, однако, не приходил. Фирсов присел было к столу, где были раскиданы наброски новой вещи, когда с лестницы позвонили пять условленных раз. Чертыхаясь на котлетную вонь, Фирсов побежал отворять. Едкие слова уже щекотали ему язык. «Хи-хи, формальные подходцы? Эпизодиков заснять покомичнее для чикилевской родни? На музу злитесь, что не посещает вас…» — «Да вы просто не поняли моей статьи», — ошеломленно скажет Стурм, но вот тогда-то…

Он открыл дверь и отшатнулся.

II

— Можно к тебе? — сказала она, смеясь над фирсовским смущеньем.

— …и даже очень! — оторопело ответил он словами своего персонажа, весь мгновенно вспотев. — Раздевайтесь, прошу вас, — выговорил он и полез прямо на гостью.

— Да ты дай мне пройти сперва, — рассмеялась она, волнуя полузабытым шелестом одежды и неуловимым запахом.

Впрочем, одежда ее была мокрая: целую неделю небо протекало, как скверная крыша. Фирсов расслабленно улыбался, пока Доломанова раздевалась и смотрелась в зеркало.

— Гудят? — кивнула она на раскрытые двери, откуда заливчато ревели примуса.

— Гудят… — глупо ухмыльнулся Фирсов и вдруг, очертя голову, ткнул рукой куда-то в неспокойный мрак. — Прошу-с!

— Я тебя через адресный стол раскопала, — говорила Доломанова, идя чуть впереди. Она была в чем-то зеленом и шумном. — Забыл ты меня, а какие слова тогда произносил. Ты не рад мне, кажется?.. Послушай, этот гвоздь из стенки вынь: когда-нибудь бок пропорешь. Тут и живешь? Занятно: дом, — где живет «сердцевед во всесоюзном масштабе», Фирсов! — она откровенно рассмеялась, вспомнив ироническую фразу одного из фирсовских критиков.

— Садитесь, — слабо проговорил Фирсов и с героической развязностью позвал жену. — Катя, выходи знакомиться. Тут Мария Федоровна пришла… помнишь, я тебе рассказывал!

— Я одеваюсь, — послышался раздраженный голос из-за ширм, которые недвусмысленно покачивались.

— Ну, хорошо… потом! — поспешно молвил Фирсов, делая массу суетливых движений. — Да, тут и существую.

Гостья присела на хозяйскую кровать: стулья были завалены книгами и хозяйственными предметами.

— Ты не конфузься, Фирсов. Мало ли нашего брата к вам ходит! Дай мне конфету либо яблоко… и я буду жевать.

— А к чорту! — вспылил хозяин. — Каков есть, таким и кушайте. Вот он я, и вот мое болото… Э, чорт, с чего я распрыгался так? — он привернул примус, и наступила еще более неприятная тишина. Ах, да, этот Стурм! Врете-с, я и сам дышу воздухом моей эпохи. И даже очень.

— Кто это Стурм? — спокойно спросила Доломанова. — У нас на фабрике служит один Стурм.

— Тот самый, — скороговоркой заключил Фирсов. — Катя, а котлетка-то подгорела!

— Чорт с ней, с котлеткой! — меланхолически раздалось из-за ширм.

Тогда Фирсов с яростью привстал:

— Чорт и дьявол, — начал он придушенно, — зачем вы притащились ко мне?

— Сам же говорил, что влюблен в меня? — откровенно улыбалась Доломанова.

— Послушайте, Мария Федоровна, вы — женщина понятливая… так позвольте начистоту! Вы были мне как бы огурец, который я вычистил и начинил творческим пламенем моим. Больше я особой нужды в вас не испытываю. Постигаете ныне великое отускнение свое?

— Ты нелюбезен, Фирсов!

— Я вызвал вас заклинанием, как преисподнего духа, и вот не могу загнать вас обратно. Он шутовствовал, но по существу был глубоко серьезен. — Лицезреть всех вас больше я не хочу, не желаю. Вчера этот Санька приходил…

— Зачем ты ему понадобился? — полюбопытствовала гостья, как ни в чем не бывало.

— Хочет с Митькой мириться… ххе, великое покаяние!

— А Митька сам хотел говорить с тобой. Так и сказал: засвидетельствовать желаю сочинителю почтение свое. Какую ты ему смерть придумал… дрянную.

— Чудак… я докажу ему, что он умер, — смутился Фирсов.

— Так ведь он жив пока!

— Пустяки: ходить может и мертвый… да и мало ли их нынче ходит!

— Ну, твое дело. Что делаешь теперь?

— Вдыхаю и выдыхаю воздух.

— А когда надышишься?

— Буду роман делать из жизни освобожденных марсиан.

— Чего ты злишься? Ах, все за то! Ну, сочувствую тебе: я попрежнему верна ему!

— Что ж, у женщин вообще дурной вкус! — Он покосился на ширму. — А Донька?

— Донька погибнет, пустяки… А вот книга твоя мне не нравится. Я ее только в отрывках знала. Митька тоже дивился: зачем ты все чудных описал. «На свете, — говорит, — есть многие и не чудные люди…» Очень сердился.

— Сердился? — пощурился Фирсов.

— Очень.

— Где же вы его видели?

— Да он и сейчас у меня в чулане лежит. Хочешь, поди, полюбуйся!

— Ну, значит, не особо трезвый! — качнулся хозяин. — Чего вы мне на голову смотрите?

— Странно, что целиком я тебя все-таки не знаю. Всего тебя, как книгу, прочла, а вот, оказывается, есть страничка, написанная на неизвестном языке. Я насчет бобрика твоего говорю: ужасно дикая стала у тебя физиономия!

— Спасибо. А вы, к слову сказать, много их знаете, языков-то?

— Третий изучаю сейчас. Я много работаю, Фирсов…

И тогда Фирсов почувствовал, что с выходом книги не все еще порвано. Лишь птица, подымаясь вперед и вверх, навсегда отрывается от вчерашней стоянки и не жалеет о потерях. Ему стало жутко, нехорошо стало. Смертельно сильная, Доломанова сидела против него, призывая и не обещая ничего, кроме новых бесплодных (— он забывал про повесть!) томлений: неотгоняемое видение, взбунтовавшийся персонаж из повести.

В сумерках щелкнул выключатель, и с потолка хлынул свет. Одновременно из-за ширмы обнаружилась фирсовская жена. Длинноростая, с застылыми впавшими глазами, полными нетекучих слез, полуодетая, в туфлях на босу ногу. — как она была жалка, эта несчастнейшая писательская жена!

— Федор!.. — закричала она, становясь между ними. — Отчего, отчего, я тебя спрашиваю, мне юбка тесна?..

— Ты же беременна, Катя! — тихо проговорил Фирсов, привставая, чтоб предупредить бурю.

Буйства не вышло; обернувшись к Доломановой, как будто тут лишь заметила ее, жена неприятно улыбалась, осматривая, критикуя каждый шов, виток волос, неприметную складку. Видимо, великолепие Доломановой она восприняла как личное оскорбление. И когда та предложила помочь ей, с готовностью протягивая руки, жена взорвалась. С опушенной головой пережидал Фирсов прилив крикливого ее многословия. Улыбаясь с беспощадностью истинного великодушия, Доломанова отступила к двери. Фирсов вскочил проводить ее на парадный подъезд.

— До чего ж ты довел ее! — брезгливо сказала она на прощанье. — Ну, заходи…

Мокрый ветер тек вдоль улицы, обсаженной деревьями: свист стоял в ветвях. Обдуваемый сквозняком, Фирсов глядел на обручальное кольцо, столь въевшееся в палец, что уже было и не снять его. Взгляд его был задумчив, как если бы он глядел за тысячу верст. Нежданно злость накатила на него.

— Врете-с! — закричал он, грозя кулаком вслед Доломановой. — Не приду-с, не желаю…

Та обернулась и приветливо помахала перчаткой: ветер был с ее стороны.

III

В беседе с Фирсовым она не преувеличила относительно тогдашнего местопребывания Митьки. Именно бездейственным лежанием в чулане у Доломановой был наполнен последующий за смертью сестры период. Унизительности сообщения о чуланчике Фирсов не поверил. И правда: донькин чуланчик отапливался и был вполне достаточен для проживания двух человек при условии, если оба будут лежать или, например, играть в шашки. Отсутствие настоящего окна даже утепляло комнату, ибо вместо печки стояла тут лишь дырявая железная коробка. — Здесь Митька отбывал некоторый срок нескладной своей судьбины.

Несколько минут спустя по уходе Доломановой Митька поднялся и в темноте отыскал сапоги; наружный вид митькин разительно переменился. Накануне намокшие, они налезли с трудом. В голове неуправляемо плавали обрывки мыслей, осколки вчерашнего крушения в одной трущобе. Митька вышел из дому повидать Николку, шел да шел, не спеша шел, когда путь его негаданно пересекла пролетка. Лошадь с великими усилиями цеплялась за обледенелый камень, пугаясь занесенного кнута. А в пролетке сидел, своеобычно сидел, бочком, знакомый психиатр, держа на коленях размокший сверток. — Митька прыгнул в пролетку.

— Езжай! — сказал он обернувшемуся извозчику, очень нахально усаживаясь на сиденьи.

— Вы с ума сошли… — нашелся сказать профессор, отодвигаясь, впрочем, и держась за край пролетки, чтоб не выпасть в лужу.

— Немножко! — жестко признался Митька и прибавил несколько извинений. — У меня в тот вечер, когда я сбежал, сестра сбрыкнулась… извините!

— Я крайне дивлюсь, однако… Ведь теперь — не девятнадцатый год! — бурчал психиатр, но негодование его уже выродилось в изумление. — Вы бы хоть представились, чорт вас возьми.

— Пустяки. Если человек желает говорить с человеком… вплотную говорить, какая тому может быть помеха? Умного нельзя обидеть… Езжай! — завопил он снова извозчику. — Я ненадолго… мне в обратную сторону нужно, а потому кратко. Вопрос: можно убить человека… безоружного? — Он совсем утерял самообладание.

— Странные вопросцы для первого знакомства! Конечно, не следует… о чем тут разговаривать? (— Митька не отводил взгляда от лукавых, чуть уснулых, умных глаз собеседника. —) Видите ли… Да какого чорта вы пристали, — отпихнулся он вдруг.

— Я слушаю, — вежливо сказал Митька.

— Тут разные обстоятельства важны: для чего, где, как… Э, чорт, не то! Я есть человек. Ты тоже. Я есть ты. Убивая тебя, я сам себя убиваю. Тут так может случиться, что этот… ну, пациент-то ваш!.. еще жив, а вы уж тово. Тут замахновение руки важней всего. Простите, я из сумасшедшего дома еду, немножко устал. Вы приходите вечерком, мы и потолкуем!

— Ладно… Ну, и что же тогда получится? — напряженно ждал Митька, и психиатровы глаза болезненно подпрыгивали в митькином сознании: пролетка то-и-дело вваливалась в ухабы и в лужи.

— А вот и получится, что вскочит в чужую пролетку и едет без приглашения! Да вы не огорчайтесь. Преступник есть тот, против кого настроено общество. Мера наказания обусловливает и значимость самого преступления. Переменное понятие, ибо зависит от культуры, а эти разные бывают… — Профессор хитрил.

— Я не с этой стороны спрашиваю, — замялся Митька.

— А с какой же? — прищурился тот. — С научной, что ли? Так ведь наука лишь под уже существующее подводит этот… ну, закон. — Из-за тоненьких ширмочек смеха высматривали глаза, говоря: «врешь, не поймаешь!»

— Для чего вы эту кепку носите? — кивнул Митька.

— Для удобства публики: вещь тоже переменная.

— Я одной штуки не могу попять. Аггей убивал, я убил. Разница явная, но дело-то одно и то же. Понимаете, к чему я клоню? Я вам расскажу. У меня конь на фронте был, Сулим, и его убили… — Рассказывая, Митька сдвинул картуз на затылок, и вот перед психиатром сидел прежний Митька, отчаянная голова и любимец дивизии.

Придвинувшись, почти лежа на поле психиатрова пальто, Митька вышептывал на ухо спутнику своему ту достоверную правду, которой не знал никто. Припоминая мелочи, давно затянувшиеся тиной времени, он не солгал ни разу. Извозчик, приспустив вожжи до самых вод, тянул что-то песенное, утеряв надежду подслушать.

— К слову, вы бессоницами не страдаете?

— Иногда…

— И еще: этот конь не принадлежал раньше тому самому капитану?.. — Митькин собеседник целил без промаха; Митька убил капитана потому, что, отняв у него все, до коня включительно, он не сумел взять главного, умного его сокровища.

В эту минуту правое колесо ввергнулось в лужу и обрызгало Доломанову. При этом профессор крикнул немножко, ибо Митька при крене пролетки совсем навалился на него. Оба, однако, не заметили этого. Пролетка выправилась и ехала далее, но Доломанова слышала еще митькино восклицание, подкрепленное энергичным взмахом руки. В недоумении она глядела вслед им и долго еще видела, как поверх пролетки раскачивались две головы. Трамвайный вагон заслонил улицу, а когда прошел — извозчика уже не было. Все это было очень странно: Митька вечером должен был быть у Зинки, где справлялось нечто вроде помин по Тане: день ее рождения.

Доломанова вошла в переулок и тут встретила Стурма, направляющегося к Фирсову на единоборство. Элегантный и как-то непристойно глянцевитый, он снял шляпу и проблеснул пролинованным пробором, причем очевидно стало, что ему он уделяет не меньшее внимание, чем вопросам кинофикации литературы…

IV

Гости запаздывали. Петр Горбидоныч ходил по комнате, а Зинка пудрила себе нос перед зеркалом. В комнате стоял холод: Петр Горбидоныч выставлял зимние рамы раньше всех в городе.

— Семашко сказал: не бойтесь кислороду! — солидно подымал он указательный палец, напуская на себя вид, не поддающийся описанию. Вообще со времени женитьбы и приобретения значительного места на службе лицо Петра Горбидоныча всегда было побрызгано, словно хорошим одеколоном, глубокомысленной грустью, хотя это и не соответствовало официальному курсу страны на краснощекого человека: Чикилев либеральничал. Однако он грустил с тем особым тактом, который лишь усиливал в нем оттенок благонамеренности.

— Женщину, которая пудрит нос, — рассуждал он, прохаживаясь взад и вперед, — уподобляю я неряшливому домкому, который заботится о внешности подвластного строения, нимало не заботясь о блеске внутреннем. Внутренность же есть главное, ибо без внутренности, заметь, прожить нельзя. — Мимоходом он поддел вилкой ягоду из горшочка с вишнями. — Почем? — Осведомился он, строгим взором окидывая накрытый стол.

— Полтинник, Петр Горбидоныч!

— Кисловата, — невозмутимо заметил Чикилев и продолжал прохаживаться. — Теперь скажи, почему я об этом распространяюсь? Характерно, я жду!

— Не знаю, Петя! — чистосердечно созналась Зинка, подпудривая круги под глазами. — Вы бы раму вставили. Опять вам флюс нагонит от окна…

— Не знаешь, хотя живешь со мною почти полгода! — укорил Чикилев, мимоходно прикоснувшись к горшочку с рыжиками. — Характерно, ты не интересуешься своим мужем, как, полагаю, не интересовалась и предыдущими. Духовные запросы тебе — ничто… Ты даже, заметь, не ревнуешь меня. Старорежимец Победоносцев уподоблял женщину, сверх того, и фортуне, которая липнет к дураку и избегает умного. Дмитрий был вор, но ты его ласкала!

— Я жалела Митю, — слабо возразила Зинка.

— Я сказал, что он вор!! — визгнул Чикилев. — Будь я правитель, я бы мыло из таких вываривал, ибо они… именно они мешают строительству новой жизни!

— Вы вроде шавки, Петр Горбидоныч… на все предметы лаете, — возмущенно зашевелилась Зинка, просыпая пудру на подзеркальник, и тут же зевнула.

— Миную твое безответственное заключение, ибо ты есть беременная женщина! — веско отпарировал Чикилев, постучав пальцем по колбасе, качество которой он вынюхивал. — Я возвращаюсь к оборванной мысли. Почему, спросил я тебя? Потому, что я аккуратист. Я уважаю кого следует, на собраниях поддерживаю, правом голоса не злоупотребляю, труд чту, отчисления вношу безропотно, подчиненного употребляю в меру, размышляю в установленных пределах. И вот, например, шкаф, за который я заплатил деньги… а завтра вдруг декрет: все шкафы в государство. Сам свезу и сдам приставленному чиновнику. Тысячу постановлений выдумают, а тысячу первое я сам придумаю и выполню со рвением!

— Шкаф-то дрянь… сам же сбирался на дрова расколоть! — бросила Зинка и шумно встала. В прихожей застучал обернутый в тряпку звонок.

Гости как будто под воротами собрались: ввалились скопом. Пришел Пчхов с Пугелем, притащились Бундюковы, из митькиной (— когда-то —) комнаты вылез брат зинкин, Матвей (— он просидел десять минут и уехал на заседание —), заявился черноватый мужчина без усов, начальство Чикилева, приглашенное для непосредственного ублажения, полминуты спустя набежал сутуловатенький старичок с бородкой, подчиненный Чикилева, и тут же получил колкий упрек за опоздание, а в прихожей уже гудел водопроводный бас гуталинового короля… Сборище выходило занимательное. Все покуда держались вразбивку, разговора не начинали, а потирали руки и поглядывали на стол.

Веселым, приплюснутым голоском Петр Горбидоныч пригласил гостей к столу, а Зинке сделал неприметный жест, чтоб начинала потчевать. Тем временем выпили по рюмке «декретированной», как милостиво сострило начальственное лицо.

— Погодка-то тю-тю, — сказало оно, выбирая рыжичек понежней (— горшочек придерживал Чикилев).

— Разлохматилась погодка! — вздохнул Петр Горбидоныч.

— Да-с… — сунулось лицо подчиненное.

— Вы про что? — покосился Чикилев, нажимая ногой на носок подчиненного. — Может, это в ином смысле было сказано, а вы лезете!

В сущности он ужасно волновался, с тоской поджидая Дмитрия Векшина, появление которого не предвещало благой удачи вечера. Чикилев пригласил на поминки начальство единственно из экономических соображений, но казнился ныне неописуемо. Посадить за один стол начальника и вора казалось ему ехидным кощунством, достойным даже высшей меры наказания. Порой уже представлялось ему, как сидит он за решетчатым окном, распинаемый раскаяньем и в ожидании гибели.

— Махлакова предписано уволить, — зловеще произнесло лицо начальственное.

— Я всегда подозревал в нем неблагополучие. У него тесть — дьякон, — подсказал хозяин, наливая по третьей. — На редкость опасный человек. Намедни читает мне стишки про местком… Я как на шиле сижу, а он полным голосом, даже с поэзией, знаете. «Безумный вы человек, пожалейте детей своих» (— это я ему говорю!), а он мне: «да у меня и детей-то нету». Такая дерзость!

— За что же его так? — спросил Пчхов, нескладно ковыряя свою кильку.

— Э-э, виноват, товарищ? — усмехнулось лицо начальственное, но Пчхов уже не переспрашивал.

Тут начальство потянулось к портвейну, а старичок принялся рассказывать анекдот с таким перцем, что гуталиновый король так и подскакивал, точно его щекотали. Петр Горбидоныч тем временем выскочил в переднюю. Предчувствия не обманули: в полумраке раздевался Митька.

— Здравствуй, Чикилев, — рассеянно сказал он. — А ты пополнел, право пополнел!

— Это от освещения! — скривился тот, довольный уж тем одним, что Митька не сразу начинает скандалить. — Очень, безмерно рад… сочувствую. Брат Геллы Вельтон! — провозгласил он и чинно поклонился.

— …и, кроме того, Дмитрий Векшин, вор, — сухо докончил Митька, направляясь прямо к столу.

— Ххе, шутник-с! — поспешил изъяснить Чикилев. — Мы обхохочемся, бывало, мокрешеньки сидим, а он как ни в чем… э, без улыбочки.

— Но какова же причина этого пиршества? — вопросило начальство, смакуя семгу. — Прямо Валтасарово пиршество… Надо вам, Петр Горбидоныч, ревизийку назначить.

— Поминки… кратковременная подруга жены-с, — преклонил голову Чикилев. — Скромная красавица, совсем юная…

— Ей сегодня было бы тридцать лет, — вставил Митька, останавливаясь взглядом на одной из бутылок.

— Я о возрасте душевном говорю, гражданин! — обиженно прошелестел хозяин.

Пока перебрасывались такими пустячками (— а старичок от усердия таким пустячищем тряхнул, что Петр Горбидоныч испуганно покосился в уголок, где Клавдя жевала свое яблоко —), Зинка обносила гостей индейкой, которая так и позывала каждого принесть вред своему желудку. Усложненная мадеркой, по рецепту бундюковской жены, она таяла, нежно похрустывая.

— Дорогие товарищи, — сказал Чикилев, ужасно краснея, и обвел всех взглядом, выискивая недоброжелателей. Митька в ту минуту беседовал с Пугелем. (— Поминала она меня перед смертью? — угрюмо спрашивал он. — О! — обрадованно затормошился старик. — Ошень ваш бакен хвалил. Он говорил, что ваш бакен густенький ошень… Я плок говорю по-русски! — сознался он, наконец, и горестно махнул рукой.) Петр Горбидоныч неодобрительно покосился в их сторону. — В секрете от всех Чикилев готовился к юбилею одного лица, о приглашении которого к себе и помышлять не смел. В учреждении ходили слухи, что приветствовать юбиляра пошлют непременно Чикилева за его почтительно-трудовой вид. С тех пор Петр Горбидоныч впал в недобрую задумчивость, вскакивал по ночам записать подходящую мысль, заучивал образцы из газет. Он даже заметил места, где он будет отпивать из стакана, если случится стакан. Выступления стали теперь самой существенной потребностью его дней. Он уже начал было, но оборвал и прислушался.

— …как живешь, Зина? — спрашивал Митька, а та почти шаталась от ласки перегорелых митькиных глаз. — Мытаришься?

— Трудно, Митя: жизнь, — отвечала та.

— …блинков по сестрице! — подскользнул к ним Чикилев. — Со сниточками.

— Я уж взял, спасибо, — ответил Митька.

— Еще возьмите, на это хватит. Всех любовничков блинками накормим, и еще самим останется! — Дерзко прошептав это, Чикилев отскочил на середину комнаты. — Граждане, три месяца назад приключилось для всех нас это неприятное переживание, но память о нем свежа, как неостылая земля. Погибла даровитая женщина, которую мы любили столько лет, погибла в петле своего труда, под грустные аплодисменты публики. Да, труд требует героев, ибо жизнь трудна, как метко сказал товарищ Ветчинин…

— Ну, вы преувеличиваете, — польщенно сконфузилось начальственное лицо.

— Великие слова!.. и характерно, что все мыслители сходятся в этом утверждении. Пусть гибнут сотнями и тысячами… перед прахом их мы пройдем благоговейными рядами, коленопреклонив наши знамена. И вот я вижу (— Чикилев живописал, кроме того, и жестами —), как посреди затихающих звуков оркестра висит она, еще улыбающаяся, полная сил и надежд на счастье. Не секрет, что покойница выходила замуж… Мы холодеем от ужаса: девственница и петля! Алое пламя ее наряда еще маячит в наших глазах…

Захлебываясь чувствами, он мысленно уже слышал дружные вздохи Бундюковых и подавленное рыдание Зинки, как вдруг почувствовал, что кто-то крепко ухватил за его вдохновенно откинутую руку и гнетет, гнетет ее к земле; открыв глаза, он даже растерялся сперва: за минуту перед тем Пугель чиннехонько обсасывал индейкину косточку.

— Ниет, — шептал молитвенно Пугель, повисая на Чикилеве, — он никогда не имел али — он всегда имел голубой…

— А вы точно это знаете, что голубой? — состроил презрительную мину Петр Горбидоныч, ибо следовало как-нибудь выкарабкиваться из неловкости. — А если я это в переносном смысле сказал, что алый… тогда так?

Уже хихикнул подчиненный старичок, и Чикилев благодарно кивнул ему, но тут заметил, что восторг старичка, хохот гуталинового короля и оживление лица начальственного относятся вовсе не к нему. Подозревая злостный заговор против себя, Петр Горбидоныч медленно повернулся к двери и тотчас растерянно попятился. На пороге стоял Сергей Аммоныч Манюкин в натуральную величину и выделывал смешные реверансы, предаваясь немилосердной трясовице.

— Ххо, выс-сокому-у соб-бранию, ч-чтоб вас на-амо-чило! — сказал он, заикаясь, но нахальство его было робкое и униженное. — Н-на п-полчаси-ика забежал, п-азво-олите?.. Б-блины! — тише промолвил он, нюхнув тестяного чада с нескрываемой жадностью.

Петр Горбидоныч все еще пятился к столу.

— Фу, пакость какая… — сказал он, наконец, обессиленно опускаясь на стул.

V

Зинка вскрикнула, закрываясь рукой, как от видения; Бундюков кашлянул и вынул изо рта пирожок, который сбирался куснуть; гуталиновый король нахмурился. Никто не воспользовался скорбной возможностью посмеяться над тогдашним Манюкиным. — Сергей Аммоныч поверх фуфайки имел на себе кофту, в каких мещанки ходят на базар, голова же была обвязана просто детским башлычком с золоченой тесьмой. Угадывая тот страх, который он внушил внезапным своим появленьем, Сергей Аммоныч нарочито скоморошествовал, а трясовица распоряжалась им, как лотошным мешком, вытряхивая из него его бессовестно-смешные словеса.

Прежде чем оправился Чикилев, Зинка указала Манюкину на порожнее место, виновато улыбаясь. (Место было предназначено Николке, но тот пришел поздно; даже доедая завядший поминальный блин, он сердито высчитывал что-то в блокнотике.) Однако, перед тем, как сесть на указанное место, Манюкин пристально воззрился на Митьку и вдруг пошел к нему, разматывая с шеи башлычок.

— Нда, — пожевал он губами, и Митька услышал в едином том звуке рыдание, злое, как укус. — Н-на земле никогда не-е переведутся при-ишибленные и уязвленные… А потому ва-ам всегда ра-аботка буд-дет! — игриво заключил он эту фразу, приготовленную, по-видимому, задолго до встречи с Митькой.

— Можно налить вам, Сергей Аммоныч? — перебила его Зинка, озираясь на начальство, присовокупясь к уху которого, Чикилев хвастал о завиральных доблестях Манюкина. Начальство лениво, одним углом рта, жевало блин.

— Н-не пью, — отмахнулся тот, сев на свой стул. — Пь-иют, кы-когда есть, что пр-опива-ать…

— Золотая мысль! — засмеялся подчиненный старичок, немножко подвыпив и оттого распустясь в мыслях. — Имей я сто рублей, я и сто отдал бы вам за такое выражение, но не имею и десятки…

— К-кончик носа у ва-ас ты-тоже кра-асненький! — погрозил ему пальцем Манюкин. — А, вы-прочем, налейте, с це-елебной целию. 3-а вы-ысокие идеи! — значительно произнес он, обращаясь куда-то в пустоту. Оглушенный двумя рюмками, выпитыми натощак, он вдруг признался, что живет теперь на кладбище, в каком-то склепе, вдвоем с кривым, утерявшим, как и он, нить жизни. Жесточайшая его правда звучала, как злая выдумка. — Х-хочу скво-орца завесть ле-етом. Буду сказывать ему свои пе-ечали, а сам научусь фей-верк де-елать. И пусть никто не трогает меня… Че-ело-век и без чужой помощи сгнить может, го-оспода… — Не останавливаемый никем, он все распространялся о том, что не совсем добит, что смех его еще не отнят у него; при этом он косился на Митьку, который мрачно уставился на хохочущее начальство. — Я там но-очью при-ислушаюсь иног-гда: хо-хо-очут! Басы, тенорки, ди-искантики заливают-тся… земля трясется. Ххе, а вы ду-думали от трамваев? Хохочут: по-оди, заставь их за-амолчать…

— Не скандальте, Сергей Аммоныч! — упористо вставил Чикилев. — Пришли без приглашения, так ешьте поминальный блин и помалкивайте в бумажку. Впрочем, — он подмигнул Зинке, и та налила новую Манюкину, — если в состоянии, то историйку рассказали бы… вот хотя бы в честь Геллы Егоровны Вельтон. Мы даже просим вас! — сказал он, справившись по взгляду о настроении начальственного лица.

— Очень смешные люди бывают на свете… — осовело и тоненько пропел гуталиновый король, и всем стало очень странно, ибо до того имел он крайне голос басовитый.

Манюкин отказывался недолго, ибо и сам понимал, что это — единственное, чем он может заплатить за съеденное и выпитое за поминальным столом.

Зажгли свет, Бундюков внес самовар, уличная непогода располагала к долгому сидению. Чикилев попросил позволения раскрыть окно, ибо в такой степени было накурено, что дым уже не сочился из папирос, а его приходилось выдувать. Удушал и блинный смрад. Тонкая, мокрая струйка ветра шевелила на комоде бумажные цветы.

— Внимание! — крикнул Чикилев, хлопая в ладоши. — Сверхштатный мировой артист, Манюкин, расскажет про свой спор с купцом Пантелеевым! — Он расшаркался, указывая на самого артиста, который невесело покряхтывал, точно выдавливая из себя последнее, что оставалось в нем. Странно, что и полураздавленный, он все еще привлекал общее внимание, много ел и мерзостно похвалялся жалкостью своею; этим он как бы прикрывал ту перетершуюся ниточку, на которой повисли останки его человеческого достоинства.

Начало последовало лишь через минуту —:

— В П-питере, на святках р-раз познако-омился я с этим великим че-еловеком. Ку-упец Па-антеле-ев Ил-лия, который на удивленье ми-иру изобре-ел краску и-из куриного де-ерьма… (— Жалкая победительность мелькнула в манюкинском лице. — Не глядите так, деточка, — сказал он гуталиновому королю, который засматривал прямо в рот ему, — а то я вас съем!) Зна-аменитый вы-ыдумщик: в Вятке, на-а кухне у себя а-апельсины выра-ащивал и тенериф в бо-очке вари-ил!

— Не слыхал! — протянуло лицо начальственное, выбирая из вазы самое крупное яблоко. — Но продолжайте.

— И во-от, поспорили мы с ним, кто-о бо-ольше удивит мир! Па-антелеев говорит: «Пе-ереспо-оришь меня — по-олучай мои заводы, по-оместья и все-е деньги, в о-облигациях выигрышного займа!» А я по-омалкиваю…

— Ишь чем буржуи занимались! — укоризненно вставил безработный Бундюков.

— У-утречком встал я… за-агримировался по-од собор Василия Блаженного и иду к нему, как ни в чем не бывало… О-очень ловко бы-ыло сделано: прямо входи и слу-ужи обедню! Встал в уголке, э… под самыми па-антелеевскими окнами и на-апеваю акафист, э…

Рассказчик с мучительным трудом придумывал каждую фразу своей импровизации; лишь стремление остаться подольше в теплом и сытном месте этом заставляло его мириться со своей постыдной скоморошьей ролью.

Пчхов с Пугелем незаметно ускользнули в самом начале манюкинского вранья. Зинка зевала, разливая чай. Подчиненный старичок чутко дремал, готовый во всякий миг вступить в действие. Митька отошел к окну, тому самому, у которого когда-то стоял Фирсов.

Газовый фонарь горел в углу, и свет его чешуйчато рябился в лужах. Пустота и глушь были в зинкином переулочке, но стояло поверх крыш зарево, сильное, как над пеклом. В бессознательном стремлении отодвинуться от чада и всей этой дряни Митька высунулся в окно. Дождь окроплял митькину голову, — не дождь, а мокрый ветер, притворявшийся дождем. Митьке вспомнился один переход на фронте: по сторонам дороги лежали мертвые, раздетые донага, какие-то алые под морозным солнцем декабря. Республика не имела сил одеть своих солдат, и живые брали у мертвых все, ненужное им. — Какое солнце стояло в ту пору над Митькой!

«Уроды! — кричала теперь его мысль оставшимся позади, возле смрадно горящего Манюкина. — Разве такие нужны для жизни? Улитки, ползающие на заплесневелой стороне, благо солнце за облачком…» — Вдруг ему показалось, что внизу, из-под навеса парадной двери высунулся чей-то подозрительный локоть. Безрассудное злорадство овладело им, едва подумал, что там спрятался кто-то, выслеживающий его. Не слушая ни манюкинских хитросплетений, ни хохота гуталинового короля, он взял с подоконника стакан и тихонько кинул его в торчащий локоть. Тотчас вслед за его промахом из-под навеса выглянуло чье-то лицо, — в нем не без удивления узнал он Саньку.

— Эй, — крикнул он вниз, — ты чего там делаешь?

— …дождь пережидаю, хозяин! — не сразу, но правдоподобно выдумал тот.

— Стой, где стоишь. Я сейчас сойду!

Оставляя позади себя переглядывание и легкий испуг, Митька пошел к двери. На пороге он оглянулся, с намерением сказать на прощание остающимся что-нибудь, выражающее всю степень его презренья. Взгляд его упал на Манюкина, и тогда дикая затея посетила его разум: позвать Манюкина с собой… Точно угадав митькину мысль, Сергей Аммоныч робко гладил себе шею, готовый подняться в любое мгновенье, хотя две еще невыпитые рюмки стояли перед ним.

— Добрый принц мой… Гамлет! — шутливо начал он, слегка приподнимаясь, но Митька усилием воли поборол в себе свою слабость: уже не годился Манюкин ни в оруженосцы, ни в собаки.

VI

Никто ему не отозвался; не было Саньки и за углом. Чертыхнувшись, Митька двинулся наобум в сгустившуюся весеннюю изморозь.

Санькино исчезновение породило в нем лукавые недоумения, тотчас, впрочем, и рассеявшиеся. Ведь крикнув, чтоб подождал, не соблаговолил же он, Митька, услышать санькино согласие. Ну, а если бы Митька не сразу отвергнул глупую прихоть тащить с собой Манюкина? Тот заупрямился бы, ибо при таком падении уже оскорбительны чужие благодеяния. Конечно, вся орава, посасывающая винцо в честь дорогой покойницы, присоединилась бы к уламываниям Манюкина. И тут все расщедрились бы: лестно сытому расщедриться. Зинка насовала бы пирогов в узелок, Чикилев пожертвовал бы картузишко… А Саньке все ждать, благо полагается быть непромокаемой санькнной шкуре?

Новой нежности к другу, от любви ставшему слугою, исполнилось митькино сердце. Воспоминание о невозвращенных доселе сорока честных рублях неоплатные жертвы! Дружба? Лукавое слово: дружит и волк с ягненком… Митька шагал прямо по лужам на мостовой: обледенелые тротуары стали покаты и под фонарями сверкали, как стекло. Ознобляющей сыростью несло от домов: раздражало повсюдное, непонятное копошенье и зарождающегося ручейка, и ветерка, который ластился к набухающим на дереве почкам. Должно быть, это и была весна!

«А почему Донька ненавидит Саньку? Надо узнать… Подлецам ненавистны чистые. Дрянь, как грязное мыло, имеет огромное поверхностное натяжение: капля затянет целый пруд. И потом любят человеки срывать цветы низачем. Кто это сказал? Да, Пчхов. Пчхов, ты рак! Тебе не нужно ничего, ибо все уже имеешь. Жив только жаждущий; имеющий — омертвевает: ему незачем тогда стремиться вперед и вверх. Ужели мертвого целовал я тебя, Пчхов, когда прибегал погреться в сокрытую твою раковину? Лежишь на койке, и еще пролежишь неизменяемо сотни лет. Жук-шашель, времени твердый жук, давно выел тебе середку и накакал, а не чувствуешь. Лежать теперь — измена, предательство. Что?.. Откуда слово это? Ах, это Донька!..»

С тем же самым неописуемым сумбуром в мыслях Митька завернул в полутемную аллею бульвара. Тут ему попалась бегущая женщина. Она уже не кричала; до Митьки донесся лишь учащенный свист ее дыханья и заплетающийся шелест шагов. Она не заметила Митьки, притаившегося под деревом. Тотчас же из мрака явилась другая фигура, тоже бегущая. Митька вышел и заступил дорогу. Скверно выругавшись, тот грудью напер на Митьку. Вокруг не было никого; вдалеке горланили голоса, и эхо пустыни пугливо вторило им.

— Зачем ты бежал за ней? Отвечай мне быстро… — голосом ясным и чистым спросил Митька и вспомнил ночь, когда начался его великий разлом: ночь близ березовой рощицы.

Тот молчал; поверх обинтованной головы сидела залихватская кепка, из-под козырька которой похабно ухмылялось мутное хулиганское око. Оно не выражало ничего, и длинный, острый луч отдаленного фонаря дробился в нем, как в луже. Вдруг он сунул правую руку в карман, а пальцы левой вложил в рот. Призывный свист огласил тишину… и в ту же минуту Митька страшно ударил хулигана. Темная кровь прихлынула к митькиной голове, когда он увидел нож в руке парня. Образ предательства непосильно терзал митькино сознание, а тишина ночного бульвара совсем одурманила его. Наклоняясь к лежащему, он бил прямо в лицо, и сорванные, затоптанные сапогами повязки уже не белели в талых лужах.

— Ты… — срывалось с сомкнутых митькиных губ. — Когда умирали лучшие за тебя, что ты делал?.. Что ты сделал для себя? Предатель, нападающий со спины… — Слова застревали в Митьке, вокруг него все алело: сами глаза человеческие дают миру цвесть любым цветом.

— Пусти, — слабо прохрипел поверженный, а у Митьки уже не было сил хоть раз еще ударить его.

Тот все лежал, как бы не смея подняться на митькиных глазах. Медленно опустясь к нему, Митька заглянул в глаза хулигану и вдруг побежал. Мокрая тишина позади него опять загорланила сквернословьем. Он бежал, и жутка была его страшная, перегоняющая его самого, по грязям, тень. Тогда он увидел, что кто-то следит за ним из-за угла. Он метнулся туда, но там уже никого не было. Толкаемый смутным подозрением, Митька вбежал в соседний подъезд и грудью столкнулся с человеком.

— Кто… кто тут? — возбужденно прошептал он, хватая в темноте дрожащую руку человека.

— Дождик… Дождик пережидаю, хозяин! — тихим санькиным голосом ответила тишина, высвобождая руку из митькиной. — Много заработал, хозяин? На бульваре-то! — подсказал он, когда Митька не понял.

— Ты про что? А, про это! Не-ет, ты не понял… там хулиган гнался за женщиной, понимаешь? Вот, чорт, даже коленки мокрые… — ему почудилось, что Санька смеется над его поспешным признанием. — Ты следил, что ли, за мною?

— Нет… а мне показалось, что ты не в духе, хозяин, вот я и не решился подойти. Я сзади шел: боялся, что ругать меня станешь. «Пускай, — думаю, — отойдет, я ему тогда и встречусь, как бы невзначай…»

— За что же мне ругать тебя? — усиленно переводил дыхание Митька.

— За что?.. Ты сильный, а я слабый. Тот, кто любит, всегда слабей любимого. Любовь — слабость. Большой всегда найдет, за что ему обидеть маленького. Ударять-то ему даже труднее, чем причину для удара найти. Причинки-то, хозяин, так и бегают везде… как мышаточки! До чего ж ты дошел, хозяин! — Повидимому, он не верил в хулигана, о котором рассказал ему Митька. — А, небось, чудно, хозяин, с непривычки-то!

— Ты про что? — отозвался Митька.

— А вот на бульваре-то.

— Ты дурак, Александр. Ты не можешь понять всего… Тут предательство, Александр, за которое он и поплатился. И Донька заплатит… слишком рано примирился он с моим концом. Сочинитель этот к тому же… Главное теперь, Александр, это жить, жить во что бы то ни стало! — Вдруг он отклонился и задал вопрос, каким образом Санька попал в столь поздний час под то самое окно, из которого свесился Митька. Он не успел заметить санькина замешательства, а через секунду тот уже оправился.

VII

— В больницу ходил, хозяин, — строгим тоном сообщил Санька. — Моченых яблочков просила принесть.

— Жена, что ли? — спросил Митька, и все в нем тревожно заныло в ожидании санькина ответа.

— Да, Ксеня, — неохотно бросил Санька и засвистал что-то вроде песенки.

— Не свисти, не люблю, — сказал Митька.

— Боишься, что свистом сигнал подаю?

— Не болтай глупостей. Ты отдалился за последнее время, но я попрежнему люблю тебя, да… Я нынче вспомнил, как ты руки мне связывал ремнем… Ты думаешь, что я ничего не понимал тогда? Все понимал и даже посмеивался над тобою. Цел у тебя ремень-то?

— Потерял, — угрюмо сказал Санька.

Они шли бок о бок, и неоправданная торопливость их шагов показывала их взаимное волненье.

— Я сегодня был у доктора… — сознался он доверчиво, — и тот мне разных хороших вещей наговорил.

— Это хорошо, — откликнулся Санька.

— Слушай: у меня только двое было, сестра и ты. Сестра умерла, ты остался.

— Ксеня тоже умрет.

— Ты думаешь?

— Знаю. У меня мать тоже все яблочков моченых просила. Я ей принес, а она уже с лавки приподымается. Навстречу, понимаешь? Тут уж их трогать нельзя: они — не наши.

— А чьи же?

— Боговы ли, чортовы ли, кому как по вкусу. — Санькин голос прыгал. — А как она тогда, в пивной, накинулась-то на тебя! Можно подумать, зверь стращает. Ты такой неприступный сидел… (Ты ведь неприступен, хозяин!) А даве пришел с яблочками… обняла меня, плачет, жалуется, на стенку кивает… «Там, — говорит, — мыши все чихают!» Ну, постучал я в стенку… не чихайте, дескать, мышки!

— Мышей, значит, боится? Аташез тоже, помнишь, с саблей на мышей полез, а ведь храбрый человек… Это бывает у некоторых! — казалось, Митька нарочно не понимал приятелева неспокоя.

— …все просила деньги тебе вернуть, которые ты ей давал. «Велю, — говорит, — смертным словом моим».

— Какие пустяки! Ведь и я тебе еще сорок рублей должен.

— Пятьдесят, хозяин!.. Помнишь, десяточку-то я еще приносил?

— Как же, как же! Я и забыл совсем. Затерялась у меня как-то в памяти твоя десятка.

Санька опять засвистал, и походка его стала какая-то нарочито расшлепистая.

— Эту десятку Ксеня сама заработала… мережки да прошивки все ковыряла. В моде нонче мережка: и красоты нет никакой, по-моему, а, возьми вот, в моде… Ты поищи, поищи ее, хозяин. Чудно больно, как же такая десятка могла затеряться!

Санька переходил в наступление, и в этот предпоследний час, когда он взывал к митькиному стыду, тот не услышал его. Многие другие голоса, кроме санькина, кричали в митькины уши и разрывали его напряженное внимание. — Вдруг Санька пошел на штурм.

— Хочется, чтоб понял ты, наконец, меня, хозяин. Такая минута подошла, что скрываться нам обоим незачем боле, хозяин. Много я сделал для тебя: ступенькой под ноги тебе ложился, и ты ступал по мне! Последний разговор, для душевного раскрытия разговор, вплотную разговор… дозволь иметь с тобой, хозяин, а?

— Потом, потом, когда-нибудь… Не люблю я плаксивых слов, Александр. Мы солдаты с тобой или нет? Я за слезы бивал на фронте…

— Помню, хозяин. Что ж, не буду! Ведь так и все в мире: хочет и не может. Вот и луна бегает вокруг земли (— говорят ведь: мы с Ксенькой на лекцию ходили… а мне все как-то не верится!), все ищет чего-то. Пусть бы нашла, чего ей мучиться зря. А найдет, так и завянет… почему, хозяин? Вот и снег: падает и тает, падает и тает… точно таким манером улечься выбирает, чтоб уж вечно лежать. Из тюрьмы мне деревцо видно было. Паршивое дерево, мусорное, тополь: даже колодки из него не вырежешь… А раз и догадался. (Я по дружбе тебе, хозяин, в глупостях моих сознаюсь!) Батюшки, дерево-то улететь хочет: так и машет крылышками, бьется, старается. Куда ему лететь? Ведь в небе корней не пустишь… чего из пустоты высосешь? А тянет его туда… Простая трава, а мучится как!

— Враки, — твердо и поучительно прервал его Митька. — Чем глубже в землю запущен корень у дерева, тем ему приятней. И листьями машет, как сытый человек от довольства своего языком. Деревья, трава, луна… все это сытое, довольное. Ни в чем нет мученья. Мучится от неустроенности один только человек! — С минуту они шагали молча. Весна, весна шумела, пыжилась и воняла отовсюду. — Знаешь, что Донька про тебя говорит?

— Ну? — круто повернулся Санька.

— Говорит, что ты предатель.

— Очень нехорошо, хозяин!

— Что нехорошо? — остановился Митька, ибо Санька поотстал чуть-чуть, якобы поправить шнуровку на штиблете.

— Нехорошо, что злой он человек. Я ведь выгнал его в тот раз, а он крикнул мне: «поплатишься!»… Нехорошо, что злой неправду сказал, а ты повторяешь.

— Не бойся: тебя-то я знаю и верю тебе.

— В смирность мою веруешь?

— В сердце твое верую. Кстати, какую-то там дрянь про серебряную ложечку болтают. Уж больно завирательно выходит. В чем дело-то?

— А… это когда бежал-то я? Ксенька мне в передачке ложку принесла, а я вырезал ключ из нее и отпер все, что полагается! — Заучив после многочисленных пересказов неправду эту наизусть, он почти уверовал в истинность произносимого.

— А-а… — странно протянул Митька. — Ты согласись на правилку, Александр… мы этим Доньку и заманим. А там посмотрим, как он выворачиваться станет!

Они дошли до дома, где временно обитал теперь Митька. Стояла глухая, забулдыжная ночь, полная луж, юрких ночных теней, ознобляющих вздохов весны. И было тысячу раз странно, что та же самая весна несла в девственном своем чреве и пространные взбеги голубых небес, и сладкие березовые испарения, и горловые квохтанья разъяренных тетеревов. Иным лицом повертываясь к городу, она подарки приберегала для других. — Митька заглянул во внутрь двора. Доломановские окна ярко светились во тьме. Санька терпеливо ждал чего-то.

— Холодно, хозяин… — поскулил он, постучав ногами в обнаженный асфальт.

— Погоди, Александр… я сейчас вернусь! — шепнул Митька, устремляясь в ворота.

В такие ночи тихонько подванивают помойки, побулькивают крышные капели, а псам дворовым мерещатся неугомонные покойники. — Талые сугробы хватали Митьку за ноги, пока он пробирался к намеченному окну. Подбежавшего пса он приласкал рукой: собаки любили Митьку. Ему не пришлось и привставать: низки окна на окраинах. Держась за наружную оконницу, Митька заглянул и тотчас опустил глаза. Нет, не он застал их случайно, а его застали врасплох. Он едва успел отклониться от светового квадрата на смородиновый куст: Доломанова, подойдя к окну, неторопливо задернула занавеску. Палисадничек залила темнота.

Под ногу ему попался камень, и он поднял его, готовый кинуть в двусмысленный мрак, наступивший за окном. Камень выскользнул: стыд был сильнее гнева. Все было ясно, и Митька, прежде чем войти в дом, посидел на крылечке время, потребное для сокрытии всяких подозрений с их стороны. И опять пришлось приласкать собаку, слабым воем требовавшую нового митькиного унижения за подкупное свое молчание.

VIII

Бесшумно приоткрыв незапертую дверь, Митька скользнул в дом. В коридор, где было темно и тихо, просочился из-за стены баритональный смешок Доньки. Митька быстро вошел в чуланчик и закрыл дверь. Темноту чуланчика пронизывал красный полусвет уголья, дотлевавшего в печке. Сбросив пальто, Митька растянулся на койке, мгновенно разбитый усталостью. Тишина была сверхъестественная. Митька глядел в печь. Синие язычки вставали из тлена, жили, падали, восставали вновь, притягивали митькино внимание, увеличивались, окружали, не обжигая, преображались в чудесный пейзаж. Среди пламенных деревьев и раскаленных гор, по которым неслись светящиеся ручьи, играло дремотное митькино воображение. Как бы трепетные пальцы легли ему на веки, и он не имел силы противиться им… Ему показалось, что он проснулся уже за полночь. Пламенный пейзаж потух, одевшись в пепловые сумерки. Немного кружилась голова.

— Донька! — тихо позвал он и протянул руку растолкать спящего: койки их стоили рядом. Ему захотелось услышать донькин голос: «Испугается или нет, если сразу… напомнить ему?»

Рука нащупала шершавую, гладкую поверхность донькина одеяла: Донька еще не возвращался от Доломановой. Митька сел на кровати и ногой отпихнул дверь чуланчика; та попищала и остановилась. В коридоре не было ни шороха: ночь. Спать не хотелось. При воспоминании о времени представлялся циферблат, где обе стрелки стояли около двух. Уродливо удлиняясь или укорачиваясь, в памяти проходили события дня. Внимание в особенности задержалось на грустном, выпуклом животе Зинки и на зверских усах гуталинового короля. Тогда память его наткнулась нечаянно на Саньку, поджидающего у ворот.

Роняя все кругом, шарахаясь о стены, точно все проходы стали ему тесны, Митька выскочил во двор. Собака ринулась ему под ноги и визжа отскочила в сторону. Санька был тут: он все ждал своего хозяина, прислонясь к воротам и глядя на луну, великим скоком несшуюся через мутные дымы облаков.

— Ты ступай, Александр… чего ты стоишь? — закричал он еще издали, но Санька не откликнулся. «Обижен, чудак!» — решил Митька и, подойдя ближе, тронул Саньку в плечо. — Ты спишь, что ли?

— Не сплю, а гляжу… все сгорело, и только золушка качается, — чужим голосом откликнулся Санька.

— Да ты плачешь? — заглянул ему Митька в лицо. — Пустяки: выздоровеет твоя Ксенья. У меня вот тоже мать… — попытался он солгать и не смог. — Они, с грудью которые, быстро поправляются; надо только весной в деревню и все парным молоком поить… утро и вечер, утро и вечер! (— Митьке было холодно в одной рубашке, и он спешил вернуться к своему сну.)

— Ксенька умрет, пускай! Почитаю я тебя, хозяин, за тяжесть, которую носишь в себе. Но и у меня камень, и весом он не менее твоего! Ты сам вырастил свой камень, а мой брошен на меня… Хочу сказать тебе последнее слово, хозяин.

— Иди, иди, — трясясь от озноба, крикнул Митька и оглянулся на собаку, которая стояла вблизи и слушала людской разговор. — Спать надо… холодно. Иди!

— Мне итти некуда, — с перекошенным лицом ответил Санька и выпустил из рук горсть талого снега, который сжимал в кулаке. Он засмеялся: — Баташиха-то с Толей сошлась. Венчаться будут! — Смех его походил на деревянный дозорный стук. Вдруг он оттолкнулся от столба. — Поцелуй меня, хозяин! Ксенька-то ведь умерла…

— Что ты брешешь… когда умерла?

— А вот я сейчас узнал. Поцелуй меня… Скорей, хозяин.

Чтоб скорей избавиться от надоедливого, раскапризничавшегося друга, Митька быстро поцеловал Саньку. Оба они в ту минуту стояли с опушенными руками.

— Еще раз поцелуй. В лоб, вот сюда, в энто место целуй…

Уже решась на вторичное исполнение санькиной просьбы, Митька вдруг уловил в ней смутный привкус издевательства. Нахмурясь и погрознев лицом, Митька тихо пошел назад. Резкий крик, полный предостереженья, остановил его посреди двора и заставил оглянуться. В раскрытых воротах, весь обрызганный влажным светом луны, чернел санькин силуэт. Плечи его остро были приподняты вверх.

— …а кваску не хошь? С чистейшим ароматом квасок… За аромат поцелуй меня еще разок, хозяин!!

«Да он пьян, — успокоенно порешил Митька, повертываясь к крыльцу. — Выпил лишку, вот ему и привиделось!»— Он вошел и запер дверь. Теплота дома была ему приятна уже тем одним, что отгоняла от мысли все, происшедшее на холоде. «Чорт, а ведь он и до утра простоял бы!» — явилась последняя мысль, и все затихло. Через открытую дверь чуланчика выкатывался в коридор густейший донькин храп; он прекратился, едва Митька вошел.

Угли в печурке погасли совсем. На табуретке между кроватями мерцали во тьме донькины часы со светящимся циферблатом: без десяти час.

Митька снял сапоги и разделся. Револьвер он всегда клал под подушку, — так сделал и на этот раз. Донька не проснулся ни на стук, ни на шорох. Лежа на спине, Митька глядел в потолок и слушал донькины посапыванья.

«Как все это случилось?.. невероятное, почти святотатственное. Вот мы лежим, я и мой злейший враг; одно и то же видим мы сейчас: я — наяву, а он — во сне; я — из-за окна, он — изнутри». Мрак рождал в открытых митькиных глазах кощунственные сочетания, еще отчетливей, чем давеча: Маша сидит, а Донька лежит, и голова его покоится у ней на коленях. Рассеянными, столь знакомыми Митьке пальцами она перебирает его черные, жесткие, непокорные кудри… поэтовы кудри! Может быть, он читает стихи, но она не слушает… она глядит в окно и как бы ждет в нем появления испуганного митькина лица. Но почему же так странно, так ласково улыбается она?.. «Теперь лежишь, сопишь, утомясь своим счастьем. Дурак, разве счастливый смеет сопеть… разве радость утомляет?»

«Какая дума нежила твой разум, когда глядела ты в окно, злая Маша Доломанова? А не хотелось ли тебе истребить эту голову, чьими кудрями ты лениво баловалась, которою ты решилась мстить? Иль полюбилось сверканье донькина таланта, сверканье волчьего глаза во снежной тьме? Про тебя он сочинит свою последнюю песню, и ее повторит блат на тюремных нарах, в вертепах, в смертной ночи. И возненавидит тебя, ибо отымешь, высосешь, потушишь беспутный дикий блеск из волчьего глаза, и не признает прекрасного мира ослепший глаз… Ибо насытишь, ибо имеешь, чем насытить, проклятая!.. От скольких женских пальцев вскудрявились донькины кудри? Тянет, тянет далилину руку к буйным волосам Самсона: певучую силу вырвать из них, — не подвиг ли твой, женщина?.. Великую силу носишь в себе, Маша… как Кудема, которая мчит и мечет в половодье страстную и неутешную волну». — Тут мысли митькины неприметно переходили на турбинку, которую мечталось ему поставить на путях всего человечества.

Вскоре он заснул и спал без снов, хотя обрывки диковин все время покачивались в сонном его воображении. На этот раз проспал он часов около двух: стояла неизменяемая ночь. Проснулся он от стука: револьвер выпал из-под подушки, но ему самому показалось — что от желания закурить. Он поискал в карманах пальто и нашел лишь пустую коробку, а в ней несколько раскрошенных папирос. Не было папирос и в донькином френчике. Все это происходило в полной тьме: в спичечной коробке оставались лишь четыре спички.

Его пальцы, пробежавшие по донькиным карманам, нащупали сперва квадратненький кусочек металла. Заинтересовавшись, Митька зажег первую. То был медный старинный образок, может быть — память матери: угодник Мирликийский Николай, покровитель сбившихся с пути, заблудших и даже проливающих кровь. Спичка догорела, и Митька во тьме продолжал свои поиски какого-нибудь газетного клочка, чтоб свернуть папиросу. При свете следующей спички он переглядел раскинутые на краешке донькиной койки бумаги. (Донька спал лицом к Митьке.) Какие-то письма были тут (— Митьке бросилась строка из затасканной записки: «…как ты вставал с понту и брал меня на хомут, ненадыханный мой!» — Почерк был женский —), были документы, много документов и все, конечно, липа. Набросок незаконченного стишка втиснулся также в митькину память:

…останься чистым,

в ночь глухую выходи со мной,

в озаренную разбойным свистом

да багрово-каторжной луной…

Судьба купеческий затылок

тянет под веселый мой кистень!

Не за кралю иль шальное слово,

и не за торговую мошну,

набожного, длинного и злого

я его наотмашь махану…

(затем было приписано очень мелко:)

Потому что солнце алой кровью обагрило

моего рожденья час!

Тут догорела третья спичка. Митька улыбнулся мысли, что, пожалуй, Донька и в самом деле мечтатель, а мечтательные всегда лживы.

Наконец он нашел то, что искал, когда уже потухла предпоследняя спичка, — квадратный кусочек неплотной бумаги. Сломав ее желобком, он высыпал туда табак и поднес к губам, чтоб заклеить папиросу.

Осязание его поразил мелкий, зубчатый край бумаги, как это бывает на квитанциях. Из опасения сжечь нужный документ Митька зажег последнюю спичку. — Скрути он бумажку с другого края, ничего и не открылось бы: изошла бы донькина тайна горьковатым дымком.

Это был пропускной талон одного высокого учреждения, который позабыли отобрать у Доньки при выходе. Тайна раскрылась легко, как детская шкатулочка; все становилось до чудесности понятным. Спичка догорела не прежде, чем Митька запомнил номер пропуска: единица и две восьмерки. Это новое доказательство донькиной вины не заслуживало и пустякового обсуждения.

«Спал о бок с гадиной? Как она не ужалила меня в обнаженное горло?»

Тут Донька пошевелился, и Митьку подтолкнуло злое любопытство услышать донькин голос.

— Слушай… — растолкал он спящего — …спички у тебя есть?

— У Маруськи, за дверью… целая пачка, — невыразительно пробормотал тот.

— У меня подтвердились сведения насчет Саньки. Ты зазывай, зазывай его. Ну, извини, что разбудил!

Широко топыря руки, он пошел в комнату Доломановой. В темноте он чуть не опрокинул вешалки, а отклонясь в сторону, ударил коленом в дверь. На столике вместе со спичками он нашел и папиросы.

— Это ты? — откуда-то из страшного отдаления (— так показалось из-за темноты) спросила Доломанова. — Митька пришел?.. Ты разузнай, куда он ходил.

— Да… — сдавленно ответил Митька и вышел, неслышно ступая босыми ногами по линолеумному полу.

IX

У Мити не было матери. Иная мать вскормила его земляникой, выпестовала лишеньями, воспитала в сердце природы. В первоначальный этот дом и повлекло его после первых злоключений. Издевательская смерть отца, мучительный разговор с Леонтием, двухдневное мытарство в деревнях — все это было каленым железом, приложенным к ране. С отъездом из Демятина порвались все нити, связывавшие с родиной: мать оттолкнула. Весь мир стал ему одинаков. По заключению Фирсова, тут и выкован был в Митьке гражданин мира, предок будущего человека, причем Митька, якобы, понял нелепость ереси своей во фронтовой период. Во всяком случае, тут началось великое митькино смятенье.

Охваченный отчаяньем, он не усмотрел предосудительного в том, что пришел однажды в машин чуланчик, хотя это и следует рассматривать, именно, как капитуляцию в плане личных его отношений. Слишком верил Митька в машино чувство к нему. Невольная оплошность эта и заставила Доломанову выкинуть такой козырь, каким являлась связь с Донькой. (Этот период совпал с новым расцветом его преступной деятельности; в особенности прославилось ограбление частного мануфактурного предприятия, совершонное по всем правилам научной организации труда.) К Маше он пришел растерянный и трезвый, почему и решение его должно почитаться обдуманным заранее.

Солнечные пятна лежали по линолеуму. Одно из них падало на коврик, и, оплодотворенные солнцем, еще диковиннее расцветали шерстяные узоры в полумраке комнаты. Впервые за всю весну небо целых два часа стояло безоблачным. Доломанова сидела перед зеркалом, расчесывая волосы, и в зеркале увидела Митьку раньше, чем словами обнаружил он свой приход. Тени удивленья не отразились на лице ее, но движения ее утеряли на минуту внутреннюю свою осмысленность. Митька подошел ближе и надел на руку ей бирюзовое колечко, — такое жалкое на розовом, отточенном пальце Доломановой.

— Тебя ищут, Митя, — сказала она просто.

— Я знаю. У тебя съемка и нынче? Ведь праздник.

— Какой? Ах, этот! Да… — В зеркале, которое держала в руке, она смотрела свой профиль. — Где ты живешь теперь?

— А нигде. Ночую иногда в вагонах.

— Если хочешь, ночуй у меня, вместе с Донькой. Теперь я одеваться буду, ступай пока! — О колечке она помянула, лишь когда он выходил из комнаты: — Ты поносить мне его дал?

— Нет, навсегда, — остановился Митька. — Ведь твое же! Только я все забывал передать.

Позволение ночлега, милостыня богатого, не обижало Митьку: никаких иных прав он не мог предъявить. В душе же он крепко знал, что смеяться ему придется последнему. Узел затянулся натуго, и в месте величайшего напряжения грозила выступить кровь. С этого дня Митька проводил остатки ночей своих в чуланчике. Открытие донькиной виновности последовало неделей позже. Несравненная по жестокости игра эта велась молча. После долгого перерыва в их беседах, случайных, как солнце в небе того месяца, снова стало упоминаться Рогово.

— …знаешь, я заходил в Рогово. В домике вашем чужие живут. И в той рощице побывал, в которой, если помнишь, всегда белые грибы бывали и всегда с гниловатинкой…

— Не помню, — отрицательно качая головой, беспокойно шевелилась Доломанова.

Невероятно было, чтоб и впрямь растеряла она драгоценные видения роговского детства. Проще допустить, что все еще не простила Мите великого его отпадения, когда наступил на девические мечтания грубый аггеев сапог. О, как нежно призывала она Митю в ночи роговского одиночества, и как сурово отрекся он от нее!

— Ведь ты любишь меня одного… — беснуясь, приставал Митька.

— Люблю!.. разве можно сказать люблю! Я и раков люблю. А к тебе я пламенею.

Но однажды изо льда выкинулось пламя:

— …как мог ты, возлюбленный, покинуть меня? — Лицо ее было черно, как бы испепеляемое изнутри. — Любовь страшное слово, оно приносит слезы. Ты думаешь, что ты убил свою любовь? Глупый, только изувечил! Мне даже и слез твоих мало, а ведь ты еще не плачешь. Погоди, приспеет тому время… Отец ходил на глухарей: на глухаря — на песню охота. Его бьют, когда он поет, изнывая от любви… караулят из шалашика. Вот и тебя на песне твоей возьму! Я оттого и не ужилась в доме родительском, что в родителя пошла. И тебе честно говорю: ползать заставлю, а потом прогоню. Останешься — Аггеем сделаю. Ползай скорей, чтоб сократилось твое мученье.

— Не поминай Аггея! — крикнул Митька, багровея во лбу. Какой платы ждешь за себя, Маша?

— Смирения твоего. Смирись, и выкину тебя. Тебе страдать надо, а ты не хочешь. Люди смотрят на тебя, а ты шагаешь по их лицам. Что сделал ты с Санькой? Высшим существом почитаешь себя, призванным вершить судьбы? Ну, а если ничтожество ты?

— Ты думаешь? — перекосясь лицом, спросил Митька. — Почему же ждешь меня все эти годы?

Он и тут унес великую уверенность в своей любимости. Вопрос был лишь о том, когда позовет она его, как бывало на мосту в звонкие аксиньины дни. Тогда-то во мраке неведенья всплыло перед ним ночное окно, в котором увидел их, двух, вместе. Он и это понял лишь как хитрое заигрыванье. Но, вернувшись в ту ночь обратно, в чуланчик, он зажег спичку закурить. Полуревнивое любопытство заставило его заглянуть в лицо спящего. Донька смачно посапывал, положив руку на голову, такую щекастую во сне. На мизинце его сидело бирюзовое колечко. Повернувшись голубым блеском вовнутрь, камешек, казалось, тоже спал, пригретый донькиным теплом. — С этого часа Митька уже не принимал своего разрыва с Машей за некое шутливое недоразумение.

X

Как и Чикилев, Донька вел долгую осаду машина сердца, но первый взял ее опустошенную, второй же захватил свою крепость в пору величайшего ее изобилия. Именно непостижимая игра этих обстоятельств и обусловила им обоим кратковременность их побед.

Прославленному лиходею женского сердца, Доньке, дотоле не были известны поражения. Он брал и насыщался с быстротой огня и никогда не жалел о покинутых, но покинутые — о нем. Это был вор любовный, искавший обманное сокровище (— то, чего нет в жизни, и видишь только во снах —) и нигде его не обретающий. Когда ему встретилась Вьюгà, Донька впервые опустил глаза перед ней, красота которой как бы издевалась над его распутной славой. В ней соединились все остальные женщины, и взять ее — значило вкусить сладкий и смертный яд последнего разочарования. Он сходил с ума и сразу воспользовался единственным правом влюбленного: служить ей невознаградимой верностью собаки. С улыбкой подчинения Донька пошел навстречу ей; впрочем Доломанова никогда не требовала невозможного для человеческих сил.

Победа донькина наступила в тот вечер, когда после разговора с Митькой Доломанова позволила Доньке приблизиться на роковое расстояние, на котором уже начинает действовать сила взаимного любовного притяжения. Любовники спешили, точно встреча их была греховна и неминуемо влекла за собой тяжкую кару. Фирсов же утверждал в сердце своем, что даже враждебны были любовники в этот месяц взаимного обольщения. Он снова был у Доломановой, незадачливый сочинитель; он пил в то время: пил от внутренней неудовлетворенности, пил от критической руготни, пил от мучений творческих (— сплавлялись в нем образы нового произведения —), пил, наконец, беспричинно, как пьют только русские. Щетинясь дурацким своим бобриком, сиживал он в уголке у Доломановой с записной книжкой в рукаве.

Во мраке любовной сладости страшным восторгом светились донькины глаза. Он больше не писал стихов: его мечта соединилась с явью, и самая судьба его в тот месяц была стройна и счастлива, как стихотворение. Часами лежал он головой на машиных коленях, созерцая тишину и зыбкую текучесть времени.

— Не удивляйся, Фирсов! — сказала Доломанова, когда он вошел в одну из таких минут.

— Nil admirari deorum est, — пожимал плечами сочинитель — …оттого и мертвы боги. Они начинают жить когда, поверженные, поселяются в сердцах немногих. — И он распространялся о том, что вот книга, на которую истратил почти всего себя, не удивила, в сущности, никого. Посидев с четверть часа, он мрачно удалялся к своему примусному очагу коротать жизнь и ночь.

Тогда и наступать бы донькину ликованию; — оставаясь наедине, робел Донька своего счастья. В испуганном сознании его уподоблялась Доломанова самому греху, избравшему эту прекрасную и волнительную форму под земное свое обиталище. Ее поцелуи, бывшие вне пределов его вкуса, как кислое вино, обольщали, не насыщая. Чтоб скрыть животный страх перед неизбежным, он переходил на развязный тон уличного кавалера.

— Любишь меня, иль как? — спрашивал он, пуская кольцо дыма, нежное, как локон девушки. Он глядел в лицо ей, и ее хмурые летучие брови подсказывали ему о причудах ночных ласк.

— А чулки шелковые подаришь? — тихо спрашивала Вьюгà, обдавая его дыханьем, горьким, как у ежа.

— …и ботиночки достану! — смущался ее странной и злой шуткой Донька и через минуту с прежним восторгом отыскивал гибель себе в мерцающей темени ее глаз. — Я люблю тебя, Манька… люблю. Ты ловка, как муха, хитра, как бог. Не понимаю, а люблю. Твои волосы густы, как дремучий лес; листва его отливает лиловым. В лице твоем бежит молния, даже когда спишь. Твои глаза видят ночью то, чего никто не видит и при солнце. Весь разум мой исцарапан твоими ноготками… за то и люблю, что вовсе не жалеешь меня!.. Ты — как пряник: тебя каждый день скучно есть. Тот, что всегда с тобой, погибает. Мне приснилось вчера, что меня убили, но и тогда я остался твой. Нерасстанная радость моя… — Он не справлялся со своими чувствами; зубы его блестели в задыханьи, губы растягивались в судороге.

— Изменю тебе — убьешь?

— Заплачу!.. Тебе чужие слезы, что вода.

— Глупый, воду выпить можно, а слезы — пакость, соленые. — Вдруг она рывком сдвинула с колен донькину голову, соскользнувшую на мягкую обивку кушетки. — Где вчера Митька был?

— На кладбище ходил. — Донька мрачнел и отворачивался, стыдясь растрепанных своих волос. — Я не дождался… выждал десять минут и ушел. Не люблю я этого! Эх, все у меня в жизни напропалую летит.

Она взяла его за руку.

— На что ты жалуешься? Знаешь ты, сколько стоит это колечко? Это — самое большое, что может быть у человека… у такого, как Митька. Чужая любовь, Доня, большой подарок. Ишь, как вокруг пальца твоего обвилась. К тому же и золотое… — В голосе ее метнулась неспокойная нотка.

— Хуже мне свинца такое золото!.. Ночью-то приходить? — Она не отвечала и глядела в окно, точно опять стоял в нем подглядывающий Митька.

…Беда назревала с каждым часом. Митька зловеще молчал. Дни его стали трезвы и пасмурны, как та ранняя весна. Фирсов приходил все мрачнее день ото дня. Вдобавок произошла глупость: Фирсов устроил в журнальчике полдюжины донькиных стихов и через неделю передал ему первый, самый искусительный, гонорар. С той поры Донька стал писать стихи из рук вон плохие и довел их производство до пяти штук в день. Как бы навсегда расставаясь с воровским ремеслом, Донька с комическим жаром предался новому: даже в автобусе сочинял он теперь стихи. Свое кощунственное сходство с великим поэтом Донька осознал и скверно подчеркнул. В мрачной шляпе на курчавых волосах, поигрывая палкой с серебряным вензелем Доломановой, он ходил по редакциям и постыдно выпрашивал свои авансовые трешницы. — Быстро далась ему литераторская наука.

Фирсов при встрече просто за голову схватился, хотя и был в шапке, а Донька вынул из кармана портсигар и предложил папироску.

— Обратите внимание, коллега, — постучал он пальцем в серебряную крышку портсигара. — Видите, летит тройка посередь снегов, а в тройке парочка. Но это еще пустяк! А взгляните, рожа-то какая у ямщика… убийца едет и песню про свои злодейства поет: российское откровение! Я тут расчувствовался и цикл стихов сочинил по этому поводу… композитивное звукоподражание и совсем в новом стиле. Угодно?

— Портсигаришко ваш препоганый, — свирепо буркнул Фирсов, — а стишки лучше в следующий раз!

Донька и не настаивал, а лишь, снисходительно приподнял бровь: в едином этом мановении выразилась вековая неприязнь поэтов к прозаикам.

XI

— …нет, обольстительница, нельзя человечку постоянно твердить, что он замечательный. Возгордится, силу ощутит, на стенку полезет! Оттого природа и пощипывает порой, в напоминанье… — балаболил Фирсов Зинке, которая с нетерпением ждала конца, ибо уже даны были все звонки, оповещавшие ее выход.

— Куда ж больше… и так вся защипана! — улыбалась Зинка, конфузясь перед Фирсовым своих могучих шаровар.

Разговор происходил в пивной; длинный проход к эстраде слабо гудел, как раковина, приложенная к уху. День был субботний, великопропойный: пивная была полна. В четвертый раз лысоватый конферансье, с наружностью предводителя дворянства, возглашал имя исполнительницы «роковых» песен. Фирсову бросилось в слух, что фамилия была прежняя, Валдуева, а не Чикилева, и он не промахнулся в своих догадках. — Роды зинкины были преждевременны и неудачны. Семейное благополучие Чикилева повисло на волоске, и сам он взъярился, как насмерть израненный зверь: служебное рвение его в ту пору было сатанинское. Нервная дама Бундюкова пряталась от преддомкома, опасаясь, что тот непременно скажет ей штуку. Петру Горбидонычу мнилось, что все смеются над ним; только от ярости он и продал однажды старьевщику колыбельку, со столькими мечтаниями водворенную в квартире, а вслед за колыбелькой утекло и детское бельецо. Восстановление в должности преддомкома не обличило его безумствований. Вдруг Матвей, зинкин брат, вслух высказал как-то мнение, что Чикилев глуп, как мясник сухумский.

Обида эта расколола Чикилева пополам, хотя еще вовсе не было доказано, будто все сухумские мясники — дураки. «Ведется же средь них какая-нибудь просветительная работа!» — со смятенным сердцем размышлял Чикилев. Однако Матвей, зинкин брат, был серьезным человеком, в соответствии с высоким постом своим, куда ездил лишь на автомобиле, и даром слов не бросал. Недоумение о сухумских мясниках мучило Петра Горбидоныча не менее, чем загадочное слово марабу. Разъяренный, он встал на дыбы, и прежде всего пострадал от этого тайный его приятель, гуталиновый король, столь обложенный квартплатою, что и мирового запаса гуталина нехватило бы на покрытие недоимки. Зинка же страдала больше всех.

Кончилось это тем, что однажды после обеда она выкинула из своей комнаты чикилевские пожитки, которые ей предстояло штопать до поздней ночи. Потом она заперла Клавдю на ключ и ушла наниматься в пивную, куда ее приняли при условии, что дважды в неделю она будет исполнять и просветительные номера. Зинка глуповато согласилась, и вот снова пела, потрясая трудовой люд низкими звуками своего великолепного песенного дара. — Петр Горбидоныч первоначально отупел от такой новости, а оправившись, стал помышлять о мести. Месть представлялась ему чудовищная — растерзание при помощи диких зверей, например: мечта хотя и недоступная, но утешительная. Скоро гнев его выродился в простую зависть к людской смелости.

«Ведь вот, порешилась же баба, а сам ты не посмел бы. Трус ты, Петр Горбидоныч, так тебя и надо по усам!» (Примечательная формула чикилевской зависти, — она не заключалась в обычном: «зачем у меня нет того, что есть у них», а в особенном: «зачем у них есть то, чего нету у меня!» По слабости, присущей всем людям, Чикилев почитал себя венцом творения.)

Зарубцовываются и смешные раны. Зинка пела, Клавдя росла, Бундюковы занимались безработицей, Матвей вершил подвластные дела. Чикилев же помышлял о восстановлении попранной чести. Вечерком однажды, когда Зинка укладывала дочку спать, он пришел к ней в комнату и просил об одолжении в память прошлых отношений. Пусть, дескать, попросит братца Матвея извиниться перед ним за «сухумского мясника», пусть хоть шопотом, даже наедине и хотя бы мысленно… пусть, наконец, только взглянет с неприметным раскаянием во взоре. В порыве великодушия Чикилев соглашался на одну только конфузливую улыбку со стороны Матвея. — Тогда Зинка попросила преддомкома выйти вон.

— Заметьте, с огнем играете! — кашлянул в ручку Чикилев. — Как человек не гордый, я, характерно, могу скушать человечка даже и без соуса…

— Сопляшка, ступай, а то возьму за ухо и выведу вон, — засмеялась Зинка, обольстительная, как никогда. — Я ведь не Манюкин: ежели тяпну в куриное твое лицо, так больно будет!

— А вы корова, заметьте-с, — съязвил Чикилев. — Вам нужен бык-с, а не такой мужчина, как я…

Так и закончился смехотворный этот брак: востосковала Зинка по уходящей младости. Последний этот бунт предвещал раннюю старость. Но и покидая сытое чикилевское лоно, не льстила себя надеждой вновь уловить любимого. Она поняла, что не утолить ей митькиной жажды, если даже погубит себя: многожеланной возможности этой не дарила ей судьба. Вести о Митьке стали глухи и неявственны: может, уж и пойман и награжден за все свои беспутства. На всякий случай она затасканными, неумелыми словами написала ему письмо и послала со смешным адресом: послала — точно в колодец бросила.

— …небось, и не икнула ни разочка! — сочувственно кивала Бундюкова, такая многоопытная в делах сердца, что сама уже не чувствовала ничего.

Тогда Зинка извлекла из сундука старую свою поддевку; молевые дырочки заштопала та же Бундюкова, имея одно правило жизни: «не препятствуй человеку; всякий камень должен долететь до земли и лечь в предназначенном месте». Зинка вернулась в пивную, как Таня полгода назад — в цирк. Все там было по-прежнему, только отсутствовала пальма-хамеропс, прославленная в фирсовской повести: завяла. На ее месте стоял круглый столик, а на столике клетка, а в клетке белка с колесом. Клетка стояла на самом виду, чтоб каждый, попивая пивцо, мог беспрепятственно видеть и белку, и ее каторжные искания свободы.

Песне своей Зинка отдавала весь жар и разгул, неизрасходованный доселе; сила звука оставалась прежняя, хотя гармонист теперь был только один. Этот, старший возрастом, сухомрачный и как бы замаринованный, изредка косился на стул, на который опиралась певица.

— …второй-то где же? — спросил про отсутствующего Николка, садясь за столик.

— Автобусом, чорта, переехало! — изогнулся и свистнул пятнистый Алексей, извиваясь и уносясь за заказанными бутылками.

XII

— Что с рукой у тебя? — вместо приветствия спросил Митька про перевязанный николкин палец.

— Нарывает… Третевось ящики распаковывал. Мое правило: не доверяй иному, что самому сделать впору. Пускай, пускай иные поотдохнут!

— Большие дела делаешь? — скрипнул зубами Митька.

— Мираж!.. но для маленького и хворого человечка, как я, достаточные, — самонадеянно и с осторожностью молвил Заварихин, разливая пиво по кружкам.

Кружек было три: последняя для Фирсова. Гонорар свой за «Злоключения» сочинитель пропивал именно здесь. Каждодневно обругиваемого в газетах, его здесь знали и сочувствовали тем дружеским молчанием, какое имеет простой люд ко всем подшибленным. Всякого, кто присаживался к его столику, Фирсов щедро угощал и вообще «разводил демагогию», по определению пятнистого Алексея.

— Мы люди тихие и смирные: гордыня выбита из нас… приобыкли! — сурово продолжал Заварихин. Митька видел, как туго сжался красный его кулак. — Чему учены, то нам впрок, в урок пошло. Ты вот думаешь, темный, дескать, ты, Заварихин. А это на какой глаз! Темному глазу везде темно, а светлому и в тюрьме солнышко. Пей, Митя, угощенье от маленького человека!

Митька не ответил, а перевел глаза на Фирсова, напустившегося на воблу.

— Прославляешь злодеяния мои? — улыбнулся он криво.

— Подвиги, Дмитрий Егорыч! — осипло отвечал Фирсов, грызя кость.

— А ведь я жив: сижу и улыбаюсь. Пощупай меня: жив. Говорил я тебе: приукрась, прилгни, тогда и руготни было б меньше!

— Я идею брал, а не личность вашу. Что ты есть, Дмитрий Егорыч, сам по себе, и долго ль продлишься в жизни? В мире существуют лишь идеи, и их немного. Может быть, их всего только семь. Маски!.. люди, государства, города ведут в них свою игру. Какие комбинации, а ведь только семь…

— Почему ж только семь? — посмеивался над сочинительским хмелем Заварихин.

— Семь?.. А потому, что шесть было бы мало, а восемь уже непростительно много! У природы только и есть этот закон: много — мало… и людям нравится подчиняться бессмысленной этой лотерее. Хха, равно теряют разум и властвующие, и подчиняющиеся.

— Так зачем же тогда живут люди-то на земле? — проникновенным голосом вопросил пятнистый Алексей.

— Да потому, что ни на что лучшее не годятся! — неопределенно махнул тот рукой и снова отдирал от воблы прозрачные, жирные волокна. — И те, которые понимают это, умирают. Умирают, как сделала это Татьяна Векшина, твоя сестра и мой несчастный друг!

Среди звона и хохота трое мужчин безмолвно и значительно сидели за столом. Нечаянное упоминание танина имени всколыхнуло в них воспоминания. Точно так же, только незнакомые и по разным углам, сидели они в незабвенной давности, полтора года назад, и неизвестно: было тогда хуже или лучше всем им. Становилось понятно лишь, что в последний раз сидят здесь вместе, ибо уже обозначался конец их странным отношениям: конец, а следовательно, и новое начало. — Каждый по-своему вспоминал хмельную тогдашнюю кутерьму, а среди нее — завирающегося Манюкина.

— Барин-то, — сказал Заварихин, — погиб дочиста. Вчера возле рынка подняли: булочку украл у торговки и побежал… поскользнулся и не встал больше.

— Талантливый человек, да всегда талант наш — как руда сибирская, — заговорил Фирсов, как зачарованный глядя на электрический блик в зеленом стекле бутылки. — Покопает ее туземец мимоходом, с ленцой да озорством — на четверть аршина, распоганит хищник и перекочует с песенкой на новые места, натоптанные. Буря пороет, ветерок потопчет, снежком занесет. Непробужденные сибирские пространства, вот в чем дело, господа! Великой радости сподоблен будет тот, кто взроет их порохом, кнутом, лопатой… а прежде всего любовью и трудом, господа. Работать надо…

— Мираж, — откликнулся Заварихин, но его не понял никто. — Мираж, Федор Федорыч! — повторил он с еще большей настойчивостью.

Было, однако, сходство этого вечера с тем, стародавним: все оглядывался и ждал кого-то Митька. Но те, кого он ждал, не были еще приготовлены к появлению. Оба, Донька и Санька, стояли друг против друга в уборной, волнуясь и шепчась. Ничто не могло быть злей, чем тайный смысл их взаимного уговариванья. Шестнадцатисвечная лампа источала сизый карболковый свет. Не столь поражало несоответствие пятнистого донькина румянца и выпученных санькиных глаз, сколь другое: оба они уже сговорились итти на дело, но все еще бормотали какие-то детали предприятия, точно стремились хитрей и коварнее опутать друг друга. Получалось, будто каждый из них опасался, что сообщник по дороге сбежит.

— …такой бабай, что пальчики оближешь! — И Донька в самом деле облизал себе кончики грязных пальцев, сам того не заметив. — Денег полные мешки… тридцать дюжин золотых часов…

— Два стакана брульянтов! — ошалело вторил Санька, закрывая глаза от восторга и изнеможения.

— И один из них, мне рассказывали, в катушку замотан… король, понимаешь? Огонь в нем, в руках держать больно… а только щипчиками! — И Донька простирал к Саньке трепетную ладонь, на которой лежал воображаемый король брильянтов; пальцы его судорожно бились друг о друга. Сквозь раскрывшуюся дверь ворвалось высокое рыдание гармони, и опять все стихло; кто-то постоял и ушел. В раковине надоедно билась непрестанная капля, гудело в какой-то трубе. Люди взаимно выдавали себя, ничего не примечая. Вдруг Санька шевельнулся, прислоняясь к известковой стене, испачканной хулиганскими карандашами, спичками и просто пальцами:

— …ты или я? — спросил он, но так тихо, что Донька еле внял шелесту санькиных губ.

Друг другу уступая место, потому что каждый хотел итти позади, они прошли через коридор в общую комнату. В поздний этот час публики здесь становилось меньше. Заварихин уже ушел, и Митька молча курил в мрачном обществе всклокоченного Фирсова.

— Мы готовы, хозяин! — сказал Санька, трогая митькин стул, а Донька делал усиленные гримасы, показывая, что дело требует скорейшего выполнения. — Пора, хозяин!

Со спокойным, неопределимым лицом, с необыкновенным блеском в глазах, который он напрасно прикрывал ресницами, Митька встал и сделал знак, чтоб двое шли на улицу. Сам же он медлил уходить.

— Слушай, Фирсов, — пронзительно спросил он, — верно это, будто ты их спаривал?

— Кого это? — привстал Фирсов, трезвея разумом.

— А вот сестру с этим… псом. Не отвечай, твой ответ я знаю наперед. Все идеи тебя одолевают? Не бойся, я уже примирился с отпадением Татьянки. Соглашатель, свадьбой этой примирить, что ли, хотел ты меня, Векшина, с этим Заварихиным? Кнут помирить с собакой? Повторяю, я на прошлое не сержусь: я гляжу только в будущее. Но нет еще на земле расстояния, равного тому, на котором мы стоим с Заварихиным. Меня сгубила (— наполовинку, Фирсов!) боязнь большого пространства, его сгубит небоязнь его. Нет, я не Смуров…

— Однако я сам видел, как вы ему сейчас деньги давали! — в упор возразил сочинитель. — Не затем ли, чтоб, дав ему время и деньги на разжирение, одним ударом потом сковырнуть его? — Фирсов насмехался.

— Эх, читателей твоих мне жалко. Бумажки эти по номерам переписаны, и список их завтра по назначению пойдет. Поразмысли, выдумщик… а нам пора. Прощай!

В один миг лоб фирсовский покрылся липкой испариной. Когда сочинял своего Смурова, и на минуту не предполагал в своем герое такой ненависти (— Фирсов проходил мимо «классового» свойства этой ненависти и оттого так удивлялся ей!). Приглушенное мерцанье митькиных зрачков ослепило его, — какая железная, неистощимая кровь бьется в этом вялом румянце на худых митькиных щеках. Фирсов, возглашавший доселе, что все чудеса мира одинаковы, примирился теперь с мыслью, что самое большое из них — человек.

— Послушайте, Векшин, возьмите меня с собой; вот куда вы едете. Я вам расскажу… у меня необычайная мысль возникла. Не помешаю, а пригожусь!

— Видишь ли, мы сейчас человека убивать будем, — перебил Митька, высоко занося бровь. — Ты вот написал книгу, выпустил в беленькой обертке, а разве тут белое? Ты же умный человек!

— Правилка? — устало опустился Фирсов. — Донька?..

В нескольких словах Митька передал содержание своих обвинений. Потом, постояв полминуты, торопливо вышел из пивной. Фирсов заказал еще кружку и сидел один. Догадки обжигали ему мозг, и едва он пытался схватить их, рвались, как нитки. Так он просидел время до закрытия пивной. Внезапно он вскочил, роняя стул и отталкивая пятнистого Алексея. Без шапки, в распахнутой шубе, он ринулся на улицу. Грязный, гололедный тротуар ехидно колебался под ним: тогда с утроенной силой Фирсов помчался по мостовой, сам не зная — куда. Он чувствовал лишь великую потребность остановить уже начавшееся. Именно с сочинительской стороны стал ему ясен до конца весь ход вещей, о котором рассказывал Митька. Он бежал…

Встречных он сумасшедше расталкивал, чертыхаясь и невразумительно крича, растеривая калоши. Остановить его было невозможно даже и каменной стеной. Автобусы фыркали на него промозглым светом и бензинным смрадом. Подобно чудовищным светлякам, проносились мимо него эти колесатые гиганты, звучно чавкая склякоть круглыми своими губами. Казалось, воспользовавшись случаем, они разгоняли все живое по их пещерам и закуткам. Фирсов сам видел, как автобус гнался за беленькой собачонкой, норовя хапнуть ее мягкой и мерзкой губой. Мостовая сверкала блестками рекламной иллюминации, и по слепительному этому свету неслась обезумевшая собачонка. Фирсов, сломя голову, бросился наперерез, но собачонка спряталась, вильнула за газетный киоск, и в то же мгновенье автобус взметнул над его головой свой длинный, вспенившийся в изморози, свет. Потом все потухло.

Когда сочинителя вытащили из грязи, в которую он соскользнул, вокруг него стояла толпа, и милиционер, круглый от количества одежек на нем, сердито укорял за неосторожность. Фирсов отер рукавом грязь с лица, подвигал пальцем в промокшем штиблете и произнес с великим ожесточением:

— Фу, чорт… азиатчина какая!

XIII

Отстранясь от ротозейного внимания толпы, Фирсов привел себя в возможный порядок. Особых повреждений не было, но болело плечо, которым ударился о край тротуара, да зияла рваная и неизвестного происхождения рана на шубе. (Следуя судьбе демисезона, сочинительская шуба принимала крайне отечественный вид.) Поотряхнувшись, Фирсов шагнул в темнейший переулочек направо, потом загнул влево, потом заблудился в коварном таком тупичке, а когда понял место, оказалось, что совсем недалеко от Доломановой. Итти было некуда, а погода гнала с улицы: Фирсов покорно вступил в знакомый дворик.

Он постучал, и когда зазвякали засовы, он понял вдруг, почему именно сюда затолкнули его предчувствия.

— Донька дома? — твердо спросил он, едва дверь раскрылась.

— А я, знаете, приезжий… не в курсе! — ответил из темноты услужливый и незнакомый голос, очень торопясь. — Из Рогова, знаете…

— Марья Федоровна не спит еще? — строго возвысил голос Фирсов.

— Ужин весь простыл, все разогреваю… с минуты на минуту жду! А вы кто-с? — Фирсов не ответил на вопрос, показавшийся ему глупым, а тот не посмел переспросить не столько от робости, сколько от добровольной униженности. Тут же в темноте с Фирсова сняли шубу и единственную калошу. — Шапочку вашу пожалуйте и калошу вторую… я мигом на печке подсушу!

— Чего-о? — насторожился Фирсов. — Ах, да, шапку! Ну, так я этово… без шапки, да.

— С вашего разрешения, понимаю-с: натурку закаляете? — издевательски подпискнул голосок. — Кхи-ки-с! (— кажется, он кашлял так). — Говорят, пользительно, а я вот не верю. В бога не верю и… вот в это самое! Простите великодушно, не верю. Старший братец мой, Федор Игнатьич, крепчайшие мужчины были… глядеть бывало страшно, как они опосля баньки снежком для здоровья натирались… а ведь воспаление легких доканало! Очень смешно, судьба всегда смешна-с!

— Э, воспаление? Да… конечно. — Наугад положив кашнэ в протянутую руку, Фирсов рассеянно постучал в дверь, и, так как ему не отвечали, счел это за позволение войти.

В полумраке, пахнущем антоновскими яблоками и с лампой под абажуром, вылезали на свет кусками какие-то невероятные ножки, углы, узоры тканей, синий кусок картины под стеклом. Лампа стояла на столике, а под лампой лежала книга. Более по догадке, ибо свет блестел на меловой обложке, Фирсов узнал «Злоключения». Почему-то на цыпочках Фирсов подошел ближе и увидел, что не ошибся. (Тогда в моде были феерически пестрые обложки, рассчитанные как бы на дикаря.) Из-под книги торчал краешек фотографии; это было увеличение кинокадра и изображало оно спящую Доломанову. Прямые брови спящей, начертанные судьбой, таинственной и неуловимой, выражали крайнее бесстрастие. Виток волос и черная его тень пересекали чистый, девственный лоб. Но в губах, в особенности в чуть припухших углах рта, еле справлялась воля с какой-то неуловимой суетой…

«Даже во сне, даже на фотографии…» — подумал Фирсов, садясь в креслице возле стола.

Рука его сама собой потянулась за книжкой. Щурясь от папиросы, он раскрыл заложенную страницу и смущенно поежился. Длинный абзац, посвященный митькиной характеристике, был прочеркнут во многих местах карандашом. Именно этот, точный, несмотря на скуку его, абзац сам он почитал лучшим местом повести. Поля страницы были намелко исписаны косым неудобным почерком. Кой-где записи были перечеркнуты и затерты пальцем: Доломанова волновалась, делая их. В одном месте, особенно обозлившем Доломанову, поверх текста было написано: «ложь», а на полях выставлена поправка приблизительно такого содержания: «Митька длится нескончаемо. Он есть лучшее, что несет в себе человечество. Он несчастие, предвечно сопутствующее великим бурям. Его не возлюбят никогда, но какое оскотение наступило бы, если бы он перестал быть. Нет, волна существует вечно, даже и при полном спокойствии, ибо всегда живет то, из чего она возникает».

Едко усмехаясь, Фирсов попытался читать и дальше, но чужие шаги заставили его отложить книжку. Он увидел позади себя незначительного человечка с седоватым коком посреди лысины. Выжидательно стоял он, морщась сконфуженной улыбкой.

— Я тут присяду потихонечку, а? — улыбался он, не особо пугаясь фирсовской строгости. — Ужасно хочется с человеком поговорить… сил нет, как хочется. Никто, знаете, со мной всерьез поговорить не желает, а все только шуточки одни. Уж очень человек-то я смешной. Такой!

— То есть, это в каком виде? — подозрительно воззрился Фирсов. — По-моему, даже наоборот!

— Нет, уж тут позвольте, кхи-ки-с! — покашлял он. — У меня, как бы это приличнее сказать… лицо маслянистое. Всегда оно блестит, будто я шут знает кто… и глаза у меня — торопыги. Все бегут, еле поспеваю за ними мыслью!

— Садитесь, — двинул Фирсов затекшими от изумления пальцами. — Вы кто ж такой?

— А вы-с? — показал пальцем человек.

— Я Фирсов, приятель Марии Федоровны.

— А я дядя машечкин. Я ее вот экую помню. Маленькую. Вместе варенье у тети Паши покрадывали. Друзья детства! Я тогда у ейного папаши на хлебах состоял. (— Крепчайшие мужчины были: полтинник-кукишем ломали. Давайте полтинку, я покажу!.. Не угодно? Ну, не неволю… Братцем они доводились мне.) Да нет, что уж там: смешной я! Знаете, как меня зовут? Пигр Иваныч. Федор Игнатьич меня просто Тигр звали, а я уж сам переделал посмешней. Придет с работы, устанет, ну и хочется его повеселить. Ведь я бесполезный человек, тунеядец по преимуществу!

— Позвольте, делаете же вы что-нибудь в жизни? — разглядывал совсем откровенно занимательную диковину эту Фирсов.

— Пробовал, гоняют-с! Бильярдный маркер был, зиц-редактор (— знаете, на предмет отсидки!), актером (— на балаганах под Девичьим в старые времена японского офицеришку изображал, и меня за это всенародно прокалывали. Война-с! Я после этого и пить стал!) Думаете, небось, каким манером такие сохранились, как я? По норочкам сидим и с трепетом ждем страшного суда. Нетрудящиеся не должны кушать, — ведь это против меня лично направлено. Однако не все делается сразу: мы еще посуществуем!

— Не валяйте дурака, не выношу, — заметил Фирсов.

— Не буду-с!.. На ихнем месте бабахнул бы я декретцем: синдетикон варить из всех бесполезных — на благо людей полезных. Как вы на это смотрите? Наваристый клей выйдет… Ну-ну, я шучу. Смехопредположение одно! Я вот за долгие годы наблюдаю: приятно людям, чтоб человек добровольно унизился. Да так унизился, чтоб самому унизителю совестно не стало, чтоб он, унижая, все-таки человека в тебе видел. Вот и у меня — высшая школа, прогресс!

— Не коверкайтесь, говорю, как вас там!

— Пигр Иваныч!.. Привык к чужим хлебам, привык и к помыканию. Машечка, думаете, не станет помыкать? Ого! Каждому лестно через чужое потоптание возвыситься. Потому что самому ему цена грош. Продавленный! До клея не дойдут: выварят, а потом что делать-то?.. Федор Игнатьич раз по шее мне дали. (— Банька у них сгорела, и дочка сбежала: огорчительны нонче дети, равно как и неимение их.) Дали — и все. А вот и умерли, братец, в девятнадцатом… не от голода, отнюдь! Я для них, бывало, и хлебца достану и курочку раз руками задавил, чужую. Меня звери любят, сами ко мне идут. Безгласный я. Помыкаемый…

— Что ж, так все кур и давили?

— Нет, искал-с.

— Человека, что ли? С фонариком надо.

— Нет, Машечку искал. Рыскал… и вдруг вижу, как ее увозят злодеи: в симатографе. Искал, чтоб порученье выполнить. Простите за нескромность, вы с племянницей в хороших отношениях? Я бы рассказал вам, да опасаюсь. Эх, бог с вами! Слесарь у нас был молодой. Векшин фамилия. Сущий мальчуган по летам, но напористый такой.

— Хм, продолжайте! — опустил глаза Фирсов.

— Забунтовал парнишка, Федор Игнатьич и замыслили предать его увольнению, а Машечка заступилась. Тайна… но я за перегородкой спал и слух развил себе тонкий. (— Крикнут, бывало, ночью: «Пигр, квасу!», а я уж и вхожу с бутылью. Я как заяц, с открытыми глазами спал.) Заступилась, братец и размякли. А наутро парнишка и вдарил Федора-то Игнатьича… не то чтоб вдарил, а взял за сединку и потряс малость для острастки. (— А ведь снежком для здоровья натирались!) К тому же вредные слова произносил. Про царя и прочее. На мой взгляд — пустяки. Слово, что муха, — повитает и скиснет. Но вот сединка, это не забывается. Бунт, а время военное! Завтра, скажем, должны арестовать парнишку, а ночью будит меня Машечка: «Пигр, вставай… разбуди Векшина, я подожду!» Никогда дотоле словечком не перекинулись, а тут вдруг ночью. У меня ж первая добродетель — повиновение (— я через повиновение-то прямо шакалом становлюсь, а то и почище). Пошли мы, ровно воры, тихо. Вызвал я парня, и он, помню, еще папироску в награжденье мне дал. Пошушукались они недолго… папироски я выкурить не успел. Идем назад, она и говорит, очень так странно: «Вот, Пигр, себя предлагала, а он не хочет. Разве я дрянная, Пигр?» — и выпрямилась, и кулаки сжала… аж заскрипело, ей-богу!.. прямо в жены сатане. «Нет, вы прелесть!» — шепчу, а сам поглядываю вокруг. Подходим, а на крылечке сами братец сидят, и в руках незакуренная папироска. «Дай, — говорит, — прикурить, Пигр! — а рука-то колотится, как простреленная. — Вот, проветриться вышел… соловьи-то свищут как!» А какие соловьи, к шуту: март месяц! Никогда голосом столь мягки не были, а мужчины крепчайшие: снежком натирались для здоровья. Наутро пропал наш Векшин, а потом как-то и племянница сокрылась…

Он замолк и находился в своем естественном виде: плоское лицо его блестело, и если была в нем наглость, то, конечно, от значительности его поручения.

— Искали-то зачем столько лет? — очнулся Фирсов.

— Соскучился… и потом надо же мне на какой-нибудь шее сидеть. К вам если б пришел, ведь выгнали б?

— Взашей, — молниеносно сказал Фирсов.

— Ну, вот, а ведь вы еще вымытенький, хоть и об одной калоше. Я всегда так знакомца своего проверяю: скажу ему дрянь и жду. Засмеется, значит, и сам дрянь, — он сложил ладони дудкой и приложил к губам — Словечко надо мне передать Машечке от родителя!

— Какое это?.. — с нахальной наивностью спросил Фирсов.

— А вот такое! — вильнул тот, и, сделав нос, отскочил к двери. — Я вас раскусил, батенька! Знаем мы этих писак…

Пришла Доломанова.

XIV

Усталая, шумная, раздраженная чем-то, она еле кивнула Фирсову. И сразу, едва вошла, к Фирсову вернулось болезненное ощущение яви. Впрочем, сознание, что все уже произошло, вселяло в него глубокое равнодушие подавленности. В молчании он высидел время, пока Доломанова уничтожала остылый ужин. Пигр прислуживал.

— С дядюшкой познакомился? — осведомилась она, едва прикасаясь к красному вину, почтительно поданному Пигром. Мужчины молча поклонились, как будто и не существовало поганого их разговорца.

С несдержанной враждебностью наблюдал теперь Фирсов Доломанову:

«Машечка, Манька-Вьюгà, аггейкина вдова, донькина любовница… как быстро меняла она свои маски и расшвыривала все, прикасавшееся к ней. Колесо вертящееся, циклон, ведьма! Пленительная матовость лица, под которой живет несмирный огонь. Два пламени, соединяясь, удлиняются раза в полтора всего… Соединенью приспело время?»

— Ты давно тут? Беседовали?.. Ступай, Фирсов. Я устала, хочу спать. — Но тот все сидел, точно зубами держало его кресло; она, казалось, поняла преднамеренность его упорства. — Ну, говори, что ты знаешь, а то прогоню. Что тебе рассказывал Пигр?.. Если б ты знал, как я устала… — Фирсов продолжал сидеть.

— Донька-то расплачивается! — сказал он, наконец, и ждал, растеряется ли она, когда постигнет значение намека. — За любовь вашу, за стихи, за самое прозвище свое.

— Я не понимаю тебя, — холодно отвечала Доломанова, беря яблоко со стола.

— Правилка-с! — яростно шепнул Фирсов и засмеялся. — Человека убивают, понятно? Люди барахтаются в тине, дураки! (— И ты в их числе! — мельком вставила Доломанова. —) Чего они ждут… от безводной пустыни? (— Пафос ненависти фирсовской звучал точно так же, как полгода назад — любовный. —) Пески кружат и жрут человека. Митька ходит вокруг, исходя силой впустую… и вы, которая может вытащить его из паршивого его омута, безмолвствуете? (— Ты потише, Пигр услышит. Кстати, ты приметь его: он — клад для сочинителей! — перебила она и тут же извинилась за невниманье. —) Он любит вас, как любят только на заре. Гордое его молчальничество должна же ты, чорт возьми, понять, ибо одной тебе даны права на это и сила. Любимый и любящий заблудился в песках. Темная ночь, темная мысль, темное дело… любовь и предательство: Азия, Азия…

— Любит Смуров, а Векшин молчит. Донька же все равно догорел, ему больше некуда!

— Так ведь же он невиновен! Я знаю это, я понял. Двойная и лживая игра! Эта карта больше не нужна в игре? Пусть платит тот, у которого не осталось ни черта? Ну, говори… ха, обольстительница, откуда у Доньки тот пропуск, безусловная его улика… ну? — Он кричал, он обвинял ее как участницу донькиной казни, а она улыбалась и гладила его по голове.

— Антоновские яблоки остужают жар. Возьми и жуй… Весна, Фирсов! Весной что только с вами ни делается! Деретесь, бодаетесь… Тебя, если позову, разве не накинешься? Вспомни, что ты мне взамен любви… не любви, а только ласки!.. предлагал. Ты больше мне обещал, чем только жизнь. Забыл, забывчивый? Раз понравилось парню встревать в самую бурю, метель, пускай и платится. Он — не ты, он заплатит с восторгом!.. Устала я, Фирсов.

Поединок становился злее; черты Доломановой заострились, точно сильному ветру подставляла лицо.

— …мы тогда шли с Аггеем, и он про лягушек спрашивал. Тогда я понял половину того, что было на самом деле. И это было слишком много для меня. Такие мысли приходят лишь в крайние минуты. Сознайтесь, вы знали, что его убьют… это знал и я, когда шел с вами, такою страшною….

— А сам целоваться лез!

— …страшною и прекрасною. Люди всегда есть то, чего втайне хотят… — Он вскочил. — Нет, а пурга-то какая! Ветер с песком, бьет и кружит… люди-то как падают, и какие люди!

Никто из них не слыхал нового стука. Пигр молча впустил новое лицо и сам стоял в дверях с лицом глупым и растерянным, не предчувствуя столь быстрого конца: Митьку он узнал еще в передней, по голосу, по нервной напряженности его. Сперва у него отнялся язык, а потом вдруг понял, что судьба дает ему зрелище, не повторяемое вовеки.

На пороге стоял Митька, бледный и дергающийся: обвисшие руки его странно раскачивались. Одно мгновение Фирсов ждал, что он упадет. Потом Митька сделал несколько шагов к Доломановой, не вставшей и при его появлении. Минута была тягостна, как чужая конвульсия.

— Фирсов и ты, Пигр, ступайте вон… — сказала Доломанова, туша о поручень кресла недокуренную папиросу.

Никто, однако, не уходил, да Доломанова и не ждала, что приказание ее исполнят. Слова служили ей лишь некоей нервной разрядкой. Получалась как бы катастрофическая остановка посреди стремительного движения; Фирсову померещилось, что все вещи уже срываются с мест, чтоб метнуться сквозь стены и людей куда-то в неизвестность. Пигр осторожно, чтобы не пропустить ни звука, утирал лоб, покрытый гадкой испариной. Вдруг Митька бросился к Доломановой, почти падая, и Фирсов — кинулся наперерез, чтобы остановить второе преступление. Тревога его была напрасна, и нелепый взмах фирсовских рук пришелся впустую.

— …награди за жизнь мою… меня! — Это был лишь смысл произносимого Митькой: даже под пыткой не вспомнил бы Фирсов в точности митькиных слов. Это было самое яркое из всего, неотпечатленного им в повести. (О, как он одновременно и сожалел, и радовался впоследствии, что прежде срока выпустил книгу о Митьке и свет, не дождавшись жизненных развязок.) Не за жизнь, а за мытарства и падение просил он наградить его, но и это было неточно: Митька не имел силы ни просить, ни требовать, — он только звал на помощь теми последними словами, которые лежат у всякого про последний случай на тайном донышке души. Фирсов запомнил лишь краткие и сиплые порывы голоса митькина, в которых слышался скрип скручиваемого железа.

— Тогда Доломанова сдернула с пальца колечко с брильянтиком (— Фирсов только тут увидел его впервые, хотя сотни раз наблюдал непрестанную игру ее рук; это наводило на мысль, что вся сцена была заранее подготовлена —) и кинула его в руку Митьки.

Митька не успел подхватить его, и оно покатилось на коврик.

— Возьми, Митя… — произнесла она с огромной силой, — за твое, бирюзовое, с брильянтиком возьми. Подыми его, Митя!

— Интересно… ах, как интересно получается! — шептал в ухо Фирсову Пигр, увлекшись до полного неприличия и располагаясь с удобством на фирсовском плече.

Тогда, отпихнувшись от наседающего этого чудовища, Фирсов обернулся к двери, замыслив побег. Он упустил минуту для бегства; губа его непроизвольно выпятилась, а в горле побулькало изумление. В комнате находилось еще и пятое лицо, присутствия которого никто не подозревал. Василий Васильевич Панама-Толстый сердито подернул плечом и взволнованно сказал, не обращаясь ни к кому:

— Это уж безобразие!.. Толя застрелился.

Сообщение его не произвело никакого впечатления, как и его растерзанный вид: грязный и мокрый, с драным лоскутом на колене; он вопил, но его не слышали.

«Не лицо, а яишница какая-то!» — с озлоблением подумал Фирсов, и тут же мысленно карандаш пробежал по мысленной бумаге.

Почти в беспамятстве Митька продолжал стоять на коленях перед пустым креслом: Доломанова перешла к окну и задернула занавеску. Тогда Митька встал и очень внимательно оглянулся на Панаму. Уже тогда он был жестоко болен, и если двигался, то лишь от огромного разбега, свершенного за день.

XV

Болезнь митькина протекала толчками. Доктора согласным хором определяли смешанный тиф, попутно упоминая и про невроз сердца, и про переутомление. Молодой врач из нижнего этажа пространно пояснил чрезвычайную способность нервноослабленного организма поддаваться всякой микробной дряни. Бундюкова же наперекор стихиям отстаивала нервную горячку.

Дни и ночи напролет у постели больного проводила Зинка, и, хотя Митька не узнавал ее, самая близость к дорогому и утраченному навеки причиняла ей радостное сердцебиенье. (Доломанова не препятствовала перевозке больного на зинкину квартиру. Управлял перевозкой Фирсов, но принимал участие и Пигр. Всю дорогу он пристально вглядывался в изнеможенное лицо больного, как бы посыпанное пеплом. Но в общем был деловит и полезен, торопил и поругивал извозчика, так что тот под конец даже назвал Пигра барином.) Петр Горбидоныч тоже побежал помочь, и, когда вносили беспамятного Митьку, он с трагическим лицом держался за краешек одеяла.

На старую железную кровать положили Митьку, и он не сознавал ни места, ни смысла нового своего пленения. Зинка нарочно грела подушки и постельное белье; девочке по возвращении из школы было запрещено шуметь: для Клавди это означало и запрещение дышать. Давно постигнув недетским сердцем скорбную и суетливую материну судьбу, она весь вечер покорно просидела в уголке. — Потом наступила ночь, трудная и длинная, а с утра аптечный запах впитался в стены, и потекло обычное время.

По вечерам, когда жар достигал предела, Митька широко раскрывал глаза и глядел в потолок (— а суеверной Зинке казалось — во внутрь себя). По вечерам, когда Зинка уходила петь, у кровати сидела Бундюкова. Так прошла неделя. Никто не знал толком причин, вытолкнувших Митьку из равновесия. Незамедлительное исчезновение Саньки связывали с митькиной болезнью в такой же степени, как и странное появление Доньки, происшедшее четыре дня спустя. Правилка, повидимому, не удалась. Благодаря языку вездесущего Пигра, в блат просочилась сплетня, будто Донька ворвался на четвертый день и, упав в колени к Доломановой, с плачем повторял: «Маруся, они меня убить хотели!..» На другой день Донька исчез со столичного горизонта и лишь через полгода был захвачен железным пальцем в Харькове.

На всякие расспросы Василий Васильевич Панама-Толстый недоуменно разводил руками и плел сумбур, старательно выгораживая себя. Веселость покинула его надолго.

— Я побежал туда, побежал и упал… упал и брюки разорвал! — твердил он, недоброжелательно косясь на собеседника. Однако остроумной комбинацией вопросов Фирсову удалось восстановить приблизительную картину приключения, хотя целые провалы в ней оставались все же незаполненными. Дело представлялось в невообразимой сложности, дело путанное и пакостное; выяснить удалось лишь схему событий, последовавших за уходом Митьки из пивной.

На улице его ждали Донька и Санька вместе с Васильем Васильевичем. Вероятнее всего, они взяли такси и, по дороге за город, заехали на баташихину мельницу за Толей. Тот вышел немножко хмельной, но веселый и шумный: свадьба его с Баташихой произошла накануне (— значит, не венчались по церковному, как пророчил Санька: был великий пост). Всю дорогу басисто клокотал его смех, развлекавший в малой доле зловещее уединение четырех человек: Толя приходился пятым. (В этом месте у Фирсова возникали всякие детали пейзажного и добавочного характера. — Среди омертвевающей на ночь улицы мчится автомобиль; машина поношенная, честно послужившая еще до революции. В закрытой кабинке остался на стенке хрустальный стаканчик для цветов; теперь он бьется и дребезжит, — хохочущий Толя засовывает туда окурки. Хрипят рессоры и капризничают. За окнами бежит ночь и окраина.) Последний милиционер возле кино, залитого светом. Шофер ставит большую скорость; Толя прыгает по коленям спутников, заливисто хохоча. Панама рассказывает анекдотец с немолотым перцем. Донька много курит. Санька сидит с закрытыми глазами, отвалясь на спинку. Митька глядит в окно, на веера разбрызгиваемых луж. Все, кроме Толи, знают цель поездки и спокойны поэтому. Все происходит, возможно, и совсем при других обстоятельствах.

Технической частью заведует Панама: своими последними приводами он обязан именно предателю, которого везут за город. Василий Васильевич зол, и лихорадка его — от нетерпения. По его распоряжению автомобиль остановился среди поля. Все вышли, кроме Толи и Митьки. Последний что-то повелительно говорит Толе, который, кажется, противится, но Митька закричал, и до слуха остальных долетело слово таракан. (Провал первый: почему Толя согласился на это. Чем, большим смерти, мог грозить ему Митька за непослушание?)

Место расправы было высмотрено Панамой еще днем. Поле было глинисто и вязко от измороси и весны. Кой-где в канавках сохранялся снег. Санька споткнулся, и Донька попридержал его. Невдалеке, на железнодорожном полотне, маячила синяя искорка семафора. Вдали, возле леска направо, тоже возникнул огонек и пропал: между людьми и домиком пошли кусты. Тут остановились, и все это показалось очень естественным для того, кого собирались судить. Огонек нэпманского домика снова явился и зазывающе мигал. (Провал второй: почему Донька не убежал, если он уже разгадал тайну своей западни. Поле было просторно, ночь темна, а ветер в сторону шофера, не посвященного, конечно, в дело.)

— Иди с Толей! — торопливо сказал Василий Васильевич, толкая Доньку в грудь. Он не вытерпел и ударил его. — Вы… зайдете оттуда…

— За что, за что бьешь? — дико вскричал Донька, всматриваясь во враждебный полукруг людей, которые молчали и глаз своих не показывали. Тогда Донька догадался.

— Не ори, а то еще гостинцу подсыплю, — сказал Панама без обычной деликатности. — Желай теперь… напоследок! Вина, папиросу, шоколадку… (Провал третий: Панама даже намеком не проговорился Фирсову, что захватил с собой узелок с предсмертным донькиным угощением.)

— Говорить хочу!.. — задыхаясь, крикнул Донька, отступая в толину сторону. — Товарищи, вас обманули… Товарищи, разве допустите, чтоб даже у нас вывелась справедливость!?

Тогда, якобы, подошел к нему Митька.

— Нечего Аноху-блинника ломать! — И в самое ухо Доньке назвал какую-то цифру, от которой Донька, якобы, отшатнулся. — Медикуешь теперь? Хроманул… это со всяким может случиться, но случилось — платись. Так вот, совет корешей повелел…

— Да его и нет такого… — затравленно озирался тот, вымеряя глазами ночь и поле. (Тут допустимо привести путанный рассказ самого Василья Васильевича):

«..начал он крутиться и ползать на животе. «Накажите, — просит, — меня телесно. Не буду больше… даже того, чего и не делал вовсе!» Ясно, зарекалась ворона навоз клевать, а как увидит — обязательно!.. Рот раскис, точно мухоловка, а лицо и волосы одного цвета стали. (— Панама забыл свои, за минуту перед тем сказанные слова: «такой простор и мрак, что шатало человека и клонило упасть!») «Окалечить его, — думаю, — да отпустить? Ишь, валится, ровно гнилое бревно». А он тут ругаться стал, и обидно мне стало. «А ну, жамкни еще раз!» — говорю, а сам махнул Толе, чтоб уводил его поскорее от греха. Повел его… ждем. Чиркнуло… ждем Толю, а все никого нету. Побежал я к леску, зажег спичку: Толя лежит (— во лбу вот такая дырка!) и шпалер в руке держит… как раз без одного патрона. Донька же растаял непредвиденным способом. Воротился я в поле, а там уж никого. Страшно стало, побежал… падаю и бегу. Ну, подвезли какие-то: я им сказал, что от грабителя бегу. И брюки, главное дело, вдрызг, как видите, разорвал!..»

Дальше он умолкал, а Фирсову не хотелось ловить его на мелких привираниях. Там, на опушке подмосковного леска, распростиралась ныне пропасть, перед которой меркла даже его жадная любознательность.

— Так ведь, может, и не Донька?.. — хмуро загадал Фирсов.

— Не может быть! — испуганно попятился Панама.

XVI

Все время суда Санька стоял позади и ни словом, ни делом не принимал участия в происходящем: он как бы отсутствовал. Когда Василий Васильевич, отревоженный промедлением, побежал к лесу, Митька невольно оглянулся на Саньку и, несмотря на мрак, увидел очень многое. Закрыв лицо руками, Санька безмолвствовал, но вся поза — придавленного отчаяньем — и молчание его были сплошным истошным криком. Митька уже знал, когда отрывал от санькина лица как бы прилипшие руки, что именно на лице у того написана свирепая разгадка ночи.

— Не трожь, хозяин… — стонал Санька, а Митька отламывал его руки от лица, как корку: его ярил именно стон санькина сопротивленья. Вдруг Саньку постигла странная торопливость: — Побежим, хозяин… а? Все кончено теперь… Расквитались! (— Он полагал, очевидно, что Донька уже убит.)

По размякшей, хлюпкой земле они бежали до головокружительных радуг в глазах. Сердца их неровно топотали, грозя лопнуть при первом же слове: дыханья не хватало даже и на малый звук. Потом они пошли шагом, заплетаясь и увязая в кочках. Они остановились на расхлябанной дороге, где черным блеском определялась колея: Санька схватил Митьку за рукав и отдернул руку.

— Мокрый какой…

— Дождик! Ну, не бойся, Саня… говори. Ты… что ли?

Тот сперва отшатнулся, как от пощечины.

— Конечно, я! — В его голосе прозвучала гордость: он возвращал удар человеку, которого все эти годы звал хозяином. Он ударил себя во фланелевую грудь и засмеялся: смеялась та крайняя дерзость, которой не страшны ни чужая воля, ни мука, ни самая смерть. — Я уж месяц ищу, хозяин, чтоб кончить тебя. То сил нет, то удачи…

— Забожись! — сказал Митька, кусая губы.

— Покойницей клянусь тебе, хозяин! — крикнул Санька, клятвенно взмахивая рукой. — А сколько упреждал я тебя, хозяин… Столько же раз не удавалось мне: Донька мешал. — Митька с ужасом внимал санькину откровению. — Знаешь ли ты, кем я был тебе? Помнишь, как я украл для тебя? Вспомни все… до копеечки!

— До сей поры расплачиваюсь, — резко вставил Митька.

— Кровью тек за тебя, охранял тебя, служил тебе, любил, а ты не видел. Зачем ты заставляешь меня говорить об этом? Ты надругался и обокрал меня, ты — вор. У Саньки не было бога… ты был мне бог! Даже когда пьяного вязал я тебя на фронте, хозяин, я молился тебе. И не теперь, а много раньше, я на бога своего восстал и погибели возжелал тебе, хозяин… — Саньку всего ломало: он топтал грязь и задыхался, изводя из себя целые реки гнева. — Зачем, хозяин, взял ты мою последнюю десятку, кровную, мою. Тебе смешно, что из-за десятки гибну? Ты смейся, смейся в открытую… не зарежу: с тем, который любит, можно по-всякому! А ты душу вынул из меня… и не ангел смертный, а вынул: ровно огурец вычистил! По моем разоренном счастьи, по сломанном фикусе я не плачу. Но не шути, хозяин, с сердцем, которое любит тебя… не буди его, если оно спит. Который есть для тихой жизни рожден человек, не расшевеливай в нем чорта. Тихие-то и есть самые черти, а ты простоват, хозяин: перехитрили тебя и как еще перехитрят! В людское смирение не верь… — Мурашки злого холода бежали по Саньке и, когда достигали языка, срывались распаленными искрами-словами. — Эх, счастье твое, что не выпил ты кваску моего! От такого не отрезвеешь…

Заведомо оболгал он тот злосчастный квасок. Когда он расплесканным стаканом призывал Митьку назад, он еще думал, что хитрит хозяин, испытывает дружественную верность Саньки. Тогда еще не замышлял он поднять на хозяина ни руку, ни ненависть, ни доносное слово. В маленьком счастьи своем он был весел и неогрязненно чист. Но теперь он сам уверовал в смертоубийственность того кваска и радовался великой силе бунта своего.

— Что ж, желаешь считаться со мной?

— Мой счет с тобой — какой счет! Вот садану тебя из-за уголышка, вот и выйдет баш-на-баш. Любил, убил: мне теперь все нипочем. Мне теперь великая власть над тобою дадена: равны мы теперь… и с тобой, и с цельным миром!

— А я все-таки не верю тебе, Александр, — сказал Митька тихо.

— …не веруешь? А вот, скушай конфетку… — он пошарил в карманах — …из моих рук, на здоровьичко. Не трусь, а жуй всеми зубами, ну!

Пронзительно вглядываясь в темень, где, по его догадкам, находились санькины глаза, Митька развернул конфетку: скомканную бумажку ветер тотчас уволок в грязь и мрак. Наощупь конфетка была пластинчатая, шоколадная.

— Съем, — сказал Митька, поднося ее к губам.

— Не ешь, кувыркаться будешь! — предупредил Санька и захохотал, приседая к земле.

Тогда Митька гневно откинул санькино угощение и пошел к автомобилю. (Санька даже подивился, как, несмотря на страстность разговора, Митя все же не забыл, в которую сторону надо итти к машине.) Шофер спал или притворялся спящим: проснулся он с подозрительной поспешностью. Машина залопотала, рванулась, упала во мрак и ночь.

— Значит, и у Пирмана ты подвел? Что ж, запакостить хотел ты меня через Доньку? — Санька молчал. — Умерла жена-то?

Машина подымалась на холм, отчаянно цепляясь за грязь беснующимися колесами.

— Все кончено, Дмитрий Егорыч.

…И так до самой окраины. Отпустив такси, они некоторое время шли вместе.

— Хозяин, — сурово подтолкнул Митьку в плечо Санька, — а ведь конфетка-то без начинки была, простая. Ксеньке в больницу кто-то принес, она и подарила…

— Ну?

— А смешно, — как ты струсил-то, хозяин. Этак и палец тебе показать, а ты побежишь. Не веришь ты людям: все у тебя мошенники. — Он помолчал. — А погодка-то, совсем весна!

Тогда Митька остановился и сказал:

— Мой тебе совет: уезжай. Исчезни и не вспоминайся мне. Все, что было у нас с тобой, зачеркиваю. Встретимся — плохо обоим нам будет… — И он пошел прочь, оставляя Саньку на распутьи; путь его был к Доломановой. По мере приближения к дому он шел все быстрее и в самые ворота почти вбежал.

XVII

В померкший митькин лоб глядела Зинка и не узнавала своей радости. Вокруг незримо витал Чикилев, плетя надоедные паутины. Жизнь длилась; по-прежнему действовал хитрый пружинный завод. Однажды, раскрыв глаза, Митька узнал Зинку, — щек его не окрасил даже и слабый румянец. Выглянув из провала беспамятства, он снова скатился в него, единственное место своего отдохновения.

Зинкины заботы стали ровны и постоянны, как текучее тепло калорифера: любовь зинкина выродилась в материнскую. Фирсов, забегавший к ней дважды во исполнение долга, вслух отметил, что она похорошела от бессонных ночей: мягкость и кротость, едва ли не девические, звучали в каждом ее слове, взгляде, движении (— а в мыслях записал: начала стареть).

— Чудно мне стало, Федор Федорыч, — говорила она, теребя веточку сирени, принесенную Фирсовым из оранжереи. — Когда мы познакомились с тобой, как бы с сургучной печатью на душе ходила я, никак раствориться не могла. А теперь все двери настежь во мне, как в праздник… ветерок ходит, легко!

— Весна, — вздыхал сочинитель, думая о своем.

Уже обсушивались на припеках булыжники; мимолетное солнышко робко резвилось в потончавших облаках. Но земля была еще сыра, черна, таила холод, дышала сыростью и гнилью, а по ночам толстые, мокрые ветры с грохотом бежали по крышам. По уходе Фирсова Зинка заварила себе чай и уселась шить на всю ночь: доктора наобещали кризис. Никто не приходил разделить ее неоплатный труд. Только Чикилев бодрствовал поблизости и страдал: любил!

Докладывая в дверную щелочку о приходе Доломановой, он вложил в слова такую силу, что Зинка вздрогнула. Случилось это посреди ночи. Доломанова пришла без провожатых. Зинка провела ее к Митьке и предложила чаю с вареньем. Она не спрашивала ни о чем: все было понятно. Всю ночь они просидели смирно, но не раз прорывалось у Доломановой ее внутреннее клокотанье.

— Волосы-то красишь, что ли? — спросила она, играя чайной ложечкой, точно сбираясь кинуть ее в Зинку.

— Давно не мыла, — просто объяснила Зинка, не досказывая, что причиной тому митькина болезнь.

— Вот ходишь, не мывши голову, Митька и перестанет любить! — нападала гостья.

— Он меня не любит… да и не любил. Он тебя одну любит. Я вас во сне вместе вижу…

— Во сне? Бывает во сне… — недоверчиво цедила Доломанова, уставляясь в распухший от насморка зинкин нос. — Ты глупая, Зина!

— Глупым и счастье, — улыбнулась Зинка. — Значит, не очень глупая. А ты махонькая, у тебя сердце слишком близко к голове: оттого ты и злая. (— Доломанова была невысокого роста в сравненьи с могучим зинкиным ростом. —) Злые — сильные. Они, когда им не хватает собственной радости, за чужое цепляются. А ведь я была бы счастлива малой долькой твоей радости… понимаешь меня?

Опять шла ночь; Митька бредил и метался. Один и тот же кошмар терзал остановившееся сознанье: в окно вставляют колокольню. «Не влезет, сломается..» — шепчет он ссохшимися губами, и тогда все распадается, чтоб, снова возникнув, протискиваться в окно его изнемогшего воображенья.

— Может, воды ему дать? — устрашенно поднялась Доломанова.

— Нет… я ему только губы мочу, тряпочкой, — спокойно отвечала Зинка, уходя за ширму. — Одеяло на пол скинул! — сообщила она, присаживаясь к столу.

Вдруг Митька закричал, и женщины привстали, но крик прекратился.

— Кричит! — взволнованно сказала Доломанова.

— Мерестит ему… всякую ночь так.

— Ты что кроишь-то? — спросила Доломанова минутку спустя.

— А платьице девочке.

— Больно коротко отрезала-то.

— А я с оборкой хочу…

Перерывы в разговоре порой достигали получаса. Стукал маятник, и лязгали ножницы. Ночь текла медленно.

— Зачем ты пришла, Мария Федоровна?

— Ревнуешь, что ли?

— Я только к той могу ревновать, которая мне самой нравится.

— А я, значит, скверная?

— Рожа занятная у тебя… — не сдержалась Зинка — …а сама ты плохая!

— Это оттого, что много про Митьку знаю, хоть и не жила с ним.

— Если б знала — любила б.

— Когда ты узнаешь, сама перестанешь любить. Ты не думай, что отбивать у тебя пришла: оставь себе, хламного! — Серебряная ложечка резвилась, как ожившая, в худых ее пальцах. — Глупая, ведь у него сердце железное. Прислушайся: звенит. Ты, Зина, чугунное сердце хочешь разбудить!

— У него хоть чугунное, да сердце, а у тебя ведь никакого нет! Тебя пустота сосет, томит, жалится: ни минутки спокоя не имеешь. Вечно будешь в жажде и не насытишься никогда. Зачем лежачего хулишь? Оставь, пройди мимо. Хламной! — Зинка, перетянувшись через стол, стиснула руку Доломановой: — В ту, единственную нашу ночь он ведь ничего не умел. Можешь ты понять это?

— Железо всегда гордое: колесо в машине до самого конца вертится, а потом выскочит и разлетится. Гордыню, Зина, нужно постигать гордыней же. Ты в нем задавленного щеночка чтишь, а он просто вор, Митька. Его подвиги никакими слезами не обмоешь. Вон, как в газетах его честят! Его скрутить надо, бросить оземь…

— Чего ж тебе, ведь и так уж лежит! — оскорбленно усмехалась Зинка. — Ребятишки, и то лежачих-то не колотят!

Текла ночь, бился Митька, за дверью неугомонно бодрствовал Чикилев. Зинка, выйдя на кухню согреть чайник, застала его прикрепляющим на стенку новое распоряжение домкома.

— Ну, как? — спросил он, бросая все и забегая со стороны.

— Мучится, жар его томит.

— Может, портвейнцу ему, а? — лепетал тот, предупредительно открывая водопроводный кран. — Портвейнец для страждущего, характерно, очень полезно. Я вот в позапрошлом году…

— Заверни кран, Петр Горбидоныч, — равнодушно молвила Зинка.

— Не настаиваю, а только из уважения. Я и поклясться могу… хотя, заметьте, я вообще против присяги! Ведь я только напускаю на себя сердитость, чтоб люди не слопали, а ведь я тихий, смирный… Я тоже думаю, что он и крадет-то неспроста: тут какой-нибудь секретец в натуральную величину…

— Очень мне непонятно, про что вы объясняете…

— Мучусь очень. Один я нонче… даже повоевать не с кем. Старенький становлюсь, а все имею тяготение! Я не демон, конечно, даже и не похож, к сожалению… волосы седоватые у меня, да и тех немного осталось. А любовь-то одна-с! Только и разница, что тот летающий, а я нелетающий…

Он удерживал ее всячески, но она уже прошла мимо. Однако, открыв дверь, Зинка тотчас прикрыла ее: среди продолжительного всхлипыванья Доломанова звала Митьку, неоднократно и с нежностью, недоступной для Зинки. Минуту спустя она снова приоткрыла дверь и снова из великодушия не переступила порога.

— Все пройдет, Зинаида Петровна, заверяю вас… — вертелся Чикилев, жалкий, в одной жилетке. — Все это уже случалось, много раз бывало на земле… а мы все играем, будто в новинку. Сон, сон чистейший и море грусти! Я же вечный, прочный, неизменяемый… мне и френчик, и поддевка, и пиджак, и сюртук — все будет к лицу! Я неизменяемый, повторяю, как сам господь бог… которого, конечно, нет на свете, а только выдумка буржуазных мечтателей. Жизнь наша: мы в фундамент заложены. Буяньте, стоя на нас: земля выдержит человецкий вес. Неизменяем я, потому что вывернусь наизнанку — и вот опять новехонек, и опять не совестно мне… Грешите. Чикилев все простит и даже сам оправдание вам сыщет!..

Уйдя на кухню, Зинка покорно слушала чикилевские планы нападения и овладения жизнью. Чайник давно вскипел. Вдруг она вскочила и выбежала в коридор. Доломановской шубки уже не было. Гостья ушла, не простившись. Митька лежал попрежнему, беспамятно подъемля к потолку неживые яблоки глаз. Кризис миновал

XVIII

Началось выздоровление, а по улицам заметало снегом. Зинка погрустнела, предчувствуя последнюю потерю. Необыкновенная смирность наступила и в Митьке. Он уже мог ходить и все присматривался к вещам и людям с непонятным удивлением. Часто играл он с Клавдей и только с нею разговаривал: о чем — Зинка не уловила ни разу. Они таинственно замолкали, когда третий являлся в комнате. Большей частью строили они мост из кубиков, а под ним пропускали жестяной, линялый пароходик, стародавнюю игрушку, подарок Чикилева, когда он был «ее папой».

Однажды зашел Матвей, зинкин брат. Уединясь с Митькой в угол, он вел с ним долгую беседу; Зинка и тут была как чужая. Она ждала ссоры, обоюдного крика, но все покончилось взаимными рукопожатиями.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — твердил Матвей, уходя и потиранием рук выражая свое удовлетворение.

— Зина, — сказал Митька через минуту. — Твой брат чудак, но он прав… он прав, Зина. Все дело в том, что прав и я…

В последующие дни Митька был молчалив и странен: все сидел у окна, где снова все завалило снегом, и глядел поверх крыш, где торчала в небе маленькая голубая отдушина. Однажды, придя с базара, Зинка не нашла его дома, и никто из жильцов не мог сообщить ей правду о митькином исчезновении. Не найдя даже записки, Зинка села и заплакала, но без особого отчаянья, ибо внутренне была подготовлена ко всему. В сумерках она выбежала на улицу. Пьяненький Пигр не удержал ее в дверях: Зинка походила на вепря, у которого отняли его детеныша.

У Доломановой сидели гости, и в комнате было как-то нехорошо. Бренчала гитара, кто-то пел, пахло мандариновой коркой. Увидев Зинку, Доломанова сама вышла к ней в коридорчик.

— У тебя он? — горячо начала Зинка. — Возьми, возьми его себе, только скажи… жив он?

— Мити у меня нет, гости у меня. Ты войди, у меня торжество… Пигр мне известие одно доставил… от отца! Проклял меня, каково?! — она на мгновение закрыла глаза. — Сейчас пойду сообщу гостям, они еще не знают… Пигр, ты не знаком с Зиной? Знакомься, это занимательная девушка…

— Пигр Первый!.. — гнусаво возгласил тот, но Зинка уже убежала.

До позднего вечера она не зажигала света. Вдруг, лихорадочно спеша, она выдвинула верхний ящик комода, куда прятала деньги. Из семнадцати рублей недоставало шести: вор не оставил и записки и этим самым сообщал, что остается жить. Обрадованная пропажей, Зинка с закрытыми глазами сидела на кровати, стремясь продлить последний час своей душевной непогоды. Когда подошло время, Зинка оделась и пошла на работу.

Никто более не знал митькиной судьбы. Никто не видел, как завернул он ко Пчхову. (— «Не прощаюсь, примусник! Я еще вернусь… Через пять лет, а вернусь!» — И, осмотрев еще раз убогое пчховское железо, вышел из мастерской. —) Никто не повстречался и на вокзале, когда он брал дальний билет. Вагон достался тряский и старый, но тепло в нем было от дыханий и густейшей махры. Всех лежавших и сидевших тут роднила бродяжная, нескладная доля. Когда вечер заволакивал окна, поезд тронулся; в окне побежали сумерки и огни, потом поле, потом лилово-снежная река, потом деревня, насыпь и ночь.

Наверху, в духоте и шуме, дремал Митька, подложив под голову сапоги. Впервые со дня болезни спал он так крепко. Ему приснилось то же, что было и наяну: тот же вагон, те же люди, и бескрайняя ночь за тряским окном. Но все это было вдалеке, а вблизи, на спальной полке, сидит Николай Заварихин и играет на гармони, болтая свешенными ногами. Митька раскрыл глаза; из противоположного угла и впрямь неслась несложная гармонная мелодия, споря с грохотом движения.

Недолгий сон промял, протрепал, вычесал его; надоедное медленно отшелушалось от души. Надев сапоги, Митька вышел на площадку. Его обняло жестким зимним сквозняком, и нужно было закрыть ладонью рот, чтоб дышать свободнее. Мимо поезда тянулись снега с волнистой, узористой зыбью, следами ветра. Длилась ночь. В световом бегущем блике Митька видел собственную тень, и ему стало весело. Она неслась рядом с колесами, дразня их, легко пересиливая неровности и лысины сугробов, штабеля шпал, изгородь случайного разъезда. Отвечая на свой вопрос, Митька сказал: «мало, еще мало» — и воротился в вагон.

Разговоры внизу (— «Лес рубят, а мужик беспокоится: все меньше земля становится без древесных корней. Скоро станет земля в размер лесного ореха, когда сгниет последний на земле пень…» — Тут начинал другой: «Конешно, нужно согласиться с течением времени…» — Мало ли о чем разговаривают в дальнем, ночном пути мужики!) усыпили Митьку. Весь следующий день Митька пролежал на полке; щемила сердце какая-то невынутая заноза, а колеса все стучали, стальные, неутомимые. Артель плотников, ехавшая внизу, угостила его колбасой и чаем из закопченного артельного чайника. В окнах прекрасно бежали вечереющие лески и кустарнички, и столь же прекрасно ревел поезд во мглистую глушь страны.

На рассвете, когда в похолодевшем вагоне стоял густой, простонародный храп, Митька пробрался среди свесившихся рук и ног к выходу. Поезд подходил к полустанку. Платформа была пуста, только стоял мужик с фонарем. Тотчас за постройками начинался перелесок. Митька спрыгнул еще на ходу и, поскользнувшись, ударился руками о шершавую снежную корку. Поднявшись, он быстрыми шагами перешел платформу и вот уже был в лесу, потом на тонкой снежной тропке, уводившей в желтоватый сумрак рассвета. Скучное, неприветное небо сопровождало его путь в волнистую ровень незнакомых полей. Ноги его отхватывали огромные куски пространства. Дорога подняла его на холм, потом скинула в низину, чтоб через полчаса опять вскинуть на обширную в снегах проплешину. Здесь он остановился и глядел, как глядят пришедшие издалека перед лицом большого простора. Какие-то птицы чирикали над головой. Митька разорвал записку, найденную в кармане, и, вытянув руку, разжал пальцы. Дохнул ветер, и бумажки шумно скользнули в ветреную муть весны.

Да, подступала весна, и ветреная мартовская тишина текла по снежной коросте. В эту пору распутиц, непогод и половодий только двоих и встретил Митька: родник в лесу (— как незамерзающее, тысячелетнее сердце бился песок в ручье, приподымаемый подземною струею —) да мужика с клюшкой.

— Эй, чей ты? — закричал тот, издалека уставясь на новые митькины сапоги.

— Я стороньский! — крикнул Митька, дивясь звукам забытого слова. Потом он стал спускаться с горы, захлебываясь ветром и скользя на обмерзшем снегу.

Остальное — как Митька попал к лесорубам и был бит сперва, а потом обласкан; как работал в их артели и пьянел от еды, заработанной тяжким трудом шпалотеса; как огрубел, поступил на завод, учился (великая пора учебы наступала в стране —); как приобрел свое утерянное имя — все это остается вне пределов сего повествования.

И когда входил в лес, по-новому постигая эту, свою вторую родину, — гривастое, как неоседланный конь, ищущий в мире всадника своего, вставало над миром солнце.

1925–1926

Content

Леонов Леонид Максимович Вор [издание 1936г.]

Леонид Леонов Вор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII