Сергей Пономаренко

Сети желаний

Любовь не уживается со страхом.

Сенека Старший

Пролог

Харьковская губерния, село Лешки, 1896 год

— Прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, — протяжно и весомо выводила каждое слово молитвы Святому Духу бабушка Фрося. Ее тонкие губы едва заметно шевелились, и казалось, голос звучал сам по себе изнутри ее сухонького тела. Родя вторил бабушке, произнося непонятные слова, но не вникал в их смысл. Сколько себя помнил, каждое лето он проводил у бабушки в деревне Лешки, и с приездом туда начиналась иная, непохожая на городскую, жизнь. Родя с удовольствием расставался с тесной формой ученика реального училища, надевал широкие домотканые льняные штаны, светлую рубаху навыпуск, картуз, подпоясывался узеньким ремешком из свиной кожи и уже ничем не отличался от деревенских сверстников, разве что кожаными сандалиями, предметом их зависти, легкими, удобными и везде проходимыми. В селе было совсем не так, как в городе, понятном и простом, где даже опасность имела конкретное лицо: мчащиеся по улицам механические экипажи, извозчичьи пролетки, а хуже всего было встретить школьного инспектора в неподобающем для ученика месте — это грозило наказанием вплоть до карцера.

В деревне подстерегающих опасностей было куда больше, чем в городе. Их грозные лики хорошо известны из рассказов деревенской ребятни, то и дело сталкивавшейся с ними лицом к лицу. Мальчишки рассказывали об этом по большому секрету, дрожащими от страха голосами. Невидимая опасность будоражит кровь, заставляет все время помнить о ней и не отходить далеко от дома после заката солнца, когда воздух в преддверии темноты сгущается, становится молочно-серым, а лес и торфяные болота словно приближаются, окружая село плотным враждебным кольцом. Вот тогда в компании Мишки-поповича, куда был милостиво допущен Родя, на завалинке возле бани начинали рассказывать бесконечные ужасные истории о воскресших мертвецах, вероломных духах и кровожадных оборотнях.

Из пруда возле почерневшей от времени деревянной церквушки со старинным кладбищем, где уже давно никого не хоронили, так как место плохое, проклятое, безлунными ночами выходили утопленники, все в длинных, до пят, светящихся белых саванах. Старшие вели младших за руку, а возглавляли эту процессию звонарь Федор, удавившийся минувшим летом на колокольне, и черный поп Амвросий. Настоящей истории черного попа не знал никто. Рассказывали ее по-разному, расходясь во мнении, за какой именно смертный грех он получил в наказание вечное беспокойство. Уже и риза на нем почти истлела, и черви обглодали его плоть, копошась белыми клубками в пустых глазницах, а он все водил страшный хоровод, предупреждая православных христиан, чтящих слово Божье, звоном колокольчика. Но нехристь или закоренелый грешник не мог услышать звона того колокольчика, и тогда его захватывала процессия и он отправлялся с нею в зловещий пруд…

Родя и в дневное время старался обходить пруд стороной, один только раз набрался храбрости и, приблизившись к нему, сразу же убоялся тяжелой черной воды, заросшей у берегов плотной зеленой ряской, лилиями и желтыми кувшинками.

А в речушке Курловке, небольшой, с быстрым течением, обитал водяной, выжидая удобного случая, чтобы схватить неосторожного купальщика, увлечь в омут и в дальнейшем пополнить им процессию из пруда. Поэтому Родя, памятуя наставления бабушки, заходил в воду лишь по пояс, с головой не окунался, на другой берег не плавал, хотя силенок переплыть пруд явно хватило бы. И в лес за ягодами-грибами он по совету бабушки ходил лишь с большой ватагой ребят, так как там безобразничал леший, норовя заманить неосторожных путников в непроходимые дебри, а то и на топкое, гибельное болото. Но опаснее всего считались бесы, так как они могут принимать облик человека, а то и проникать в мысли, нашептывая лукавые советы с целью погубить христианскую душу.

С недавних пор на окраине села под личиной студента Николая Сиволапцева, неизменно, даже в жаркую солнечную погоду одетого в наглухо застегнутый черный студенческий мундир, с черной же фуражкой на голове, поселился бес. Его лицо обрамляла редкая куцая бороденка, а на переносице сидели круглые стекляшки-очки, под которыми прятались колючие глаза-льдинки непонятно какого цвета, так что даже боязно было в них заглянуть. Подобных студентов в губернском городе, где жил Родя, пруд пруди, но в этом было нечто пугающее, и когда попович Мишка выявил в нем затаившегося беса, Родя безоговорочно поверил ему.

Как бы то ни было, но с появлением студента размеренная жизнь деревеньки была нарушена, стало ощущаться тревожное напряжение, как будто должно было произойти что-то нехорошее и страшное. Студент был человеком замкнутым, старался оставаться незаметным, корчму не посещал, ни с кем из местных жителей не сближался, но в разговоры охотно вступал и открыто вел крамольные речи. Из-за этих вольностей большая часть собеседников тут же сбегала, хотя находились и такие, кто по недомыслию продолжал беседу, поддаваясь бесовскому словоблудию. Речь его была насквозь пропитана ядом, отравляла слух и душу. Беды, случавшиеся в деревне, стали связывать со студентом: пропало ли молоко у коровы, подавила ли кур лиса, пропил ли кто все деньги, вырученные торговлей на базаре, расстроилась ли помолвка, скакнул ли кто в гречку — все это считалось бесовскими происками! Старухи сокрушались и твердили, что в прежние времена в деревне подобное проживание беса в человеческом обличье было бы невозможным: мужики этого не потерпели бы, разобрались бы с ним. Но перевелся, измельчал мужик, стал слишком боязлив и ленив.

Бабушка постоянно наставляла Родю: «Если нет Божьей защиты, то бесы беспрепятственно проникают в человека. Бесы живут там, где им есть место. Человек, греша, готовит им такое место. Где грех, там и они. Запомни, Родя: приступая к чему-либо, вначале сотвори соответствующую молитву». Она заставила мальчика выучить множество охранных молитв, призванных уберечь его, если вдруг нечистая сила возникнет на пути. Поэтому, завидев высокую, сутуловатую фигуру студента-беса, Родя чувствовал себя уверенно под оберегом охранных молитв «Для защиты от нечистой силы», «Против демонских козней», «К Господу, против чародейства», про себя нашептывая то одну, то другую.

Полицейский чиновник вместе со старостой сельской общины Дорофеевым определил ссыльного студента в заброшенную избу, стоявшую на окраине села. Несколько лет тому назад цыгане-конокрады порешили там хозяина и его семью, не вовремя вышедших ночью на шум в конюшне. Снедаемые любопытством, сельские ребята стали наблюдать за студентом, и им предоставилась возможность воочию убедиться в том, что он бес и колдун. Они увидели в его доме приспособления для изготовления колдовских снадобий: стеклянные колбы с разноцветной жидкостью, кипящей без огня, всякие прозрачные и резиновые трубочки, тигельки и зловонный дым, далеко не фимиам. А ведь известно: где бес, там серой воняет!

«Вот оно, бесовское занятие!» — с важным видом определил Мишка-попович. Родя хотел было сказать, что это похоже на химическую лабораторию, как в училище, но заробел выступить супротив Мишки. Тот был в большом авторитете у ребят, во время праздничных и воскресных церковных служб пел в церковном хоре, мечтал поступить в семинарию и по окончании оной принять монашеский постриг. Однако это не мешало Мишке то и дело озорничать, подбивая за компанию и других ребят, за что был неоднократно бит розгами отцом, сельским священником Ираклием, и стоял голыми коленками на горохе. Родя как-то в отсутствие бабки рассыпал горох на полу и сам попробовал испытать сию муку, но и минутки не смог выстоять. Бо-о-льно!

Когда Родю навестил отец, Константин Константинович, привезя из города разные сладости, то он рассказал ему про студента-беса. Отец лишь улыбнулся и высказал свое мнение: по-видимому, это студент-химик и к нечистой силе никакого отношения не имеет.

— Он в церковь не ходит! — поддержала внука бабушка Фрося, осеняя себя крестным знамением. Ее иссеченное морщинами лицо нахмурилось: сынок живет в городе, а не понимает таких простых вещей.

— К сожалению, среди молодежи стало весьма модно причислять себя к атеистам и нигилистам, — тяжко вздохнул отец. — А без веры нельзя — тогда беспорядок в делах и умах людских.

— Я же говорю, бес он! — непримиримо поджала губы сухонькая старушка, и Константин Константинович, зная упрямый нрав матери, поспешил перевести разговор на другую тему.

Робкие возражения отца избавили Родю от последних сомнений в бесовской природе ссыльного студента.

— …Избави мя от всех навет вражиих, от всякаго колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинить мне никоего зла. Господи, светом Твоего сияния сохрани мя на утро, на день, на вечер, на сон грядущий, и силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия, действуемые по наущению диавола, — быстро, скороговоркой говорила бабушка. Ее морщинистое лицо, похожее на сушеную грушу, выражало надежду и веру, что ее молитва защитит неразумного внука от бесовских происков. — Кто думал и делал — верни их зло обратно в преисподнюю, яко Твое есть Царство и Сила, и Слава Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

Одиннадцатилетний Родя испытал облегчение, когда молитва закончилась, но продолжал стоять на коленях, ожидая разрешения бабушки, полагающей, что негоже после святых слов немедля бежать куда-то сломя голову.

Наконец, кряхтя, она стала с трудом подниматься, а он вскочил, словно мячик, и сразу сник под осуждающим взглядом старухи.

— Ладно, ступай на двор, постреленок, — смилостивилась она. — Только не балуй и к обеду не опаздывай — на солнышко поглядывай, оно подскажет.

— Слушаюсь, бабушка Фрося, сделаю, как вы сказали.

Родя вышел на улицу и зажмурился от яркого, раскаленного солнца, сразу вспотев под жаркими лучами. Никого из ребят не было видно, и он решил, что все уже купаются на речке. Вечно ему приходится плестись в хвосте мальчишечьей компании из-за причуд бабушки! То не делай, туда не пойди, молитв заставила выучить больше, чем за год на уроках Закона Божьего.

— Эй, ребятенок, погоди! — послышался сзади голос, и Родя обернулся.

Местный почтальон, дядька Тимоша, с неизменной пухлой черной кожаной сумкой, поманил его пальцем, и Родя осторожно приблизился к нему. Полный, вспотевший мужчина в наглухо застегнутой почтальонской форме выглядел неважно, что было неудивительно при такой жаре. Он обмахивал себя фуражкой, но, видно, это мало помогало.

— Ты Фросин внучонок?

— Он самый и есть, — важно кивнул Родя, продолжая держаться на безопасном расстоянии, наученный недавним горьким опытом.

Не далее как три дня тому назад точно так же его подозвал пасечник дядька Петро. Ласково улыбаясь, стал расспрашивать, не из компании ли он поповича? Когда Родя гордо подтвердил это, тот в мгновение ока подскочил и больно скрутил ему ухо, аж до слез. На его плач и крики вышла бабушка Фрося и вызволила от злобного пасечника. Тот незамедлительно пояснил, что попович с командой сорвиголов совершил налет на пасеку, сорванцы дымом выкурили из двух ульев пчел и вытащили соты с медом. Вот пасечник и учиняет экзекуцию, по одному отлавливая ребят. Лишь после выяснилось, что грабительский налет на пасеку сотворила не ватага поповича, а враждующая с ней компания сына мельника. Попович пообещал вскоре отомстить тому за незаслуженно пострадавшего Родю, а в ночь на Ивана Купала вымазать дегтем ворота пасечнику, у которого дочь на выданье.

— Хорошо! — обрадовался почтальон, словно видел Родю в первый раз. — Поди ближе, ребятенок.

Родя, набрав полную грудь воздуха, как поступал всегда, когда предстояло сделать что-либо крайне неприятное, или перед заслуженным наказанием, осторожно приблизился к почтальону. Тот, не проявляя никаких враждебных намерений, нетерпеливо вертел в руках запечатанный конверт.

— Ссыльного студента Сиволапцева Николая знаешь?

— Кто ж его не знает? — Родя от неожиданности выдохнул.

— Где он живет, тебе известно?

— Ведомо.

— Снеси ему письмецо, а то у меня в ту часть села только оно одно. Но смотри, непременно вручи ему прямо в руки! Исполнишь?

Родя заробел, переминаясь с ноги на ногу. Одно дело наблюдать за одержимым бесом издали, и совсем другое — столкнуться с ним лицом к лицу, возможно, даже и разговаривать! Попович рассказывал, как отец возил его на вычитку к отцу Серафиму в Саратов, как кричали и плакали демоны в одержимых людях, как бились те в судорогах. А если вдруг бес решит овладеть им? Но еще ужаснее для Роди было признаться в трусости.

— Снесу, — сквозь зубы процедил он.

— Уж не подведи! Ты парень серьезный, городской, не чета местной шпане. Держи письмецо и смотри, не потеряй его по дороге! Отдай непременно сегодня.

Родя нетвердой рукой взял письмо и спрятал за пазуху, испытав при этом такое ощущение, словно положил туда горячий камень. «Жжет адским огнем!» — испугался он и чуть было не зашвырнул конверт куда подальше, но тут же опомнился: «Да это не оно горячее, это мои ладошки огнем горят». Неожиданно осмелев, он посмотрел на почтальона, со вздохом забросившего тяжелую сумку на плечо и собравшегося двигаться дальше, и спросил:

— Дяденька Тимофей, правда ли, что этот студент одержим бесом?

— Посуди сам: будет ли здравый человек нести смуту в народ, подстрекать против царя-батюшки? Он же за это и выслан был из столицы в наше глухое село. С одной стороны, все это не иначе как проделки беса. Как говорится, лукавый попутал. С другой — поговоришь с ним, вроде разумный и добрый он человек, разве что дурак: говорит вслух то, что иной даже подумать забоится. Пожалуй, нет в нем беса, а лишь дурь одна, а она, как молодость, с годами проходит. Хотя не у всех. — Почтальон покачал головой и пытливо взглянул на мальчика: — Уж не забоялся ли ты к нему идти?

— Да нет, дяденька. Что я, маленький, чтобы бояться? — А сам, несмотря на жару, почувствовал внутри леденящий душу холод при мысли о том, что придется встречаться со студентом.

— Правильно, нечего его бояться, им жандармы занимаются. А если бес в нем все же есть и проявится, то батюшка Ираклий легко с ним справится. — Почтальон одобрительно закивал. — Запомни на будущее, парень: самый страшный враг находится внутри самого человека и ждет момента, чтобы проявиться, — это бес желаний. Вот с ним-то трудно тягаться.

— Как это — внутри? И во мне тоже есть этот бес? — забеспокоился Родя.

— В каждом человеке имеется. Ты когда в зеркало смотришь, кого там видишь? — Почтальон хитро прищурил левый глаз.

— Себя, кого же еще?

— Возьми книжку, подойди к зеркалу и попробуй ее почитать, глядя в отражение. Не пробовал?

— Не-а.

— А ты попытайся. Увидишь, что буквы в зеркале перевернутые, прям тарабарщина какая-то, и прочитать их ты не сможешь. Выходит, зеркало врет, и ты не такой, каким видишь себя в нем.

— Вы, дяденька, смеетесь надо мной?

— Я — нет! В мире полно чудны´х событий и вещей, в которые трудно поверить. Иногда даже тень кривляется.

— Да разве тень может кривляться? — У Роди от изумления округлились глаза.

— А вот когда ты на нее не смотришь, она рожицы строит. На первый взгляд, она послушно повторяет каждое твое движение, но имеет свой норов. Смотри, стала грозить мне кулаком, за то что правду о ней рассказываю! — Почтальон указал пальцем на тень за спиной Роди.

Мальчик завертелся на месте, старясь рассмотреть свою тень, но ничего необычного в ней не увидел. Но дядька Тимоша мужик серьезный, в селе уважаемый, зря пустословить не будет. Говорит без улыбки, видно, так оно и есть.

— Письмецо прямо сейчас снеси, а то заиграешься, забудешь или, не дай бог, потеряешь. — Почтальон развернулся и зашагал своей дорогой.

Родя вздохнул и уныло поплелся на край села к жилищу студента. Хорошо, что хоть солнышко ярко светило, не так страшно было идти в поганое место, где, по словам поповича, безлунными ночами бродит призрак убиенного хозяина, подстерегает запоздалых путников. Мальчик снял картуз и провел рукой по волосам, взмокшим то ли от жаркого солнца, то ли от разговора с почтальоном. Тень бежала впереди него и, будто в насмешку, вытянулась в каланчу, чуть ли не в два раза обогнав его в росте.

Как ни замедлял Родя шаг, а ноги все же принесли его к жилищу студента. За два года, прошедших после смерти хозяина, усадьба приобрела заброшенный вид, и появление жильца никак не отразилось на ее облике: забор местами завалился, окна были по-прежнему закрыты глухими ставнями, выходит, внутри все время было темно. Двор зарос травой чуть ли не по пояс, только узкая тропинка была вытоптана от калитки до дверей дома.

«Стучать или звать студента не буду! Суну письмецо в щель у двери и сразу обратно», — решил Родя, с замирающим от страха сердцем открыл скрипучую калитку, чуть ли не на цыпочках прокрался к крыльцу и протянул руку с плотным конвертом, подписанным изящным женским почерком.

— Заходи, раз пришел! — раздался сзади громкий, зычный голос студента.

От неожиданности и страха Родя даже присел, хорошо хоть не обмочился. Он обернулся и обомлел: студент, усмехаясь, стоял у калитки, отрезав путь к отступлению. Он впервые увидел студента вблизи: худой, высокий, словно каланча, в неизменном черном студенческом мундире, застегнутом на все пуговицы. Волосы у него были длинные и жидкие, грязно-коричневого цвета, чуть ли не до плеч, лицо продолговатое, неестественно белое, с узенькими усиками над верхней губой. На носу маленькие круглые очочки в золоченой оправе; от стекол, сверкая, отражались солнечные лучи, не давая возможности рассмотреть глаза.

— Я тут… это… письмецо принес, — пролепетал перепуганный Родя.

— Молодец, давай-ка я тебя угощу чаем с леденцами. — На устах студента мелькнула насмешливая улыбка, и Родя почувствовал, что силы его совсем покинули.

А ведь можно было сбежать с крыльца, рвануть в сторону и, перемахнув через забор, от которого осталось одно лишь название, дать деру! Но он продолжал стоять как вкопанный, словно парализованный страхом. Улыбаясь, студент подошел к нему и отворил дверь. Родя на непослушных ногах, шатаясь, как на ходулях, шагнул через порог в полумрак. Студент зажег керосиновую лампу и шел сзади, словно конвоируя мальчика. Расположение помещений было почти как в бабушкином доме, но здесь царил невероятный беспорядок, а в горнице на столе обнаружилась странная конструкция из колбочек, прямых и витых трубок, и все это ужасно воняло. «Где черт, там серой смердит!» — предупреждала бабушка. Родя не знал, как пахнет сера, но острый, неприятный запах, от которого перехватывало дыхание, вполне мог оказаться серным. Студент усадил Родю за стол, сам устроился напротив.

— Я учился в университете на химическом факультете и здесь решил продолжить некоторые опыты. Тебе известно, что такое химия? — И, не дожидаясь ответа, студент сразу пространно пояснил:

— Это наука наук, которая позволит в будущем получать невиданные урожаи, покончить с голодом во всем мире и даже, — он понизил голос, — сделать жизнь человека невообразимо долгой. Вы на уроках Закона Божьего Ветхий Завет изучаете?

Родя молча кивнул.

— Там говорится, что в древности люди жили по многу сотен лет, а сейчас и до сотни не дотягивают. Секрет долголетия утрачен, но не бесследно. Мне в руки попался один любопытный древний документ…

Студент увлеченно схватил со стола толстую книгу со многими закладками, но тут его взгляд скользнул по лицу мальчика, и он осекся, придя в себя.

— Но тебе, братец, это неинтересно слушать, ты еще не понимаешь, что жизнь, как и палка, небезгранична. — Он поднял с пола сломанную ручку от лопаты. — Все имеет начало, — он взялся за ее край, — и конец! — Студент схватил палку двумя руками и тут же резко отбросил ее от себя.

От неожиданности Родя вздрогнул и испуганно сжался, кляня себя за то, что согласился войти в дом, где чувствовал себя словно в западне.

— Ну что, будем пить чай! — воскликнул студент, ничего, однако, не предприняв.

Оловянным самоваром, стоящим в углу на полу, судя по всему, давно не пользовались. Леденящий ужас все более сковывал мальчика, заставляя его трястись мелкой дрожью.

— Я соскучился по общению, чувствую себя здесь отшельником. Пожалуй, даже и того хуже — прокаженным! От меня все шарахаются, словно боятся заразиться. Да уж наслышан, знаю, что обо мне говорят. Но ведь ты этому не веришь? — Он выжидающе уставился на Родю, и тот через силу отрицательно замотал головой.

— Иначе бы ты ко мне не пришел, так ведь? — уточнил студент, и Роде пришлось согласно кивнуть.

— Ты говорил, что у тебя есть ко мне дело. Какое, братец?

Родя дрожащей рукой молча протянул студенту конверт. Тот, увидев почерк, молниеносно схватил его и быстро открыл. Мальчик вспомнил, что отец для этого всегда пользовался специальным костяным ножичком, вскрывая конверт неторопливо и аккуратно.

— Что же ты, братец, так долго меня томил?! — укоризненно покачал головой студент. — Я его давно ожидаю, мучаясь долгими тоскливыми днями, похожими один на другой, подобно сиамским близнецам. Нехорошо, братец, ты поступил! — Он бросил на мальчика колючий, враждебный взгляд, и у того душа ушла в пятки.

Однако в следующее мгновение студент полностью увлекся чтением, и Родя стал приходить в себя, прикидывая план бегства. Неожиданно лицо студента исказила болезненная гримаса.

— Кругом ложь и предательство! Ложь и предательство! Женщины лживы и порочны! Их разговоры о любви — пошлый обман!

Студент схватился руками за голову и вдруг зарыдал. Слезы катились крупными горошинами, на лице отразилось отчаяние. Быстрая смена настроения молодого человека изумила Родю, но и немного успокоила: бес слезы лить не будет, значит, опасности нет.

— Можно я пойду? — осмелился он спросить.

Студент мгновенно перестал плакать и уставился на него через стекла очков невидящим, мертвым взглядом. Его выпуклые, с большими черными зрачками глаза оказались водянисто-серого цвета и ничего не выражали. Почему-то эти глаза напомнили Роде замочную скважину, через которую кто-то другой, неизвестный, внимательно рассматривал его, оставаясь невидимым. Ему вновь стало страшно.

— Да, братец, иди восвояси. Не обессудь, что оставил тебя без угощения, не до того мне сейчас.

Родя на непослушных, деревянных ногах выбрался из-за стола и медленно двинулся к двери. Сердце в груди бешено колотилось, словно голавль, выброшенный из привычной водной стихии на траву. Мальчик вдруг подумал, что сейчас студент остановит его и не даст покинуть этот ужасный дом. Несколько секунд, понадобившиеся Роде, чтобы дойти до двери, показались ему вечностью, и, только оказавшись на крыльце, он с облегчением перевел дух. Вновь обретя способность управлять своим телом, Родя со всех ног бросился прочь со двора, намереваясь поскорее поделиться своим приключением с приятелями.

Вечером, замирая от страха, Родя поинтересовался у бабушки:

— Дядя Тимофей сказал, что в каждом человеке прячется бес желаний. Разве это возможно?

Бабушка Фрося трижды перекрестилась, глядя на икону с образом Николая Чудотворца.

— Жизнь — это борьба с бесами. Каждый достигает того, к чему стремится, да мало кто понимает, к чему он стремится на самом деле. Многие грешны гордыней, думая, что знают, чего хотят; темны их души, а значит, открыты для беса желаний. Если же человек смиренный и набожный, он защищен от бесов лучше каменной стены.

На следующий день село облетело известие, что ссыльный студент свел счеты с жизнью, утопившись в болоте, и от него осталась одна лишь фуражка. Из уезда приехал пристав и, проводя расследование, допросил несколько человек, в том числе и Родю. Тот выложил все как на духу: про письмо, про слезы после его прочтения. Само письмо не сохранилось, нашли лишь предсмертную записку студента: «В моей смерти прошу никого не винить. Ухожу в никуда. Николай Сиволапцев». Пристав попытался было организовать поиски тела самоубийцы, но разве можно что-нибудь извлечь из топи? Что туда попало, назад уже не вернешь.

— Может, это и к лучшему, а то много хлопот было бы с телом покойника, — решил пристав и уехал, прихватив с собой оставшуюся фуражку.

Самоубийство странного студента очень повлияло на Родю, он считал и себя в какой-то мере причастным к произошедшему, ведь злополучное письмо, толкнувшее того на сведение счетов с жизнью, принес он. Студент являлся ему в снах, жаловался, что скверно обитать в черной болотной жиже и что хочется напиться горячего чая, приглашал к себе в гости. Родя просыпался в холодном поту и начинал про себя читать охранные молитвы.

Всезнающие старухи считали: не утопился студент-бес, а схоронился, чтобы безнаказанно творить темные делишки, и теперь надо ждать бед. И они грянули…

Дочь пасечника оказалась брюхатой, и никакие наказания не смогли заставить ее назвать имя нечестивца-совратителя. Вскоре неожиданно заболел и за три дня сгорел от высокой температуры Мишка-попович. Уездный лекарь назвал причиной смерти мальчика лептоспироз, но в селе были уверены, что все это происки затаившегося беса.

Гроб с телом Мишки привезли в село вечером и занесли в дом, куда сразу сбежались, словно воронье, сгорбленные, морщинистые старухи в теплых плотных одеждах, наполнив горницу слезливыми причитаниями. Похороны назначили на полдень, и лишь незадолго до этого часа Родя заставил себя пойти попрощаться с усопшим другом. Он с опаской прошел через широко распахнутые ворота во двор, полный шепчущегося народа. В тени, под старой шелковицей, были установлены длинные столы и лавки для поминок. Место не слишком удачное, так как перезревшие темные плоды от малейшего сотрясения веток падали вниз, оставляя на поверхности стола бурые пятна, словно следы крови. Уже только от одного их вида Родю стало подташнивать, и он поспешил войти в дом, где было тесно от множества находящихся там людей и душно от густого запаха горевших свечей и сладковатого аромата ладана. От пьянящего дурмана у него закружилась голова, и он внезапно оказался рядом с гробом каким-то непонятным для себя образом, словно в комнате перед ним были не люди, а тени.

Родя с удивлением и едва сдерживаемым страхом принялся рассматривать атамана мальчишек, лицо которого с заострившимся носом выглядело необычно спокойным. Вроде и Мишка, и не Мишка. Он лежал в гробу, украшенном множеством цветов, в непривычно нарядной одежде, словно у него был праздник, никак не реагируя на надоедливых августовских мух, роем кружащихся над ним. Родя взмахнул рукой, отгоняя жужжалок от мертвого лица друга, и тут у него в голове неожиданно прозвучал знакомый голос поповича:

— Страх и смерть — это порождение сокровенных желаний. Запомни это, Родя.

Мальчику показалось, что на лице мертвеца промелькнула зловещая улыбка, и, не помня себя от ужаса, он бросился бежать прочь и опомнился лишь тогда, когда оказался далеко от поповского дома. Никакая сила не могла заставить его вернуться, а тем более отправиться с похоронной процессией на кладбище. Родя спрятался в укромном местечке на огороде, среди тугих, обрамленных желтыми коронами чашек подсолнечника, и решился зайти в дом, лишь когда услышал голос бабушки, зовущей его.

Часть 1

Петроград. Первое десятилетие XX века. Родион Иконников

— 1 —

Муха, попав в паутину, отчаянно гудела, борясь за жизнь, и сбивала с мысли, не давая возможности сосредоточиться. Отложив перо, я встал из-за стола и увидел виновницу: большая, жирная, зеленая, она раскачивалась на паутине, как на качелях, не в силах освободиться, а маленький неказистый паучок никак не решался к ней подступиться. Я разрешил их проблемы одним ударом мухобойки, торопливо вернулся на место и стал перечитывать написанное.

«В год 1770-й от Рождества Христова главный колокол Покровского монастыря медно-зловещим „бом-бом-бом“, не умолкающим даже ночью, навевал страх смерти на град, раскинувшийся на холмах и в низине, возле реки. Бесконечные войны чуть не стерли с лица земли этот красивейший город, но война же его и возродила: строительство мощной крепости потребовало огромного количества рабочих рук. Бывшая столица могущественного во времена раннего Средневековья государства, столетиями лежавшая в развалинах, всего лишь несколько десятилетий назад начала набирать силу. Городское население пополнялось за счет жителей ближайших сел и приезжих, ищущих счастья и заработков вдали от дома.

Завязавшаяся война с Оттоманской Портой шла далеко, в сотнях верст, напоминая о себе лишь появлением очередной колонны пленных турок, чей бесплатный труд использовался при укреплении крепостных фортификаций. Город за свою историю многократно страдал от пожаров и разорений в ходе нападения жестоких степняков и в результате междоусобных войн за великокняжеский престол, когда дым от пылающих предместий застилал горизонт и толпы ободранных, перепуганных беженцев напрасно искали защиты за каменными стенами. Воздвигнутая мощная крепость с многочисленным гарнизоном и дальнобойными орудиями надежно защищала город от внешнего врага, но теперь предстояло в самом городе бороться с новым врагом — невидимым и не менее беспощадным, чем дикий кочевник или безжалостный турок.

Когда преуспевающий купец Данила Горобец, кудрявый, розовощекий балагур, прибывший с товарами из заморских стран, неожиданно заболел, соседи даже позлорадствовали — так ему и надо! А то уж чересчур ему везло: богатый, здоровый, жена красавица и дом — полная чаша. Но не знали они, что несчастье прилипчиво, как смола, лишь счастье неуловимо и мимолетно. А из-за спины купца Горобца выглядывала Черная смерть, высматривая поживу для зловещего пира».

Слова были сухи, пресны, подобно залежалым сухарям, не радовали ни глаз, ни слух. «Все не то! Не то!» — досадовал я. Меня накрыла волна раздражения. Сопротивляясь, я обмакнул перо в чернильницу, готовясь оживить текст, но не знал, как.

«К вечеру все тело Горобца покрылось волдырями, которые вскоре превратились в язвы, сочащиеся гноем, а его грудь разрывал тяжелейший кашель. Испуганная жена отнесла в церковь богатые дары, заказала службу за здравие, а возле чудотворной иконы зажгла двадцатифунтовую свечу в серебряном обрамлении (два фунта серебра!). Священник Пафнутий старался ее успокоить:

— Все в руках Божьих: сколько человеку отведено, столько он и проживет. Но не горюй, чует мое сердце, не покинет он тебя, своих близких. Иди и молись! Я после заутрени приду, помолюсь возле постели больного. Иди с Богом!

И молодуха облобызала протянутую руку с молочно-пергаментной кожей.

На пятый день могучий организм Данилы Горобца сдался, он умер в страшных мучениях, но и предсказания священника исполнились: не покинул он близких, а прихватил с собой на тот свет жену, дочь, двоих соседей и самого Пафнутия. Домашняя челядь поспешно покинула хлебное, но страшное место, оставив больного малолетнего сына купца в беспомощном состоянии. Но бегство не спасло, хворь настигла и их. По городу вместе с болезнью молниеносно распространились страшные слова: „Моровая язва! Черная смерть!“»

Неуклюже обмакнув перо в чернильницу, я опрокинул ее, и по исписанному наполовину листу расплылось густое черное пятно, подводя итог мучительным литературным усилиям. Это было все не то, чего хотел добиться я, начинающий литератор, задумавший написать роман о чуме — Черной смерти, поразившей в XVIII веке город, в котором я никогда не был. Собственно, чума, как и незнакомый город, меня не интересовали, они были лишь оболочкой, из которой должен был показаться СТРАХ, способный привлечь внимание читателя, парализовать ужасом происходящего. Но такого СТРАХА в вымученно написанном я не ощутил.

Нищенская обстановка комнатушки, расположенной под изломанной голландской крышей на чердачном этаже, давила на меня. В голову невольно лезли невеселые мысли — что предпринимаемые мною усилия по написанию романа напрасны, что эта моя задумка изначально была обречена на неудачу, как и более ранние поэтические потуги.

Железная кровать, колченогий стул, крепкий табурет для гостей, на полу таз с водой для умывания, древний платяной шкаф — вот все, что смогло уместиться в моем жалком жилище. Теснота комнаты избавила меня от привычки делать по утрам физические упражнения. Небольшое окошко выходило в глухой угрюмый прямоугольный двор, более подходящий для прогулок арестантов. Взгляд пробежал по мягкой обложке «Жестоких рассказов»[1], лежащих на углу стола (для меня пока недостижимый образец письма, несмотря на неоднократное прочтение сей весьма захватывающей и страшной книжки). Я откинулся на спинку стула, что было весьма опрометчиво, и тот заскрипел, предостерегая от подобных движений.

Обстановка мансарды, в которой я обитал уже шесть месяцев, с тех пор как приехал в Питер, была очень скудна, но и такое жилище вскоре может оказаться мне не по карману. Приходится перебиваться случайными заработками в надежде, что литературный труд будет приносить хоть какой-то доход. Сизифов труд — потуги начинающего писателя!

Любовь

На столе серая фотография: хрупкая, изящная женщина с тяжелой копной волос, прищурившись, насмешливо смотрит на меня, и кажется, вот-вот станет декламировать свои стихи:

Слова — как пена,

Невозвратимы и ничтожны.

Слова — измена,

Когда молитвы невозможны.[2]

Она постоянно приходит ко мне в снах, неожиданно вторгается в мысли, учит и дразнит, являясь кумиром и смутительницей моей души. Помню необычное состояние, охватившее меня, заставившее бросить обеспеченную жизнь ветеринарного фельдшера и приехать сюда в иллюзорной надежде покорить ее и этот город. Или в первую очередь город, а затем ее?

Ее имя Зинаида Гиппиус. Она умна, красива, эпатажна, постоянно шокирует светское общество своими нарядами, словами, поведением, реагируя на возмущенный ропот дерзким и презрительным взглядом через лорнетку. Она пишет от лица мужчины странные, не женские стихи, еще более чудны´е рассказы, где соседствуют призрачность любви и реальность смерти. Ее называют «декадентская мадонна», «дерзкая сатанесса», «ведьма», вокруг нее роятся слухи, сплетни, легенды, а она с усмешкой все время их умножает. Она, замужняя дама, ходит в театр в белом девичьем платье, шокируя этим публику. Любовь в ее стихах и рассказах необычна и страшна. Юная Шарлотта, влюбленная в покойника, которого никогда не видела, без остатка посвятившая себя ему, а точнее, его могиле, бешено ревнует его к бывшей невесте[3], или мисс Май, более похожая на призрак, чем на женщину во плоти, и тем не менее искусно влюбляющая в себя, попирая устоявшиеся взгляды, традиции[4].

Неужели она и вправду ведьма и, не подозревая о моем существовании, сумела привязать к себе невидимыми узами? Нет, скорее всего, она корабль, смело разрезающий застоявшуюся гладь жизненных устоев и понятий, а я — лишь одна из волн, порожденных этим движением и обреченных на исчезновение. Как смею я мечтать о ней, замужней даме, медноволосой красавице с чарующим взором изумрудных глаз? Что я могу ей предложить, что сделать, чтобы она хоть раз скользнула по мне взглядом?

Вскакиваю из-за стола и всматриваюсь в мутное зеркало, словно ожидаю увидеть там не собственное лицо, а нечто иное. Взлохмаченные волнистые каштановые волосы, голубые глаза с кровавыми белками от бессонной ночи и умственных напряжений, продолговатое лицо с крепко сжатыми, узкими, бескровными губами. Молочно-белая кожа из-за здешнего климата стала еще белее и тоньше. Чтобы казаться в свои двадцать три года солиднее, я отрастил небольшую курчавую бородку, очень мягкую на ощупь. «Двадцать три года, и ничего не сделано для бессмертия!»[5]

Те рассказы, которые я привез с собой, написанные под влиянием Апухтина и Вилье[6], казавшиеся мне пределом совершенства, не заинтересовали столичные издательства. Лишь раз я удостоился беседы с редактором одного журнала, желчным тощим стариком, пожелавшим развлечься.

— Молодой человек, вы странно выглядите! — Он в притворном ужасе взмахнул руками.

Я нервно заерзал на стуле, пытаясь понять, что его смутило в моей внешности или одежде.

— У вас голова не вымазана краской, наряд не имеет расцветки попугая, поведением вы мало похожи на клоуна, так чем же намерены удивить столичную публику?! У нас публика избалованная, привередливая, жадная на скандалы, но этакие, с воображением-с! Обычные не пройдут-с. Или вы думали увлечь ее своей писаниной? Зря надеялись, сударь. Разве что сможете ее по-настоящему напугать, рассмешить, растрогать. Но все же, поверьте мне, чем нелепее вы будете выглядеть, чем более вызывающе вести себя в публичных местах, чтобы скандальные газетенки вас приметили, тем больше шансов заинтересовать издательства. Нынче такие времена, что литератор больше славен не письмом, а своим поведением. Вот тогда милости просим-с!

Расстроенный, с пылающим лицом, я вышел на улицу; пребывая в крайнем волнении, не обращая ни на что внимания, ступил на мостовую.

«Неужели…» — только и успел мысленно произнести я, как стал словно зрителем замедленных кадров в синематографе: на меня наплывают три темные фыркающие лошадиные морды, и я уже ничего не могу поделать. Сильнейший удар в грудь опрокидывает меня на мостовую, с головы слетает фуражка, и уже приближаются с неотвратимостью смерти, зловеще стуча, множество дьявольских копыт, способных одним ударом размозжить голову, проломить ребра, сплющить печень, селезенку, переломать руки-ноги. От ужаса происходящего замирает сердце, я лишь успеваю глубоко вдохнуть, словно при погружении, и, распластавшись в форме креста, готовлюсь к жертвенному распятию.

«Это я жертвую собой или меня приносят в жертву?!»

Надо мной проносится табун лошадей, страшно стуча копытами, чудом меня не задев. Меня приводит в чувство истошный женский крик, еле успеваю отдернуть руки от наезжающих громадных колес. Вижу над собой огромный дребезжащий короб на рессорах, послушно останавливающийся после громогласного испуганного: «Тпру-у!» Безучастный, лежу неподвижно на холодной мостовой, осознавая случившееся, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, не веря, что живой.

— У-у-би-и-ли!!! — пронзительный женский крик зависает в воздухе, и до меня наконец доходит: «А я ведь жив!»

Вновь обретаю способность владеть своим телом и осторожно вылезаю из-под экипажа. С трудом встаю, ватные ноги едва держат, дрожат, готовые подкоситься от страха, который овладевает мной, когда я рисую в воображении, что могло случиться. Вокруг шум голосов, но я ничего не могу разобрать, словно крутится лента немого кино, а неумелый тапер играет невпопад. Передо мной перекошенные человеческие лица, будто нарисованные рукой злого художника, на них гнев, радость, любопытство, сострадание и даже досада на то, что обошлось без крови. Я верчу головой, что-то отвечаю, желая как можно скорее покинуть это злосчастное место.

— Нет, сударь, — в очередной раз поясняю надутому, словно проглотившему воздушный шарик, городовому, — у меня нет претензий. Я сам виноват, не смотрел, куда шел. Со мной все хорошо, меня Бог спас!

Из общего шума выделяю негромкий ехидный голос:

— А может, не Бог, а черт?! Он любит пошутить: кому суждено быть повешенным, тот не утонет!

Мне удается отделаться от любопытствующих, и я снова ничем не выделяюсь в толпе, разве что помятой фуражкой и пятнами грязи на сюртуке.

«Ничего в жизни не происходит просто так, это все Знаки Судьбы, их лишь требуется правильно расшифровать. — Мне все становится понятно. — Страх! Необходимо написать роман, пронизав его страхом перед близкой смертью, перед карой, случайно, по прихоти, выбирающей себе жертвы. СТРАХ — это такое же глубокое эмоциональное чувство, как и ЛЮБОВЬ, СТРАСТЬ, НЕНАВИСТЬ, оно ловко маскируется, неожиданно заявляя о себе. Предательски овладевает сущностью человека, изгоняя из него все прочее, делая его своим рабом.

Передать природу страха сумеет лишь тот, кто сам пережил его, — настоящий, не искусственный, как на „русских горках“, когда чувствуешь, что в спину дышит Смерть, а в жилах стынет кровь и сердце вот-вот остановится. Но это лишь завершающая фаза, кульминация, конец всего, а вначале страх должен незаметно выползти из обыденных вещей».

Вот так, после долгих размышлений, мой выбор пал на Черную смерть, чуму, определив и место действия, где она собирала в недалеком прошлом наиболее обильный «урожай», — Киев, город, в котором я никогда не бывал. Но пока лишь извел уйму бумаги и чернил, а желаемого результата не добился.

Тем временем жизнь идет, и неизвестно, кем запланирован ее ход, мне его не предугадать; надежда и оптимизм сменяются отчаянием и бессилием. После отъезда Зинаиды Гиппиус за границу в ее квартире перестал собираться литературный салон. С одной стороны, это на меня подействовало удручающе, а с другой — обнадежило; у меня появилась цель: к ее возвращению добиться хоть какого-нибудь признания в литературных кругах Петербурга, чтобы иметь возможность быть представленным ей. За время моего непродолжительного пребывания в столице мне удалось лишь два раза увидеть ее, да и то издали. Ее образ надежно запечатлен в моем сердце и памяти, и для моей любви не страшны расстояние в сотни верст и пропасть в общественном положении, разделяющие нас.

Любви мы платим нашей кровью,

Но верная душа — верна,

И любим мы одной любовью…

Любовь одна, как смерть одна.[7]

Сочинение романа движется с черепашьей скоростью, но и то, что написано, меня не удовлетворяет. Когда перечитываю, возникает желание сжечь исписанные убористым почерком листки. Едва сдерживаюсь, чтобы не поддаться этому чувству, пишу, двигаюсь дальше, надеясь позже переписать непонравившееся. Порой мною овладевает отчаянье, я перестаю верить в себя. Может, правы издатели, игнорирующие мои рассказы? Неужели у меня и в самом деле нет литературного таланта?

Возможно, мое желание добиться успеха на литературном поприще выглядит странным, ведь я до сих пор никак себя не проявил — ни текстами, ни эпатажным поведением. И еще более удивительна моя странная любовь к известной поэтессе. Не раз задавал себе вопрос: хочу ли я ее как женщину? Отвечаю без раздумий: нет! Подобно героям ее произведений, я испытываю к ней любовь без примеси плотского желания, хотя ее тело, должно быть, прекрасно. Я ощущаю себя подобно юной Шарлотте, героине ее рассказа «Среди мертвых». Это даже не платоническая любовь, предполагающая духовное влечение к конкретному, осязаемому объекту. К кому или к чему чувствовала любовь Шарлотта: к неизвестному ей мертвецу, лежащему в могиле, к надгробию? К выдуманному образу человека, которого ни разу не видела? Но она по-настоящему любит, переживает сопутствующие любви ощущения, эмоции и гибнет из-за любви.

Любовь ради любви! Так и я: свои мысли и чувства поверяю фотографии реальной женщины, которую на самом деле не знаю и, возможно, так никогда и не узнаю. Но я земной человек, а не выдуманный литературный персонаж, и, предаваясь фантазиям, не забываю о земных, плотских удовольствиях.

Клавка-Белошвейка

Клавка-Белошвейка, проститутка-желтобилетчица из публичного дома на Большеохтинском проспекте, куда я, будучи при деньгах, несколько раз заходил по приезде в Петербург, теперь сама изредка меня навещает и, уходя ранним утром, оставляет под подушкой ассигнацию. Она каждый раз непременно всплескивает руками и восклицает: «Ну, Исусик, здравствуй! Любка твоя пришла», — и лезет целоваться. У нее большие, расползающиеся, словно студень, всегда влажные губы, от которых меня воротит. Мое сопротивление ее заводит, и она всегда добивается своего.

Сколько раз я собирался оборвать с ней связь, но она, словно предчувствуя это, исчезала надолго и появлялась, лишь когда я оказывался в затруднительном положении, истосковавшись по женскому телу или в очередной раз просрочив платеж за квартиру. Внешне она весьма привлекательна: стройная, белолицая, с высокой, упругой грудью, с постоянной улыбкой на лице и шутками в речах. То собирает роскошные русые волосы в ракушку, то поражает длинной косой, как у какой-нибудь девицы. У нее восточный разрез темно-карих глаз, причем при славянской внешности, хотя она — еврейка, Сара Левина. Клавкой она стала зваться в борделе.

Меня в ней крайне раздражают подушкообразные губы и громоподобный, почти мужской голос. Когда она заплетет длинную, ниже пояса косу и потупит взгляд, смотришь — вылитый ангел, а откроет рот — точно боцман командует в шторм: «Убрать бом-брамсель!» Она грозится-мечтает рассчитаться с хозяйкой борделя и перейти в бланковые, торговать телом в собственных апартаментах, занимаясь полулегальной деятельностью, и обещает взять меня к себе, чтобы я не переживал из-за крыши над головой. Но у меня и в мыслях нет превратиться в ее «кота». Неоднократно при встрече и прощании с ней я требовал прекратить оставлять мне деньги, обязуясь, как только улучшится мое материальное положение, расплатиться с ней сполна. Но после ухода Клавки я неизменно лезу под подушку и, найдя крупную ассигнацию, перепрятываю ее под матрас. Гневаясь на Клавку и презирая себя, тут же громко даю клятву вернуть деньги при следующей встрече, но наступают голодные дни и подходит срок платы за квартиру — и я достаю ассигнацию из-под матраса…

Раздался бой часов и одновременно долетело эхо орудийного выстрела, произведенного в Петропавловской крепости.

— Я покорю этот город! — несколько раз громко кричу в пустоту комнаты, в очередной раз убеждая себя в этом.

Сомневаться — значит, проиграть уже на старте, отдать победу, не вступая в бой. И наоборот, даже ложный посыл, противоречащий логике, при многократном повторении может облачиться в одежды истины, пусть ненадолго, иногда лишь на мгновение.

Честолюбие, желание показаться лучше, сильнее, чем ты есть на самом деле, — вот движущая сила нашей повседневной жизни, одних возносящая к Олимпу, других опрокидывающая в пропасть неудач, и не важно, каким фетишем мы заманиваем себя на этот путь, — власть, деньги, карьера, слава, любовь… Желая вырваться из предопределенного рождением и обществом круга, я, вместо того чтобы остаться уважаемым сельским ветеринарным фельдшером, погнался за иллюзорной мечтой: покорить столицу словом, стать известным литератором, добиться благосклонности Зинаиды Гиппиус и иметь счастье общаться с ней. У меня и в мыслях не было позариться на ее семейный очаг, так как она интересует меня лишь как платоническая идея, эйдос, а не как женщина во плоти. Моя любовь к ней лишена чувственности. Это та двойственность, которая прячется в ее рассказах, стихах.

Не ведаю, восстать иль покориться,

Нет смелости ни умереть, ни жить…

Мне близок Бог — но не могу молиться.

Хочу любви — и не могу любить.[8]

Как тяжело заставить себя сосредоточиться, чтобы продолжить выдумывать события романа, когда реальность постоянно требует: надо есть, пить, платить за квартиру, поддерживать приличный внешний вид. Понимаю, что сегодня не выжму из себя больше ни строчки, поэтому надеваю студенческую шинель, фуражку и покидаю мансарду. Хочу раствориться в толпе, подпитывающей меня энергией. Жадно улавливаю обрывки фраз, слушаю разговоры, ищу интересные типажи для романа. События мертвы, когда в них не видны живые люди.

Петербург, большой угрюмый каменный город, словно морфий, незаметными путами крепко привязывает к себе, и я понимаю: оставаться здесь — гибель, но уже не могу его покинуть. Мрачный, без гроша в кармане, брожу по роскошному Невскому, где круглые сутки не смолкает праздник для тех, у кого толстые бумажники и солидные счета в банках. В золоченых мундирах, дорогих экипажах, с красавицами женами и любовницами, по возрасту годящимися во внучки, спешат в театр престарелые царедворцы и люди во фраках при чинах и достатке. Нынче модно и престижно содержать юных хористок и балерин втайне и напоказ, а мой удел — проститутка Клавка-Белошвейка, да и то пока я ей не надоел! Но я верю: наступит время, когда громко заявлю о себе, стану желанным гостем в литературных салонах столицы, и надушенные французскими духами жеманные светские красавицы будут считать за честь получить от меня запись в свой альбом.

Шинель

Студенческая шинель и фуражка попали ко мне не без участия Клавки. В прошлый раз она пришла не одна, а, к моему удивлению, с мрачным молодым человеком моего возраста, назвавшимся товарищем Сергеем, что вызвало у меня желание пошутить: «Это вы какого Сергея товарищ?» Тот посмотрел на меня так, что сразу расхотелось развивать эту шутку.

Клавка объяснила цель прихода: Сергею требуется мой паспорт, и он готов за него заплатить сто рублей ассигнациями. Сумма была для меня настолько огромной, что у меня перехватило дыхание, но я все же не согласился. Клавка настаивала: сделка очень выгодна для меня. Я обмениваю свой паспорт на сто целковых, а затем подаю заявление о его пропаже в полицейский участок и через две недели получаю новый документ. Риска никакого, у нее есть связи в полиции, там всего за червонец устроят это дело. Клавка глушила громовым голосом мои робкие опасения, угрюмый товарищ Сергей в основном отмалчивался, исподлобья разглядывая меня, словно прицениваясь, как на торгах. Он лишь раз обронил, что паспорт требуется одному товарищу для выезда за границу[9]. Не знаю, что больше подействовало на меня — желание, чтобы Клавка умолкла, или сто рублей, — но в конце концов я согласился. В довершение всего Сергей обменял свою новенькую студенческую шинель и фуражку на мое старенькое пальто и уже слегка облезлую шапку.

В кармане шинели я обнаружил брошюру некого Павлова под интригующим названием «Очистка человечества»[10]. Содержимое брошюры меня потрясло: по утверждению автора, человечество разделено на расы — интеллектуальные и моральные. Все властвующие эксплуататорские элементы общества обладают отрицательными, глубоко укоренившимися органическими свойствами, требующими выделения их в особую расу. «Это раса, которая морально отличается от наших животных предков в худшую сторону; в ней гнусные свойства гориллы и орангутанга прогрессировали и развились до неведомых в животном мире размеров. Нет такого зверя, в сравнении с которым эти типы не показались бы чудовищными… Их дети (подавляющее большинство) будут обнаруживать ту же злость, жестокость, подлость, хищность и жадность». Следовал вывод: все представители этой расы, включая женщин и детей, должны быть уничтожены — «истреблены, как тараканы». Кроме брошюрки, там же обнаружилась прокламация партии социалистов-революционеров, призывающая к экспроприации денежных средств у правительства и капиталистов для дела революции, побуждающая к пропаганде не словами, а делами.

Террор, насилие, экспроприация — от этих слов закружилась голова, запахло кровью, но страх не оживал, так как это были только слова. Из газет я знал: боевики партии социалистов-революционеров бросаются не только словами, но и бомбами, совершают покушения на раззолоченных, разжиревших представителей «эксплуататорской расы», высоких чинов, не жалуют даже рядовых жандармов. И это не люмпен, которому терять нечего, а юноши и девушки из порядочных, зажиточных, порой даже дворянских семей. Известный фабрикант-миллионщик Шмидт двадцати трех лет от роду принял участие в вооруженном восстании в Москве и, будучи арестованным, покончил с собой, перерезав себе горло. Я попытался представить, как можно покончить с собой таким диким образом, но воображение отказывало мне, картинка была блеклая: розовая кровь, вытекающая из пореза на горле, эфемерная предсмертная боль. Зато удушающая, всепроникающая вонь от мыловаренного и костеобжигательного заводов, расположенных неподалеку, вызывали у меня крайнее раздражение уже тем, что, вдыхая этот смрад, я приобщался к чему-то грязному, непристойному.

Бедственное финансовое положение заставило меня жить на рабочей окраине столицы, у Московской заставы, за которой вечно дымилась вонючая городская свалка, — на Горячем поле. И это в непосредственной близости от водной клоаки — Обводного канала, куда сливаются нечистоты городских канализаций и предприятий. Грязные, темные, зловонные воды канала, подпитываемые теплом сбрасываемых нечистот, замерзают лишь в сильные морозы и вызывают у меня чувство ужаса при виде жалких обитателей их замусоренных берегов — вконец опустившихся бродяг, время от времени попадающих в хронику газет за страшные преступления, в большинстве бессмысленные в своей жестокости. Странным было то, что многие самоубийцы облюбовали Боровской мост на этом канале, бросаясь с него в воды, до предела наполненные нечистотами, словно у них не хватало терпения добраться до Невы или Финского залива.

В какой-то газетенке я прочитал о возможной причине этого: мол, на этом месте находилось капище карельских колдунов, которые прокляли шведских захватчиков, а те, чтобы перебороть заклятие, совершили жертвоприношение — окропили это место кровью захваченных пленниц, и с тех пор оно стало проклятым. Скорее всего, эту легенду придумали сами газетчики, но в том, что это место словно медом намазано для самоубийц, есть нечто мистическое.

Надев шинель, я решил отправиться куда-нибудь подальше от этих мрачных, зловонных мест, не вдохновляющих меня писать о СТРАХЕ. Добравшись пешком до Забалканского проспекта[11], я увидел синий вагон конки, запряженный парой гнедых, который уже собирался тронуться в путь. Мне повезло: кондуктор, заметив, как я отчаянно машу рукой, задержал отправление. Сырая погода, моросящий мокрый снег не благоприятствовали езде наверху вагона, и, заплатив пятак, я устроился на красной деревянной лавке у окна, приготовившись к долгой поездке, так как выбрал конечной остановкой Летний сад.

Летний сад

Это не то место, где приятно гулять зимой, что следует из самого названия сада. Летом он предстает во всем своем великолепии, завлекающе поглядывая из-за кованой ограды удивительной красоты, маня прохладой тенистых аллей в праздничных изумрудных нарядах, радуя глаз аккуратно подстриженными колючими кустарниками и нежной, сочно-зеленой травкой газонов, ажурными беседками и мостиками через бесчисленные каналы и пруды, поражая обилием античных скульптур, настраивающих на минорный лад, давая возможность ознакомиться со строением тел, в том числе и точеных фигурок застывших див. С высоты птичьего полета он должен напоминать громадный драгоценный камень в обрамлении набережных Невы и Фонтанки из красного гранита.

Зимой же — это место уединения и уныния, раздумий и сожалений о нереализованных желаниях, и даже баснописец Крылов, чей каменный бюст установлен здесь, имеет озабоченный вид, словно размышляет: а не податься ли в более веселые места? И только для влюбленных этот парк замечателен своим малолюдьем и тишиной, которую нарушает лишь их нежное воркование.

Селина уже здесь, прогуливается по слегка заснеженной аллее неторопливой походкой наслаждающегося безмолвием и одиночеством человека. Я поспешил ее догнать.

— Прошу прощения, — запыхавшись, произнес я, любуясь ее нежным, почти детским личиком в обрамлении пушистой заячьей шапки.

— Вы не опоздали, это я пришла раньше, — возразила она. — Вы обещали в прошлый раз показать мне здесь статуи Психеи и Амура.

— Да, конечно, мы обязательно разыщем их. Вы разрешите поддерживать вас под локоток? — спросил я, томясь желанием прикоснуться к ней.

— Прошу вас, — согласилась она и насмешливо взглянула на меня, мгновенно превратившись в Клавку-Сару. — Только зачем тебе ЭТО? Ведь между нами пропасть, которую не преодолеть!

Наваждение исчезло, и в парке я остался один. С черноволосой Селиной я познакомился здесь летом, мы чудно провели вместе целый день, еще пару раз встречались, а затем она не пришла на свидание, хотя я упорно ее ожидал, пока темнота не укрыла деревья. Ее отец был русским, мать — татаркой, причем кровь последней доминировала в ее облике: выразительные темные глаза, блестящие, словно расколотый антрацит, прямые волосы, смуглый, скорее ближе к оливковому цвет кожи лица. Пользуясь скудными сведениями, добытыми из неосторожно брошенных ею слов, я нашел дом, где она жила, дождался, когда она одна вышла на улицу, и возник перед ней с охапкой белых роз (не сожалея о том, что завтра придется питаться лишь хлебом и водой).

— Не надо роз, их красота предательски обманчива, они только и ждут момента, чтобы уколоть до крови.

Легкая улыбка тронула уста Селины, и она отвела мою руку с букетом в сторону. Я напомнил, что не выполнил обещания подвести ее к статуям Психеи и Амура, которые она хотела нарисовать на бумаге углем.

— Этой ночью я видела, как упала звезда. Зрелище было жуткое — как она горела в свои последние мгновения. Это сошел в царство Аида непростой человек… Мы слишком разные, и больше никогда не увидимся. Прощайте, сударь! — и Селина развернулась, чтобы продолжить свой путь.

— Почему?! — выкрикнул я, ощущая тупую боль в сердце. — Разные в чем? Если желаете, то я приму мусульманство, стану чертом, богом…

— Станьте тем, кем хотите стать, не потеряв себя, а это будет непросто. Прощайте! — и она ушла, не оборачиваясь, а я понял, что она права: между нами пропасть!

Моя душа во власти страха

И горькой жалости земной.

Напрасно я бегу от праха —

Я всюду с ним, и он со мной.[12]

К ее дому я больше не подходил, вместо этого прогуливаясь по Летнему саду, тревожа себя воспоминаниями, дополняя их фантазиями и ощущая беспокойство в душе.

Товарищ Сергей

Словно призрак, он неожиданно появился за моей спиной, догнав, известил о себе негромко, но властным тоном, не сомневаясь в моем послушании. На этот раз он был одет как преуспевающий коммерсант: длинное темное пальто с меховым воротником, бобровая шапка, трость в руке, лицо наполовину скрыто белым кашне, так что я в первый момент его не узнал.

— Мне надо с вами поговорить о важном деле, — сообщил он, на мгновение высвободив свое лицо из шарфа. — Здесь неподалеку есть кондитерская, там будет лучше всего.

Понятие «неподалеку» оказалось весьма относительным. Он взял извозчика, чтобы добраться до места, и на протяжении всего пути хранил молчание. Я понимал, что своими вопросами ничего не добьюсь, и также молча, рассеянно смотрел по сторонам, хотя изнывал от любопытства: что на этот раз ему от меня требуется? И зачем для этого куда-то ехать? Может, он и не в кондитерскую меня везет, а на тайную встречу? Но с кем?! С этим господином, связанным с револьверами и бомбами, надо быть весьма осторожным…

Подобная встреча с представителем партии эсеров, то и дело громко заявлявшей о себе покушениями на крупных чиновников, ограблениями банков и кредитных обществ, весьма небезопасна. Охранное отделение, жандармы охотятся на них, беспощадно расправляются с террористами, отправляя их на виселицу или каторгу. Оказаться в одной компании с ними — значит, нарваться на крупные неприятности. И мне в душу стал закрадываться СТРАХ. Тот, который я безуспешно пытался отобразить на страницах своего романа. Находясь рядом с этим человеком, я боялся посмотреть ему в глаза, за его спиной мне мерещились взрывы бомб, револьверные выстрелы и кровь, много крови. Я невольно посмотрел на его руку в тонкой замшевой светлой перчатке, крепко сжимающую набалдашник трости.

К моему удивлению, мы и в самом деле подъехали к кондитерской, совсем неподходящему месту для встреч подобных революционных товарищей, как по мне. В кафе было тепло, светло и вкусно пахло кофеем. Среди сидящих за столиками преобладали молоденькие барышни, весело, по-птичьи щебечущие о пустяках — модистках, нарядах, шляпках, и появление двух мужчин вызвало у них интерес не меньший, чем если бы сюда залетели белые вороны на чашечку шоколада и расплачивались бы найденной ассигнацией.

«Из того, что мне известно о тебе, товарищ Сергей, такое внимание может повлечь за собой крайне неприятные последствия». Только успел я так подумать, как он усадил меня за столик между двумя коротко стриженными бледными девицами в строгих темных платьях, едва прикрывающих коленки. Они явно были слушательницами Бестужевских курсов, отличающимися свободным поведением, восставшими против кринолинов[13], корсетов и механических пажей[14]. Не спрашивая моего и девиц согласия, Сергей заказал кофе и пирожные эклер.

— Товарищ Ася, — представил он довольно коренастую девицу с широким, выражавшим решимость лицом.

Вторая — худенькая, хрупкая, светловолосая девушка с мечтательным взглядом голубых глаз — оказалась товарищем Надеждой. Я подумал, что с именами этих девиц произошла путаница. Нежное имя Ася никак не вязалось с внешностью первой, а имя Надежда совсем не подходило к романтическому облику второй.

— А это товарищ Родион, — представил он меня, несколько замялся и все же вымолвил: — Сочувствующий нам.

Мне показалось, что я лечу в пропасть, из которой нет возврата, но произнесенное им слово «товарищ» наполнило меня энергией и ощущением собственной значимости. «Почему бы и нет? — решил я. — Я и в самом деле сочувствую этим людям, готовым пожертвовать собственной жизнью ради революционных идеалов. Свобода, равенство, республика! Нет — угнетателям-эксплуататорам! Эти слова пьянят и вселяют надежду. — Тут я перехватил взгляд хрупкой девушки. — Какие у нее замечательные глаза! Надежда… Надюша…» — и я кивнул, подтверждая сказанное товарищем Сергеем.

Не только девушка смотрела на меня, но и он — пристально, выжидающе, и явно обрадовался моему кивку.

— Мы хотим дать вам очень ответственное задание, товарищ Родион. Не волнуйтесь, для вас нет никакой опасности, более того, это может несколько улучшить ваше материальное положение, которое, как мне известно, весьма незавидное.

«Когда мягко стелют, обычно жестко спать», — насторожился я. В мои планы не входило заниматься тем, что могло поставить крест на литературной карьере, ради которой я покинул родительский дом, отказался от вполне обеспеченной жизни и влачу на протяжении многих месяцев полуголодное существование. Возможно, я ответил чересчур резко:

— Боюсь, что ничем не смогу вам помочь!

— Выслушайте меня, а затем, обдумав предложение, дайте свой ответ. Никто не намерен вас неволить. — Он выдержал долгую паузу, таким образом приковывая мое внимание к своим следующим словам: — Мы хотим предложить вам работу по специальности, хорошо оплачиваемую, и платить будем не мы, а государство. Вы ведь ветеринарный фельдшер?

Я молча кивнул, раздумывая, к чему он клонит и в чем подвох.

— В одну лабораторию на работу требуется фельдшер-ветеринар, и в наших силах сделать так, чтобы это место получили именно вы, но только ответ надо дать сегодня, до конца нашей встречи.

— И что я должен буду там делать? — Я внутренне напрягся, ожидая получить секретные инструкции, в которых могут упоминаться яд, бомбы и прочие ужасы.

— Вы должны качественно выполнять работу, которую вам поручат, — он четко выговаривал каждое слово, — и все.

— Зачем вам это надо?! — невольно вырвалось у меня.

Мысленно я добавил: «Неужели решили облагодетельствовать нищего начинающего литератора? С какой стати?! Или, наоборот, спасти от меня литературу, дав возможность вернуться к прежней специальности?»

— В этой лаборатории готовят противочумную сыворотку. Нам требуется узнать, насколько эта сыворотка эффективна, и ничего больше. — Сергей посмотрел мне в глаза, и я почувствовал, что он говорит не всю правду. Он явно что-то замышлял, не желая посвящать меня в свои планы.

— Не скрою, эта работа очень опасная. Лаборатория изолирована от внешнего мира, и мы с вами не скоро увидимся. Связываться будем посредством почтовой корреспонденции. Писать будете товарищам Наде и Асе, они здесь для того, чтобы увидеть вас лично. Что с вами?!

Внутри у меня сотворилось что-то непонятное: словно пронесся вихрь, предупреждая о переменах в моей жизни, и голова закружилась так, что я чуть не лишился чувств. Все, что происходило до сих пор, было лишь прелюдией к ЭТОМУ. Мои наброски к роману о ЧУМЕ и неожиданное предложение поработать в противочумной лаборатории, непосредственно столкнуться с тем, что пыталось рисовать мое воображение… Это явно ЗНАК СУДЬБЫ!

— Согласен! — выдохнул я.

Товарищ Сергей посмотрел на меня с недоверием — видимо, ожидал, что я откажусь, и заранее приготовил убедительные доводы. Похоже, он сам растерялся, поскольку произнес в замешательстве:

— Вы понимаете, что эта работа ОЧЕНЬ ОПАСНА, и…

— Я прекрасно осознаю степень риска. Какие мои дальнейшие действия?

В моей душе заиграл оркестр, наполнив ее радостью. Наконец мне удастся вырваться из этого чертова круга, по которому я так долго ходил. И я тут же мысленно распределил, куда потрачу деньги, оставшиеся после операции с паспортом для товарища Сергея. Теперь нет необходимости экономить их ввиду неизвестности будущего.

«Приоденусь, а остальные отдам Клавке, сняв с души тяжкий камень, и больше не буду на иждивении у проститутки!»

Вернувшись в каморку под крышей, я почувствовал желание срочно сесть за продолжение романа.

«Магистрат, расположенный в Нижнем городе, предпринял робкие попытки задержать распространяющуюся ужасную болезнь: были заколочены досками дома купца Горобца и его соседей, а всех заболевших отправили в изолятор при городской богадельне, но демон смерти уже вырвался на волю и цепко держал в своих руках судьбы многих тысяч людей.

На рынках отравленного города продолжалась бойкая торговля, массы народа привлекали товары из Крыма, Речи Посполитой, России… Вскоре количество заболевших перевалило за сотню, а умерших было уже несколько десятков. Изолятор при Кирилловском мужском монастыре не мог вместить всех захворавших, хотя они там долго не задерживались, вскоре отправляясь за купцом Горобцом на погост. Больных стали отправлять в Крепость, в военный лазарет, разместившийся в каменном трехэтажном доме, но и он мгновенно переполнился. Многие больные оставались у себя дома, надеясь на помощь знахарок из ближайших сел, но результат всегда был один — Смерть. Ночами со стороны монастырского изолятора шли подводы, груженные трупами, эта процессия сопровождалась звоном колокольчиков. Умерших хоронили не на кладбище, а в разных уединенных местах, за пределами защитных валов.

Генерал-губернатор принял по-военному жесткие и решительные меры. Весь Нижний город, Подол, с его двумя тысячами дворов, магистратом, монастырями, торговыми рядами, кварталами ремесленников, был окружен воинским гарнизоном и взят под строгий караул. Солдатам приказали стрелять в любого, кто попытается бежать оттуда. Город в городе со своим многочисленным населением, оказавшись на карантине, был обречен на вымирание. Ночами на фоне тревожного колокольного набата слышались ружейные выстрелы, сообщавшие жителям об очередной попытке бегства от Смерти. Но им было невдомек, что на самом деле это сама Смерть направляла курьеров-беглецов за границы карантина, стремясь расширить свои владения.

По указанию архимандрита Никона, считавшего, что вибрации церковных колоколов несут благодать и способны противостоять всякой нечисти, звонари трудились круглосуточно не покладая рук, выбиваясь из сил, вместе с приставленными им в подмогу монахами. Днем звон колоколов многочисленных монастырей и церквей раздавался по всему городу и на околицах, сообщая об опасности.

Оказавшийся в городе пленный турецкий офицер заявил, что знает, как спасти горожан от эпидемии, а взамен попросил для себя свободу. Власти поверили чужеземцу, тем более что денег из городской казны практически не требовалось. Его отвели в карантинную зону и расконвоировали. Он написал несколько записок на турецком языке одинакового содержания: „Великий Мухаммед! На этот раз помилуй христиан и спаси их от моровой язвы, ради нашего освобождения из плена!“ Записки были прикреплены к шестам и выставлены на колокольнях в Нижнем городе, но это не помогло — мор продолжал свирепствовать. Турок был изловлен и помещен в крепостную гауптвахту, где пытался оправдаться тем, что болезнь не отступила, так как он не получил настоящую свободу, но был бит плетями. Вскоре он сам заболел и умер, принеся в пределы крепости мор, к счастью, вовремя остановленный.

В Нижний город было послано воинское подразделение во главе с лекарем Силой Митрофановым. Под бараки для больных отвели обширные склады покойного купца Горобца, товар из которых был частью уничтожен, а в основном разворован. Помещения, где вповалку лежали множество больных, для дезинфекции окуривали горящей нефтью в глиняных сосудах, от дыма першило в горле, начинался кашель, трудно было дышать. При известии об очередном случае заболевания туда незамедлительно направлялись военные и силой препровождали больного в барак, а проживающих с ним домочадцев — на остров посреди реки, в карантинные бараки. Карантин на острове из-за скверного питания, нахождения под вооруженной охраной не вызвал понимания у горожан, и они любыми путями старались от него уклониться. На улицах вскоре стали находить трупы, подброшенные под чужие дворы, подальше от собственного дома. Таким образом домочадцы пытались избежать горькой участи — оказаться на острове. В городе был не рай, но на острове — точно ад. Каждый надеялся на чудодейственную силу стен родного жилища, но эти дома неизбежно превращались в братские могилы.

Колокольный набат не смолкал ни днем, ни ночью, но чудодейственные звуки не могли пересилить мор, не щадивший и духовенство. В Верхнем городе в одном из монастырей слегло более половины монахов, каждый день пополнялись ряды Смерти.

Военные ежедневно обходили дома, изолируя больных от домочадцев, сортируя, кого в изолятор, а кого — на остров. Многие жители пытались бежать на лодках по реке или через холмы, окружающие город. Кому-то удавалось, а большинство пало от метких выстрелов солдат. Мороз уже начал сковывать реку белым панцирем, что сделало бегство еще более опасным: быстрое течение не давало реке полностью замерзнуть, оставляя множество скрытых полыней-ловушек. Надежды на то, что холода собьют эпидемию, не оправдались. На улице было морозно, а внутри жилищ — уютно и тепло. Единицы прислушивались к рекомендациям лекаря проморозить дом, открыв двери, ставни. По его указу в лазарете к мучениям больных, в основном пребывающих без сознания, добавилось еще одно — пытка холодом.

Лекарь Митрофанов записал в свой дневник: „…я беспрестанно находился в занятиях, старался противиться моровой язве и уничтожать ее. Почти каждый день осматривая зараженных, я никогда не прикасался к ним, не исследовал их пульса, напротив, часто окуривал, проветривал дома свое платье и постель; раза два в день жег нефть, которую я применял и в лазаретах, и, таким образом, остался неприкосновенным. В одном из монастырей умерло около 60 монахов, а из певчих и прислужников более 80. Напротив того, другой монастырь, находящийся невдалеке, остался невредим, потому что эта обитель заперлась и не имела никакого сообщения с городом“.

Но вскоре Сила Митрофанов сам заболел и был обречен.

Как только болезнь добралась до окрестных сел и начала отправлять крестьян в могилы, там стали выставлять воинские караулы — для изоляции от внешнего мира. Боязнь карантина и смерти вынудила деревенских жителей бороться с распространением хвори жестоко и эффективно — они сжигали дома вместе с заболевшими. Считалось, что эта болезнь от дьявола, и больной ничем не отличается от колдуна, наводящего порчу и смерть на людей и животных.

К тому времени, когда эпидемия пошла на спад, население города уменьшилось на треть, а многие окрестные села совсем обезлюдели. Многочисленные захоронения погибших от моровой язвы со временем исчезли под специально высаженными деревьями — так пытались скрыть следы ужасного бедствия, чтобы ничто не могло потревожить демона смерти, затаившегося в их останках и ожидающего своего часа, когда он сможет наказать самоуверенное и беспечное человечество».

Я нервно скомкал исписанный лист, бросил его на пол и затоптал. «Нет здесь страха, и нет слов, чтобы передать его природу. Нельзя написать о нем, не ощутив его по-настоящему».

— 2 —

Свинцовые воды морского залива взъерошены огромными волнами, которые то подбрасывают паровой катер на самый гребень, то спускают вниз, как с ледяной горки в Масленицу, вызывая страх и тошноту. Небольшой пароходик со странным названием «Микроб» пыхтел, отдувался, но упрямо двигался вперед, показывая безразличие к своей судьбе, полностью зависящей от силы разбушевавшейся стихии.

«Так и мы не обращаем внимания на неблагоприятные обстоятельства, лезем на рожон, усугубляя ситуацию, а потом сетуем на злой Рок, преследующий нас. Ведь чего проще: поднялась буря в житейском море — спрячься в тихой гавани и не высовывай нос, пока все не утихнет. Судьба, как и Природа, слепа и безжалостна, проявляя свою силу, и лучше не идти ей наперекор».

Я зябко поеживался под порывами ледяного ветра, пронизывающего насквозь, и цепко держался за обжигающие холодом металлические поручни. Накинутый поверх мундира прорезиненный плащ не спасал от стужи.

— Немедленно спуститесь в пассажирскую каюту! Господин лекарь, здесь находиться крайне опасно! Если вы окажетесь за бортом, я вам ничем не смогу помочь!

Громовой голос капитана судна на мгновение перекрыл шум ветра и волн, а сам он, ловко проскользив по мокрой палубе, оказался рядом со мной. Из-под капюшона плаща выглянуло его круглое багровое лицо, перекошенное от злости. Он еле сдерживался, чтобы не употребить слова покрепче.

— Простите великодушно, Вячеслав Бенедиктович, захотелось глотнуть немного свежего воздуха. Слышал, это помогает при морской болезни. — Я виновато улыбнулся, и в это мгновение катер сильно тряхнуло набежавшей большой волной, нас окатило ледяными брызгами, заставив еще крепче вцепиться в предохранительные поручни. В следующий миг суденышко оказалось на вершине водной горы и тут же бесстрашно ринулось вниз. Я ощутил, как недавно съеденный в ресторане «Босфор» ужин, щедро сдобренный «смирновкой», устремился вверх, желая вырваться на свободу. Лишь усилием воли мне удалось усмирить взбунтовавшийся желудок.

— …Напьетесь морской воды! — разобрал я лишь заключительные слова тирады капитана, но не стал больше поддерживать беседу, а, оттолкнувшись от поручней, скользя и с трудом удерживая равновесие, бросил свое тело в направлении двери, расположенной сразу за капитанской рубкой.

Крен судна придал ускорение телу, и я пребольно ударился грудью о какой-то выступ. Переборов силу ветра, я закрыл за собой дверь и стал спускаться по крутой лесенке, но при новом резком крене судна, уже в противоположную сторону, потерял равновесие и сильно ударился локтем. Потирая ушибленные места, я добрался до крошечной пассажирской каюты и рухнул на койку, слепо повторяющую кульбиты судна, находящегося во власти волн.

«Возможно, до смерти напиться морской воды — это лучшее, что я могу сейчас пожелать себе», — с горечью подумал я, вспомнив о недавней встрече с Лизонькой.

Лизонька

Между знакомством с Надюшкой в кондитерской (настоящее имя которой — Лизонька, а Надежда — партийный псевдоним) и поездкой в противочумную лабораторию прошло более двух месяцев. Получить это место оказалось не так просто, как утверждал товарищ Сергей: некоторое время пришлось поработать в питомнике животных при Императорском институте экспериментальной медицины принца Ольденбургского, в ведении которого находилась противочумная лаборатория. Но я не сильно опечалился, вернее, совсем не переживал по этому поводу. Я с головой окунулся в работу, по которой, как оказалось, чрезвычайно соскучился, и стал получать приличное жалованье. Работу над романом о чуме я приостановил до того времени, как окажусь в противочумной лаборатории. Казалось, судьба, выдержав меня в черном теле, решила щедро одарить: я все свободное время проводил с Лизонькой, тонкой и поэтичной натурой, увлекающейся символистами. Ее кумиром являлся поэт Брюсов. Вот только к произведениям Зинаиды Гиппиус у нее резко отрицательное отношение из-за их депрессивности и сухости, а еще ей не нравится то, что написаны они от мужского лица.

— Она какая-то ненастоящая! — так Лизонька выразила свое мнение о ней. — Они с мужем, известным писателем Мережковским, полностью пренебрегают моральными принципами, живут единой семьей вместе с Философовым[15]. О них неприличные слухи ходят! — и ее глазки испуганно округлились.

Лизонька из дворянской, весьма обеспеченной семьи, ее отец — действительный статский советник. Эсеровские убеждения она тщательно скрывает от родных, которых очень любит. Ощущая двойственность своего положения, она сильно переживает, но не может набраться решимости и покончить с этим. Храбрости у Лизоньки хватило лишь на то, чтобы снять комнату вместе с Асей (настоящее имя которой Ксения) на Васильевском острове, неподалеку от института, однако она продолжала жить в доме родителей.

Эсеры-максималисты критиковали ее за половинчатость, но слишком не давили и в свою партию не приняли. Время от времени ей поручали лишь незначительные задания, понимая, что в силу своей робости она не способна участвовать в чем-либо серьезном, не говоря уже о террористических актах. Одним из таких поручений оказался я: она должна была заняться моим идеологическим воспитанием, чтобы к тому времени, когда я стану работать в лаборатории, у меня были «правильные», эсеровские убеждения. Благодаря этому поручению мы могли много времени проводить вместе. Я не стал убежденным эсером, но безумно влюбился в нее.

Несмотря на вид раскованной «бестужевки», она оказалась не только робкой, но и довольно стеснительной особой, так и не переборовшей многие условности общества. Чем больше я ее узнавал, тем сильнее меня к ней влекло, и я приходил в восторженное состояние уже от лицезрения ее образа, чудесного творения природы. Но эти чувства были совсем не такие, как те, что я испытывал к Зинаиде Гиппиус, которая, несмотря на свою реальность, для меня существовала лишь в моем воображении. Образ известной поэтессы и писательницы в моем представлении был сродни божественному, и я боялся, что, узнав Зинаиду в реальной жизни (при всей эфемерности этой возможности), столкнувшись с ее человеческими слабостями и приземленными желаниями, низвергну ее с пьедестала, на который сам же и воздвиг.

Мои отношения с Лизонькой становились все доверительнее. Меня стала посещать мысль: кто я для нее? Могу ли претендовать на что-либо большее, чем совместные прогулки и беседы? Лизонька появлялась в моих снах как реальная женщина из плоти, заставляя переживать эйфорию и утром глубоко сожалеть о растаявших грезах. Я реально оценивал призрачность своих мечтаний — мы ведь принадлежали к разным слоям общества — и, впадая в отчаяние от подобной несправедливости, уже сам просил ее принести эсеровскую литературу, а через Клавку доставал и эсдековскую[16].

Клавка была весьма скептически настроена относительно обещанного революционерами светлого будущего, считая, что если и произойдет революция, то не раньше, чем через двадцать-тридцать лет, а к тому времени она состарится и ей уже будет все едино. Ее пессимизм передался мне, и я надеялся не на революционную силу низов, должную снести сословные различия в стране, а на чудо. Почему бы и нет? Неужели совершенно невозможно, чтобы Лизонька полюбила меня так, как я ее, и ее родители согласились бы на наш брак?

Внутренний голос ехидно поинтересовался у меня:

— Чуда ждешь от Бога или от сатаны?

— Конечно от Бога! — мой ответ был однозначен.

Внутренний голос рассмеялся:

— Разве можно получить что-либо, ничего не давая взамен? В последний раз ты был на исповеди, когда еще учился в реальном училище, и то по настоянию матушки, имел по Закону Божьему отнюдь не отличные оценки. За все время пребывания в Петербурге ни разу не переступил порог церкви и долго жил на иждивении у проститутки. Так почему Бог должен выделить тебя и даровать чудо?

Я твердо пообещал исправно посещать церковь, окончательно порвать с Клавкой, чем еще больше развеселил внутренний голос.

— Ты хочешь внешним смирением подкупить Бога?! Ты ему поклоны, свечки — а он тебе чудо? Как на рынке?! А если тебе придется ожидать чуда не одно десятилетие? Можно ведь и не дождаться!

Я честно признался, что так долго ждать не готов. Внутренний голос порекомендовал:

— Если надо быстро, это будет сделка. Бог на это не пойдет. Зато сатана…

— Я душу не продам!

— Речь идет не о продаже, а об обмене. Кроме этого ты еще будешь иметь…

— Нет! — Я был категоричен, и голос умолк.

Я рассмеялся вслух: сам с собой спорю! Неожиданно мне вспомнились слова покойной бабушки Фроси: «Не поддавайся искушению беса желаний, не верь ему, не корми его, иначе он вырастет, окрепнет и будет мучить тебя, ты станешь его рабом, и он упечет тебя в ад на вечные муки».

С Лизонькой я был поразительно боязлив: никак не мог набраться смелости признаться ей в своих чувствах, в последний момент по-детски робея. Однажды, после чудесного пикника в лесу, я довез ее на извозчике до съемной квартиры на Васильевском острове. При прощании Лизонька произнесла: «Ах, какой вы, право, несмелый!» — и, став на цыпочки, быстро прикоснулась губами к моим губам, подарив легкий поцелуй. Чудесный аромат, исходящий от нее, вскружил мне голову, но, вместо того чтобы сжать ее в объятиях, я, как глупец, остолбенел. Лизонька рассмеялась и поспешила наверх, в свою квартиру, где в тот вечер была одна, так как Ксения-Ася уехала на несколько дней к родным в Кострому.

Я не последовал за ней, вернулся «домой», в мансарду, где меня уже поджидала Клавка-Белошвейка. Взволнованный чудесным поцелуем Лизоньки, я не хотел иметь отношений с проституткой, но она стала срывать с меня и с себя одежду и настояла на своем. Подозреваю, что именно это ей больше всего нравится во мне: покоряясь другим и терпя унижения от них, она властвует надо мной, для этого и «подпитывает» меня деньгами. Закрыв глаза и обнимая ее, я находился в фантазиях далеко отсюда и два раза подряд назвал ее Лизонькой, что сильно ее разгневало. Пару раз больно лягнув, словно норовистая кобыла, она столкнула меня с кровати на пол. Тут же заспешила, быстро оделась и, перед тем как выскочить за дверь, вылила приготовленный таз с водой на постель. А я продолжал витать в смелых фантазиях, не принимая реалий жизни. Без сомнения, родители Лизоньки будут категорически против моей кандидатуры в качестве жениха.

А за неделю до моего отъезда произошло ЭТО…

Я столкнулся с Лизонькой, идущей под ручку с каланчеподобным, тощим мужчиной средних лет, в пенсне, котелке и серой клетчатой «тройке». Они вышли из дверей дешевых меблированных комнат, сдающихся почасово для любовных свиданий. Мужчина ступал гордо, торжествуя, с видом удовлетворенного самца, а рядом, млея от счастья, явно вся растворяясь в нем, точнее, до сих пор чувствуя в себе его присутствие, семенила моя Лизонька. Лицо этого господина показалось мне знакомым, но в то мгновение я не придал этому значения.

«Моя Лизонька! Моя?!»

От этого воспоминания у меня перехватило дыхание, и я уже не замечал яростного шторма, играющего с катером, как будто пока не решившего, как с ним поступить: отправить на дно или отпустить?

У Лизоньки изменилось выражение лица, когда она увидела меня: маска счастья уступила место удивлению, страху, стыду и отчаянию. Да! Отчаяние можно было прочитать в ее взгляде, когда она отшатнулась от рядом идущего мужчины.

— Это совсем не то, что вы подумали, — пролепетала она. — Совсем не то!

— Вы, сударь, подлец! — взорвался я, избегая умоляющего, просящего прощения взгляда голубых глаз Лизоньки.

— А вы — дурак и позер! — все также торжествуя, с ехидной усмешкой на устах ответил мужчина в пенсне. Он по-хозяйски поймал Лизоньку за талию, заставив ее идти рядом подобно рабе, и, не оглядываясь, проследовал дальше.

— Это совсем не то, что вы думаете! — со слезами в голосе, обернувшись напоследок, вновь воскликнула Лизонька и, печально уронив голову, покорно пошла за этим страшным человеком.

Лишь дома я вспомнил, кого мне напомнил этот тощий тип в пенсне — студента-самоубийцу Николая Сиволапцева из моего далекого детства! Химика-недоучку с претензией на мировые открытия!

Чем больше я напрягал память, тем более утверждался во мнении, что это он и есть. Та же зловещая улыбка, ядовито-колючий взгляд за стекляшками пенсне. Он постарел за прошедшие годы, но был вполне узнаваем. Ведь то, что студент покончил с собой, подтверждали лишь его записка и фуражка, обнаруженная возле болотных топей. Ему ничего не стоило таким образом обмануть полицию, чтобы избежать дальнейшего преследования. И теперь наши пути вновь пересеклись…

На смену воспоминаниям пришли фантазии.

Я лежу, навечно упокоившись, в гробу, а возле меня рыдает безутешная Лизонька, коря себя и нервно теребя складки траурного платья. Но тут (черт возьми!) рядом с ней появляется бывший студент Сиволапцев! За печальной миной он прячет торжество, а сразу после похорон везет ее в меблированные комнаты мадам Кокоревой, где траурный наряд, сорванный нетерпеливой мужской рукой, вскоре оказывается на полу, а любовники — в постели.

Картинка была настолько яркой, что я даже заскрипел зубами от злости и невозможности чем-либо ему досадить.

После той злополучной встречи меня несколько дней и ночей мучила депрессия, разбавляемая вспышками неистового гнева. Я хотел убить Лизоньку, себя, Сиволапцева! Затем горел желанием срочно увидеть ее; если бы она пришла, я бы ее простил, стерев злополучную картинку из памяти, но она все не приходила. Однажды Лизонька все же нанесла визит и, не застав меня дома, оставила письмо. Вернувшись и получив конверт из рук язвительно улыбающейся хозяйки, не читая, я тут же сунул его в печку, торжествуя в душе, что смог пересилить себя. А через несколько мгновений готов был голыми руками вытаскивать горящее письмо вместе с раскаленными углями, но было уже поздно. Оно сгорело дотла.

В тот же вечер из газеты мне стало известно о нападении эсеров-боевиков на отделение городского ломбарда на Финляндском проспекте. Ограбив кассу, убив посетителя и ранив полицейского надзирателя, боевики бежали, стреляя в пытающихся задержать их жандармов. В ходе погони один из боевиков был убит, а другому удалось скрыться. Однако полиция арестовала шесть человек, причастных к нападению, в том числе их руководителя — описанные приметы явно указывали на товарища Сергея. Вот тогда я ощутил РЕАЛЬНЫЙ СТРАХ, меня бросило в холодный пот в ожидании неизбежного — появления жандармов, ареста, каторги.

«Почему каторга? Ведь я ничего предосудительного и противоправного не совершил! Я не член их партии, совсем посторонний им человек!» Но страх не отступал, даже потеснил мысли о Лизоньке. Теперь она приходила ко мне только во сне.

Меня стало упорно преследовать убеждение, что, если я отправлюсь в противочумную лабораторию, то арест мне там не грозит. И я с нетерпением ожидал отъезда, считая часы, ощущая, как медленно тянется время. В институте, заметив мое болезненное состояние, превратно сочли, что я робею из-за предстоящей работы в опасной лаборатории.

— Мил человек, не так страшен черт, как его малюют, — пытался успокоить меня Мефодий Акакиевич, мой временный начальник. — Я сам пару годков отработал в таком же заведении, и ничего, живой! Поначалу бывало страшно, потом свыкся — человек ко всему привыкает, и к хорошему, и к плохому. Главное, меры предосторожности соблюдайте, а Бог вам поможет. Езжайте и не бойтесь, Господь с вами!

Я никак не мог дождаться дня отъезда, вконец изведя себя страхами. Глубокой ночью, усталостью превозмогая бессонницу, я проваливался в тревожный сон, и в сновидениях мне являлась Лизонька. Иногда я даже видел ее обнаженной, мог сосчитать родинки на животе, видел мягкий пушок, прикрывающий промежность, небольшой шрам на внутренней стороне бедра, оставшийся, по ее словам, от детских шалостей. Она упрекала меня, что я вел себя с ней как болван, как евнух, держась от нее на расстоянии. Вспоминала, как сама поцеловала меня, и, возможно, позволила бы многое, если бы я тогда поднялся вслед за ней. Прошлой ночью она тоже явилась во сне, но уже с «милым». Оказавшись на двуспальной кровати, они сорвали друг с друга одежду, расшвыряв ее по всей комнате, так что даже очень интимные предметы туалета оказались на полу, а затем предались безудержной страсти. Время от времени Лизонька поворачивалась ко мне лицом:

— Вы хорошо все видите? Ведь вы могли быть на его месте!

А «студент Сиволапцев» добавлял, похотливо ухмыляясь:

— Слабый он, поэтому к проституткам ходит. Видишь — не возражает! Правду ведь не скрыть!

Под самый конец сна Лизонька вдруг обернулась в Клавку, а Сиволапцев — в товарища Сергея, который решил меня успокоить:

— Не боись, друг, не выдам я тебя.

Клавка голосом Лизоньки умиротворенно прошептала:

— Николя Сиволапцев пришел заплатить мне, как в заключительной сцене истории про девиц Бьенфилатр[17].

На палубе послышались свистки, топот ног, и я, оторвавшись от воспоминаний, понял, что путешествие близится к концу. Я поднялся на палубу и увидел, как, приближаясь, вырастает в размерах мрачная каменная громадина среди беснующегося седого моря.

Форт, сложенный из красных гранитных глыб, напоминал вытянутый по горизонтали цилиндр. Четыре яруса пушечных портов смотрели на мир пустыми глазницами, но от этого морская цитадель не утратила грозного, предостерегающего вида. Потеряв полторы сотни орудий, несущих разрушение и смерть, форт обрел еще более страшную силу, ужасающую своей невидимостью, подлой внезапностью и неотвратимостью Рока. В Средние века чума опустошала города, обескровливала государства, уничтожала всесильных королей и, собрав богатый урожай смерти, поставив под сомнение само существование человека, внезапно отступала, словно вдоволь наигравшись, оставляла «игрушку» до следующего раза.

— Господи, пронеси! Разобьет к чертовой матери! — услышал я рядом с собой голос молоденького матросика, видно, впервые попавшего в этот рейс и с испугом смотревшего на приближающийся остров-форт, о гранитное основание которого ряд за рядом бились громадные волны, пытаясь его сокрушить, и от их гула стыла кровь в жилах.

В сердце закрался страх: было непонятно, где можно причалить, не подвергаясь воздействию сумасшедшей энергии волн, готовых в одно мгновение расплющить о каменные стены небольшое судно, неосторожно приблизившееся к ним.

Пароходик обогнул форт и с тыльной стороны подошел к благоустроенной пристани, защищенной волнорезом, позволявшим пришвартоваться при шторме.

Мне пришлось пережить несколько неприятных минут, балансируя с багажом на трапе, пытавшемся ускользнуть из-под ног и обеспечить море поживой. Мрачный вид форта вызвал у меня ассоциации со знаменитой трагедией Шекспира[18].

«Какие неугомонные призраки бродят по ночам в его многочисленных помещениях, нарушая покой живых? Возможно, здесь происходили события не менее трагичные, чем история принца датского».

К моему удивлению, прибытие пароходика осталось незамеченным обитателями форта, для которых, как я уже знал, он был единственным связующим звеном с «большой землей». Мощные железные ворота с грозными, оскаленными мордами львов демонстрировали абсолютное равнодушие к многочисленным тюкам и ящикам, спешно разгружаемым матросами. От причала до ворот и далее, прячась за ними, тянулась узкоколейка. Я подошел к воротам и несколько раз стукнул медным кольцом, торчащим из пасти льва, вызвав глухие протяжные звуки, но никакой реакции не последовало.

Может, жителей форта уже нет в живых? Мне вспомнился рассказ Мефодия Акакиевича об эпидемии чумы, вспыхнувшей в лаборатории и чуть не опустошившей крепость. К своему удивлению, я не испытывал страха: арест был для меня чем-то более осязаемым и ужасным, чем чума, хотя я осознавал различие последствий этих напастей.

— Желаю удачи, господин лекарь. Не серчайте на меня из-за невольной грубости. Я был ответственен за вашу жизнь, пока вы находились на борту моего судна.

Плотный, коренастый капитан, несмотря на холодный пронизывающий ветер, был в одном мундире.

— Здесь вы уже сами о себе побеспокоитесь, нам пора отчаливать. — Капитан приложил красную от ветра руку к козырьку фуражки. — Честь имею!

— Никто нас не встретил, — поделился я с ним сомнениями, с тревогой глядя на закрытые ворота, и вновь повторил операцию с кольцом в пасти льва. — Что же мне делать, Вячеслав Бенедиктович? — Перспектива остаться один на один с пронизывающим ветром и закрытыми воротами мне не понравилась.

— Не волнуйтесь, за нами давно наблюдают. Имеется строгая инструкция исключить любой контакт с экипажем судна: недавно здесь был объявлен карантин, поскольку один из служащих заболел, но, как мне стало известно, не чумой. Слава тебе, Господи! — Капитан перекрестился размашистыми движениями. — В таких случаях даже письма мы получаем в железном ящике, который дезинфицируют и вскрывают в специальной лаборатории. Хотя тревога оказалась напрасной, инструкции следует соблюдать! Несколько дней обитателям форта придется терпеть некоторые неудобства, а затем все наладится. Не волнуйтесь, как только мы отчалим, к вам выйдут, вы ведь теперь один из них. Прощайте, сударь! Дай Бог вам вернуться живым, здоровым и не в футляре. Господи, спаси и сохрани вас здесь! — Капитан перекрестил и меня.

«Словно прощается со мной навеки. Причем здесь футляр? — У меня по спине поползли мурашки. — Футляр — это гроб?»

Капитан ловко взбежал по трапу на палубу. Не прошло и пяти минут, как катер отчалил и стал отходить в неспокойное море, оставив меня с тоскливым чувством и сомнениями в правильности решения отправиться сюда.

«Зачем мне это добровольное заточение, изоляция от всего мира? Образ жизни здешних обитателей похлеще пребывания в тюрьме, да еще усугубляется постоянной опасностью заразиться страшной болезнью и умереть. Неужели я совершил трагическую ошибку и теперь по своей воле буду нести наказание?»

За спиной послышался металлический скрежет, заставивший обернуться. Ворота дрогнули, приоткрылись, и в проеме показался полный, пышный как пончик, краснолицый жандарм в шинели, придерживающий рукой шапку, которую злой ветер пытался сорвать с его головы.

— Господин Иконников? Попрошу ваши бумаги, — потребовал он.

Казенные фразы никак не вязались с добродушной улыбкой на круглом мясистом лице, на котором не хватало только пенсне, чтобы он был вылитый домашний врач, приезжавший в детстве в родительский дом лечить меня.

— Прошу меня простить, Родион Константинович, но таков здесь порядок. А мое дело — следовать инструкции, раз я для этого поставлен. — Жандарм подтянулся, насколько ему позволял большой живот, и снова приложил руку к фуражке.

Через открытые ворота выехала ручная дрезина, на которой двое мужичков, словно играя в ваньку-встаньку, лихо покатили к куче привезенного груза.

— Господин Иконников, прошу следовать за мной. Можете называть меня Архип Терентьевич. Как вы догадываетесь, я отвечаю здесь за порядок. — Жандарм развернулся и прошел в ворота, за которыми оказался большой, мощенный булыжником двор. — Несмотря на то, что у нас работают в основном штатские, это военный объект. Вы должны это как следует усвоить, тут самое главное — дисциплина. Руководитель лаборатории, господин Берестенев, знает о вашем приезде, но вы увидитесь с ним только вечером: сейчас он чрезвычайно занят и просил его не беспокоить. Я вас представлю вашему непосредственному начальнику, Илье Петровичу, старшему фельдшеру, он и введет в курс дел.

В конце двора я заметил небольшой манеж, где низенький мужичонка в армяке выгуливал лошадь.

— Это Степан, конюх, — счел необходимым пояснить жандарм.

Мы прошли мимо мужичонки, уставившегося на меня как на некое чудо-юдо, и остановились перед обитой войлоком металлической дверью, из-за которой дохнуло теплом и запахом конюшни. Мы оказались в мрачном продолговатом помещении с полукруглым каменным сводом, со стойлами, в которых находилось не менее полутора десятков лошадей и один верблюд, чрезвычайно меня удививший и даже развеселивший. Король пустыни имел понурый вид и, заметив меня, удивился явно не меньше.

Тут же находились трое мужчин, о чем-то энергично спорящих, но притихших при нашем приближении. Жандарм представил меня высокому статному человеку с роскошной копной черных волос и аккуратно подстриженной бородкой, на вид лет тридцати пяти. Мужчина бесцеремонно уставился на меня, его черные глаза словно обладали силой рентгена и пронизывали меня насквозь.

— Очень приятно, — произнес он, выдержав паузу, затянувшуюся сверх всякой меры, так что Архип Терентьевич стал нетерпеливо переступать с ноги на ногу, а я почувствовал себя крайне неуютно. — Я Илья Петрович, ваш прямой начальник, прошу любить и жаловать, а также следовать моим указаниям.

Он слегка кивнул, а затем обратился к стоящему рядом рябому мужику с хитрыми лисьими глазками:

— Семен, выполняй в точности, что я тебе приказываю, а не то пеняй на себя! Ты ведь меня знаешь! Ты меня понял, Семен?!

— Чего пугаете, барин? Может, сошлете обратно на землю, подальше от ваших бацилл? Так я готов! — отозвался рябой с усмешкой.

— Вижу, не понял ты меня, Семен. А ну, поди сюда!

Он отвел рябого в сторону и стал ему что-то выговаривать, энергично жестикулируя; слов я не смог разобрать, зато заметил, как у Семена сползла с лица глумливая ухмылка и он стал угрюмым. Двое других мужиков, видимо, поняв, о чем там идет речь, схватили щетки, ведра и принялись чистить стойла.

— Моя миссия выполнена, я оставляю вас на попечении Ильи Петровича, а вечером свидимся, — сказал мне жандарм. — Рабочих помещений здесь много, а для отдыха всего два: библиотека и бильярдная. Шары я не гоняю, но если вы играете в шахматы, с удовольствием составлю компанию. Тут есть доска с чудесными деревянными фигурами, просто загляденье, и грех их не подвигать. Честь имею! — и он удалился.

Илья Петрович, разобравшись со строптивым рябым, вернулся ко мне.

— Хорошо, что вы приехали, работы невпроворот, а на меня еще навесили обязанности заведующего хозяйством. А я ведь не Фигаро здесь, Фигаро там! — Он бросил на меня внимательный, оценивающий взгляд, мол, поглядим, что ты за рыба такая. — Постарайтесь запомнить, что я вам скажу и покажу. Мы находимся на первом этаже: здесь конюшни, а дальше расположен виварий — мыши и другие грызуны, есть даже обезьяны и северные олени. Лошади у нас не для прогулок, в основном эти животные используются для опытов, на их крови готовится противочумная сыворотка. В том углу вы видите подъемник, с помощью которого лошадей поднимают в лабораторию. Сейчас главное, чтобы вы получили общее представление о нашем учреждении, а свои обязанности изучите в ходе работы.

Он быстрым шагом прошел через конюшню и виварий, поразивший необычной тишиной при таком большом количестве зверушек в клетках. В зоопарке, где мне довелось пару раз бывать, худые, содержащиеся в грязи животные представляли собой весьма жалкое зрелище, но здесь им гораздо хуже, хотя тут чисто и они явно не голодают. Если там тюрьма, то здесь — лестница на эшафот, и мне показалось, что животные об этом знают. По крайней мере, пяток печальных обезьян, каждая в отдельной клетке, производили впечатление осужденных на смерть.

Илья Петрович открыл дверь в следующее помещение, меньшее по размерам, с большими топками двух огромных печей и внушительными горами угля.

«Кочегарка, что ли?» — предположил я, вот только мне не понравился неприятный запах, пропитавший это помещение, от которого меня даже стало подташнивать.

— Это наш крематорий, здесь сжигаем тела животных после опытов, но не только их. — Он сделал многозначительную паузу. — Если не будете соблюдать правила безопасности, тоже можете оказаться здесь, а отсюда только один выход — вместе с дымком через трубу! — У меня по спине пробежал мороз, а он, не останавливаясь, словно ничего ужасного не сказал, продолжил знакомить меня с подсобными помещениями: — Дальше находятся кузница, слесарная мастерская, прачечная и баня. Настоящая, с хорошим паром и вениками. Моемся раз в неделю. Мужчины — по субботам, женский персонал — по воскресеньям. А теперь проследуем на третий этаж.

Исходя из того, что он с большим воодушевлением рассказывал о бане, не акцентируя внимания на мрачном предназначении печей крематория, я пришел к выводу: действительно, не так страшен черт, как его малюют.

Чугунные перила лестницы, соединяющей этажи форта, были настоящим чудом: изящные, ажурные, словно невесомые — настолько тонкой была работа. Они более подходили какому-нибудь дворцу, чем этой мрачной крепости, где все было приземистое, крепкое, мощное, способное выдержать неистовые удары противника.

Илья Петрович отвел меня в комнату, рассчитанную на четверых, где мне предстояло жить еще с одним фельдшером; здесь я оставил свои вещи. Комната большая, светлая, вполне прилично обставленная, никакого сравнения с моей мансардой, но она мне не понравилась: сырая, холодная из-за гранитных стен и, как по мне, неуютная. Рядом находилась общая столовая: большая зала с десятком столов, накрытых белоснежными скатертями, а дальше — незаразный лазарет, но показывать его мне мой провожатый не стал.

Прежде чем войти в лабораторию, нам пришлось соответствующим образом экипироваться: мы надели синие матерчатые халаты, сверху прорезиненные плащи, на ноги — боты из того же материала. На руки мы натянули резиновые перчатки, которые, ко всему, окунули в раствор сулемы для дезинфекции. Передвигаться в подобном наряде было непривычно и неудобно, я чувствовал себя весьма неуклюжим. От обилия помещений, через которые мы проходили, их названий, количества и разнообразия лабораторного оборудования, запахов дезинфицирующих средств и химикатов у меня закружилась голова. Ничего подобного до сих пор мне не доводилось видеть, к тому же по своей оснащенности лаборатория оставляла далеко позади институт, в котором я проработал два месяца. В некоторых помещениях находились люди, одетые так же нелепо, как и мы. Каждый занимался своим делом и не обращал на нас внимания. Илья Петрович называл имена, должности, что-то я запоминал, что-то ускользало от моего сознания — сказывалась усталость после утомительного морского путешествия и от внезапного обилия новой информации.

Затем мы спустились на второй этаж, и вновь потянулись бесконечные помещения лабораторий. В одном из них я увидел лежавшее в громадном корыте на огромном столе тело лошади, рассеченное так, что были видны окровавленные внутренности.

— Михаил Федорович, к нам прибыло пополнение! — обратился Илья Петрович к мужчине, судя по всему, только что закончившему вскрытие лошади. — Знакомьтесь: Иконников Родион Константинович, ваш новый помощник, на этот счет уже имею указания от господина Берестенева.

Михаил Федорович оказался человеком симпатичной наружности, с небольшой аккуратной бородкой и выразительными, но печальными глазами.

— Очень приятно познакомиться, — улыбнулся он мягкой, доброй улыбкой, которая никак не вязалась с его окровавленными перчатками. Он счел нужным представиться: — ветеринарный врач Шрейбер Михаил Федорович. Вечером, после ужина, продолжим наше знакомство, а пока, прошу прощения, мне надо работать.

В следующее помещение заходить не стали, Илья Петрович лишь пояснил:

— Это наша так называемая «черная лаборатория», тут после заражения микробами берем кровь у лошадей для приготовления сыворотки. У вас будет возможность побывать здесь не один раз. Вон та дверь ведет в заразное отделение лазарета, в данный момент свободное. Было у нас недавно одно нелепое происшествие, из-за которого объявили карантин, но, слава богу, все обошлось. Вот только приказ о снятии карантина от нашего большого начальства мы пока не получили, но, думаю, ждать его нам день-два, не больше.

Он завел меня в комнату с высокими металлическими шкафами и несколькими ящиками на полу и сказал:

— Разоблачайтесь. Плащи и боты для дезинфекции бросьте в тот ящик, а халат и колпак — в этот, они пойдут в стерилизатор, а затем в стирку. Как видите, к соблюдению мер безопасности мы относимся весьма строго. Руки рекомендую ополоснуть раствором сулемы, а уж потом помыть с мылом. И поторопитесь, наша экскурсия не закончена, а у меня много дел помимо этого, так что смогу уделить вам еще лишь несколько минут.

Я, следуя указаниям Ильи Петровича, быстро и с удовольствием сбросил неудобный плащ, в котором чувствовал себя средневековым воином в латах.

— Там дверь бильярдной, с ней ознакомитесь сами, после ужина, а здесь у нас библиотека.

Мы зашли в просторное помещение со стеллажами с книгами, столами и удобными стульями. Под зеленым абажуром сидела сухонькая пожилая женщина в очках и что-то записывала в большую тетрадь.

— Знакомьтесь, наш библиотекарь Софья Александровна, она поможет отыскать нужную книгу, а при необходимости сделает заказ в библиотеку в Петербурге.

Я раскланялся с женщиной, которая приветливо улыбнулась мне и протянула руку для поцелуя.

— А это, — привлек мое внимание Илья Петрович к высокой цилиндрической подставке из черного мрамора (она была украшена двумя большими венками из бронзовых цветов и поддерживала яйцеобразную вазу из серого гранита, к верхушке которой также был прикреплен небольшой бронзовый венок), — урна с прахом доктора Владислава Ивановича Турчинович-Выжникевича, который заведовал лабораторией в 1904 году и погиб, заразившись чумой.

Мне было жутко смотреть на сосуд, содержащий в себе прах человека, который всего три года назад жил в этом непростом заведении, строил далеко идущие планы, получал сыворотку для спасения человечества, а сам не уберегся.

— Его смерть была… мучительной? — непроизвольно вырвалось у меня, и я покраснел.

Илья Петрович посмотрел на меня с усмешкой:

— В библиотеке имеется история болезни доктора Турчинович-Выжнекевича с очень подробным описанием ее течения, а также истории болезней других сотрудников, которые имели несчастье заразиться. Если любопытствуете, Софья Александровна вам их предоставит.

Старушка кивнула с улыбкой, словно речь шла о каком-то захватывающем романе вроде приключений Робинзона Крузо.

— Чтением сможете заниматься вечером, после работы. К вашему сведению, у нас строго соблюдается распорядок дня. В семь часов подъем, о чем известит свисток дежурного. Должны привести себя в порядок, позавтракать и не позднее девяти часов приступить к работе. В 13 часов свисток на обед, и в вашем распоряжении полтора часа на отдых, но не позже 14.30 следует вновь быть на рабочем месте. В 20 часов свисток на ужин, потом свободное время, но используйте его так, чтобы на следующее утро не зевать на работе, вед здесь любая небрежность или оплошность может стать фатальной. — В подтверждение своих слов Илья Петрович указал рукой на урну с прахом и добавил: — И не только для вас. К вашему сведению, покинуть лабораторию вы сможете лишь с разрешения руководителя, которое он дает весьма неохотно и только в особых случаях.

Затем он достал из кармана часы-луковицу на серебряной цепочке, как бы напоминая о неумолимости бога Хроноса.

— Вы получили общее представление о нашем учреждении. Так как до конца рабочего дня мы имеем еще три часа, это время побудете в моем распоряжении. При первой же возможности я представлю вас руководителю лаборатории — доктору Николаю Михайловичу Берестеневу, он весьма занятой человек. После ужина можете пообщаться с доктором Шрейбером в библиотеке — обычно он проводит это время там, а если нет, найдете его в комнате под счастливым номером семь, он там проживает.

— 3 —

Уже целый месяц я тружусь в лаборатории, постепенно привыкая к строго регламентированным будням, неудобной одежде и неприятному запаху дезинфицирующих средств. Мой сосед по комнате, фельдшер Осип Корзухин, оказался тем самым больным, из-за которого ошибочно объявили карантин, и он, пробыв неделю в изоляторе, натерпелся страху. Я не успел с ним близко сойтись, так как вскоре он навсегда покинул лабораторию, не желая больше подвергать свою жизнь опасности. И я остался в комнате в полном одиночестве, о чем нисколько не жалею.

Лаборатория занимается не только приготовлением чумной вакцины-лимфы, противочумной сыворотки, но и готовит холерную вакцину, холерные и брюшнотифозные диагностические агглютинирующие сыворотки.

Работа в лаборатории вытесняла мысли о Лизе до момента, пока я не укладывался спать, и тогда на меня обрушивались болезненные воспоминания прошлого. Чтобы не впасть от них в глубокую депрессию, я придумал «лекарство»: все время был на людях, играл в шахматы, бильярд, лото, чаевничал до полуночи и добирался до своей комнаты, часто не имея сил даже раздеться. Только под утро, продрогнув из-за сырости, с которой никак не могло справиться паровое отопление, я, стуча зубами, залезал под одеяло, ожидая услышать в скором времени ненавистный сигнал к подъему. Обычно он раздавался, как только мне начинало сниться что-то приятное, светлое, и его пронзительный звук выметал это сновидение из памяти напрочь.

Под руководством доктора Шрейбера я тружусь с удовольствием. Он не конфликтный человек, интеллигентный, мягкий, никогда не использующий бранных слов даже в критических ситуациях, которые я ему на первых порах часто подбрасывал из-за своей неумелости и недостатка знаний. В чем-то мы даже похожи: своим одиночеством среди толпы, маскировкой чувств. Меня к нему влечет, но он не стремится к близкому общению вне служебных рамок. У меня даже возникло предположение, что он, возможно, находится здесь из-за несчастливой любви. Впрочем, это лишь мои фантазии, а он — истинный фанатик науки.

Добродушный толстяк доктор Заболотный в целях профилактики сделал мне инъекцию противочумной сыворотки. После укола я собирался идти в специальную комнату, чтобы приступить к опасному занятию: заражению животных микробами чумы. Вдруг все поплыло перед глазами, и я потерял сознание. Очнулся на кушетке в своей комнате, с привкусом металла во рту и ужасной головной болью, а надо мной стоял обеспокоенный милейший Михаил Федорович. Тут у меня начались непроизвольные судорожные подергивания рук и в области затылка, и я до смерти испугался. Михаил Федорович меня успокоил: подобная реакция организма иногда возникает, у него самого были такие же симптомы после уколов противочумной сыворотки. Отлежавшись, я на следующий день приступил к работе, ощущая тошноту, слабость во всем теле и сонливость. Последствия этой прививки я испытывал еще целую неделю, и хотя по инструкции требовалось сделать ее повторно через десять дней, я наотрез отказался.

Работа здесь далеко не эстетическая, требующая крепких нервов и полного отсутствия брезгливости. Одной из самых неприятных рабочих процедур является вскрытие трупов зараженных животных. Трупы, приколотые к пробковым доскам, лежат в эмалированных поддонах с высокими бортами. В мои обязанности входит после окончания вскрытия переместить труп в эмалированный горшок и варить его там двадцать минут, мучаясь от тошнотворного запаха, и лишь после этого отправлять в печь крематория. Для дезинфекции рук при заражении и вскрытии животных на столах имеются банки с лизолом, раствором сулемы и карболовой кислотой. Даже пол по окончании работ постоянно орошают раствором сулемы. Из-за постоянного соприкосновения с этими средствами руки, несмотря на перчатки, приобрели весьма неприятный запах, который можно перебить разве что одеколоном.

Менее неприятным, но от этого не менее ужасным по своей сути, является заражение животных, хотя когда в роли подопытных выступают мелкие грызуны, я не испытываю к ним сочувствия. Но при заражении обезьяны Марты я едва смог совладать с эмоциями. Ее умные, почти человеческие глаза смотрели на меня с таким укором, когда я накладывал на ее лицо повязку с хлороформом для усыпления. Затем последовала пренеприятная процедура запуска зонда в ее гортань для подачи зараженной культуры. Я с жалостью смотрел, как ее беззащитное тельце дрожит, как она чуть не задыхается, закашлявшись, по мере продвижения зонда. В душе я страстно желал, чтобы наш эксперимент оказался неудачным и Марта не заболела чумой, не у всех животных после заражения наблюдались симптомы заболевания. Наша цель — выяснить, каким именно образом проходит заражение легочной чумой, на этот счет имеется несколько гипотез. Но у Марты вскоре проявились все симптомы болезни, и наши доктора поздравляли друг друга, радуясь удачному эксперименту, а обезьяна погибла, ей не помогли большие дозы противочумной сыворотки.

Мне проще и не так волнительно проводить заражение морских свинок, нанося на слизистую оболочку носа так называемую сухую чумную пыль стеклянной палочкой с ватной обмоткой. Однако не все происходило гладко, а сами эксперименты вызывали между нашими докторами жаркие баталии, что приводило к бесконечной перемене методов заражения.

Имея дело со смертью, невольно к ней привыкаешь, и многое, что кажется со стороны ужасным, становится будничным, обыденным. Работая с культурами чумы, я не чувствую никакого страха, мне не верится, что эти болезнетворные палочки, видимые лишь в микроскоп, в Средние века могли уничтожать города, порой ставя целые народы перед Гамлетовским вопросом «Быть или не быть?».

Я пока не пишу продолжение романа, но, размышляя над природой страха, пришел к любопытнейшему выводу: страх — это порождение наших желаний. Ведь если бы у меня не было желания стать писателем, то я бы продолжал лечить коров и лошадей и не оказался бы здесь, где страх и смертельная опасность связаны неразрывно.

В пятницу, двенадцатого числа, я помогал доктору Шрейберу, собиравшему эмульсии чумных микробов с агарных разводок для точного определения бактерийной массы, которую можно получить из одной пробирки с косым агаром. Предстояло сделать множество экспериментов, но когда я сообщил ему, что закончились пастеровские пипетки с двумя ватными пробками и нужно сделать перерыв, чтобы я мог сходить за ними, он покачал головой и категорически потребовал продолжать эксперимент с помощью пипетки с одной пробкой. Я покорился, и тогда произошло ЭТО.

Михаил Федорович, втягивая ртом в пипетку эмульсию чумных бацилл, набрал их слишком много, так что они слегка замочили ватку. Я окаменел от страха, а он спокойно закончил эксперимент и лишь после этого промыл рот раствором сулемы, ужасно морщась и сплевывая. Видя, что я сильно напуган, он, по своему обыкновению, улыбнулся по-доброму:

— Что это на вас лица нет, Родион Константинович? Устали-с? Ничего, через четверть часа будет обед, отдохнете-с.

— Михаил Федорович, — запинаясь, произнес я, — это очень опасно… Не мне вам об этом говорить… Обратитесь к доктору Заболотному, чтобы он сделал вам прививку… — и с ужасом закончил фразу: — …пока не поздно!

— Не надо делать из мухи слона! — вновь улыбнулся он. — Ничего страшного не произошло, а все необходимые меры я уже принял.

— Доктор Заболотный… — вновь начал я.

— Делать прививку сывороткой не буду, от нее я скорее умру, чем от чумы. У меня осложнения после нее были значительно сильнее и болезненнее, чем у вас. Попрошу вас дать мне слово, что о произошедшем здесь вы никому не расскажете.

— Но… ваша жизнь… — заколебался я.

— Я опытный врач и сам смогу с этим справиться. Жизнь я люблю не меньше вашего. — В этот момент раздался свисток. — Вот и прекрасно! Идемте обедать, милейший Родион Константинович. Так вы даете мне слово? Кстати, у вас не будет никакого поручения в Петербурге? Я буду там сегодня вечером.

И я, скрепя сердце, надеясь на его врачебный опыт, дал слово никому не рассказывать о случившемся. По дороге в столовую Михаил Федорович, находясь в хорошем расположении духа, рассказал, что после обеда отправится по личным делам на прибывшем пароходике «Микроб» в Кронштадт, а затем в Петербург, и в лабораторию вернется лишь в понедельник утром. Неожиданно для себя я попросил его оказать мне услугу: захотелось написать записку Лизе, и я попросил добрейшего Михаила Федоровича, прибыв в город, отправить ее вместе с букетом роз с посыльным. Но, начав писать, я понял, что не нахожу нужных слов, что обида еще жива во мне. Пришлось сбивчиво объяснить Михаилу Федоровичу, что просьба отменяется. Он понял мое состояние и не стал допытываться.

На причал Михаил Федорович вышел в свежеотутюженном мундире, благоухая мужскими духами, чего ранее за ним не замечалось, и был посвежевшим и веселым. Все это укрепило меня в мысли, что это не обычная поездка и, возможно, связана с дамой сердца. Ведь как по-другому можно было объяснить его праздничный вид и то, что он отправился в город, а не, как обычно, проводил выходные дни в библиотеке? Но поскольку он явно был рад предстоящему путешествию, я успокоился и у меня отлегло от сердца.

Михаил Федорович появился в лаборатории уже на следующий день, прибыв утренним рейсом «Микроба» из Кронштадта, смертельно напугав меня своим болезненным видом.

— Не волнуйтесь, это лишь легкое недомогание, простуда, — заговорщицким тоном сообщил он мне. — По-глупому себя повел — стоял на палубе под пронизывающим ветром в распахнутой шинельке, и вот результат: ночью плохо спал, появились колики в правом боку и лающий, «собачий» кашель. Поэтому решил поездку в Петербург отложить. Распоряжусь, чтобы на ночь поставили банки, а завтра мы с вами будем работать как обычно.

Утром он явился на рабочее место с осунувшимся, желтым лицом, зашелся лающим кашлем, в итоге сплюнул мокроту в чашку Петри, рассмотрел ее и горько усмехнулся:

— Я так и знал: мокрота кровавая. Похоже, больше скрывать не имеет смысла. Пойду повинюсь перед господином Берестеневым, а вы подождите меня здесь, никуда не уходите.

От страха у меня ноги стали ватными, я оперся на лабораторный стол, чтобы не упасть. Я понимал, что за этим последует: у Михаила Федоровича, скорее всего, чумная пневмония, а ближе всех с ним общался я. И даже если я вскоре не заболею, заразного лазарета-изолятора мне не избежать. Поэтому Михаил Федорович и сказал, чтобы я никуда не уходил, пока за мной не придут. А куда я могу деться с этого проклятого острова, если вокруг вода? Разве только вниз головой в бурлящие буруны, чтобы избежать ужасов постепенного и очень болезненного умирания. Оставалась крохотная надежда, что лабораторные анализы опровергнут наши догадки, и это всего лишь обыкновенная простуда. Но вскоре за мной пришли…

— 4 —

В качестве палаты Михаилу Федоровичу определили большую, светлую комнату-лабораторию на третьем этаже, куда он пришел самостоятельно, под наблюдением Ильи Петровича. У меня взяли слюну и кровь на анализы, хотя мое состояние ни у кого не вызывало опасений: температура нормальная, никаких болей я не чувствовал, кашля не было. Доктор Заболотный посчитал это своей заслугой, так как именно по его настоянию мне сделали противочумную прививку. А вот у Михаила Федоровича в слюне обнаружили огромное количество овальных микробов с полюсной окраской, не красившихся по Грамму, и в том, что у него чума, не было сомнений. После небольшого консилиума доктор Берестенев вынес свой вердикт: в лаборатории объявляется карантин, о чем ставят в известность институт и строго ограничивают все контакты с Кронштадтом. А поскольку я непосредственно контактировал с доктором Шрейбером, меня следует изолировать от других сотрудников, но, так как у меня не обнаружены симптомы заболевания, то это заточение будет моей работой: мне поручено обслуживать больного доктора.

Состояние Михаила Федоровича катастрофически ухудшалось, он принял как неизбежное летальный исход и отказался от введения ему сыворотки, мотивируя это тем, что она ничем не поможет, а лишь усилит и продлит его страдания. Мне же ввели еще одну дозу сыворотки, и я перенес это легче, чем в первый раз, хотя доза была в два раза больше.

Несмотря на возражения, инъекции Михаилу Федоровичу сделали. Температура у него держалась в пределах 39,5 °C, пульс был учащенным, 120–140 ударов в минуту, кашель с кровавой мокротой то усиливался, то затихал. Его самочувствие резко ухудшилось к ночи, и, чтобы хоть немного унять боль, применили морфий. Днем были отмечены некоторые признаки улучшения, и я обрадовался, но к вечеру они сошли на нет. Михаил Федорович все больше слабел, у него явно прогрессировал отек легких, а после введения кофеина и камфары началась кровавая рвота.

Мне было страшно и больно смотреть на этого замечательного человека, медленно угасающего на глазах, несмотря на все усилия, предпринимаемые докторами. От ужасного кашля у него выступала пена на губах, а широко открытые глаза от недостатка воздуха из-за пораженных болезнью легких, казалось, готовы были вылезти из орбит. За два дня, прошедшие после начала болезни, Михаил Федорович высох, осунулся, кончики пальцев стали синюшными. У него не осталось сил даже сплевывать в ведро.

Но я и сам чувствовал недомогание, стал нервозным, страдал из-за сильных головных болей и, когда к вечеру почувствовал озноб, ужаснулся от мысли: вот и все! Мне даже не пришлось об этом сообщать, доктор Падлевский первым заметил мое состояние и потребовал, чтобы меня уложили в постель. Палатой стала моя комната, так как она находилась недалеко от изолятора, в котором умирал Михаил Федорович. Самое ужасное — это то, что меня время от времени слабило, и я с трудом добирался до ночного горшка, стуча зубами от озноба. Ночь я провел без сна, чувствуя сильную боль в правой подмышке, которая к утру несколько стихла, но затем снова усилилась. Острая боль распространилась на правую часть груди, я даже не мог двинуть рукой. Утром температура достигла 40,3 °C, доктор Падлевский, прощупывая железы в подмышке, недовольно нахмурился и избегал ответа.

— Как самочувствие Михаила Федоровича? — поинтересовался я у него.

Тот вскинул на меня испытующий взгляд, видно, раздумывая, что ответить, но уже по его напряженному виду я понял, что тот умер.

— Exitus letalis[19]прошлой ночью, — подтвердил он хмуро мою догадку.

Мне ввели огромную дозу противочумной сыворотки, и, видимо, от этого, а также от высокой температуры, которая все не спадала, я стал бредить. Реальность смешалась с галлюцинациями, и вскоре фантасмагории цветных сновидений полностью овладели моим сознанием.

Ко мне образовалась нескончаемая очередь знакомых по Петербургу и даже друзей детства, с которыми я давно потерял связь. Одни, смеясь, спрашивали меня о чем-то, другие с мрачным видом приносили увядшие цветы и молча клали на постель, я старался столкнуть их ногой, но мне это не удавалось. Цветы нагромождались, издавали зловонный запах. Я ждал, когда ко мне придет Лизонька, но она все не приходила, зато мрачный Николай Сиволапцев уже два раза навестил меня, принеся увядшие цветы с запахом осени и похорон, злорадно поблескивая стеклышками пенсне. Вдруг в сознание пробились обрывки разговора возле моей кровати.

— Анализы подтвердили, что у доктора Падлевского чума. Во время вскрытия тела доктора Шрейбера он порезал скальпелем палец, но не предпринял достаточных мер и сейчас настолько ослабел, что нам пришлось перенести его на руках в палату, где раньше лежал доктор Шрейбер. Его состояние крайне тяжелое.

— А как вы оцениваете состояние Иконникова? Он уже длительное время не приходит в сознание.

— Критическое. Налицо бубонная чума. Есть предпосылки, что она перерастет в чумную пневмонию, и тогда можно надеяться только на чудо. Но пока подмышечные бубоны не достигли больших размеров…

Внезапно разговор заглушил шум оркестра, где на инструментах играли шимпанзе, а роль тамбурмажора исполняла обезьяна Марта. Она была чрезвычайно весела, строила смешные рожицы и ловко управлялась с громадным жезлом, на самом конце которого висели конские хвосты с бирками «Булан», «Северный», «Ласковый», «Бурка», «Трезор». В основном это были имена лошадей, которые прошли через руки доктора Шрейбера за время моей работы здесь, но ведь Трезор был собакой!

Тут я разглядел среди лошадиных хвостов собачий хвост. Неожиданно веселый оркестр оказался на первом этаже, возле топок крематория, и с новой силой заиграл туш, словно готовился выход цирковых артистов. Вместо них я увидел на лабораторном столе изрезанное обнаженное желтое тело доктора Шрейбера. На незашитые после вскрытия чудовищные раны невозможно было смотреть. Сквозь несмолкающую музыку пробился безучастный голос: «…верхняя доля правого легкого занята сплошным пневмоническим фокусом[20] красно-серого цвета… Левое легкое отечно… Селезенка буро-красного цвета, увеличена в два раза… Кожа и склеры глаз желтушно окрашены». Вдруг здесь оказался Илья Петрович в плотно облегающей черной одежде, открыл топку, где грозно гудело жаркое пламя, и приготовился отправить туда тело несчастного доктора.

— Зачем так?! — не выдержав, воспротивился я. — Надо тело обмыть, надеть мундир…

— А с нами как поступали? — возмутилась обезьяна Марта. — Его хоть не варят перед сожжением.

— Молчать! Каждому свое! — заорал на нее неожиданно появившийся мрачный химик Сиволапцев, затянутый в полосатый костюм. — Иконников должен знать, что его вскоре ожидает, ни больше ни меньше!

Обезьяна испуганно попятилась и спряталась среди оркестрантов, смешавшихся в кучу и начавших играть невпопад, создавая какофонию.

— Канкан! — заорал Сиволапцев, который, по всей видимости, был здесь главным, так как его все безропотно слушались.

И грянул веселый канкан.

Тут же, перед топкой крематория, в нарядах артисток варьете выскочили женщины, работающие в лаборатории, которые ни по возрасту, ни по сложению в такие танцовщицы не годились. Среди них была седенькая, очкастая библиотекарша, скрипевшая суставами, когда высоко поднимала ногу; почти квадратная толстуха повариха со своей помощницей, длинной, как каланча, нескладной, угловатой девицей Дуняхой, которая старалась вовсю, вскидывая голенастые, худючие, как у страуса, ноги; и… меня бросило в пот — Лизонька! Она усердно отплясывала, подобно остальным, с приклеенной искусственной улыбкой.

— Лиза! Лизонька! Что вы здесь делаете?! — пытался я до нее докричаться, но она продолжала танцевать, порой скользя по мне безучастным, невидящим взглядом.

— Хватит! — смилостивился Сиволапцев, сидя на верблюде, и хлопнул в ладоши.

Позади него радостно захлопали, завизжали обезьяны, и артистки ринулись к двери.

— Лизонька! — крикнул я и попытался ее догнать, но неведомая сила не дала мне сдвинуться с места.

— Зачем тебе это? — поинтересовался Сиволапцев, ехидно улыбаясь. — Она принадлежит миру живых, а ты — миру мертвых, между вами пропасть!

— Снова пропасть! — закричал я. — Я не мертвый, я — живой!

— Он тоже в это не верил, а сейчас уже и не возражает. — Сиволапцев махнул рукой, и Илья Петрович ловко задвинул носилки с телом доктора Шрейбера в огненное горнило, сразу захлопнув за ними дверцу.

— Через час сорок от вашего доктора останется кучка пепла. Был хороший человек, мечтал прославить свое имя научными открытиями, а прославился, да и то на незначительный срок, своей смертью. Спрашивается, зачем ему надо было постоянно корпеть на работе, в библиотеках, когда все его научные труды оказались ничто, прах? Ведь у него было приличное состояние, имение, разделенная любовь с красавицей Катенькой, на которой он собирался жениться в скором времени, и всем этим он пожертвовал ради чего?!

— Вы не правы! Михаил Федорович очень много сделал, его статьи, научные труды… — бросился я защищать доктора. — Позвольте, по какому праву вы здесь командуете? Думаете, я вас не узнал? Вы химик-недоучка Николай Сиволапцев!

— Не важно, каким именем себя называть, главное, кто ты есть… Я — бес желаний! — гордо заявил мужчина, и мне осталось лишь саркастически рассмеяться.

— Хорошо, что вы не назвались Богом! — не удержался я от колкости.

— А какая тебе разница, если чудесным спасением ты будешь обязан мне, а не ему? — рассмеялся мужчина.

«Выходит, мои детские страхи имели основания, и попович Мишка не ошибся, разглядев в нем беса. Ничем не примечательная внешность, не выделяющаяся в толпе, — и вдруг бес?! Ужасно, что с ним была моя Лизонька, не зная, какой страшной опасности подвергается».

— Илья Петрович, хорошо, голубчик, что сюда зашли, — послышался голос Берестенева. — Временно приостанавливаем все научные работы и начинаем наводить порядок. Помещение, где трудился доктор Шрейбер — царство ему небесное! — канцелярию, библиотеку, прилегающие коридоры продезинфицировать гликоформоловым аппаратом Лингнера[21], а затем оросить из гидропульта раствором сулемы. Деревянную и железную мебель обмыть мыльно-карболовым раствором, мягкую сжечь. Лишний хлам, старые халаты и обувь из заразной лаборатории — сжечь. Да вы и сами прекрасно знаете, как и что надо делать, к сожалению, не впервой. — Послышался тяжкий вздох.

— А… — донесся голос Ильи Петровича, и я понял, что он, возможно, подкрепив этот звук еще и жестом, интересуется моим состоянием.

— Все в руках Господа, — послышался голос Берестенева. — Шансы мизерны и весьма иллюзорны… Жаль его, толковый был фельдшер.

«Обо мне в прошедшем времени!» У меня сердце оборвалось, и, видно, чтобы придать мне оптимизма, вновь заиграл обезьяний оркестр.

— Вы отобрали у меня Лизоньку и жизнь забираете! — Я попытался замахнуться на Сиволапцева, наблюдавшего за мной с улыбкой.

— Я пока ничего не забирал и ничего не давал. Если желаете, то могу помочь, а цена известна — душа, ни больше ни меньше! — рассмеялся бес желаний. — Еще не поздно: я пока не сделал запись в Книге Судеб. Я и так иду вам навстречу: за свою жизнь вы понаделали много такого, из-за чего сразу после смерти попадете во владения Люцифера на весьма длительный срок. Прежде чем оказаться в райских кущах, вам предстоит повариться в смоле не одну сотню лет. Так хоть поживите несколько лет нормально здесь, на земле!

У меня перед глазами возникло нежное личико Лизоньки, читающей книгу возле окна, и я услышал ее мысли: она думает обо мне, волнуется — ведь я долго не даю о себе знать!

«Она вспоминает обо мне!» У меня от радости чуть не остановилось сердце, но видение Лизоньки уже исчезло, а передо мной вновь стоял бес в человеческом облике — пренеприятный тощий тип в клетчатом костюме, с котелком на голове.

— Красивая барышня? — хихикнул бес. — Как же ты мог меня к ней приревновать? Разве ты недостаточно ее знал, чтобы выдумать этакое? Но я не об этом. Жаль ее! То, что она связалась с революционерами, до добра ее не доведет, да и того хуже… Она по глупости разрешит хранить у себя в подвале динамит, гремучую ртуть, словом, все, что требуется для изготовления бомб. После одного неудачного революционного экса[22] к ней домой прибежит прятаться товарищ Сергей…

— Он же погиб! — удивился я.

— Нет, пока жив и на свободе. Его выследят, обнаружат в ее доме, он начнет отстреливаться, затем взорвет динамит в подвале. Ба-бах! — веселясь, взмахнул руками бес.

— Лизонька… погибнет при взрыве?

— Нет, она не погибнет — ее повесят! При взрыве погибнет много полицейских и прочего люду. А вы, пожертвовав своей душой, можете спасти и себя, и ее. Одну душу за вас двоих! Я весьма щедр, не находите? Вам даже не надо кровью расписываться, сейчас не Средневековье и наука далеко ушла, тем более ваша кровь заражена чумными палочками. Обычные чернила будут в самый раз. — Бес подал мне заостренное гусиное перо, кончик которого обмакнул в чернила фиолетового оттенка.

«Лизоньке угрожает опасность и позорная смерть! Я спасу ее!»

— Я согласен! — говорю я, беру перо и… проваливаюсь в пропасть небытия.

Прихожу в сознание утром и сразу чувствую, что температура спала. Слабым голосом прошу пить. Тут же поднялся переполох, ко мне пришел Берестенев, который только и смог произнести:

— Да-с. Пути Господни неисповедимы… Будем надеяться.

Несмотря на сильную слабость, я не сомневался, что выздоровею, буду жить. Вот только видения горячечного бреда не давали покоя — уж очень все это было реалистично, словно я и в самом деле общался с бесом желаний, прислужником Сатаны. Принимаю решение: после выздоровления обязательно съезжу на вычитку в Соловецкий монастырь.

— 5 —

Мне не верится, что я снова в Петербурге. Мрачные, вечно сырые стены форта-лаборатории остались далеко позади. Больше мне не надо опасаться заражения смертельными инфекционными заболеваниями, разве что простудными, на которые так щедр построенный на болоте город.

Лето близится к концу, сегодня небо хмурится, моросит дождик, но как приятно шагать по многолюдным улицам! Я радуюсь несмолкаемому шуму механических экипажей, грохоту неторопливой конки, хриплым голосам извозчиков, покрикивающих на лошадей, и звонким голосам мальчишек-газетчиков, привлекающих внимание очередной сенсацией.

Мое выздоровление сродни чуду, которое уважаемые доктора лаборатории объяснили крепостью моего организма, а также чудодейственной силой изготовляемой ими противочумной сыворотки. Также выздоровел доктор Падлевский, и только прах доктора Шрейбера пополнил колумбарий, устроенный в библиотеке лаборатории. В августе заведующий лабораторией доктор Берестенев дал мне две недели отпуска для отдыха и укрепления здоровья, чем я незамедлительно воспользовался, надеясь увидеть Лизоньку, ну а потом и своих родителей навестить. Из головы не выходит мрачное пророчество в отношении Лизоньки, увиденное в бреду. Как только пошел на поправку, я написал ей. В ответ получил очень теплое письмо с туманными намеками, приветами, за которыми мне почудилась зловещая фигура товарища Сергея, и я уже не сомневался, что он жив и продолжает действовать. И если это так, то фантасмагорические картины будущего, пригрезившиеся мне во время болезни, вполне могут стать реальностью.

Бессмысленно рационально объяснять удивительные случаи, когда люди, которые чувствуют друг друга на огромных расстояниях без помощи каких-либо устройств, предвидят то, что может произойти в скором времени с близким человеком. Так и я чувствовал Лизоньку, и мне казалось, что я знаю, чем она занимается, о чем думает. Я очень боялся, чтобы она не совершила трагическую ошибку, разрешив хранить динамит в своем доме. Здравый смысл отметал эти опасения, настаивая на том, что это были лишь бредовые видения, никак не связанные с действительностью.

Чтобы развеять одолевающие меня сомнения, я торопился увидеть Лизоньку и выяснить, имеют ли основания мысли и страхи, преследующие меня. Мы с Лизонькой договорились встретиться в Летнем саду, где, казалось, так давно, а на самом деле всего несколько месяцев тому назад, ранила мое сердце Селина, к счастью, неглубоко.

Мы очень обрадовались нашей встрече и, взявшись за руки как дети, гуляли по парку, утонув в потоке счастья, охватившего нас, радуясь моросящему дождику и то и дело сменявшим его ласковым солнечным лучам. Окружающий мир был добр и светел. Я изрядно промок, так как зонт Лизоньки не мог защитить нас обоих, но чувствовал себя превосходно и млел от счастья, любуясь Лизонькой, ловя каждое ее движение, выражение лица. Мы весело болтали обо всем на свете, делясь произошедшими за время разлуки светлыми событиями, избегая тем, которые могли касаться нашей размолвки и всего того, что имело отношение к революции. Но недосказанность недолго таилась, постепенно подчиняя себе мысли, от которых не уйти и которые не обойти. Когда очередной дождик загнал нас в свободную летнюю беседку, я не выдержал и завел этот нелегкий разговор:

— Как поживает товарищ Сергей? Он не вспоминает обо мне? — Я испытующе посмотрел на Лизоньку, а она неожиданно расплакалась:

— Они все… погибли!

Громкие рыдания сотрясали ее — так в ясный летний день хмурые грозовые тучи вдруг заполоняют небо и обрушивается проливной дождь. Лишь спустя время из отрывочных фраз мне удалось составить картину произошедшего, и я был потрясен, насколько мой болезненный бред оказался похож на реальные события.

Группа под руководством товарища Сергея планировала ни больше ни меньше как покушение на премьера Столыпина. К ним присоединился специалист по изготовлению бомб под партийной кличкой Химик. Для соблюдения конспирации связь с ним должна была обеспечивать Лизонька, как человек, заслуживающий доверия, хотя она не являлась членом партии эсеров. Немаловажную роль сыграло то, что она ни разу не «засветилась» в полиции. Именно Химика увидел я, когда они вместе выходили из гостиницы, где тот остановился, и неправильно истолковал ситуацию. Лизонька после моего объяснения сильно покраснела, хотя и не перестала всхлипывать.

Потребовалось место, где можно было хранить взрывчатку, и на первых порах ее определили в подвал Лизиного дома, рассчитывая, что в доме статского советника полиция наверняка не станет ее искать. Я похолодел, услышав это, мне вспомнились галлюцинации во время болезни. Затем, по предложению Химика, революционеры сняли на окраине города дом, куда перенесли взрывчатку, там он и приступил к изготовлению бомб. У меня заколотилось сердце, как только я услышал, когда это произошло, — как раз во время моей болезни! Выходит, решение перенести взрывчатку из дома Лизоньки в другое место зависело от человека, который прикинулся бесом в моем бреду, и реальные события происходили параллельно с фантасмагорией, овладевшей мной в бессознательном состоянии!

Ее подруга Ксения перебралась жить в дом, преобразованный в лабораторию по изготовлению бомб, и Лизоньке больше не требовалось осуществлять связь с Химиком. Вскоре она как-то незаметно отошла от партийных дел, больше времени стала уделять учебе. Даже с Ксенией, переставшей посещать Бестужевские курсы, у нее нарушилась связь. О трагических событиях она узнала из газет.

Около трех часов дня переодетые в жандармскую форму товарищ Сергей и два его сподвижника в открытую явились на служебную дачу премьер-министра Столыпина, находившуюся на Аптекарском острове, но охрана заподозрила неладное и попыталась их задержать. Тогда боевики взорвали бомбы, лежавшие у них в портфелях, и это разорвало их всех на куски, разрушило дом и унесло жизни еще двадцати девяти человек, а тридцать пять человек были ранены.

— Ведь это так ужасно: погибли и они, и ни в чем не повинные люди, а Столыпин остался жив. — Лизонька смотрела на меня заплаканными глазами. — Пострадали трехлетний сынишка Столыпина и его шестнадцатилетняя дочь, она останется на всю жизнь инвалидом. И товарищ Сергей… Я даже не знаю его настоящего имени! Думаю, и полиция этого не узнает, ведь от них почти ничего не осталось! — В ее голосе появились истерические нотки, и, чтобы ее успокоить, я привлек ее к себе. Она не сопротивлялась и, перейдя на шепот, продолжила рассказывать: — Полиция вышла на след группы, окружила дом, где изготавливались бомбы, там как раз находились остальные члены организации. Они начали отстреливаться, а потом… Ужасный взрыв! Не знаю, они специально взорвали себя или это произошло случайно, но все погибли! Бедная Ксения! Ей было всего девятнадцать лет! Она была такая добрая и славная…

Я начал целовать ее лицо, глаза, а она будто не замечала этого. Мои губы встретились с ее холодными, напряженно сжатыми, она не отвечала на мои горячие поцелуи, но и не сопротивлялась. Ощущение было, что я целую куклу, а не живую девушку. По правде сказать, особого удовольствия я не получил, хотя давно об этом мечтал. Мне вспомнились горячие, заводящие и в конце концов сводящие с ума поцелуи Клавки, и я тут же одернул себя: сравнил поцелуи невинной девушки и проститутки! Немного успокоившись, Лизонька отстранилась и попросила проводить ее домой.

По дороге я поинтересовался:

— А что Химик? Какова его судьба? Мне кажется, что я встречал этого человека в детстве, и тогда его звали Николай Сиволапцев.

— Вы же знаете, что в целях конспирации у нас запрещено называть друг друга настоящими именами. Мне он известен как Валериан Григорьевич и Химик. Полагаю, он был вместе со всеми. И они погибли все до одного! — дрожа, ответила Лизонька и вновь всплакнула. — Ксения была совсем юной!

А я подумал: раз все погибли, то полиция уже не сможет выйти на Лизоньку и на меня как на имевших отношение, пусть и отдаленное, к боевой организации эсеров-максималистов. Так что все закончилось как нельзя лучше. Я уже никогда не узнаю, зачем потребовалось товарищу Сергею устроить меня в противочумную лабораторию, но это меня не беспокоит. Скорее всего, в дальнейшем он предполагал производить теракты с помощью возбудителя чумы, но ему в этом деле я был не помощник.

Почему-то не верилось, что террорист по кличке Химик, явившийся мне в бреду, он же знакомый мне с детства Николай Сиволапцев, на самом деле погиб. Терзало предчувствие, что он еще не раз встретится на моем жизненном пути.

Прощаясь, Лизонька горячо прошептала:

— Ожидаю вас послезавтра к нам на обед, я представлю вас своим родителям.

Я был весьма удивлен и даже начал что-то бормотать о ее отце, статском советнике.

— Мой отец очень любит меня, желает мне счастья, так что не будет мне перечить. Обязательно приходите, я буду ждать! — и она подставила мне губки для поцелуя, а потом жалостливо произнесла: — Как же это ужасно — умереть в девятнадцать лет! Мало что в жизни повидав и испытав!

По пути домой я решил навестить Клаву, ведь я был ее должником, да и ее прелести манили меня после длительного воздержания. У нее я получил несказанное удовлетворение и заплатил ей за обслуживание в борделе, показав тем самым, кто я и кто она!

Домой вернулся в отличном настроении: Судьба улыбнулась мне, и я ожидал от нее следующих подарков. Ангел у человека за правым плечом, а черт — за левым, но мне кажется, что они иногда меняются местами, и от этого не всегда человеку плохо. Роман о Страхе я напишу, когда почувствую, что готов.

Часть 2

Вы желаете знать дату вашей смерти?

— 1 —

— Как я понимаю, это ваш трофей из последней поездки в Турцию? — насмешливо спросил Олег, снимая со стены длинный, с легким изгибом нож в светлых ножнах характерной восточной формы. — Привезли японский кусунгобу вместо местного турецкого ятагана. Света, как ты допустила такое? Ведь кусунгобу — это нож для сеппуку!

— Не знаю, что за блюдо такое — сеппуку, готовить его я все равно не умею. Из-за этого кинжала я перенервничала, пока проходили таможенный досмотр, все же оружие, и могли быть неприятности, — припомнила Света и с осуждением посмотрела на мужа Андрея.

— Светуля, не волнуйся! Сеппуку готовить не придется, — успокоил ее Андрей, разжигая дрова в камине. — Харакири делать себе не будем.

— Господи, сохрани от такого! — вздрогнув, воскликнула Света.

— Олег показывает свое незнание предмета. Это не ритуальный нож кусунгобу, а малый самурайский меч, вакидзаси. Это можно определить даже по длине лезвия. Нож для сеппуку длиной около тридцати сантиметров, а тут целых полметра. — Андрей с удовольствием смотрел на то, как в камине разгорается пламя, все больше набирая силу и нагревая комнату. — У ножа для сеппуку лезвие намного короче, чтобы не задеть позвоночник при надрезе вдоль кишечника.

Для наглядности он даже показал на себе пальцем движение ножа.

— Не обязательно, — парировал Олег. — Длину лезвия регулировали. Для этого часть лезвия обматывали материей и…

— Мальчики, найдите другую тему для разговора! — взмолилась Света. — Эта мне не нравится. Андрюша, я удивляюсь: мало того, что ведешь такие разговоры, так еще показываешь на себе. Не делай этого больше! Не накликай на себя беду!

— Светуля, мы умолкаем. Говорим только о погоде и природе! — сказал Олег, вешая нож на стену.

Компания расположилась в гостиной на втором этаже дачи, недавно приобретенной молодой семейной парой Иконниковых, Андреем и Светой. Обстановка комнаты сохранилась от прежних хозяев: раскладной, обтянутый велюром диван, два кресла-кровати со светло-зеленой гобеленовой обивкой, деревянный журнальный столик, на котором теснились тарелки с закусками и винные бутылки.

— Как это прекрасно — находиться вдали от городского шума, на природе, наслаждаться ею, — мечтательно проговорил Андрей, тридцатидвухлетний альбинос, поправляя кочергой горящие в камине дрова.

Белизна его волос казалась ненатуральной, словно они были обесцвечены перекисью водорода, но на самом деле такой особенностью наградила его природа. Светлые, почти желтые глаза, окаймленные бесцветными ресницами, сразу притягивали взгляд, при этом кожа у него была исключительной белизны и бурно реагировала на солнечный свет веснушками, заставляя его прятаться в тени.

— Как по мне, разово — это здорово, а если постоянно — то утомительно, — шутливо возразил черноволосый крепыш Олег, развалившись в кресле и потягивая белое вино из бокала. — Особенно если каждый день накручивать по восемьдесят километров, мотаясь туда-сюда. Я городской житель, и если буду долго находиться на природе, то или умру от чистого воздуха, или впаду в депрессию от тоски по асфальту, шуму и выхлопным газам.

— Олежек, ты это говоришь, потому что еще не прочувствовал всех прелестей загородной жизни. У тебя ведь никогда не было дачи. Сегодня просто не повезло: ты приехал к нам в затяжной дождь, а вот завтра, когда распогодится, будешь другого мнения, — поддержала мужа Светлана. — Мальчики, чайком не хотите побаловаться? Со свежайшими заварными пирожными.

Несмотря на профессию бухгалтера, вынуждающую ее часто задерживаться на работе, Светлана любила заниматься в свободное время стряпней, особенно выпечкой. Профессия, подразумевающая малоподвижный образ жизни, и увлечение всякими вкусностями — прямой путь к лишнему весу. Однако эту прелестную тридцатилетнюю русоволосую женщину с мечтательными васильковыми глазами, влюбленную в поэзию Цветаевой и Мандельштама, совершенно нельзя было назвать полной.

— Олежка просто завидует, что у нас такой загородный дом, дразнит нас. А если бы у него имелась возможность прикупить здесь домишко с участком, то запел бы совсем другую песню. Но, как говорится, кто не успел, тот опоздал: цены здесь теперь астрономические!

— Какой может быть чай, когда есть прекрасное вино?! — возмутился Олег, потянувшись в кресле, разминая свое натренированное тело спортсмена-эгоцентриста так, что хрустнули суставы. — Я зря его, что ли, тащил из города?

Бывший однокурсник и одногодок Андрея, он все свободное время посвящал активным видам отдыха: туристическим походам, рафтингу, дайвингу. Не отказывал себе в удовольствии в выходные подкачать мышцы в Гидропарке, потягав «железо», поиграть в волейбол, футбол, что послужило второй по значению причиной его развода с женой после трех лет брака. Главной же причиной стал служебный роман, не получивший, впрочем, продолжения.

— Но ты же не на себе тащил, машина везла, — уточнила Светлана.

— Тогда лучше сказать «автомобиль вез», а то машина бывает и стиральной, — парировал Андрей и стал наполнять бокалы вином. — Олежка иногда бывает прав, с этим вином сегодня надо покончить.

— Мальчики, а вы не упьетесь? — ужаснулась Светлана. — Все же восемь бутылок, это почти шесть литров! Я лично уже не буду: оно кислое, мне бы чего-нибудь сладенького.

— Оно не кислое, а натуральное, но мысль твою и намек я понял: в холодильнике имеется мартини, но за ним надо спуститься на первый этаж, — жалобно произнес Андрей.

— Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Я сама схожу за ним, не надо вам транжирить свои калории на лишние движения. — Света вскочила, но тут раздался ужасный удар грома, от которого, казалось, затрясся дом, свет замигал и погас. Все погрузилось во мрак.

— Мне страшно, — прошептала Света, забыв о мартини. — Такое ощущение, что молния…

В этот момент молния осветила комнату ярким мертвенным светом, и почти сразу загромыхало.

— Гроза прямо над нами, — встревожился Андрей.

Очередная вспышка осветила их напряженные лица, и через несколько секунд снова громыхнуло, но уже явно в отдалении.

— Гроза уходит, но электричества не будет до утра, — вновь подал голос Андрей. — Здесь, как только гроза, так летят предохранители на сельской подстанции. И на этот случай у меня припасены свечи. — Он встал, нашел на каминной полке несколько свечей и зажег их.

Это немного разрядило обстановку, и звуки удаляющейся грозы уже не внушали страха.

— При свечах даже лучше: в этом есть нечто мистическое, навевающее желание рассказывать всевозможные страшилки, как когда-то в детстве, — сказал Олег. — Кто первый?

— Олежка, что далеко ходить, могу рассказать, как мне удалось по дешевке купить этот дом, — отозвался Андрей.

— Андрей, прошу тебя, не надо об этом! — забеспокоилась Светлана.

— Светка, оставь свои предрассудки! Олежке будет интересно, и это в тему сегодняшнего вечера. — Андрей посмотрел на часы. — Ого! Уж полночь близится, а Германа все нет[23], так что рассказ со страшилками будет в самый раз. — Он сделал большой глоток вина. — Дело в том, что за короткое время дважды сменились владельцы дома. У первого хозяина была дочь, которая то ли от несчастной любви, то ли по каким-то другим причинам утопилась в речке, протекающей всего в сотне шагов от дома.

— Завтра купаться в речке я не буду, — заявила Светлана.

— После трагедии ее родители не смогли жить здесь, где все о ней напоминало, и продали дом. Вот с этого момента, собственно, и начинается история. Жене нового хозяина стало казаться, что в доме постоянно кто-то находится, чудились шаги, скрипы…

— Стоны, завывания… — с усмешкой подхватил Олег.

— Возможно, — кивнул Андрей. — И однажды, во время грозы, в дверь постучали. На пороге стояла девушка, вся промокшая, и в ней женщина узнала утопленницу.

— Откуда она могла знать ее в лицо? — поинтересовался Олег.

— Случайно. Ее фотография осталась в доме. Словом, хозяйка хлопнулась в обморок, а когда пришла в себя, настояла на том, чтобы муж поскорее продал этот дом, а мы, наивные, его сразу же купили. — Андрей замолк и снова отпил из бокала, затягивая паузу согласно театральным канонам.

Раскаты грома теперь были едва слышны, за окном мерно шумел дождь. Стало достаточно тихо, чтобы все услышали неожиданно раздавшийся скрип половиц на третьем этаже, словно кто-то по ним осторожно ступал. Это было как бы продолжением рассказа, и будто кто-то рашпилем провел по нервам отдыхающих здесь людей.

— Ой, мне страшно! — прошептала, похолодев, Светлана.

— Дом довольно старый, ему более двадцати лет, вот рассохшиеся половицы и скрипят, — неуверенно предположил Андрей.

— Критерий истины — практика. Пойду наверх, посмотрю, — улыбаясь, сказал Олег и поднялся, продемонстрировав свои метр девяносто роста. — Фонарик есть в этом доме?

— Есть, но на первом этаже, у входа, на тумбочке под зеркалом. — Светлана испуганно выдохнула, ее круглое личико даже осунулось от тревоги.

— Значит, обойдусь свечой, так даже интереснее. — Олег взял зажженную свечу и направился к двери.

— Я с тобой, — вскочил Андрей.

— Сама здесь я не останусь! — заявила Светлана, удержав мужа за руку и прижавшись к нему, ища защиту.

Олег поднимался по скрипучей лестнице, прикрывая ладонью пляшущий огонек свечи, и с каждым шагом, с каждой ступенькой, чувствовал себя все неувереннее. Одно дело бравада на людях, другое — когда остаешься один на один с неизвестностью. Оказавшись в коридоре третьего этажа, Олег остановился. Кромешная темнота щекотала нервы, опасность пряталась в темных углах, за мебелью, за дверью. Идти дальше желания не было. Ему захотелось поскорее вернуться к друзьям. Ведь он уже продемонстрировал свою храбрость, пора было прислушаться к голосу разума. С замирающим сердцем он открыл ближайшую дверь и осторожно вошел в комнату. Огонек свечи не мог рассеять тьму в углах, и ему пришлось обойти всю комнату, чтобы убедиться, что в ней никого нет. Но это его не успокоило, наоборот, леденящий страх стал постепенно сковывать его тело, словно оплетая невидимыми путами. Он упрямо продолжил осматривать комнаты, не слушая предостерегающий внутренний голос и борясь с всплывающими в памяти жуткими картинами. Как только Олег протянул руку, чтобы открыть дверь в последнюю комнату, внизу, на первом этаже, раздался громкий стук в окно — один раз, второй, третий. Затем наступила тревожная тишина.

Олег пребывал в нерешительности, не зная, как поступить: осмотреть все здесь или спуститься вниз. Снова постучали, но теперь во входную дверь. Олег живо развернулся и быстро двинулся по коридору к лестнице, но от резких движений огонек свечи погас. Он чертыхнулся, с собой у него не было ни спичек, ни зажигалки, и дальнейший путь ему пришлось проделывать в полной темноте, на ощупь.

* * *

Услышав стук во входную дверь, Света испуганно вскрикнула. Андрей вскочил, преодолев ее сопротивление, но она ухватилась за его ногу.

— Не надо! Не пущу! — громким шепотом заявила она.

— Прекрати истерику! — Андрей нахмурился. — Поиграли в страшилки и хватит! Пойду посмотрю, кто там пришел.

— Не надо! Пусть лучше Олежка сходит, а ты побудь со мной. Или дверь вообще не будем открывать: мы никого не ждем, это кто-то чужой. У меня плохое предчувствие: если мы откроем дверь, то… — торопливо произнесла Света и, не закончив фразу, замолчала.

— Не дури! Я пошел. — Андрей наклонился, резким движением разомкнул руки жены, взял горящую свечу и вышел из комнаты.

— Зачем, зачем ты это делаешь, ведь я тебя просила… — прошептала Света, дрожа от страха, с замиранием сердца прислушиваясь, как муж спускается по скрипучей деревянной лестнице на первый этаж.

В гостиной осталась лишь одна горящая свеча, и Света подумала, что было бы неплохо зажечь еще несколько. В тот же момент, скрипнув, открылась дверь в комнату и порыв холодного воздуха загасил последнюю свечу. В темноте светились зловещим рубиновым светом лишь угли прогоревших дров в камине. Свету охватило предчувствие, что должно произойти нечто ужасное. Она услышала крадущиеся шаги в коридоре, подтвердившие ее опасения.

«Чужой в доме? Как предупредить Андрея? Почему он ушел?! Зачем?!» Шаги уже слышались в комнате, незнакомец ступал осторожно, едва слышно, словно подкрадывался к жертве. Света задыхалась, стараясь сдержать дыхание, предательски выдающее ее присутствие здесь. Ей стало холодно, словно проникшее сюда Зло в мгновение ока выморозило комнату.

«Что делать? Затаиться? Спрятаться? Куда? Ведь малейшее движение меня выдаст!»

Света сползла с кресла и спряталась за ним, боясь даже смотреть в ту сторону, откуда приближалось Зло. А шаги уже были рядом!

— Андрей! Света! Где вы? Что происходит?! — прозвучал встревоженный голос Олега.

— Я здесь, Олежка! — Светлана облегченно вздохнула. — Как ты меня напугал!

— Почему ты сидишь в темноте?

— Ты дверь открыл — сквозняк и затушил свечу. Спички и свечи должны быть на каминной полке.

Спустя пару минут зажженные свечи осветили комнату и страх отступил.

— Что-то Андрей долго не идет! — забеспокоилась Света.

— Пойду посмотрю, что там, — сразу вызвался Олег.

— Олежка, мне страшно оставаться здесь одной. Давай вместе спустимся вниз.

Тут они услышали, как по лестнице кто-то поднимается, и это явно был не один человек. Они оба застыли в тревожном ожидании.

Ночная гостья

Вслед за Андреем в комнату вошла худенькая девушка с длинными, темными распущенными волосами, свисавшими спутанными прядями чуть ли не до пояса, в мокром платье, плотно облегающем стройную фигуру.

— О господи! — в ужасе прошептала Светлана.

— Это Вероника, — представил Андрей девушку. — Она приехала погостить к нашим соседям, Архангельским, но тех дома не оказалась. Видимо, они запамятовали о приглашении. Вероника увидела автомобили возле нашего дома и решила попроситься переждать у нас непогоду.

— Вероника, садитесь в кресло, в нем вам будет удобно и тепло, — засуетился Олег, указывая на кресло возле камина.

— Нет, в кресло не стоит! — возразила Вероника. — Я мокрая, словно только что из реки.

— Я сейчас поищу, во что бы вам переодеться, — пересилив себя, сказала Светлана, но нехорошее предчувствие не отпускало ее сердце.

И дело было не только в том, что девушка была юной и уже этим привлекательна для тридцатилетних мужчин. Она не была красавицей, черты ее лица были резковаты и даже грубоваты, однако необычайно подвижны и выразительны. Вся она походила на затаившийся вулкан, готовый вот-вот извергнуться и залить бурлящей лавой все вокруг. Ее лицо, как у героинь немого кино, легко могло выразить безумную страсть и сумасшедшую ярость, лирический настрой и ледяной холод. Кожа у нее была смуглая от загара, наверняка девушка любила принимать солнечные ванны или посещать солярий; выразительные глаза были подобны изумрудной чаще дремучего леса, таящего в себе опасности.

— Спасибо, не стоит беспокоиться. У меня платьице тонкое, оно легко намокает, но и быстро высыхает. Я лучше постою возле камина, так быстрей согреюсь и обсохну.

— Я знаю, что вам нужно, — водка! Полстакана огненной жидкости — гарантия того, что вы не только не заболеете, но даже и насморк не подхватите, — воодушевился Олег.

— Водки не надо, лучше горячего вина, — попросила Вероника.

— Пойду похозяйничаю на кухне, соображу глинтвейн на всех, — сообщил Олег.

Взяв свечу и бутылку красного вина, он пошел вниз.

— Что же вы так неосторожны — ночью, в непогоду едете в гости? — то ли поинтересовалась, то ли осудила девушку Светлана и подумала: «Еще и напросилась ночевать к незнакомым людям. Видно, та еще штучка! Ой, как мне ее появление здесь не нравится!»

— Бывает… — нехотя произнесла Вероника и, в свою очередь, спросила: — А разве вы всегда совершаете правильные поступки?

— Всегда, — сухо ответила Света, с неприязнью про себя заметив: «Эта пигалица, мало того что незваная гостья, так еще и пытается меня задеть!»

— А я не всегда. Видимо, голова с телом не дружит, — криво усмехнувшись, произнесла Вероника. — Есть такая поговорка.

— Вероника, вы, наверное, первый раз в этих краях? — вмешался Андрей, меняя тему разговора, так как почувствовал непонятно почему возникшую неприязнь между женщинами.

— Нет, почему же, я здесь бывала, и не раз! И в этом доме тоже… Только тогда тут были другие хозяева.

— Да, мы слышали, трагедия с дочерью хозяев, — вставила Света.

— Трагические события здесь начались гораздо раньше, и то, что случилось с той девушкой, — лишь их продолжение. Я не хочу вас пугать, но этот дом и вообще это место имеет дурную славу, — зловеще улыбаясь, сообщила Вероника и, неожиданно изменившись в лице, словно постарев, продекламировала:

Вам страшно за меня — а мне за вас,

Но разный страх мы разумеем.

Пусть схожие мечтания у нас, —

Мы разной жалостью жалеем.[24]

— Это с чем связано?! — вскинулась Светлана, решив: «Не такая уж она и молодая, может, года на три-четыре младше меня». — И к чему эти стихи?

— Глинтвейн прибыл, вот только гвоздики я не нашел, — радостно сообщил Олег, входя в комнату. — Почему все такие хмурые и неласковые? У нас кто-то умер?

— Да Вероника нам поведала, что дом, в котором мы находимся, построен на нехорошем месте, и нам не терпится узнать подробности. Вероника, я сейчас сбегаю вниз за гвоздикой и корицей — без них глинтвейн не глинтвейн, а вы не начинайте рассказывать, мне будет очень любопытно послушать. Олежка пока нальет вам горяченького в бокальчик, а я мигом, — обрисовал ситуацию Андрей и выскочил из гостиной.

— Очень интересно! — подхватил Олег. — Наверное, жуткая местная история с кровью и привидениями.

— Не совсем. Самые страшные истории — это истории о неразделенной, несчастной любви, — произнесла Вероника.

— Ну-ка, отведайте глинтвейнчика! Оцените мое произведение, пока Андрей не испортил его специями. — Олег подал Веронике бокал горячего напитка.

Светлана все с той же неприязнью наблюдала, как гостья пьет маленькими, частыми глоточками.

Вскоре появился Андрей, забрал кастрюлю с глинтвейном, поколдовал над ароматной жидкостью, высыпал в нее специи и радостно провозгласил:

— Теперь все в порядке, так что налетай, торопись покупай живопи´сь! — и он присвистнул, словно персонаж фильма Гайдая[25].

— Фу! Где ты такого нахватался? — Света брезгливо сморщила носик, но, получив бокал с напитком, начала смаковать терпко-сладкую жидкость.

— Мы ждем историю, — напомнил гостье Олег.

— Я не обладаю даром рассказчицы, поэтому изложу самую суть. — Вероника на мгновение задумалась и начала: — В давние времена, еще до революции, на этом месте стоял помещичий дом, а прилегающие земли были собственностью его хозяев. Владельцы этого имения придерживались либеральных взглядов и занимались благотворительностью. Крестьяне из близлежащих деревень часто обращались к ним за помощью.

— Вы случайно по профессии не учительница истории? — ехидно поинтересовалась Света. — Или поэтесса?

— Нет, я художник, — спокойно ответила Вероника.

— И где же любовная история? — Света придала лицу недоуменное выражение.

— У помещичьего сына, Вольдемара, случился любовный роман с местной девушкой-крестьянкой, они встречались ночами. Он был женат, но его жена из-за болезни большую часть времени проводила в городе, и ничто не препятствовало отношениям любовников. Перед самой революцией Вольдемар ушел на фронт добровольцем сражаться с германцами. Когда начались революционные беспорядки, крестьяне ограбили господский дом и разделили помещичьи земли. Немецкие оккупационные власти вернули землю владельцам и провели массовые экзекуции. Когда немцы ушли, крестьяне вновь поделили землю, а чтобы господа им в этом не мешали, дом сожгли, а их утопили. С деникинцами вернулся Вольдемар, сжег полсела и многих жителей расстрелял. Убил и отца своей любимой девушки, одного из главных зачинщиков расправы над его родителями. Его любимая с горя утопилась в реке. Есть и другая версия этой истории: не Вольдемар жег и убивал крестьян, а другой офицер, который еще и надругался над несчастной, и она утопилась, не вынеся позора. По преданиям, добровольные утопленницы становятся русалками, и вблизи мест их обитания нельзя селиться, так как они приносят несчастья и смерть.

— А я думал, что русалки белые и пушистые, — зевая, произнес Олег. — Давайте еще по глинтвейнчику, пока он горячий.

— Русалки — мертвецы и не могут питать добрых чувств к живым! — со злостью воскликнула Вероника и, случайно задев бокал с остатками глинтвейна, перевернула его. По столу стала растекаться красная лужица.

— По-моему, мертвецы вообще не могут питать никаких чувств ни к живым, ни к мертвым, — сонно возразила Света, с трудом удерживаясь, чтобы не заснуть. «Это же надо, от неполного бокала глинтвейна так развезло! Пусть сама вытирает стол, художница!» Незваная гостья ей не нравилась, как и разговоры, которые та вела, — Света считала все это полной чушью.

— Класс! — воскликнул Олег и тут же прикрыл зевок рукой. Ему хотелось спать, но он изо всех сил боролся с сонливостью. — Мы вновь вернулись к тому, с чего начали: к страшным рассказам на сон грядущий. Андрюха, расскажи что-нибудь этакое, жуткое, чтобы у нас сон пропал. Вон твоя Светка уже почти спит.

— Ничего в голову не приходит. — Андрей явно был не бодрее жены. — Вчера лазил в интернете и заинтересовался странным объявлением: «Хотите узнать дату своей смерти? Это прогноз на будущее, и в этом нет никакой мистики». Выяснилось, что это тест, который на основе физиологических данных респондента, сведений о его образе жизни, наследственности, месте обитания, привычках, предпочтениях в еде выдает предполагаемую дату ухода в иной мир. Я ответил на все вопросы…

— Ну?! — заинтересовался Олег. — Не томи, Андрюха! Пообещали, что проживешь лет сто двадцать или больше?

— Для получения ответа надо было отправить эсэмэску с личным кодом, что я и сделал.

— И дальше что? Развод по полной? Сняли все бабки со счета мобильного?

— Вскоре пришел ответ. — Андрей, неудержимо зевая, достал мобилку и начал искать нужное сообщение. — Похоже, я его случайно стер. Ответ был на английском, я в нем не силен, но даты смерти не было.

— Обычное разводилово, — пробормотал Олег, бессильно откидываясь на спинку кресла. — Только пару минут… — и он затих, попав в объятия сна.

— 2 —

— Я не хочу находиться в мрачных стенах этого дома! — Вероника вырвалась из рук Олега и выбежала во двор, под моросящий дождик. — Я хочу солнца, воздуха, тепла! — закричала она, подняв лицо к небу.

— Где ты здесь видела солнце и тепло? Даже неба не видно за черными тучами! — пробурчал Олег, следуя за ней во двор.

На улице было тепло, несмотря на дождик. Девушка побежала к реке, радостно подпрыгивая, и короткое платьице тоже подскакивало в такт, бесстыдно показывая ее черные ажурные трусики. Олег бросился за ней, рассчитывая догнать и сжать в объятиях. Но девушка первой выбежала на берег речки и вошла по колено в воду. Олег остановился на берегу, не решаясь последовать за ней. Обернувшись, Вероника поманила его, затем, рассмеявшись, сняла через голову платье и бросила его в воду. Платье, держась на поверхности, медленно поплыло по течению, сохраняя форму тела девушки.

— Смотри, платье уплывет! — забеспокоившись, крикнул Олег.

— Зачем оно мне? Я ведь у себя дома! — Вероника начала весело брызгаться, а ее обнаженные упругие груди соблазнительно подпрыгивали при каждом движении.

— Ты… та девушка?! — пронзила Олега страшная догадка. — Ты — мертвая?! Русалка?

— Какая тебе разница, живая или мертвая, если я могу любить? — рассмеялась девушка. — Иди ко мне!

К своему ужасу, Олег почувствовал, как неведомая сила тянет его к девушке и он не может ей противостоять. По мере приближения к ней он видел, как меняется ее облик: на теле и лице появились синюшные трупные пятна, цвет кожи стал тускло-серым, а потом с лица начала отпадать плоть, обнажился череп. Раскинув руки, мертвец готовился принять его в свои ужасные объятия!

Олег проснулся в холодном поту, пребывая под впечатлением от страшного сна. В комнате было светло, в окно лился поток солнечного света, вытесняя из сознания остатки сна. Олег сладко потянулся: вчера он не пошел в отведенную ему комнату и спал в кресле. Оглядевшись, он с удивлением заметил Светлану. Словно кошечка, она свернулась клубочком в другом кресле. Андрей спал глубоким сном за столом, уронив голову на руки. А вот ночной гостьи, Вероники, нигде не было видно.

«Неужели проснулась раньше всех и ушла?» — удивился Олег и спустился на первый этаж. Входная дверь оказалась заперта изнутри. Это озадачило Олега, тем более что, обойдя весь дом, он Веронику нигде не обнаружил. Вернувшись в гостиную на втором этаже, он увидел, что Андрей и Светлана уже проснулись и недоумевают по поводу того, как могли заснуть прямо здесь.

— Я тоже провел ночь, сидя в кресле, — сообщил Олег друзьям. — Вероники нигде нет, хотя дверь закрыта изнутри. Словно она смогла пройти сквозь стену.

— Похоже, она тебе понравилась, — иронично улыбнувшись, сказала Света. — Но эта девушка тебе не подходит.

— Именно эти слова в «Покровских воротах»[26] сказала Маргарита бывшему мужу, а чем все закончилось? — рассмеялся Андрей.

— Лучше помолчи. Не хватало, чтобы еще и ты на нее глаз положил! — недобро взглянула на мужа Света.

— Не ссорьтесь, может, она фантом. Ее нет в доме, дверь заперта изнутри. Вариант первый: она прячется на чердаке или в подвале. Вариант второй: она выпрыгнула из окна, — сделал предположение Олег.

— Если спрыгнула, так только с третьего этажа, на первом и втором стоят металлические решетки, — уточнил Андрей.

— Есть еще вариант номер три: ее здесь не было и все это нам приснилось, — выдвинула свою версию Света. — Бокалов всего три. — Она вышла из комнаты и вернулась с картонной коробкой. — Остальные на месте. Выходит, перед тем как таинственным образом исчезнуть, она вымыла бокал, нашла коробку и поставила его на место. И следов разлитого вина на столе нет.

— Мне кажется, это более подходящее объяснение, чем предположение, что всем нам пригрезился один и тот же сон, — заметил Андрей. — Может, она маниакально чистоплотная.

— Предлагаю вместо того, чтобы бесполезно сушить мозги, возвратиться к первоначальному плану: мы с Андрюшей — на рыбалку, а Светуля, подобно всем Пенелопам, ждет нашего возвращения с богатой добычей. — Олег встал с кресла, тем самым показывая готовность немедленно воплотить свое предложение в жизнь.

— Если бы только ожидать, а то ведь придется наводить порядок и готовить, — проворчала Света, но перечить не стала. — Да и цветочки мои нуждаются в поливе.

— Похоже, возражений нет. Андрюша, показывай снасти, я ведь приехал к тебе на все готовенькое.

И мужчины, оживленно обсуждая предстоящую рыбалку, вышли из гостиной. Света, вздохнув, стала убирать со стола остатки вчерашнего застолья.

Фотография

Рыбалка оказалась удачной: трехкилограммовая щука и с пяток полукилограммовых окуней привели мужчин в состояние эйфории, но возле дачи они встретили встревоженную Свету, явно не разделявшую их восторгов по поводу улова; она держала руки за спиной.

— Понял, — сразу сориентировался Андрей, увидев ее. — Окуней я сам почищу, а вот щукой займешься ты: лучше тебя ее никто не зафарширует.

— Мне сейчас не до рыбы. — Света показала мужчинам фотографию, которую прятала за спиной. На ней была запечатлена улыбающаяся ночная гостья, орудующая кочергой в горящем камине. — Я обнаружила это на каминной полке.

— Ну и что в ней такого? — протянул Олег, переворачивая фотографию. — На обороте была когда-то надпись, но кто-то ее старательно уничтожил, хотя следы остались.

— Вот именно — уничтожил! — взвилась Света. — Не кажется ли вам это странным: вначале нам почудилось, как кто-то ходит по верхнему этажу, потом явилась эта девица? Причина, по какой она напросилась к нам, у меня вызывает большие сомнения! И почему мы одновременно заснули в гостиной?

— Помнится мне, что первой заснула ты, — поправил ее Андрей.

— Это особой роли не играет, — отрезала Света. — Затем она непонятным образом исчезает из дома, оставив на память фотографию, но предварительно стирает надпись на ней. Может, это благодарность за оказанный теплый прием?

— В самом деле, странностей полно, — поддержал ее Олег, рассматривая снимок. — Знакомый каминчик… Фотография доказывает, что и раньше она была вхожа в этот дом. А может, даже жила в нем?

— Еще предположи, что к нам ночью приходила утопленница на бокал глинтвейна, — рассмеялся Андрей. — Необычным ночное событие кажется лишь на первый взгляд, но стоит немного подумать, и все сразу становится объяснимым. Вероника раньше дружила с кем-то из этого дома, поэтому и пришла сюда ночью, когда не смогла попасть к Архангельским, а с утра пораньше ушла.

— Для чего-то перед этим убрав один бокал со стола и вымыв его, — усмехнувшись, добавил Олег. — Так ты считаешь, что она прыгнула с третьего этажа?

— Я поняла: у нее в доме есть сообщник! Его шаги мы слышали ночью, он ее выпустил утром! — торжествующе заявила Света.

— Где же он прячется? — скептически улыбаясь, поинтересовался Андрей.

— Это мы сейчас выясним! — загорелась Светлана. — Осмотр начнем с подвала и закончим чердаком, чтобы ни один укромный уголок не остался без нашего внимания! Андрей, достань из металлического ящика свое охотничье ружье — возможно, он вооружен!

— Света, ты начиталась детективов, и это не пошло тебе на пользу, — усмехнулся Андрей. — Лучше займемся рыбой, а потом всем остальным, я имею в виду охоту за призраком.

Но Света проявила женское упрямство, и Андрею удалось настоять лишь на том, что ружье доставать не надо. Обследование дома ничего не дало — следы пребывания посторонних не были обнаружены.

— Теперь понятно, почему эту дачу продали практически за бесценок: от нее хотели побыстрее избавиться! — мрачно заявила Света. — Я ей уже не рада и ни за что не останусь здесь одна ночевать. Вчерашнее предчувствие при появлении этой Вероники меня не обмануло: все это не к добру, и следует ожидать дальнейших неприятностей! Только бы это не обернулось бедой!

— Ты займешься, наконец, щукой, или нам следует еще слазить на крышу? — нервно поинтересовался Андрей, которому надоела вся эта канитель.

— Все! Иду фаршировать, — согласилась Света, но перед этим обошла дом, чтобы проверить, не притаился ли и в самом деле кто-нибудь на крыше.

— 3 —

Безжалостно борясь с воинственными мутантами, Олег благополучно перешел на третий уровень игры «Мертвая зона», но тут звонок мобильного телефона отвлек его внимание, и его последнюю жизнь подло забрал Трехглазый, довольно заурчав и улыбнувшись на шестьдесят зубов.

— Вот черт! Черт! Черт! — выругался расстроенный Олег, со злостью хватая мобильный. Трехдневная битва с исчадиями радиоактивной зоны закончилась для него бесславно, и теперь придется все начинать сначала.

— Не чертыхайся, черта накличешь, — раздался в трубке голос Андрея, который явно был не в лучшем настроении.

— Андрюха, привет! — делано обрадовался Олег и стал перезагружать игру.

— Мы сегодня сможем увидеться? — в голосе Андрея звучало напряжение.

— Дай сориентируюсь. Это у вас, женатиков, все просто: дом — работа, работа — дом. А нам, холостякам, надо устраивать личную жизнь, так что находимся в постоянном поиске. Сегодня встреча не есть очень хорошо: имею конкретные планы в отношении одной мамзель. Но если это срочно…

— Это срочно! — Андрей был лаконичен.

— Тогда все планы в сторону и бегом на выручку друга. Опять побил горшки со Светкой и требуется мое дипломатическое искусство для переговоров?

— Нет. Со Светкой все в порядке, есть кое-что похуже… Я не знаю, возможно, это розыгрыш, но уж очень мрачный.

— Так расскажи, в чем дело?

— Лучше не по телефону.

— Тогда назначай точку и время, а я подстроюсь. Желательно с местом стоянки для моего «коня»: пару дней назад из-за неправильной парковки его чуть не увели эвакуаторы-разбойники.

— «У Портоса» на Обуховском шоссе, в семь вечера.

— Заметано, если для разговора нет кафе поближе. Или там будут девочки, и ты не хочешь засветиться? — пошутил Олег.

— У тебя в голове только девочки! — Андрей не оценил шутку. — И, пожалуйста, не опаздывай! До встречи!

Олег вздохнул: ломался намеченный план провести с блондинкой Натали вечер, а может, и ночь, но раз Андрюша так настойчив, значит, ему и в самом деле припекло.

СМС…

Несмотря на будний день, зал загородного кафе был полон, играла музыка, но на танцполе пока никого не было.

— Чего ты такой бледный? — устраиваясь за столиком, спросил Олег, заметив, что вид у Андрея, словно после длительной болезни.

— Много думаю, — скривился Андрей. — Пришел к тому же выводу, что и Наполеон: «Судьба — проститутка, ее благосклонностью можно пользоваться лишь ограниченное время». Похоже, мое время на исходе.

— Ого! Раз вспомнил высказывание мертвеца, дело дрянь. Рассказывай, что за аврал заставил ТЕБЯ оторвать МЕНЯ от НЕЕ.

— Помнишь, я на даче вскользь упомянул о найденном в интернете тесте, обещавшем установить дату будущей смерти?

— Помню. Ты еще случайно стер полученную эсэмэску с ответом, до того как я смог тебе его перевести.

— Собственно, я даже не знаю, стер СМС случайно или специально. Когда уже ответил на вопросы теста, спохватился: зачем искушать судьбу, заглядывая в будущее? Неизвестность будущего манит, а знание вынуждает что-то предпринимать.

— Что-то у тебя совсем уж пессимистическое настроение, Андрюха. Я предложил бы выпить, если б не знал, что мы оба за рулем. Может, махнем обратно в город, поставим авто на стоянку и оторвемся?

— Дело не в настроении, и, думаю, алкоголем его не поправлю. Ответив на тест, я испугался, и когда пришла эсэмэска на английском языке, то не стал переводить, хотя, сам знаешь, с помощью интернета это без проблем можно сделать.

— Знаю, но машинный перевод можно так истолковать, что не обрадуешься.

— Как бы то ни было, случайно я стер эсэмэску или подсознательно того желая, сейчас не имеет значения. Прошлой ночью я получил ответ на тест, который не нуждается в переводе. Можешь прочитать. — Андрей протянул другу мобильный телефон.

«Тест обработан и получен следующий результат: в течение семи дней Exitus letalis».

— Думаю, это розыгрыш, и это ведь не английский.

— Да, это латынь, и означает «летальный исход».

— Ну, теперь я точно убежден в том, что это дурацкий розыгрыш. Интересно, кто этот шутник? — Олег посмотрел адрес отправителя, но там стояли четыре цифры.

— Понятно: шутник воспользовался возможностью отправить СМС через интернет. Не удивлюсь, если он сделал это в интернет-клубе и вычислить его невозможно. Андрюха, поверь мне: это не более чем глупая шутка.

— Не знаю, сначала я тоже так подумал. Вчера вечером возвращаюсь домой, свет в подъезде не горит, стою возле лифта в темноте. И тут в сердце закрался страх, и меня будто парализовало. Я почувствовал чей-то взгляд. Ощущение было такое, словно стою я обнаженный в толпе, со всех сторон ловлю недобрые взгляды, а лиц не могу рассмотреть, вместо них пятна. Лифт очень медленно опускался, а я, парализованный страхом, боялся обернуться. Ты ведь знаешь, я не трус…

— Ну, раз ты сидишь рядом со мной, этот страх не имел под собой оснований. — Олег говорил с иронией, чтобы взбодрить друга.

— Как знать… В подъезд зашли двое соседей с верхнего этажа. Как только они появились, страх меня покинул, словно они спугнули его.

— Вот видишь, страхи эти беспочвенные, — безапелляционным тоном заявил Олег, но продолжить мысль ему не удалось: заиграла мелодия мобильного Андрея.

По выражению лица друга Олег догадался, что звонит Света.

— Привет, дорогая… Нет. Все в порядке… А ты что, уже дома?.. Извини, дорогая, совсем запамятовал… Я с Олегом в кафе… Хорошо, скоро будем.

Закончив разговор, Андрей повернулся к Олегу:

— Это Света. Она очень обижена: оказывается, сегодня годовщина нашего с ней знакомства. Она мне утром делала намеки, но я, чурбан неотесанный, их не понял. Дала нам сорок пять минут, чтобы мы поставили автомобили на стоянку и явились в кафе рядом с домом, где она будет нас ждать. Втроем отметим это событие.

— Может, лучше вдвоем? В такой ситуации третий лишний.

— Ты почти член нашего немногочисленного семейства и никогда не будешь лишним. Поехали, а то чем дольше Света будет ждать, тем больше мне влетит, а еще надо купить цветы.

— Тогда поехали. Ты хотел мне рассказать только о дурацкой эсэмэске?

— Нет, есть кое-что более важное, чем СМС, но сегодня именно тот день, когда лучше это не обсуждать.

— Тебе виднее. Назначай время, но только не завтра и не послезавтра: у меня цейтнот на работе. Беги к машине, а с официанткой я сам разберусь. — Олег поднялся и с широкой улыбкой направился к молоденькой официантке, крашеной блондинке, собираясь отменить заказ.

— 4 —

Южный Буг, стесненный скалистыми берегами, вел себя в этом месте, как норовистая горная речка, стремительно несясь и пенясь на выступающих из воды валунах, напоминающих зубы великана, закручивая водовороты, грозя порогами.

— Натали, садись впереди, весло лучше не бери. Если мы перевернемся, то будет проблематично его найти. Я сам буду грести, — напутствовал Олег девушку, затянутую в ярко-желтый гидрокостюм, усаживая ее в каяк и помогая правильно закрепить на голове шлем.

— А мы можем перевернуться?! — запинаясь, переспросила Наташа, со страхом глядя на бешено крутящуюся возле порога воду, разбивающиеся о камни седые буруны и двухметровый столб водяной пыли над всем этим. Пороги начинались метрах в двухстах от места их старта.

— Надеюсь, что нет, но всякое может случиться, — уклончиво ответил Олег, подумав: «Обязательно доставлю тебе УДОВОЛЬСТВИЕ — устрою переворот. Спасательный жилет, шлем и мое присутствие делают подобную шутку безопасной на все сто, но получишь ли ты от этого удовольствие, зависит от тебя».

— Ой! — вскрикнула Наташа, заметив, что, когда она уселась, через отверстия в днище внутрь натекла вода. — Он же дырявый!

— Да нет, через эти отверстия вода как прибывает, так и убывает, — успокоил ее Олег.

— Бр-р! Вода холодная! — сообщила Наташа, попробовав ее рукой. — Мы не замерзнем?

— Когда пойдем через пороги, будет жарко, — пообещал Олег.

Он неоднократно проходил этот участок реки и не сомневался в своем мастерстве каякера. Но, чтобы добавить адреналина в кровь своей очередной попутчице, он иногда специально переворачивал каяк на безопасном пороге, давая девушке возможность ощутить превратности подобного путешествия.

Идея съездить на рафтинг пришла внезапно, на следующий день после встречи с Андреем. За неделю до этого он пошел на день рождения к своей бывшей подружке Рите. Среди гостей существенно преобладал женский пол, в соотношении три к одному. Олег почувствовал себя в девичьем цветнике, словно в раю, пользуясь повышенным вниманием, но оказался не в состоянии остановить свой выбор на ком-нибудь одном. Каждая из девиц была чем-то интересна: одна так и сыпала анекдотами, заражала всех своим весельем, другая притягивала взгляд великолепной фигурой, третья вообще была словно топ-модель с обложки гламурного журнала. Благодаря непринужденной атмосфере и изрядному количеству выпитого Андрей был в ударе: он шутил, танцевал то с одной, то с другой девушкой, с кем-то целовался, записывал в память мобильного телефона, и без того перенасыщенную женскими именами, очередной номер. Чтобы не запутаться с повторяющимися именами, он ввел их двойное обозначение: Таня-Рита, Кристина-Рита, Агнешка-Рита, таким образом для себя отмечая, что с каждой из них познакомился на дне рождения Риты.

Рита поставила новый диск, и на смену современным ритмам пришел неувядающий рок-н-ролл. Публика отрывалась по полной. Олег плясал вовсю, перевернул в воздухе легонькую Кристину, показав всем ее сиреневые стринги, а в заключение сделал шпагат на полу. Его брюки не выдержали, с громким треском лопнули по шву и, если бы не ремень, распались бы на две половинки. В награду Олег вместо криков восторга получил безудержный смех, переходящий в гомерический хохот. Вначале он и сам рассмеялся, но долго находиться в роли шута ему не захотелось.

Веселая Таня предложила скрепить штанины степлером, дав новый толчок затихшему было смеху, фигуристая Кристина пожала плечами и молча отошла в сторонку, топ-модель Агнешка сообщила, что у нее дома все делает отец: моет посуду, пришивает пуговицы, покупает продукты, а по субботам водит все семейство обедать в какой-нибудь оригинальный ресторанчик.

К Олегу подошли Рита и еще одна девушка, светловолосая и симпатичная, на которую он до сих пор не обращал внимания.

— Олежка, вот тебе отцовский халат — покрасуешься пока в нем, а брюки отдай Наташе, она сумеет привести их в порядок.

Перейдя в свободную комнату, оказавшуюся спальней, Олег надел халат и отдал брюки Наташе. Она дополнительно к верхнему свету включила торшер, устроилась возле него и стала аккуратно их зашивать. В комнату влетели три девицы, этакий триумвират, и, несмотря на сопротивление Олега, уволокли его танцевать. Но настроение у него было испорчено и, несмотря на остроумные шуточки Тани, ее попытки распахнуть полы его халата, необыкновенно жаркое бедро Кристины, которым та терлась об него во время танца, гипнотизирующие глаза Агнешки, он вернулся в спальню.

Наташа работала быстро и умело, не отвлекаясь на разговор, который Олег пытался завязать. Зато у него была возможность хорошенько ее рассмотреть. Длинные светло-русые волосы, челка до самых глаз, слегка вздернутый милый носик, спортивная фигурка — девушка не была чересчур худой — делали ее весьма привлекательной.

— Все, получите! — без улыбки произнесла Наташа, вручая Олегу брюки. — Вам подсунули «Китай», хотя внешне они выглядят вполне прилично.

— Спасибо. — Олег встретился с ней взглядом. И утонул в глубине ее ярко-бирюзовых, словно воды Красного моря, глаз. Они его заворожили и не отпускали.

Девушка покинула комнату, а он все еще находился под их впечатлением и не спешил переодеваться.

С этой минуты для него существовала только она одна. Олег пытался за ней ухаживать, но Наташа избегала его. Триумвират девиц, несмотря на предпринятые яростные атаки всех вместе и поодиночке, так и не смог пробить его оборону и в конце концов отступил. Когда гости стали расходиться, Олег увязался за Наташей, желая ее проводить, но она остановила такси и уехала, категорически отказавшись обменяться с Олегом номерами телефонов и бросив напоследок:

— Я боюсь раствориться в вашей записной книжке.

Но Олег никогда не пасовал перед трудностями и узнал номер ее телефона у Риты, многозначительно, а может, и презрительно ухмыльнувшейся.

Неделя телефонных переговоров и кратких встреч с Наташей, вечно спешащей по неотложным делам, дала желаемый результат — полноценное свидание. На нем Олег безрезультатно использовал отработанный арсенал обольстителя, надеясь заманить ее в свое холостяцкое жилище. Наташа стойко выдержала натиск и категорически отказалась зайти к нему на чашечку кофе. Непреклонность девушки еще больше завела Олега, и он стал лихорадочно придумывать, чем ее поразить и завлечь.

Когда он полушутя пригласил ее в выходные на рафтинг, красочно описав прелести сплава по реке, Наташа искренне огорчилась: в воскресенье ей надо быть на дне рождения близкой подруги. Она слышала восторженные отзывы о рафтинге от друзей, побывавших в Турции и Египте, но, видно, ей не судьба испытать эти ощущения… Тут же обмолвилась: с завтрашнего дня у нее отгулы до конца недели, собирается съездить во Львов, посидеть в потрясающих кофейнях, побродить по историческому центру города, «надышаться» местным колоритом, налюбоваться старинной архитектурой.

Олег тут же предложил альтернативу Львову, где она уже неоднократно бывала, — рафтинг, пройти пороги на Южном Буге. Девушка заколебалась, а он уже загорелся этой идеей и, несмотря на поздний час, связался со своим шефом и уговорил отпустить его с работы на два дня, клятвенно пообещав в ближайшее время отработать эти «отгулы за прогулы». Сонный, раздобревший после сытного ужина шеф, боясь пропустить очередную серию любимого сериала, легкомысленно согласился. Теперь уже Наташе было неудобно давать задний ход, и той же ночью они выехали в Первомайский район Николаевской области, прибыв на место ранним утром.

Владелец каяков и организатор рафтинга, загоревший до черноты жилистый Николай, за спиной Наташи показал большой палец правой руки, оценивая на отлично внешние данные нынешней попутчицы Олега. Тот довольно усмехнулся, уселся позади девушки и, оттолкнувшись веслом, сразу направил каяк на быстрину.

Делая ровные и сильные гребки, Олег вывел каяк на середину реки, рассчитывая пройти между двумя огромными валунами, где вода, клокоча и пенясь, казалось, сошла с ума. Чем ближе их каяк подходил к этому месту, тем сильнее вжималась в сиденье Наташа, судорожно обеими руками ухватившись за борта. С каждой секундой каяк убыстрял ход и уже несся, целясь прямо в выщербленную черную голову скального великана, прятавшего тело под водой. У Натальи перехватило дыхание, когда лодка оказалась в закручивающемся плотном тумане из мелких брызг, а бешено мчащиеся волны перекатывали через борта каяка. В следующий момент его почти поглотили буруны, а они оказались сидящими по пояс в воде. Каяк начал крениться вперед, нос его завис над потоком, и тут же каяк рухнул с полутораметровой высоты, вызвав у девушки ощущение попадания в воздушную яму. А дальше она словно видела отрывочные кадры фильма: неуправляемый каяк летел среди острых камней и в каждую секунду мог на них натолкнуться, распороть бок, но в последний момент чудом увертывался, летел дальше. Снова и снова повторялась опасная ситуация, когда столкновение казалось неминуемым, но каяк чудесным образом обходил препятствие. Иногда каяк разворачивало, и они уже мчались кормой вперед, подчиняясь слепой силе водной стихии, грозившей их уничтожить. В один из таких ужасных моментов Наташа закрыла глаза, от страха стуча зубами, надеясь лишь на спасательный жилет и сожалея, что не надела на это водное шоу нательный крестик.

— Правда было классно? — услышала она голос Олега и открыла глаза.

Каяк неспешно двигался по руслу реки, послушно подчиняясь ленивым гребкам мужчины, сидевшего сзади. Скорость передвижения уменьшилась в несколько раз, а грозные камни порогов остались позади.

— Не то слово, — с трудом выдавила она из себя.

— Это только в первый раз страшно, а в третий раз ты и сама пройдешь этот порог, без моей помощи, — пообещал Олег, довольный ошарашенным видом девушки.

«Не дай бог самой оказаться в этом водяном пекле!» — ужаснулась Наташа.

— Видишь впереди буруны? Там следующий порог, его попробуешь пройти сама. Держи весло! — Олег протянул его девушке.

— Нет, нет, я не буду! — испугалась Наташа, отталкивая весло.

— Да этот порог можно с закрытыми глазами пройти! — рассмеялся Олег.

— Разве что с закрытыми, — пробормотала себе под нос девушка и громко заявила: — Нет, Олег, я не хочу! Я боюсь!

— Хорошо, сейчас сама увидишь, что тут нет ничего страшного.

Олег мощными гребками повел каяк на самый большой бурун, который вблизи оказался не таким уж страшным: несколько больших камней и пенистая вода. Течение лишь ненамного усилилось, и прыжок с полуметрового порога особого впечатления не произвел. Олег направил каяк к берегу, где они вышли и перенесли каяк выше пройденного порога. Теперь Наташа не сопротивлялась и с восторгом маневрировала в пенящейся воде. Когда они подошли к следующему порогу, она набралась храбрости и попросила дать ей «порулить», но Олег, улыбаясь, отказал. Этот порог был гораздо сложнее и требовал определенного мастерства. И снова столбы водяной пыли, бешено клокочущая вода, скрывшая под собой каяк, грозные скалы, то и дело преграждающие им путь, но такого страха, как вначале, Наташа уже не испытывала и даже получала удовольствие от бешеной скорости и ловких маневров Олега.

— Дальше не пойдем: ниже по реке пороги не для любителей, а для профессионалов, на них действительно опасно, — сообщил Олег, когда они вновь причалили к берегу.

Он достал мобилку и позвонил Николаю, попросил, чтобы тот приехал за ними.

— Как настроение? Еще раз пройдем маршрут? — спросил он Наташу.

Та с восторгом приняла идею, добавив:

— И не один раз!

В этот момент ожила мобилка в руке Олега.

— Олег, мы можем сейчас увидеться? — послышался встревоженный голос Андрея.

— Это несколько проблематично.

— Ты где? Я к тебе приеду.

— Приезжай, я на рафтинге. Всего триста пятьдесят километров, но зато удовольствия полные штаны. — Он повернулся к девушке. — Натали, тебе понравилось проходить пороги?

— Супер! — выкрикнула в трубку Наташа.

— Понял — развлекаешься! — осуждающе произнес Андрей. — Когда вернешься?

— Послезавтра днем.

— Сразу набери меня.

— Что-то случилось? Новая угрожающая эсэмэска?

— Да нет, хотел с тобой посоветоваться по одному очень важному делу… Ладно, дотерплю до твоего приезда. Приятного отдыха! — и Андрей отключился.

Им удалось еще дважды спуститься по этому участку реки, и в последний раз Олег на выходе из порога специально перевернул каяк и они оказались в ледяной воде. Купание, как и пороги, вначале напугало девушку, но, поняв, что опасности нет, а гидрокостюм защищает от холода, она с удовольствием отдалась быстрому течению реки. Выбравшись на берег, Олег предложил новое развлечение — прыжки в воду «солдатиком» со скалы высотой метров шесть и тут же это продемонстрировал.

— Не бойся, это абсолютно безопасно! — уговаривал он девушку, не решавшуюся подойти к краю скалы. — Глубина тут достаточная, камней нет. В первый раз ты получишь хорошую порцию адреналина, а дальше — рутина…

Наташа набралась решимости, подошла к краю и осторожно глянула вниз. У нее от страха высоты закружилась голова, тело одеревенело, стало непослушным, а в голове забилась мысль: «Прыгнешь — утонешь! Там смерть!»

— Я боюсь высоты, — призналась она и на негнущихся ногах вернулась к Олегу.

— Это просто: надо только закрыть глаза и сделать шаг вперед, — уговаривал он девушку. — Потом будешь смеяться над своими страхами. Дети с нее прыгают!

— Видно, я слишком для этого взрослая. И мне стало холодно…

Они добрались до палатки, переоделись в сухую одежду. Олег развел костер и приготовил чай. Тем временем сумерки сгустились, вскоре стало совсем темно.

— Такого вкуса чая, как на костре, дома ты никогда не добьешься, — сказал Олег, бросив в кипящую воду «куклу»: чай, завернутый в кусочек марли. — Особый вкус придают дрова, желательно, чтобы это были сосновые и еловые ветки. А теперь основной штрих мастера, без которого чай — не чай. — Он достал из костра горящую с одного конца ветку и сунул ее в бурлящий напиток. Она, зашипев, погасла.

Когда чай настоялся, Олег разлил его по кружкам, и девушка даже зажмурилась, уловив его аромат, а попробовав, воскликнула:

— Супер! Но он такой черный, почти как кофе. Может, это чифирь?

— Нет, чифирь — это совсем другое. В этом туристическом чае собраны окружающая нас природа, свежий воздух и родниковая вода.

— Я в восторге от поездки! Бушующая на порогах река, а потом умиротворенность летнего вечера, стрекотание цикад, воздух, кружащий голову непривычной чистотой, завораживающее пламя костра, раскаленные угли, словно невиданной красоты драгоценные камни. Все так чудесно и непривычно! Хочется сидеть до бесконечности у костра, наблюдая, как темнота становится все гуще и гуще, подкрадываясь к умирающему костру, и разговаривать о чем-то необычном и даже таинственном.

— Натали, только попрошу не рассказывать страшилки, а то обязательно русалка или леший напросятся к нашему костру, — рассмеялся Олег.

— Русалок и леших человек выдумал, когда был гораздо ближе к природе, чем мы теперь. Сидя у костра, слушая непонятные звуки леса или наблюдая за призрачными отблесками воды, скрывающей в себе нечто непостижимое, он наделял все это таинственными силами, имеющими образ, схожий с человеческим. Оказываясь один на один с природой, это понимаешь.

— Один на один? А я не в счет?! — притворно возмутился Олег.

— В счет, в счет! — рассмеялась Наташа. — Ты добрый кудесник, подаривший мне это чудо.

— Я старый развратник, заманивший тебя сюда, чтобы съесть! — воскликнул Олег, притворно напустив на лицо злобное выражение, скрючив пальцы, как когти неведомого чудовища, и стал медленно подступать к девушке.

— Так спокойно на душе, что и пугаться не хочется, — сказала Наташа, никак не отреагировав на это, наблюдая, как в костре разваливается замок из раскаленных углей, преобразуясь в следующую фантастическую картину, рисуемую воображением. — Знаешь, тогда, на дне рождения Риты, ты мне не понравился: вел себя, как самовлюбленный бонвиван.

— Почему же ты помогла мне с брюками? — удивился Олег, сбросив с себя страшную личину.

— У тебя был такой растерянный вид, а вокруг все смеялись, хотя в происшедшем не было ничего смешного. Я не люблю комедии, когда смех основан на горе, неудачах персонажей. В этом проявляется скрытая, темная часть нашего «я», свойственное человеку злорадство. Смеяться надо над смешным, а не над оплошностями или бедой.

— Возможно… Я тебе очень благодарен за помощь. Надеюсь, ты изменила обо мне мнение?

— Отчасти. Ты явно не бонвиван, но все же самовлюбленный тип. В какой-то мере я даже нашла этому оправдание: тебя портит окружение, а ты слишком наивный и слабый, принимаешь все за чистую монету.

— Я наивный?! Слабый?! — рассмеялся Олег, хотя эти слова его задели.

— Несомненно. Ты уверен, что выбираешь, но влечение должно быть взаимным. Тебя не интересует, чем руководствуется вторая сторона. Знаешь почему?

— Интересно! Разъясни.

— Ты ищешь не любовь, а физиологию, материальную составляющую любви. Твое желание индуцирует желание в твоих партнершах, позволь мне так их назвать. А любовь… — она замолкла.

— Ты хочешь сейчас дать свое определение любви?! — Олег усмехнулся.

— Их придумано великое множество, все они верны и… неверны. Нельзя дать определение тому, что для каждого индивидуально. Единственное, что у них общего, — невозможность ответить на вопрос «За что полюбил?». Всем ли ты готов пожертвовать ради любимого человека? Почему утеряны здравый смысл и естественный инстинкт самосохранения? Человек, который сможет ответить хоть на один из этих вопросов, по-настоящему не влюблен.

— А ты хоть раз в жизни влюблялась? — поинтересовался Олег.

— Взгляни на луну, видишь, как она загадочно смотрит на нас, словно хочет сообщить что-то тет-а-тет, вот только подходящего момента для этого найти не может, — ушла от ответа Наташа. — Уже поздно, но спать не хочется.

— Мне тоже не хочется спать, — отозвался Олег, — даже в старого развратника не хочется превращаться… или в молодого. Предлагаю прогуляться к реке: она удивительная ночью, ощущение такое, словно попадаешь в сказку.

— Конечно же надо пойти к реке! — Наташа легко вскочила на ноги. — Слышишь, она шумит? Словно нас зовет. Чудесная, волшебная ночь!

— Пороги никогда не перестают шуметь, — прозаически заметил Олег, но это не разрушило эйфорию, охватившую Наташу.

«Что со мной?! — спрашивала она себя. — Я та же самая или уже другая?»

Не успели стихнуть звуки их шагов, как в палатке одиноко и тревожно, несмотря на веселую мелодию, заиграл мобильный телефон.

Они поднялись на скалу и залюбовались необычным видом реки, словно залитой чернилами, по которой скользил лунный свет, будоража фантазию таинственными отблесками, принеся необыкновенное умиротворение душе. Они держались за руки и ощущали биение сердец друг друга, было такое чувство, словно эта ночь их соединила.

— Сейчас все по-другому, — прошептала Наташа, — и совсем не страшно… Река — живая, как и мы с тобой, и она добрая. — Она высвободила руку, и не успел Олег ее удержать, как она шагнула с края обрыва. Внизу раздался всплеск. Олег, не раздумывая, прыгнул вслед за девушкой. Вода легко приняла его и вытолкнула на поверхность. Ему не надо было оглядываться, искать Наташу, он почувствовал ее присутствие рядом. Попытался помочь, а она не спешила выбираться на берег.

— Совсем не страшно! — засмеялась Наташа, вздымая вокруг себя фонтаны брызг, и крикнула во весь голос: — Не страшно! Чудесно и не страшно!

— Ну, ты просто сумасшедшая! — выдохнул Олег, помогая ей выбраться на скользкий каменистый берег.

— Я не знаю, что со мной! Наверно, магия ночи толкает на всякие безумства, но мне не хочется этому сопротивляться! — радовалась она и, почувствовав, как губы Олега нашли ее губы, не стала его отталкивать.

Звонок

— Видно, шеф пришел в себя, одумался и теперь хочет испортить мне отдых, — прокомментировал Олег неумолкающую мелодию мобильного телефона, разбудившую их ранним утром.

Они лежали в палатке полностью обнаженные, укрывшись тонким одеялом, согревая друг друга теплом своих тел. Снаружи лил дождь, и сырой, прохладный воздух, проникавший в палатку, не вызывал желания покидать нагретое место. Мелодия умолкала лишь на мгновение, а затем вновь звучала, и Олег, не выдержав пытки музыкой, ужом выполз из-под одеяла и дотянулся до куртки, в кармане которой лежал мобильник. Мышцы у него на спине перекатывались при каждом движении, и Наташе казалось, что они живут своей жизнью, ей захотелось их погладить, прикоснуться к ним губами.

— Видно, дело серьезное, это не шеф, — сообщил Олег, взглянув на экран телефона, и произнес в трубку: — Светуля, что случилось?.. Что?! Со вчерашнего дня?.. Ты заявила?.. Сейчас же выезжаю, часа через четыре буду у тебя. До встречи!

Он повернулся к девушке, будучи мыслями уже далеко от этого места, и пояснил:

— Звонила жена близкого друга и сообщила, что тот вчера пропал. Утром отправился на работу, но там так и не появился, и больше его никто не видел. В милиции[27] заявление о пропаже не принимают — прошло еще недостаточно времени, а у нее плохое предчувствие. Извини, но нам придется уехать прямо сейчас.

— Ты чем-то сможешь помочь? — сухо поинтересовалась Наташа.

Эйфория прошедшей ночи, еще минуту назад владевшая ею, испарилась в один миг. «Он лжет, как лгут по утрам мужчины, добившись своего. Правда лишь то, что звонила женщина».

— Не знаю, надеюсь, что смогу.

— Хорошо. Едем, — согласилась Наташа.

«Милиция не может помочь, а он, проехав несколько сотен километров, сможет. Супермен! Что-то здесь не так».

Олег бросил взгляд на мобильный и выругался:

— Вот черт! Оказывается, Андрей вчера вечером мне звонил.

— Кто звонил? — поинтересовалась Наташа.

— Мой друг, который исчез, Андрей. — Олег попробовал набрать его номер. — С ним нет связи.

— Тот, который исчез утром, вчера вечером тебе звонил? — продолжала допытываться Наташа.

— Да. И днем он мне звонил, сказал, что надо встретиться. Помнишь, я давал тебе трубку? — растерянно произнес Олег.

— Выходит, он исчез, но днем и вечером тебе звонил? — Девушка усмехнулась. — Как-то это не стыкуется.

— Что касается вечера, есть только один пропущенный звонок с его мобильного телефона, а звонил он или кто другой, я не знаю, — хмуро пояснил Олег, не понимая, к чему этот допрос. — У тебя есть какие-то мысли по этому поводу?

— Есть две гипотезы. Первая: твой приятель загулял и не спешит явиться домой, и тебе вечером звонил, чтобы похвастаться, как ему кайфово, — улыбаясь, предположила Наташа.

— Да нет, он не такой, — возразил Олег, про себя засомневавшись: «А вдруг и правда Андрюша сорвался?» — А вторая какая?

— Вторая и последующие уже касаются не его, а тебя. Вариант А: звонила твоя приятельница и теперь тебе надо побыстрее вернуться в город. Вариант Б: этот звонок ты подстроил, чтобы, опять же, вернуться домой по одному тебе известным причинам. Но я нисколько не обижаюсь на тебя. Поехали. — Она выскользнула из-под одеяла и начала быстро одеваться.

Олег попытался убедить ее в том, что дело обстоит именно так, как он сказал, но она лишь пожала плечами и философски заметила:

— Какая разница, по какой причине мы сейчас уезжаем? Главное — мы уезжаем!

Олег мысленно согласился с ней и все свои усилия направил на то, чтобы побыстрее собрать лагерь и двинуться в обратный путь. Время от времени он пытался дозвониться до Андрея, но у того телефон по-прежнему был вне зоны доступа сети.

— 5 —

— Хорошо, Олег, что ты приехал: нашли «мазду» Андрея, а его — нет! — прямо на пороге квартиры сообщила Света и тут же уткнулась заплаканным лицом в куртку Олега.

— Где нашли? — нетерпеливо спросил Олег.

— На штрафплощадке, — дрожащим голосом пояснила Света. — Утром ее обнаружили на Контрактовой площади, но поскольку хозяин не объявлялся и не заплатил, парковщики вызвали эвакуатор.

— Это те еще рэкетиры от городских властей! Талончик на стоянку не оставил, так сразу «крабы» цепляют и вызывают эвакуатор! — возмутился Олег, имеющий подобный опыт, но, отставив эмоции и рефлексии водителя, начал вслух размышлять: — Значит так, автомобиль очутился на стоянке не ранее девяти вечера, до этого времени там парковщики крутятся. Вот только неизвестно, сам Андрей его там оставил или кто другой.

— О боже! — Света вздрогнула, глаза у нее закатились, и Олег еле успел ее подхватить, прежде чем она упала в обморок.

Он перенес обмякшую молодую женщину в гостиную и уложил ее на диван, где она пришла в себя, пока он бегал за водой в кухню.

— Извини, Света, ты меня не так поняла, — оправдывался Олег. — Я сморозил глупость!

— Ты думаешь, Андрюши… уже нет? — испуганно спросила она, всхлипывая.

— Света, я уверен, что с Андреем ничего плохого не случилось! — твердо произнес Олег.

— Если с ним ничего плохого не случилось, то почему от него нет никаких известий? — дрожащим голосом спросила Света.

— Прошли всего сутки, слишком малый срок, чтобы строить глупые предположения. В жизни всякое случается, и когда Андрей вернется, мы посмеемся над нашими страхами. Он мог встретить старого приятеля, устроить «мальчишник», напиться…

— Улететь в Ленинград… — добавила Света.

— Причем тут Ленинград? К тому же это уже Петербург.

— Я вспомнила фильм «Ирония судьбы». Это так, нервы, попыталась взбодриться.

— Мы привыкли, что Андрей постоянно у нас на виду, но иногда судьба зло шутит или устраивает всякие испытания…

— Ты думаешь, у него есть женщина? Или ты даже знаешь ее?! — Слезы у нее мгновенно высохли.

— Ничего я не думаю и не знаю. Предполагаю, что он мог встретить старого приятеля, и они оторвались по полной. Андрей человек положительный, но бывает, и самый надежный механизм дает сбой, однако потом снова прекрасно работает. Поэтому любые мрачные мысли гони прочь. Никакой другой женщины у него нет, он тебя очень любит!

— Хорошо, Олег, я тебе верю. Я даже согласна, чтобы у него оказалась другая женщина, лишь бы он был жив и здоров!

— Мы же с тобой договорились, все будет хорошо! Мне надо сделать несколько звонков, а ты отправляйся в спальню, отдохни. Я по дороге заехал в аптеку и взял снотворного. Вот, держи две таблетки. Судя по твоему виду, ты ночь не спала, а сон тебе необходим как воздух. Я побуду тут, пока ты проснешься. Дай мне свою мобилу, чтобы тебя не потревожил звонок Андрея, если он вдруг объявится.

— Я не хочу спать! — воспротивилась было Света, но, подумав, все же послушалась совета Олега, выпила снотворное и ушла в спальню.

Оставшись в одиночестве, Олег обзвонил все городские больницы, морги, начал «штурмовать» милицию, но все было безрезультатно. Оставалось только ждать.

«Сколько — час, два, день? Неделю, месяц?!» — спросил он себя, зная, что никто не сможет ответить на этот вопрос. У него тоже было плохое предчувствие: он вспомнил о глупом СМС-розыгрыше, предрекавшем Андрею смерть в ближайшее время.

«А может, это вовсе не розыгрыш был, а предупреждение?» — подумал Олег, но стал гнать прочь мрачные мысли. Ему хотелось съездить домой, привести себя в порядок после дороги, но он понимал: оставлять жену друга в таком состоянии нельзя, ей требовалась поддержка. Пока Света спала, он решил принять ванну, взяв с собой все телефоны.

Когда Олег блаженствовал в пенной воде с намыленной головой, зазвонил домашний телефон. Полностью не смыв шампунь, который попал в глаза, он нащупал телефонную трубку.

— Это квартира Иконникова Андрея Александровича? — послышался властный мужской голос.

Олег почувствовал, что у него сердце оборвалось, он как будто знал, что последует дальше.

— Да, это квартира Иконникова.

— Вы кто? — нелюбезно поинтересовался мужской голос.

Олег в другой ситуации ответил бы резко, но сейчас отставил эмоции в сторону и сказал:

— Близкий друг Андрея Иконникова.

— Есть кто-нибудь из родственников Иконникова?

— Жена, но она только что приняла снотворное и спит после бессонной ночи.

— Как вас зовут?

— Олег Петрович Томилин.

— Следователь областной прокуратуры Ярошенко Александр Александрович, — представился собеседник. — Обнаружен труп мужчины. Среди вещей имеется водительское удостоверение на имя Иконникова Андрея Александровича. Требуется провести опознание, желательно родственниками. Через два часа приезжайте в городской морг на Оранжерейной. Жена Иконникова сможет приехать?

— Думаю, да. Я ее туда отвезу.

— Хорошо, вы тоже понадобитесь, необходимо поговорить с вами как с близким другом покойного.

«Понадобитесь! Я что — вещь? Близкий друг покойного… Разве у покойного могут быть друзья?»

Олег быстро закончил мыться, оделся и вышел из ванной. Ему захотелось чего-нибудь выпить, чтобы успокоить нервы, но, вспомнив о предстоящей поездке в морг, оставил эту мысль. Он не представлял, как сможет выдержать холодное безразличие служителей морга и вид тела друга, навсегда умолкнувшего.

«Почему для подобных случаев не предусмотрены исключения из правил дорожного движения?» — Олег все же достал из бара начатую бутылку коньяка, который не так давно, радостно смеясь, они втроем пили с кофе, и воспоминания заставили сердце болезненно сжаться. Вздохнув, он поставил бутылку на место.

«Это лишь чудовищная ошибка, в морге явно не Андрей!» — решил он.

Морг

— Боже мой! Андрей! — воскликнула Света, когда патологоанатом откинул край серой простыни с чего-то жутко неподвижного, застывшего, занимающего не так много места на каталке.

Лицо у Андрея было искажено предсмертными судорогами, рот полуоткрыт, словно он хотел вдохнуть, но так и не смог это сделать, от уголка рта спускалась запекшаяся струйка крови. Его светлые глаза были широко раскрыты, тусклы и безжизненны, длинные волосы приобрели грязно-соломенный цвет и уже не поражали необычной белизной.

Света, зажав эмоции в кулак, мужественно вынесла официальную процедуру опознания, отвечая на вопросы, словно автомат. Олег кусал губы, ощущая то и дело подкатывающий к горлу комок, и только когда санитар вытолкал каталку в другую комнату, почувствовал некоторое облегчение. Правда, его тут же взял в оборот следователь, расположившийся в кабинете патологоанатома. Очень быстро беседа превратилась в официальный допрос. Следователь, молодой парень, видимо, недавно приступивший к своим обязанностям, горел желанием здесь же, на месте, раскрыть преступление, выбрав в качестве главного подозреваемого Олега.

Внешность следователя как-то ускользнула от внимания Олега. Он помнил тембр его голоса, интонации, которые из делано безразличных становились вкрадчивыми, затем угрожающими, и тогда он повышал голос. Когда на следующий день он попытался вспомнить все подробности, то вместо лица и фигуры следователя перед ним возникало какое-то бесформенное пятно. Запомнилось лишь, что следователь явно расстроился, узнав, что Олег на момент исчезновения Андрея находился за триста пятьдесят километров отсюда, и масса свидетелей может это подтвердить.

«Видно, он для этого и пригласил меня в морг для опознания, чтобы, воспользовавшись моим замешательством, раскрыть дело об убийстве по горячим следам. Ведь все так здорово стыкуется: близкий друг — любовник жены, ссора на почве ее неверности, случайное убийство супруга-рогоносца. Однако мое алиби непробиваемо. Информация о зловещем СМС-сообщении на следователя не произвела особого впечатления, видимо, своя версия ему больше нравилась».

Лишь в автомобиле Света разрыдалась и немного успокоилась, только когда подъезжали к ее дому.

— В последние дни ты не заметила в поведении Андрея ничего странного? — поинтересовался Олег, понимая, что сейчас не время и не место для подобных расспросов.

— Заметила. Он стал каким-то беспокойным, нервным, и когда я поинтересовалась, что с ним происходит, сослался на общее недомогание. У него бывало депрессивное состояние, тогда он хотел побыть один. Я мирилась с этим и старалась в такие периоды его не тревожить. Думала, и в этот раз все обойдется…

— Мне кажется, в последнее время Андрей что-то скрывал, он и со мной не был откровенным. Возможно, ему угрожали, — размышлял вслух Олег. — Пару раз он хотел со мной поделиться своими проблемами, но всегда что-то мешало, возможно, сам злой Рок.

— В день своего исчезновения Андрей не пошел на работу, позвонил начальнику и сослался на какие-то неотложные бытовые дела, — сообщила Света, зябко кутаясь в легкую курточку, словно ее знобило. — Я ничего необычного не заметила, он плотно позавтракал, не спеша собрался, поцеловал меня на прощанье и вышел за дверь… Навсегда!

— Он мне днем звонил, хотел срочно встретиться, видимо, что-то предчувствовал… Если бы я знал! — с сожалением воскликнул Олег.

Подъехав к дому, в сердцах он слишком резко нажал на тормоз, и Света чуть не влетела головой в лобовое стекло, спас ремень безопасности.

— Извини, нервы. — Олег помог ей выбраться из автомобиля. — Невыносимо ужасна реальность смерти Андрея. До сих пор не верится, что его больше нет с нами.

— Тогда к нам на дачу приходила Смерть! — истерически выкрикнула Света. — Ну почему я не удержала Андрея, дала ему открыть ей дверь?

— Ты чего, Света? Не накручивай себя, тот ночной визит не имеет к гибели Андрея никакого отношения, — попытался успокоить ее Олег.

— Я знаю, то была Смерть! И он впустил ее в наш дом! — вновь выкрикнула Света и, оттолкнув Олега, вбежала в подъезд.

Олег дождался, когда в окнах ее квартиры на третьем этаже зажегся свет. Только после этого, горестно вздохнув, он отправился домой.

— 6 —

Олег зря понадеялся, что его общение со следователем ограничится допросом в морге. На следующий день следователь вызвал его к себе и наконец обрел в глазах Олега реальный облик: около тридцати лет, короткая стрижка «ежик», по фигуре заметно, что дружит со спортом, однако лицо нервное, бледное, с черными кругами под воспаленными глазами от бесконечной работы и необходимости выполнять приказы безжалостного начальства. Судя по всему, отработка версии «СМС» ни к чему не привела, так как сегодняшние вопросы практически дублировали вчерашние, видоизменившись лишь по форме, но были и новые, крайне удивившие Олега.

— Потерпевший Иконников был верующим? Как часто он посещал церковь?

— Не думаю, что Андрей был человеком религиозным, а в церковь мы только раз в год, на Пасху, ходили всей компанией святить куличи, просто отдавая дань традиции.

— Как вы думаете, не был ли он членом религиозной секты?

— Нет, не был.

— Вы так думаете или знаете наверняка?

— Уверен на все сто, что он не входил ни в какую секту.

— Знаете ли вы кого-нибудь из ваших общих знакомых, состоящего в какой-либо секте?

— Мы с такими людьми не общались.

— А может, у него был свой узкий круг общения, в который вы не были вхожи?

— Мы дружили с первого курса института. Возможно, я не знаю всех, с кем Андрей общался по работе, но те, с кем он поддерживал дружеские отношения, мне хорошо знакомы.

— Пожалуйста, вспомните, не заходил ли у вас когда-нибудь разговор о сатанистах?

— Нет. Эта тема нас совсем не интересовала. — Тут Олег не выдержал: — Меня эти вопросы забавляют, но к чему они?!

Следователь уставился на него тяжелым немигающим взглядом, а потом медленно произнес, внимательно наблюдая за реакцией Олега:

— Дело в том, что убийство гражданина Иконникова было ритуальным.

Олега словно током ударило от этих слов, и он воскликнул:

— Не может быть!

— Есть заключение судебной экспертизы: ему перерезали горло, вскрыли грудную клетку, вспороли живот, изъяли сердце и печень. В его теле отсутствует кровь.

Олег почувствовал, что его начинает подташнивать.

— Где это произошло?

— Место, где было совершено убийство, пока не установлено. Тело найдено недалеко от села Хотов, в районе так называемых Казацких валов. Что вы можете по этому поводу сообщить следствию?

— Я… я в шоке… Даже не представлял, что такое могло случиться с Андреем. Вы думаете, это сатанисты?

— Мое дело оперировать фактами, а предполагать можно многое. Еще одна неприятная деталь: на его теле обнаружен вырезанный ножом знак свастики. Вот он, посмотрите.

Следователь подвинул к Олегу фотографию, на которой крупным планом была запечатлена свастика в подтеках запекшейся крови. Это фото и зловещий «паучок» на нем никак не ассоциировались с телом Андрея, поэтому Олег внимательно рассмотрел снимок.

— Тогда… скинхеды? — предположил Олег.

— Мы отрабатываем несколько версий. Вам я это сообщил для того, чтобы вы как следует подумали, может, вспомните что-нибудь полезное для следствия: любые, пусть даже незначительные события, слова, поступки, которые могут, на ваш взгляд, иметь к этому отношение. Пока у меня все. Подпишите протокол, и, если что вспомните, прошу немедленно связаться со мной. Вот моя визитка. А если у меня возникнут вопросы, тогда встретимся еще раз.

Олег, пробежав глазами протокол, размашисто расписался и поставил дату.

— Давайте ваш пропуск, я его подпишу, иначе вас отсюда не выпустят. Вдове передайте, что завтра может забрать тело Иконникова из морга. Все, вы свободны.

— Прощайте, — произнес Олег, направляясь к двери и чувствуя, что от всего этого нервы у него взвинчены до предела.

— У нас говорят не «прощайте», а «до свидания», — отозвался, криво усмехнувшись, следователь.

Оказавшись на улице, Олег решил вначале зайти домой, немного отдохнуть и только после этого, забрав со стоянки автомобиль, отправиться на работу.

Сосед

После развода и размена квартиры Олегу досталась, как он ее называл, «полукоммуналка» — двухкомнатная квартира, разделенная пополам. Владения Олега включали небольшую комнату, балкон и кухню, в которой была установлена ванна, закрытая ширмой, а туалет находился за фанерной перегородкой. Общим оставался только коридор. Его соседом был тоже разведенный мужчина, который, несмотря на большую разницу в возрасте, два с половиной десятка лет, при знакомстве представился просто как Витек. У соседа было две страсти, первая — постоянно что-то конструировать, а вторая — женщины. Первая, наряду с минусами (беспрерывный шум работающей дрели, или болгарки, или электролобзика), имела и свои плюсы: Витек умел делать все и получал удовольствие от ремонта, так что все мелкие бытовые проблемы Олега он взял на себя. Если у Олега что-нибудь ломалось, он сразу направлялся к соседу и «осчастливливал» его своими проблемами. Другое увлечение соседа, женщины, никаких плюсов не имело. Постоянный поток то и дело сменяющих друг друга женщин разных мастей и возрастов вызывал уважение к здоровью пятидесятидевятилетнего Витька, но сам контингент порой внушал страх и навевал мысли о возможных проблемах. Это были и женщины бальзаковского возраста, все еще пребывающие в поисках личного счастья, и малолетние проститутки, молодые провинциалки, приехавшие в большой город на заработки, и женщины с вокзала, не имевшие денег, чтобы снять угол на ночь. Иногда попадались искательницы приключений, отбившиеся от экскурсионной группы. У Олега последняя категория женщин вызывала недоумение: что интересного они могли разглядеть в неприметном, седом, худощавом Витьке, вечно страдающем от нехватки денег?

Несмотря на все это, Олег с соседом жили дружно. Олег даже не возмущался, когда прежняя сожительница Витька, решив вернуться и обнаружив у него новую пассию, громко скандалила полночи. Витек все бесплатно ремонтировал Олегу, регулярно занимал у него деньги и всегда возвращал долг, чтобы через день занять вновь. Лишь раз между ними пробежала черная кошка. Дело в том, что их квартира находилась в самом центре города и, продав ее, можно было купить две изолированные однокомнатные квартиры в более отдаленных районах. Когда Олег, только вселившись, загорелся этой идеей и нашел подходящий вариант, сосед заявил, что из центра никуда не уедет. Никакие уговоры, щедрые посулы на него не подействовали, и Олег в конце концов смирился. Вскоре он перестал обращать внимание на мелкие неудобства коммуналки и ценил местоположение квартиры и возможность получать удовольствие от неторопливых пеших прогулок по ночному городу.

Всю дорогу домой Олег раздумывал над словами следователя, вспоминая общих с Андреем знакомых, пытаясь вычислить среди них скрытых сектантов и сатанистов. Но ни один из них не подходил на эту роль. Предположение о том, что поводом для убийства послужила некая ссора, также отпадало. Андрей был абсолютно неконфликтным человеком и, насколько Олег знал, явных врагов не имел. Андрей шесть лет работал в крупной компании менеджером-логистом, был на хорошем счету у руководства, которое болезненно восприняло сообщение о его трагической гибели и пообещало взять на себя расходы, связанные с похоронами.

Может, все-таки был какой-то конфликт на работе? Каким же он должен быть, чтобы стать причиной зверского убийства? Так ни до чего и не додумавшись, Олег поднялся на третий этаж кирпичного пятиэтажного дома, стыдливо прятавшегося в глубине двора, прикрываемого от улицы более представительными собратьями.

Вытащив из кармана связку ключей, он вставил один из них, длинный, допотопный, в скважину не менее древнего замка, который, однако, был намного новее самой двери. Сколько раз Олег собирался поменять входную дверь на современную металлическую, но затею эту так и не удалось реализовать из-за непрерывных перемещений пассий любвеобильного соседа. В конце концов он принял решение лишь укрепить дверь в свою комнату.

Попытки Олега открыть входную дверь не увенчались успехом, и он позвонил соседу. Долго ждать не пришлось, послышались голоса, кто-то заворочал в замочной скважине ключом, вставленным изнутри. На пороге стояла хрупкая девочка в легком цветастом халатике, с бледным личиком, распущенными каштановыми волосами, ниспадающими ниже едва заметной груди. А вот взгляд у нее был словно остекленевший и явно не детский.

Дверь в комнату соседа была приоткрыта, оттуда с виноватой улыбкой выглядывал он сам, демонстрируя несвежую майку, которая не прикрывала выпирающие ключицы и верхнюю часть груди, поросшей рыжеватым мхом.

— Привет! — Олег топтался на пороге, ожидая, когда девочка даст ему возможность пройти.

— Козел! — бросила девочка и, развернувшись, направилась в комнату соседа.

Витек вышел в коридор, пропуская ее в комнату. Кроме майки, на нем были выцветшие трикотажные спортивные штаны, снятые с производства еще до рождения Олега, и потрепанные пушистые женские тапочки.

— Здравствуй, Олежек. — Витек подошел ближе, демонстрируя крупным планом морщины на лице. Он подмигнул, кивком указывая на дверь, за которой скрылась девочка: — Не обращай внимания, молодо-зелено! Это она не вынула ключ из замка. У меня к тебе есть небольшое дельце. — Витек потупился.

Олег знал, что за этим последует, но надо было соблюсти ритуал. Он не спеша открыл дверь в свою комнату, зашел внутрь, вслед за ним прошмыгнул сосед, сгорбившись и став еще меньше, хотя росту и так был небольшого.

— Олежек, ты сотню мог бы мне одолжить на месячишко? — попросил он.

— Хорошо, Витек, деньги не проблема. — Олег достал портмоне и протянул соседу купюру. — А вот с такой малолеткой у тебя могут быть большие неприятности. Тебя могут обвинить в педофилии, ей, наверное, не больше пятнадцати?

— Да нет, она совершеннолетняя! — начал горячо убеждать его Витек. — Я ее по доброте душевной пригрел: ей некуда пойти, негде переночевать.

— У тебя же Варька жила! — Олег вспомнил черноволосую, крепкого телосложения женщину лет сорока, целый месяц обитавшую у соседа.

— Уехала обратно в село к родным. Не нашла себя в городе, нет нормальной работы.

— А эта откуда?

— С кладбища.

Олег вздрогнул. Витек затараторил, как автомат:

— Был я на Байковом, проведывал могилки родственников, возвращался, когда уже начало смеркаться. Смотрю, девчонка мостится на скамеечке возле могилы, как бы на ночевку. Вроде тепло, лето еще не закончилось, а жалко стало. Заговорил с ней, она со мной и пошла. Поживет здесь немного, там видно будет.

— Твое дело, но не миновать тебе крупных неприятностей, Витек. — Олег осуждающе покачал головой, а сосед, приоткрыв дверь, бочком протиснулся в коридор.

«Витек явно ненормальный, но, с другой стороны, он тихий, безобидный и добрый человек. Может, и в самом деле он по доброте душевной приютил девочку, а я тут шью ему уголовное дело? Да и девочка, судя по всему, может за себя постоять. Ведь на кладбище собиралась ночевать. Видимо, девочка из неблагополучной семьи, а сейчас вообще оказалась на улице. Ужасно, когда тысячи, если не десятки тысяч детей бездомные, проходят через страшную школу улицы. Только больное общество допускает подобное, ведь, когда они вырастут, заявят о себе, пополняя криминальную среду».

Раздался стук в дверь, вошел Витек и протянул паспорт:

— Вот, посмотри, Олежка, ей восемнадцать с половиной. А ты говоришь «педофил». — В его голосе звучала обида.

— Это я так, к слову, не обижайся. Просто предупредил, девушка очень мелкая, с виду совсем ребенок. Она тебе не говорила, почему решила ночевать на кладбище?

— Сказала, что там спокойнее и что мертвецы лучше живых.

— Да-а… — только и смог вымолвить Олег, прежде чем сосед отправился к себе, и подумал: «Спокойненькое местечко, если иметь железные нервы! Это было бы самым последним местом, где я бы решил заночевать».

— 7 —

«Есть среди сатанистов заблудшие души, это так. Но те, кто прошел несколько уровней посвящения, людьми уже не являются. Это существа, которые сломали внутри себя все моральные барьеры, выкинули на свалку свою совесть и все остальное человеческое, что в них было заложено их матерями с младенчества. Это отморозки, которые понимают только язык силы. С ними бесполезно говорить. Их невозможно вылечить или перевоспитать. Почувствовав вкус человеческой крови, они инфицируются сильным и неизлечимым вирусом насилия и сатанизма. Они перерождаются в существа, которые уже не смогут жить без вкуса крови, человеческих внутренностей, без периодической нервной разрядки, мучая людей или животных и наблюдая за их страданиями и агонией. Они становятся маньяками. Это уже не люди…»

Олег оторвался от чтения статьи «Отморозки», найденной в интернете. Судя по такой характеристике, сатанистов нетрудно узнать по асоциальному поведению, но таких нет в ближайшем окружении Андрея. Если бы не злополучное СМС, то можно было бы предположить, что Андрей стал случайной жертвой сатанистов. По утверждению следователя, первой, но, вполне возможно, не последней. А может, СМС и смерть Андрея — лишь совпадение?

Интуиция подсказывала Олегу: убийца или группа убийц-нелюдей, совершивших это преступление, должны быть знакомы Андрею. Он чего-то боялся, поэтому у него в последние дни было подавленное настроение. Что он хотел сообщить при встрече? И почему, если опасался за свою жизнь, ничего не сказал Свете? Боялся за нее или того, что она не отпустит его на роковую встречу?

Много загадочного произошло в тот день, когда Андрей исчез. Уехал вроде как на работу, хотя предупредил начальника, что его не будет целый день. Выходит, для подготовки той встречи требовалось много времени. Для чего именно? Возможно, она должна была состояться за пределами города или даже в другом городе. Тело обнаружили в районе Казацких валов, это в десятке километров от его дома, и времени, чтобы туда доехать, требуется совсем мало, гораздо дольше ехать до центра города. Скорее всего, его убили в другом месте, не там, где нашли тело. Да и следователь такого же мнения.

«В тот день Андрей позвонил мне днем, по-видимому, хотел, чтобы я его подстраховал, — рассуждал Олег. — Но что он делал целое утро и где находился до этого звонка? Умер Андрей после полуночи, а звонил мне на мобильный в полдесятого вечера, но звонил он сам или кто другой, неизвестно».

Устав от размышлений, порождающих лавину вопросов, на которые не было ни одного ответа, Олег вновь отправился в путешествие по интернету, пытаясь разобраться, что собой представляет ритуальное убийство.

«…Это кровавый обряд религиозных изуверов-сатанистов, совершаемый с целью установления мистической связи с бесами и злыми духами для привлечения их на свою сторону».

Найденное определение было насквозь пропитано мистицизмом: «бесы», «злые духи», словно эти понятия имели отношение к реальности, а не были выдумкой человека. Ведь сами сатанисты, перемещая все из своего воображения в реальный мир, создают тем самым основу для веры, подталкивающей их совершать изуверские поступки.

Поинтересовался Олег и значением символа свастики, которое изуверы-убийцы вырезали на теле Андрея. К его удивлению, этот знак оказался вовсе не зловещим, слово «свастика» в переводе с санскрита означает «благоденствие». У многих народов, в том числе и славян, он был символом благополучия, удачи. Слово «свастика» имеет индийское происхождение, но сам символ впервые встречается не в Индии. Изображение этого знака с поворотом концов против часовой стрелки некоторые исследователи называют «саувастика» и придают ему противоположное значение. В Индии он, по некоторым сведениям, означает ночь и черную магию, является символом демона, несущего смерть и разрушение.

Обнаруженное различие значений двух очень похожих символов привело Олега в радостное возбуждение, словно он уже напал на след преступника. Он даже начал лихорадочно искать визитку следователя, чтобы тут же уточнить, какой знак на теле Андрея — свастика или саувастика. Но, подумав, остыл. Решил позвонить следователю, когда будет что сообщить более существенное.

«Выходит, я начал собственное расследование? Почему бы и нет? Пусть это не совсем расследование, но если я найду зацепки, которые помогут следствию, это будет лучшее, что я могу сделать для погибшего друга».

Олег составил список всех тех, кого знал и с кем общался Андрей, разделив лист на три колонки: позитив, негатив, странности. Работа над списком не принесла ощутимого результата, так как колонки «негатив» и «странности» практически остались пустыми, как ни старался, не мог придумать, что в них записать. Он сожалел, что в этот список не мог внести своего соседа Витька, обладавшего целым букетом странностей, но который был знаком с Андреем лишь шапочно.

В итоге Олег пришел к выводу: «Или я слишком доверчив и плохо разбираюсь в людях, или убийцу надо искать где-то на стороне. Возможно, он мне незнаком, но тогда все мои усилия бесполезны». Еще поразмыслив над всем этим, Олег принял такую основную посылку для поисков: убийца мне знаком, он — сатанист, но хорошо маскируется под нормального человека. Вновь обратился к интернету, выясняя мотивации выбора сатанистами своих жертв, рассчитывая выйти на убийцу от обратного.

Поиск показал, что среди сатанистов нет однозначного мнения относительно выбора жертвы. В одних сектах это обязательно должен быть невинный младенец или девственница. Другие секты выискивали проституток, гомосексуалистов, наркоманов, бомжей или даже воспитывали в своей среде будущую жертву, подводя ее под необходимые параметры. И лишь в редких случаях случайный человек становился их жертвой.

Часы показывали полвторого ночи, Олег решил укладываться спать, а о том, что уже можно заниматься организацией похорон, сообщить Свете завтра.

Сон

Олег бредет по ярко-желтому песку среди множества громадных оранжевых кактусов, уходящих в бесконечность голубизны неба, на котором время от времени возникает фиолетовая воронка, словно огромная глотка. Ему очень страшно, и он опасается уколоться об острые метровые шипы, угрожающе торчащие из кактусов, словно небольшие копья. На глаза ему то и дело попадаются нанизанные на шипы неосторожные путники, и он каждый раз замирает, боясь опознать в одном из них Андрея. Убеждаясь, что это не он, Олег испытывает облегчение и продолжает путь. Идти очень тяжело, песок замедляет движения, и порой ему кажется, что он топчется на месте. Впереди он замечает гору песка, возле которой играют дети. Подойдя ближе, он видит, что это очень странные дети, у них нет глаз — просто гладкая кожа, никаких глазниц.

— Я хочу пить! — обращается Олег к детям, но они никак не реагируют на его просьбу.

Вдруг он чувствует, что его дергают за рукав, и оборачивается.

— Пойдем. Я покажу тебе дом, где убили Андрея, — говорит худенькая девушка в цветастом платье и берет его за руку. — Не бойся, мне уже исполнилось восемнадцать, и на кладбище я больше не ночую.

Олег отправляется следом за ней. Вскоре они подходят к нагромождению огромных камней, имеющему форму пирамиды, у ее основания виднеется простая деревянная дверь. Олег осторожно открывает ее и заходит внутрь. Там совсем пусто.

— А ты что думал?! — со смехом говорит неожиданно появившийся из-за спины Витек с ведром воды в руке. — Рассчитывал найти здесь склад трупов? Я храню их в другом месте!

— Выходит, ты убил Андрея! — догадывается Олег и замечает, что Витек держит ведро не с водой, а с кровью, затем начинает макать в ведро малярную щетку и брызгать кровью на Олега.

— Я тебя готовлю, ты следующий! — Витек смеется и кривляется.

Олег пытается до него дотянуться, но силы покидают его, и он не в состоянии что-либо сделать, каждое движение дается с трудом. Витек обнимает девушку в цветастом платьице и сладострастно шепчет:

— Мне нужны твои сердце и печень!

Странная парочка, обнимаясь, начинает медленно приближаться к Олегу. Он замечает, что у девушки в цветастом платье и Витька мертвые глаза. Олег понимает: это конец! — и просыпается.

— Куда ночь, туда и сон, — шепчет он. — Приснится же такое, да еще в цвете! — Но, вспомнив мертвое лицо Андрея, добавляет: — Хотя явь во много раз ужаснее!

— 8 —

— Ну как, похожа? — нетерпеливо спросила Наташа, боясь даже пошевелиться, лишь скосив глаза в сторону Олега.

— Ни капельки не похожа, — серьезно произнес Олег, вглядываясь в портрет, над которым трудился уличный художник, и, желая подшутить над девушкой, добавил: — На портрете слишком красивая!

— А я что, дурнушка?! — возмутилась Наташа, изменив позу и тем самым вызвав недовольное шипение художника.

— Ты? Нет! — продолжал поддразнивать ее Олег. — Ты симпатяга!

— Вот это выдал! — не удержался от комментария художник, а у Наташи даже появились слезы на глазах.

— У моих родителей есть болонка, они ее в хорошем настроении называют симпатягой. Ну а если я… — она, не закончив фразу, решительно поднялась.

— Вы куда, девушка? — забеспокоился художник. — Портрет еще не готов!

— Пусть вам теперь позирует этот симпатяга! — Наташа указала на Олега и быстро пошла прочь.

— Ни фига себе! Я столько времени потратил на эту… — возмутился художник, но умолк, натолкнувшись на жесткий взгляд Олега.

Тот процедил:

— Мы сейчас вернемся.

Олег бросился догонять Наташу, торопливо удалявшуюся по длинному подземному переходу.

— Ну и правильно, — сказал Олег, крепко обняв ее за талию, тем самым вынуждая снизить темп ходьбы. — Есть мнение, что, рисуя твой портрет, художник крадет частицу тебя. Зачем мне с ним делиться?

— А ты жмот! — рассердилась девушка. — Неужели портрет был так плох?

— Чтобы это узнать, надо было подождать, пока его закончат. Я специально тебя расшевелил, желая увидеть на портрете не статую, а…

— Теперь ты уже ничего не увидишь! — продолжала сердиться Наташа.

— Ладно, каюсь! Давай вернемся, пусть не пропадет его скорбный труд и дум высокое стремленье. — Олег силой развернул девушку в том направлении, где сидел художник.

— Сам будешь позировать, у меня уже не то настроение по твоей милости! — Наташа капризно надула губки. — Пойду напьюсь крепкого кофе — двойного, нет, тройного, и поеду домой. Вот!

Несмотря на кажущуюся веселость, у Олега с утра, как говорится, кошки на душе скребли. Прошло десять дней со дня гибели Андрея, а его собственное расследование не продвинулось ни на шаг, и, судя по разговорам со следователем, которому он периодически звонил, тот тоже не мог похвастаться результатами.

«Неужели изверг, сделавший это с Андреем, останется безнаказанным, будет жить, как жил, есть, пить, чему-то радоваться и выискивать следующую жертву?» Подобное положение вещей бесило Олега, привыкшего не отступать ни перед какими трудностями и добиваться своей цели. Неудовлетворенность, накапливающееся раздражение настойчиво искали выхода и пока ограничивались вполне безобидными подтруниваниями над Наташей. Но это не могло его удовлетворить, он жаждал взрыва — выброса накопленной отрицательной энергии. Он чувствовал себя миной, готовой взорваться от малейшего прикосновения к взрывателю, для этого достаточно было какого-нибудь пустяка — случайного толчка, резкого слова или даже взгляда.

— Кофе убивает красоту, а потом и самого человека, — криво улыбаясь, сказал Олег.

— Ты назвал меня дурнушкой. Заявил, что на портрете я красивее, чем в жизни, — упрекнула его Наташа.

— Я этого не говорил, — возразил Олег и, неожиданно схватив за руку проходящего мимо незнакомого парня, развернул его к себе.

— Ты говорил, что моя девушка дурнушка?! — грозно спросил он, сверля его тяжелым взглядом.

— Я ничего такого не говорил… Я ее не знаю… — растерялся парень.

— Олег, прекрати! — попросила Наташа.

— Видишь, и он ничего такого не говорил. — Олег отпустил парня, и тот пошел своей дорогой, недоуменно оглядываясь.

— Поинтересуемся у того мужчины? — Олег примерился к следующей жертве.

— Не глупи и успокойся. Хорошо, пойдем, пусть художник закончит портрет. С тобой что-то происходит, я это вижу. Но ты ведь не такой, а тут стал приставать к незнакомым людям, чуть не полез в драку, — миролюбиво заметила Наташа, уже сама увлекая его в нужном направлении. — За кофе расскажешь, какая муха тебя укусила.

Ее слова подействовали успокаивающе, да и Олег почувствовал, что немного «выпустил пар».

— Вот и мы! — сообщил он художнику, когда они подошли к нему. — Натали, прими соответствующую позу, а я отойду, чтобы не смущать тебя.

Он пошел по длинному подземному переходу, всегда полному людей и событий, в народе прозванному Трубой. Здесь торговали контрабандными сигаретами и водкой из-под полы, художники рисовали экспресс-портреты, шаржи, играли уличные музыканты, тусовались обкуренные «продвинутые» в широких штанах с накладными карманами вместе с тинейджерами-готами, одетыми во все черное, с гримом, как в фильмах ужасов. Он шел без какой-либо цели, просто убивая время, пока Наташа освободится. Окружающая обстановка ему не нравилась: бесконечный человеческий круговорот, коктейль их запахов пота, пива, табака — и он решил выбраться наверх, к Пассажу, где в выходные дни брейк-танцоры и клоуны развлекали праздно шатающуюся публику. Но его остановил телефонный звонок.

Света

— Ты не мог бы ко мне сейчас приехать? — жалобным голосом спросила Светлана. — Так одиноко и… страшно!

— Светуля, я бы с удовольствием, но, понимаешь… — Олег замешкался, не зная, какую причину назвать.

— Понимаю, у тебя очередная жертва, рассчитывающая на взаимность, но, как всегда, ее ожидает разочарование и крушение иллюзий.

— Ну почему так пессимистично, Света?

— Потому что ты законченный эгоцентрист, Олежек. Ты в центре, вокруг тебя весь мир пляшет, а ты с умным видом заявляешь: «Весь мир — это лишь комплекс моих ощущений».

— Это не я сказал, а Беркли.

— Неважно, кто первый сказал. Будет поздно, когда узнаешь, что не ты центр вселенной, и без тебя можно обойтись, а если еще какая-нибудь звездочка тебе сделает от ворот поворот… Это будет катастрофа, ведь правда, Олежек? Маленький конец света!

— Света, я вижу, ты права — тебе надо в люди. Словом, собирайся и вали сюда. Я познакомлю тебя с моим последним приобретением, Наташей. Она строга, умна и в меру терпелива. Сама понимаешь, она пока еще не узнала меня как следует, со всеми моими дурными наклонностями. Ужин в японском ресторане на набережной я гарантирую.

— Нет, Олежек, я не приеду. Мне плохо одной, но на людях будет еще хуже. Ты, наверно, забыл, что в том ресторане, куда приглашаешь, мы не раз бывали с Андреем. Воспоминания об ушедшем счастье — пытка не менее безжалостная, чем с применением орудий палача.

— Пойдем в другой ресторан, на твой выбор.

— Олежек, я хотела тебя видеть не для того, чтобы напроситься на ужин и весело провести время. Мне страшно… Я разбирала бумаги Андрея и нашла дневник.

— Андрей вел дневник?

— Нет, это не его дневник.

— Чей же он?

— Возможно, его прадеда или какого-то другого родственника, жившего лет сто тому назад, — Родиона Иконникова.

— И что с того?

— Смерть Андрея была запрограммирована в прошлом. И та ночная гостья пожаловала к нам на дачу не случайно.

— Что?! Света, ты сама поняла, что сказала?

— Олег, я хочу, чтобы ты вначале прочитал этот дневник, а потом уже решишь, сумасшедшая я или не сумасшедшая. Мне вспомнилась одна прочитанная, не помню где, фраза: «Если человек страдает, когда у него нет сильной физической боли, значит, он психически болен». А я очень страдаю, и причина этого — смерть Андрея.

— Света, я тебя считаю самой нормальной из всех нормальных женщин, но ты устала от всего того, что свалилось на тебя. Дневник я обязательно прочитаю, а тебе надо больше времени проводить на людях. Давай я сейчас подъеду, заберу тебя и дневник, а за ужином поболтаем обо всем.

— Нет, Олежек, я никуда не поеду!

— Я ничего не слышу, потому что уже еду! — Олег быстрым шагом направился к Наташе.

— Похоже, здесь работы еще на полчаса, — заявил он, взглянув на портрет.

— Не более десяти минут, — возразил художник.

— Мне надо отлучиться минут на тридцать-сорок, — сказал Олег Наташе, проигнорировав эту поправку.

— Ты меня бросаешь? — возмутилась она.

— Нет, временно оставляю, пока Рембрандт закончит работу. Я быстро, туда и назад.

— Это куда — туда?!

— Ужинать будем втроем, я пригласил вдову Андрея. Света прекрасная женщина, и тебе она понравится.

— Почему не посоветовался со мной?! — Тон у Наташи стал сухим, словно хворост в лесу.

— Потому что у нее депрессия, и она сходит с ума от одиночества. Чуть больше недели прошло с того дня, как она похоронила Андрея! — от тона Наташи стал заводиться Олег.

— У нее разве нет подруг?

— Я не знаю, что у нее есть, а чего нет. Я ее пригласил на ужин. Кстати, запланированные суши отменяются, есть классное кафе в национальном стиле на Андреевском спуске.

— Это ее идея?

— Нет, моя!

— Может, я своим присутствием испорчу вам настроение?

— Ты мне окончательно испортишь настроение, если откажешься от ужина!

— Готово! — воскликнул художник и отдал рисунок Наташе.

— Здорово! — оценила она его работу. — Очень похоже. Не правда ли, Олег?

— Фотография лучше передает сходство, — пробурчал он, нервно поглядывая на часы.

— Ничего ты не понимаешь! Фотография мертва, а здесь…

— Ты как живая! — подхватил Олег. — Мне надо ехать!

— Отлично, мы поедем вместе! Как хорошо, что художник успел вовремя дорисовать мой портрет. — Наташа взяла Олега под руку и по дороге стала рассказывать, как однажды попала на кастинг для фильма и что из этого абсолютно ничего не вышло.

— 9 —

— Похоже, я соседа когда-нибудь убью, — вполголоса заметил Олег, безрезультатно пытаясь вставить ключ в замочную скважину, чтобы открыть входную дверь в свое жилище.

— Фи! Я думала, что коммуналок уже нет в городе, тем более в центре! — рассмеялась Наташа.

Из-за количества выпитого ее веселило и то, что приходится долго ожидать под неказистой дверью, и то, что она согласилась на предложение Олега выпить чашечку кофе у него дома.

Дверь открылась, на пороге стояла девушка в ситцевом платье, она с презрением смотрела на Наташу.

— Ты кто такая? — хрипло поинтересовалась девушка, не обращая никакого внимания на Олега, как будто его здесь и не было.

— Это моя гостья! — Олег грозно надвинулся на девушку, заставив посторониться. — А ты кто такая?!

— Виолетта! — крикнул выглянувший из-за двери своей комнаты Витек, на котором были одни только плавки. — Вытащи ключ и иди сюда!

— Пошел вон, старый козел! — бросила Виолетта, которой это имя шло, как корове седло.

Она все же вынула ключ из замочной скважины, при этом больно наступив Олегу на ногу, и невпопад произнесла:

— Когда я была на шестом месяце беременности, то отравилась водкой, — и направилась в комнату Витька, виляя тощим задом.

— Виолетта! — окликнул ее Олег.

Девушка обернулась.

— Если еще раз оставишь ключ в дверях, я тебе надеру уши! — пообещал он.

— Надери своей шлюхе задницу! — отозвалась Виолетта и, до того как Олег успел отреагировать, скрылась за дверью.

Наташа хихикнула, хотя девчонка ее оскорбила, но ведь она поставила в глупое положение Олега, большого, сильного и умного.

— Завтра с ней разберусь! — пообещал Олег.

Похоже, новая жилица Витька на слова не реагировала, а язычок у нее был острым, как бритва. Но не драться же с девчонкой! Олег решил серьезно поговорить с Витьком — раз его очередное приобретение так себя ведет, пусть проваливает обратно на кладбище.

— Хоромы у тебя тесноватые! — заметила Наташа, оказавшись в комнате. — Душ есть?

— А как же! — с гордостью ответил Олег и пошел в кухню включать колонку.

Наташа, как была, одетая, упала на разложенный диван, занимавший половину комнаты, и сообщила потолку:

— Но это же центр города! Боже, как хочется спать! Ну зачем я столько выпила?!

Луна

С давних времен человек не обходил вниманием постоянно меняющий свой облик спутник Земли. На растущей луне все наполняется энергией, и особенно удачной бывает рыбалка; убывающая луна выискивает и сбивает с толку запоздалого путника призрачным светом, помогает черным магам в колдовстве; но самым загадочным и зловещим является полный лик щербатого светила, обманчиво равнодушного. Наши предки считали Луну богиней мертвых, наполнявшей свою чашу душами умерших и теперь изливающей их на землю, заставляя забыть о лунном прошлом на время, пока они не вернутся в ее владения.

В эту ночь на небе властвовала полная луна, заливая землю серебристым светом. Бесцеремонно заглянув в комнату, она освещала любовные игры мужчины и женщины, пока с их уст одновременно не слетел крик и они, обессиленные, упали на свое ложе. Женщина кричала долго и протяжно, мужчина — коротко и хрипло. Женщина с мыслью «завтра надо рано встать, не проспать бы» сразу уснула, повернувшись на правый бок, прижавшись горячей спиной к мужчине, к которому сон не спешил. Он нервничал из-за ощущения неотвратимости беды, которая терпеливо выжидала своего часа. Свет луны не только мешал заснуть, но и не давал собраться с мыслями.

Наглость луны заставила его подняться и попытаться защититься от нее при помощи ситцевых штор цвета солнца, но она не сдавалась, выискивала лазейки и, легко проникая через них, смеялась над усилиями мужчины.

«Не можешь спать — займись делом, но так, чтобы никому не мешать», — сказал себе Олег. «Никому» относилось к спавшей крепким сном Наташе. Теперь она лежала на животе, широко раскинув руки и ноги.

«Легко сказать „займись делом“, но каким?» Олег отправился в кухню, плотно прикрыв за собой дверь. «Может, какую-нибудь книгу почитать?» Его взгляд наткнулся на цветной пакет, который за неимением более подходящего места он положил на обеденный стол. В нем находился дневник Родиона Иконникова, так напугавший Свету.

— Что же в тебе есть такое, вызывающее страх? Удивительное изобретение человека — слово, вне зависимости от того, произнесено оно вслух или написано. Оно может вызвать гнев, восторг, радость, печаль, жалость, желание, страх, любовь. Передать ощущение холода, жары, голода, боли, эйфории, стыда.

Потертый кожаный переплет тетради, пожелтевшие страницы, мелкий, убористый, но удивительно четкий почерк. Это был, собственно, не дневник: писавший его не помечал события датами, они явно не были важны для него, ничего не значили.

Дневник Родиона Иконникова. Киев

Недописанный роман о чуме вновь напомнил о себе и замыслах, которые так и остались нереализованными. Было странно оказаться в том месте, где до этого блуждал лишь в воображении. Город ХХ века внешне мало похож на себя самого, каким был в ХVIII столетии. Так человек, меняясь внешне в течение жизни, сохраняет свой внутренний стержень, свое «я». Волею судьбы заброшенный в этот древний город, я с большим удовольствием бродил по мощенным дорожкам древнейшей православной святыни, Печерского монастыря, замирал от переполнявших меня чувств возле нетленных мощей святых старцев, похороненных в монастырских пещерах, поражался воле и желанию затворников, добровольно замуровавших себя, лишившись до конца жизни солнечного света, изнурявших тело невероятной аскезой — довольствовались лишь одной маленькой просвирой и небольшим количеством воды в день. И крамольные мысли полезли в мою голову: ведь тьма — обитель сатаны, его царство! Разве можно, находясь во тьме, стремиться к свету, молить о милости Господа? Другое дело дома Господа — великолепные храмы, церкви, устремлявшиеся к небу острые шпили золоченых куполов, блистающие золотом алтарей, окладами святых икон, приводящие в трепет церковным песнопением, торжественными ритуалами. И вновь мысленно возвращался в прошлое, о событиях которого известно из летописей. Во время эпидемии чумы полностью вымирали монастыри, смерть косила слуг Господа наравне с грешниками, никому не делая поблажки. Что это было? Искушение верой или слабость Бога и сила сатаны? Я боялся этих мыслей, толкающих к атеизму, а то и еще дальше в глубины тьмы.

Жажда реализации желаний движет человеком вне зависимости от того, чего он желает — денег, женщин, преуспевания в своем деле или на духовном поприще, но удовлетворить его полностью невозможно. Когда невероятным, чудесным образом десять лет тому назад Судьба стала благосклонна ко мне и моя жизнь изменилась к лучшему, я посчитал, что взошел на вершину счастья. Лизонька стала моей женой, ее родители скрепя сердце приняли меня в свою семью, ее отец выхлопотал мне должность в министерстве и помог продвинуться по карьерной лестнице. Материальное благополучие позволяло многое, о чем раньше я даже мечтать не мог. Вследствие обрушившегося на меня потока счастья я забросил роман и уже не мечтал стать модным писателем. Но через несколько лет сытой жизни я вновь ощутил творческий голод и разыскал рукопись.

В тот день мы обедали у Лизиных родителей, и ее отец, многоуважаемый Лев Прокопьевич, когда мы с ним удалились в курительную комнату, чтобы насладиться его очередным приобретением, сигарами, привезенными прямо из Ямайки, а заодно пропустить по стопке рома, прибывшего оттуда же, в довольно резких выражениях отозвался о борзописцах — газетных писаках и литераторах. По его мнению, писать для развлечения публики — занятие, недостойное уважаемого в обществе человека. И все, кто пробовал на этом поприще достичь успеха, плохо кончали, и Пушкин, и Лермонтов, и отлученный от церкви Лев Толстой. Я хотел было возразить и привести контраргументы, снабженные множеством противоположных примеров, но благоразумно промолчал: тесть не любил, когда ему перечили. Лев Прокопьевич завел разговор о том, что неплохо бы мне иметь связи с императорским двором, при этом тяжело вздохнул. Я понял, что этому мешает мое недворянское происхождение. Но он тут же оптимистично заявил, что верит в мой успех в будущем и уже начал предпринимать способствующие этому шаги, которые не сразу, но дадут свой результат. После этого разговора я вновь спрятал рукопись в дальний ящик секретера.

Но не все было безоблачно в нашей с Лизонькой жизни — у нас не было детей. Лизонька предпринимала всяческие меры, месяцами пропадала на водах в Баден-Бадене, ходила по врачам, бабкам, не зная, что в этом виноват я. Точнее, та болезнь, которой заразила меня Клавка-Белошвейка в период моей полной зависимости от нее, и, хоть я полностью излечился, последствия оказались плачевными.

Безрезультатно потратив несколько лет на лечение, Лизонька по совету мамы, Янины Францевны, уговорила меня обратиться к их домашнему врачу, я сдал анализы, и тогда выяснилось, что не Лизонька бесплодна, а мое семя отравлено. Готовый к этому, я тут же рассказал Лизоньке душещипательную историю о полученной в далеком детстве травме. Домашний врач, Николай Николаевич, не опроверг при ней мою версию, но тет-а-тет мне сообщил, что, скорее всего, причина иная, более прозаическая и постыдная.

Когда началась война с Германией, на волне ура-национализма император Николай заменил немецкоязычное название города Петербург на русское Петроград. Зинаида Гиппиус отозвалась на это нововведение резким стихотворением «Петроград», закончив его, как оказалось в дальнейшем, пророческими словами: «Созданье революционной воли — прекрасно-страшный Петербург».

Через год меня призвали в армию, но благодаря тестю я остался в столице, однако из министерства пришлось уйти на курсы военных фельдшеров, где я учился лечить уже людей, а не лошадей. После окончания учебы я оказался в военно-санитарном отряде Петроградского железнодорожного узла, которому приходилось решать и эпидемиологические задачи на Северном фронте.

На третьем году войны дух свободы вновь стал витать над необъятными просторами Российской империи. Лизонька вспомнила эсеровское прошлое и наладила связи с революционной организацией, на первых порах это скрывала, но в конце концов открылась мне и даже пыталась вовлечь в нее меня. Я же, помня об ужасных событиях, которые чудом не коснулись нас непосредственно, пытался ее отговорить от революционной деятельности. А исторические материалы по Французской революции ввергли меня в шок, утвердив во мнении: любая революция, какими лозунгами она ни прикрывалась бы, — это море крови, а итог этой бойни — абсолютная диктатура.

Мои доводы ее разум отметал, она жаждала свержения царского самодержавия и провозглашения республики, считая, что это обеспечит угнетенным слоям населения лучшую жизнь и приведет к всеобщему благоденствию. Я же уверял ее, что это утопия, всем одинаково хорошо никогда не будет, и, к сожалению, всегда кому-то бывает плохо. Мысленно я добавлял: «Что такое „плохо“, я уже познал и не горю желанием узнать вновь».

Наши споры закончились с моим отъездом на Южный фронт в составе группы врачей-эпидемиологов. Так я оказался в Киеве, в инфекционном отделении Александровской больницы. Город произвел на меня благоприятное впечатление: широкие светлые улицы, щедро освещаемые фонарями в вечерний час, электрические трамваи, тогда как в Петрограде до сих пор ходило много конок, и чудо из чудес — фуникулер. Мне очень понравилось, что Киев утопает в зелени, здесь много парков, сквериков, деревьев, растущих на улицах, среди них немало фруктовых, и ватаги мальчишек лакомятся их дарами. Это отнюдь не провинциальный город и далеко не бедный, судя по тому, какие наряды можно увидеть во время вечерней прогулки по центральным улицам. Многие питерские модницы побледнели бы от зависти. Война, бушевавшая всего в нескольких сотнях верст, напоминала о себе лишь обилием военных, оккупировавших улицы и увеселительные заведения. Вечерами здесь было шумно и весело, и только днем, находясь на работе, я сталкивался с ужасными знаками войны: множеством раненых, увечных. Дело в том, что имевшиеся здесь стационарный и временный госпитали не справлялись с потоком пациентов, и часть из них попадала на койки нашей больницы. В инфекционном отделении тоже хватало работы: тиф, холера, гепатит поставляли нам множество изможденных, желтых, обезвоженных страдальцев, мечущихся в беспамятстве из-за высокой температуры.

Изредка мне приходилось выезжать с инспекторскими проверками на передовую, но в основном мне везло: я приезжал на тот участок фронта, где устанавливалось временное затишье и боевые действия не велись. О том, что здесь происходило, можно было догадаться лишь по воронкам от разрывов снарядов, переполненным палаточным госпиталям, а еще по ужасной вони, распространявшейся с ничейной территории. Санитары обеих воюющих сторон беспрепятственно выносили оттуда трупы и раненых, но воняли разлагающиеся фрагменты тел, которых после боя оставалось великое множество.

Я снимал комнату в старой части города, на улице Тарасовской, пешком ходил на работу, периодически меняя маршрут, — то, минуя величественный Владимирский собор, спускался по тополиной аллее Бибиковского бульвара, то шел богатой Фундуклеевской улицей, мимо помпезного, в стиле французского ренессанса, театра оперы и балета к Крещатику. Оба маршрута приводили меня к Бессарабке, а дальше я шел к подножию горы, на склонах которой расположилась Александровская больница. Хозяевами моей квартиры были седой как лунь, но статный не по годам отставной штабс-капитан Ипполит Федорович Прохоренко, проживший богатую военными и прочими приключениями жизнь, о которой то и дело вспоминал за вечерним совместным чаем, и его жена, Маргалит Соломоновна, которую он называл Маша и которая была моложе его не на один десяток лет. Когда я первый раз назвал ее Маргаритой Соломоновной, она рассмеялась и поправила меня: «Мое имя не Маргарита, а Маргалит, что означает жемчужина». Из прислуги у них была лишь чрезвычайно молчаливая и исполнительная деревенская девка Фекла, которая обслуживала и меня. Мне было известно, что замужем Фекла не была, но имела четырехлетнего ребенка, жившего с ее родителями в селе. Ипполит Федорович и Маргалит Соломоновна были очень любезными и добрыми людьми весьма прогрессивных взглядов; они негативно относились к войне, на их взгляд бессмысленной.

— Я участвовал в Балканских войнах, но тогда мы освобождали от османского ига народы Сербии, Болгарии, там была идея. В этой войне идеи нет. Кроме того, мы к ней не были готовы, как не были готовы к войне с Японией, но эта война гораздо масштабнее и кровопролитнее. Иллюзорная идея, что мы в результате победы вернем православному миру Константинополь, некогда завоеванный турками, — утопия, и все это не интересно мужику и рабочему, в основном и несущим все тяготы войны, и даже интеллигенции. Идея должна объединять и вдохновлять, иначе она не идея, в какие бы красивые одежды ее не рядили.

С ними проживала Ревекка, племянница Маргалит Соломоновны, шестнадцатилетняя красавица, темноглазая, жгучая брюнетка, мечтающая стать балериной и бравшая частные уроки в балетной студии. До четырнадцати лет она проживала вместе с родителями в Чернобыле, небольшом городке, находящемся недалеко от Киева. Два года тому назад она приехала вместе с отцом, Аврахамом Исраэлем, братом Маргалит Соломоновны, в большой город погостить у родственников. По совету тети она сходила на балет «Жизель» в расположенный рядом театр и без памяти влюбилась в мир танца, мечтая овладеть секретом пластики, языка движений, и за короткое время пересмотрела все спектакли. Она и слушать не хотела увещеваний отца (а я до сих пор считал, что еврейские дети самые послушные), не желавшего, чтобы она училась балетному мастерству. Подозреваю, что Маргалит Соломоновна поддержала племянницу, и совместными усилиями они преодолели сопротивление ее отца.

В балетной студии преподаватели весьма скептически отнеслись к просьбе стройной, гибкой, подвижной девушки-переростку, но когда увидели, что она с лету схватывает показанные па, то ее все же взяли, посетовав, что она не пришла лет на пять раньше, — тогда карьера примы-балерины ей была бы обеспечена. А теперь, будучи «переростком», она сможет танцевать лишь в массовке, а на сольные партии вряд ли сможет рассчитывать. Ей многое предстоит освоить, и на это уйдут долгие годы учебы, а век балерины краток.

Маргалит Соломоновна взялась опекать Ревекку, по сути стала ей второй матерью, вырвала ее из провинциального уклада, наняла репетиторов, за год занятий подготовивших Ревекку к вступлению в женскую гимназию. Девушка, понимая, что с таким, как у нее, именем ей не выбраться на подмостки солидного театра, взяла псевдоним, не без подсказки тети — Розалия Любомирская. Имя звучное, вот только легенда, связанная с ним, была довольна мрачной: простая еврейская девушка Райса[28], родившаяся в Чернобыле, благодаря красоте и уму достигла высокого положения при дворе французского короля Людовика XVI, что во время французской революции ее погубило — она была обезглавлена на гильотине. Аристократка Розалия из Чернобыля, значившаяся в списках казненных, своей смертью прославила маленький городок, сообщив, что есть такой на белом свете. На мой взгляд, такое имя, связанное со смертью, не могло принести в будущем ничего хорошего его владелице, но моим мнением на этот счет никто не поинтересовался. Предполагаю, что мечты Маргалит Соломоновны распространялись значительно дальше, но она пока их не озвучивала. Такое горячее участие в судьбе девушки было вызвано отчасти и тем, что их единственный сын погиб в японскую войну, будучи морским офицером. Подробностей я не знал и не хотел расспрашивать, понимая, как больно им об этом говорить. Если у них появится желание, они сами расскажут. Вечерами мы играли вчетвером в лото, обсуждали новости, сводки с фронта, пили чай с сухим вареньем, которое мне было в новинку.

Письма от Лизоньки становились все суше и короче, но я сам не отличался особым трудолюбием в эпистолярии. Кроме того, у меня наметился роман с сестрой милосердия Христиной, работающей в соседнем отделении больницы. Чем-то она мне напоминала Лизоньку, но не нынешнюю, а ту, с которой я встретился десять лет тому назад. Она была из местной купеческой семьи, но проживала отдельно от родителей. С последнего курса Женского университета святой Ольги она ушла работать в больницу. Христина рассказала, что сначала работала в больнице на Парковой аллее, где общалась с сестрой императора Николая II, великой княгиней Ольгой Александровной, работающей там обыкновенной сестрой милосердия. Она старательно ухаживала за ранеными, стараясь ничем не выделяться среди персонала больницы. А мать царя, Мария Федоровна, патронировала госпиталь Красного Креста, развернутый в Художественном институте, регулярно там бывала. Христина по секрету мне рассказала, что у великой княгини Ольги развивается роман с идущим на поправку полковником Куликовским[29].

«От того, что она великая княгиня, она не перестала быть женщиной, ну и сердцу не прикажешь», — подытожил я и стал активнее ухаживать за Христиной. Нельзя сказать, что я был в нее влюблен, скорее мне хотелось разнообразить досуг, так как вечернее лото мне приелось, и ночами стала сниться голая Клавка-Белошвейка, о судьбе которой я много лет ничего не знаю.

Удивительно, но Лизонька не приходила ко мне в снах, словно мы с ней и не прожили вместе столько лет. Находясь здесь, я испытывал облегчение оттого, что не надо было общаться с ее родителями, в присутствии которых обычно был скован, напряжен, словно обременен некой виной, которую невозможно искупить. Отношения с Лизонькой перед моим отъездом не отличались сердечностью и искренностью. Она все более отдалялась от меня, занятая работой в легальном эсеровском двухнедельнике «Новая мысль», но подозреваю, что она возобновила связи с уцелевшими и ушедшими в глубокое подполье представителями бывшей организации эсеров-максималистов, многие из которых перешли к социал-демократам. Редкие совместные вечера проходили в напряженной атмосфере, не обходилось и без политических диспутов, в которых я придерживался умеренно-либеральных взглядов, а она страстно доказывала, что необходимо полностью перекроить существующий мир, не замечая, что подобна человеку на дереве, рубящему под собой сук. Заканчивались вечера тем, что мы, разгоряченные, но уверенные в своей правоте, расходились по своим комнатам. Длительное воздержание приводило к тому, что я время от времени посещал дома терпимости, находившиеся на окраине города. В Петрограде продажная любовь меня вполне устраивала, удовлетворяя физиологические потребности. Но здесь, в южной столице, мне хотелось чего-то большего, чем удовлетворение физиологических потребностей за деньги. Мне как-то попалась книжица некоего Щепотьева, неизвестного автора из Петербурга, изданная в 1908 году под заманчивым названием «Женская душа». Прочитав ее, я был крайне возмущен, хотя в глубине души полагал, что многое из описываемого присутствует в жизни. Мне хотелось любви, пусть даже ее подобия, когда замирает сердце в ожидании предстоящей встречи, и в каждом женском образе видишь ЕЕ, дрожишь от одного лишь прикосновения к ней, и время летит незаметно, зимние ночи становятся необычайно короткими, а ты ненасытно расточителен.

Из всех женщин, с которыми я был знаком, более всего на роль объекта любви подходила Христина. Она не была писаной красавицей, но у нее была кожа прекрасного цвета, живое лицо, по которому можно было прочитать все эмоции, охватывающие ее, и уже этим притягивала к себе взгляд. В ее светлых, лучистых глазах светились доброта и преданность. Женская эмансипация, давно захлестнувшая Петроград, докатилась и до Киева, заставив Христину расстаться с роскошной копной русых волос. Теперь у нее была короткая стрижка, которая делала ее какой-то вертлявой. Со мной едва не случился удар, когда я случайно увидел ее без головного убора медсестры, тогда я чуть не наговорил ей резкостей, но смог сдержаться. Впрочем, я отметил, что даже с подобной прической она не стала менее миловидной и желанной. Я не был влюблен в нее, лишь испытывал страсть и желание насладиться ее телом. Да, к своему стыду, признаю, что к этой чистой, целомудренной девушке меня влекло желание удовлетворить свои низменные, телесные потребности. В глубине души я искал себе оправдание, думал, что, возможно, со временем я привяжусь к ней, и мои чувства воспылают, как сырые дрова на раскаленных углях. Но нужно ли мне это? Я, как тот буриданов осел, умерший от голода над двумя охапками сена, так и не решив, с которой начать, не могу понять: хочу любви или боюсь ее?

Мои ежедневные ухаживания, комплименты, угощения сладостями, доставляемыми посыльным из кондитерской, обязательный букет цветов, когда провожал ее домой, стали давать результат. Неоднократно я ловил на себе ее задумчивый взгляд, сразу ускользавший при попытке заглянуть ей в глаза. Она перестала выдерживать мой взгляд, а встретив его, сразу становилась пунцовой. Она знала, что я женат, но вскоре перестала меня сторониться и принимала мои ухаживания.

В моей жизни было не так много женщин, но Клавка-Белошвейка стоила многих и научила многому. Поэтому я, как полководец на войне, разрабатывал стратегию и тактику покорения этой милой девушки, хладнокровно просчитывая ходы. Я старался оставаться для нее загадочным и как-то вскользь произнес, словно случайно проговорившись, что многого достиг бы в жизни, если бы мне не была дорога моя честь. Я заметил, как эти мои слова ее заинтриговали, но я ожидал большего эффекта. Зато, когда она узнала от меня о моей работе в противочумной лаборатории, о том, что мне пришлось там пережить, я понял по выражению ее лица: бастион практически пал, остались лишь робкие очаги сопротивления, основанные на вдолбленных в голову моральных принципах аморального общества.

Я не спешил, а при общении все чаще выказывал ей свое расположение. Женщины любят быть приобщенными к тайне, пусть даже это будет секрет Полишинеля, который они, также по секрету, откроют своей подружке за чашечкой кофе. В следующий раз я «случайно» проговорился о своих связях в прошлом с боевой группой эсеров и тут же напустил на себя крайне озабоченный и удрученный вид, заявив, что, рассказав ей об этом, невольно навлек на нее беду, ведь теперь она практически моя соучастница. Нет ничего более действенного и эффектного, чем открыть наивной девушке некий секрет, связанный с тайной организацией, становясь в ее глазах необыкновенным героем. Конечно, я ей ничего не рассказал из того, что произошло на самом деле, я все сочинил, тем самым обезопасив себя. Если она вдруг по наивности кому-то проговорится, я легко смогу от всего этого откреститься. Да и время «столыпинских галстуков»[30] ушло, а политику императора и его двора кто только не критиковал вслух, и все чаще в разговорах слышалось слово «республика».

Подготовив таким образом девушку, я перешел к следующему этапу — стал ее избегать. Теперь уже она искала со мной встреч, а я делал вид, что страшно хочу ее видеть, но боюсь не совладать со своими чувствами. Подобная игра меня здорово развлекала, и я открывал в себе недюжинный актерский талант, задаваясь вопросом, почему я до сих пор не попробовал себя в театре?

Наконец этот день настал. Христина, не выдержав моих трехдневных увиливаний от встреч, краснея, собственноручно дала мне записку, в которой сообщала, что будет ждать меня у себя дома в восемь вечера. Купив большой букет желтых хризантем, я отправился на извозчике к ней домой, и уже через час укладывал ее, трепещущую от желания и страха, в постель, путаясь в завязках, тесемках, шнуровках, крючках ее платья. До этого раза мне не приходилось снимать с женщины платье, они сами это делали, обращаясь ко мне лишь за небольшой помощью, обычно когда дело доходило до корсета. Христина, несмотря на свою показную храбрость, находилась в полуобморочном состоянии. Замучившись возиться со всеми этими женскими премудростями, я задрал подол наполовину расстегнутого платья и рванул трикотажные трусики, заодно сорвав и пояс. Чулки сразу поползли вниз, открыв белоснежную кожу ног, это меня еще больше завело, и я уверенно коснулся ее интимного места. Она дернулась так, как будто сквозь нее прошел разряд тока. Я лег на нее, ногами силой развел ее ноги в стороны, руками высвобождая груди.

— Не надо! Я прошу вас! Не надо! — умоляла она, лежа с закрытыми глазами. — Я вам верю, вы этого не сделаете! Если любите меня, то вы этого не будете делать! Я прошу вас, не надо! — Она пыталась сопротивляться и тут же доверчиво льнула ко мне. Платье все больше сползало вниз, сковывая движения ее рук, оголяя плечи и, наконец, небольшие мягкие груди. Я наслаждался ее нежной кожей, мочками ушей, проводя дорожку из поцелуев вниз, добираясь до затвердевших сосков. Я видел, что она уже не внемлет голосу разума, подчиняясь лишь своему желанию, которое бешено пульсировало внутри нее. Я не спешил ее насытить, а когда это произошло, она закричала, но не от боли, это был крик женщины, оказавшейся на вершине блаженства.

Когда все закончилось, я лег рядом с ней, и она начала возиться со своим платьем, довершая работу, начатую мной, перед этим стыдливо заметив:

— В постели неудобно лежать одетыми.

Вслед за ней я тоже полностью разделся, и наши обнаженные разгоряченные тела соприкоснулись. Она вздрогнула и прижалась ко мне, осторожно обняв меня. Внутри я ощущал пустоту, острое желание, толкнувшее на это безумство, меня покинуло. Захотелось одеться и уйти.

— Вы любите меня? — спросила Христина и испуганно замерла в ожидании ответа.

Что я мог ей сказать? Правду? Что мне нужно было только ее тело, да и то вследствие длительного воздержания и по причине любопытства?

— Да, я тебя обожаю! Мне было очень хорошо!

Я как бы раздвоился. Одно мое «я» бесчувственно и лениво обнимало доверчивую девушку, бесстыдно рождая ложь, другое «я» отвело себе роль постороннего наблюдателя. Позиция никак не реагировать на возникшую ситуацию меня больше устраивала, но каким образом уйти от ее вопросов? Никак. А может, сказать правду? Попросить прощения? Но это равносильно оплеухе. В большинстве случаев правда убийственна, и ее редко кто спокойно переносит. Оставалось лгать и изворачиваться.

— А как же ваша жена? — прошептала Христина, прижимаясь ко мне, огнем своего тела снова пробуждая во мне желание.

— Давай не будем ни о чем постороннем: сейчас есть только мы — ты и я! — сказал я.

На самом деле мы существовали отдельно друг от друга, сближаясь лишь в минуты удовлетворения желаний.

Мой внутренний голос с вызовом произнес: «Ты подлец!» — «Не только я, но и ты, мы оба подлецы!» — уточнил я и про себя продекламировал:

Наши гимны — наши стоны,

Мы для новой красоты

Нарушаем все законы,

Преступаем все черты.[31]

«Ведь это так подло — обмануть доверчивую девушку, соблазнить ее. Как думаешь поступить дальше?» — не умолкал внутренний голос. — «Остаться до утра и наслаждаться ее телом», — соткровенничал я. — «Ведь ты не только овладел ее телом, но и обесчестил ее. Взял на свою душу большой грех!» — «Ни большой, ни маленький грех я не мог взять на то, чего у меня уже нет, — рассмеялся я. — Ведь я душу отдал еще в форте, чтобы спасти тело».

И тут меня прошиб холодный пот, неужели тот сон был не сон? И сейчас я разговариваю не с собой, а с тем, кто уже овладел частью меня и подталкивает на те или иные поступки?

— Что с тобой?! — испуганно вскрикнула Христина. — Тебе плохо?

— Да, плохо! Я ужасно с тобой поступил! — похолодев, произнес я, чувствуя, что готов излить душу, а там будь что будет. Но как можно излить то, чего уже нет?

— Нет, не беспокойтесь, Родион! Я сама хотела этого! Вы мне снились по ночам, и это лишь продолжение моего сна! Чудесное продолжение сна! Пусть вы венчаны… Да, это страшный, смертный грех, но… Мы будем любовниками, ведь это слово от слова «любить», а любить не грешно… Как же это чудесно — любить! Скажите мне еще раз, вы любите меня? — Девушка говорила сбивчиво, торопливо.

— Да, я очень тебя люблю! — вновь обманул я девушку, соединив обе половины себя, заставив их тем самым замолчать. — Сейчас идет война, и все может быть… Могу не вернуться из очередной поездки на передовую. Ведь пуля — дура!

— Не говорите так, я этого не переживу! С вами ничего не должно случиться, моя любовь вас будет оберегать. Поверьте мне, ведь я вас очень и очень люблю! — и она во весь голос, бесстрашно спугнув ночную тишину дома, крикнула: — Я ЛЮБЛЮ ВАС!

На сон оставалось совсем немного времени, и, как ни странно, мне приснилась Лизонька, она была весьма довольна мною и за что-то меня хвалила, вот только подробности сновидения исчезли из памяти при пробуждении.

От Христины я ушел ранним утром, намереваясь заехать на свою квартиру, а уж потом отправиться на работу. Меня слегка пошатывало после ночи безумств, полной ее любви и моей страсти, настроение было отличное, я даже по пути насвистывал какую-то мелодию. Все мои угрызения совести остались в ночи, и как только они пытались проявиться, я сразу начинал декламировать про себя стихи, и это здорово помогало. Я нажал на кнопку дверного звонка и стал ждать.

«Ты — подлец! — проявился внутренний голос. — Грубое похотливое животное!»

А я сразу, без паузы:

Страшное, грубое, липкое, грязное,

Жестко тупое, всегда безобразное,

Медленно рвущее, мелко-нечестное,

Скользкое, стыдное, низкое, тесное…[32]

— Где вы были? — строго спросила меня Ревекка, вместо Феклы открыв дверь.

— Извините, что потревожил, мадемуазель, постараюсь впредь… — начал я, но тут же был ею прерван:

— Вы были у ЖЕНЩИНЫ?! Как вам не стыдно! — гневно произнесла девушка и, развернувшись, быстрым шагом направилась в свою комнату.

«Похоже, я пользуюсь успехом у женского пола, — самодовольно подумал я. — Через пару лет этот бутончик расцветет и станет цветком необыкновенной красоты, и счастлив будет тот, кто его сорвет! А пока она еще девочка».

Тут я вновь раздвоился и не лучшая часть меня спросила: «Хочешь, именно тебе достанется этот цветок?» — На что я ответил стихами:

Мне мило отвлеченное:

Им жизнь я создаю…

Я все уединенное,

Неявное люблю.[33]

На работе мое лучезарное настроение развеялось, меня вновь отправляли на передовую, но уже не с инспекционной поездкой, а в качестве военного врача. Армии Юго-Западного фронта под командованием генерала Брусилова уже вторую неделю наступали, громя австрийские войска. В качестве подкрепления туда перебросили 3-ю армию, до этого входившую в состав Западного фронта, теперь она вела бои в Полесье. Вот туда меня и направляли, так как наступление ненасытно требовало все больше и больше жертв, которых было предостаточно и среди врачей. Одолеваемый самыми дурными предчувствиями, я стал собираться в дорогу, так как отправляться следовало немедленно в составе большой группы офицеров.

«Эта ночь — мой грех, мое преступление, и наказание последует незамедлительно», — решил я, не надеясь вернуться с фронта живым. Я не зашел к Христине проститься, только отправил ей с посыльным записку, возможно, суховатую, но ни настроения, ни желания лицемерить, изливая на бумагу свои чувства к ней, у меня не было.

* * *

Не знаю, чем руководствовалось начальство, командируя меня, эпидемиолога, а не хирурга, в пехотный полк, участвующий в этом наступлении, пожалуй, самом масштабном с начала войны. Собственно, когда во второй половине июля я прибыл в часть вместе с пополнением, наши войска уже не наступали: немцы сумели остановить их продвижение на линии речки Стоход, и это было вполне объяснимо: наши войска обескровило двухнедельное наступление. Полк за время боев потерял более половины своего состава убитыми и ранеными, у артиллеристов был на счету каждый снаряд, выпущенный на тот берег реки, так что на мощную огневую поддержку наступающим частям надеяться было нечего. Прибывшее пополнение состояло из необстрелянных новобранцев, прошедших лишь начальную подготовку. Они принимались неистово креститься и читать молитвы, как только начиналась артиллерийская дуэль, и казалось, что никакая сила не поднимет их из окопов.

Мне определили место в небольшом полевом палаточном госпитале, находившемся не так далеко от передовой. Со всех сторон его окружала лесная чаща, и казалось, что он находится посреди дремучего леса. На самом деле уже через несколько десятков шагов в западном направлении лес становился все реже и реже, были хорошо видны ленты мелких траншей и блиндажи. Наши укрепления делались как временные, так как высшее командование не сомневалось в том, что войска будут продвигаться дальше, а полуторанедельное топтание на этом рубеже из-за упорного сопротивления противника вызывало гнев у военачальников. Окопы и траншеи были мелкими из-за сильной заболоченности низменности возле реки, высокого уровня грунтовых вод. Из-за этого здесь было огромное количество кровососущих тварей, комаров и мошки, своим победным гудением сотрясающих воздух. Видя, как я отмахиваюсь от гнуса обеими руками, вестовой Степашин предложил мне покурить его самосада. Считая это вредным занятием, я, однако, тут же взял предложенную самокрутку, и оказалось, что это неплохая защита от кровососов. Правда, с непривычки голова закружилась и слюна приобрела неприятный вкус.

Небольшая палатка стала моим жилищем, я делил ее с хирургом Вениамином Воробьевым, молодым вихрастым, голубоглазым юношей. Он всего несколько месяцев назад сменил студенческую форму на военную и прибыл в эту часть незадолго до начала наступления. Когда он рассказывал о пережитом за дни боев, его большие светлые глаза, придающие лицу немного наивный вид, вдруг темнели и превращались в два осколка льда. Тот опыт, который он приобрел за две недели наступления, был равносилен десяти годам практики. Операции по ампутации, извлечению пуль, осколков проводились сутки напролет, практически приходилось работать без сна, так как тяжелораненые поступали как на конвейере, им не хватало места в палатках, и они лежали повсюду. Воздух непрерывно сотрясала какофония, состоящая из стонов, криков о помощи, хрипов умирающих, но душа, привыкнув, черствела от увиденного, и было лишь одно желание — хоть немного поспать. Не выдерживая напряжения, хирурги делали небольшие перерывы для сна, давая отдых глазам, слезящимся от плохой освещенности, трясущимся от усталости рукам, подгибающимся ногам. Но санитары подносили все новых раненых, так что отдых ограничивался всего несколькими минутами забытья в неудобной позе. Вениамин вспомнил, как, проснувшись после одного такого кратковременного перерыва, он обнаружил, что даже не снял окровавленные перчатки, а ведь руки были в прямом смысле по локоть в крови. Но самое страшное произошло, когда в палатку, где проводил операции начальник госпиталя штабс-капитан Летушин, залетел шальной германский снаряд, и все находившиеся там погибли, тела разорвало на части. Теперь на весь госпиталь осталось всего три хирурга и полтора десятка сестер милосердия. По словам Вениамина, последние три дня было затишье, и за это время полевой госпиталь опустел — все раненые были отправлены в тыловые госпитали, но раз прибыло пополнение, то в ближайшее время следует ожидать нового наступления, несмотря на то, что немцы как следует окопались и также получили подкрепление.

Услышанное от Вениамина мне крайне не понравилось, и я честно признался, что в хирургии ничего не смыслю, и даже, покривив душой, сказал, что не помню, как называются многие хирургические инструменты, так что не смогу даже ассистировать при операциях. На самом деле работа в противочумной лаборатории, ассистирование при вскрытии трупов животных меня многому научили, но я был уже не таким романтиком, как десять лет тому назад, и не собирался здесь долго задерживаться. А для этого надо было всего лишь доказать свою бесполезность.

Вениамин оказался прав, уже на следующий день полк бросили в наступление. Была поставлена задача форсировать речку Стоход и прорвать линию обороны противника. Сама речка в этом месте была неширокая, метров двадцать-тридцать, но с заболоченными берегами. После получасовой артиллерийской подготовки и такого проутюживания фугасами укреплений противника, что от грохота закладывало уши, из наших окопов выскочили солдаты и с винтовками наперевес, что-то громко крича, побежали к заранее сделанным проходам-лежневкам[34], собираясь преодолеть заболоченную низину и выйти к реке. Были загодя приготовлены плоты, к которым плотники-умельцы приделали колеса, снятые с повозок. Сооружения получились громоздкими, неповоротливыми, но все же это было лучше, чем тащить тяжелые бревенчатые плоты на руках.

Пользуясь тем, что мы пока были свободны, я вслед за Вениамином покинул госпиталь и постарался подойти как можно ближе к нашим опустевшим окопам.

— В театре я всегда любил галерку! — озорно крикнул Вениамин и, вскарабкавшись на развесистый дуб, стал наблюдать за ходом наступления в бинокль.

Я взобрался на соседнее дерево, на котором устроился не так удобно, как Вениамин, и, как и он, прильнул к окулярам бинокля.

Только наши солдаты стали пробираться по лежневкам к реке, как загрохотала артиллерия германцев, а я по наивности полагал, что после артобстрела там никого не осталось в живых. Повисли облачка от разрывов, рассыпающих кругом смертоносную шрапнель, поражая солдат десятками. К ним спешили санитары с бело-красными повязками на рукавах. Вслед за шрапнелью посыпались фугасы, противник показывал чудеса пристрелки: снаряды сокрушали лежневку, поднимая в воздух фонтаны жидкой грязи, обломки стволов деревьев и части человеческих тел.

— Нам пора! — уже с земли крикнул Вениамин. — С минуты на минуту начнут поступать раненые.

— Сейчас! — Я был не в силах оторваться от зрелища торжества смерти и нечеловеческой боли. Не знаю, что нашло на меня, но я буквально прикипел к окуляру бинокля. — Вы идите, я догоню!

— Не дело… — крикнул Вениамин, но близкий разрыв шрапнельного снаряда заглушил его слова, взрывная волна стряхнула меня с дерева, словно гнилое яблоко, я полетел вверх тормашками на землю и от удара потерял сознание.

Пришел в себя я от боли, разрывающей все тело, а правая рукой горела огнем.

— Рука, — простонал я и увидел Вениамина, с озабоченным видом склонившегося надо мной. — Она сломана?

— Нет, похоже, вас достала шрапнель. Как же это вы так неосторожно? Не послушались меня, и теперь… — Он огорченно махнул рукой и помог мне встать.

Обратный путь мы преодолевали в несколько раз дольше, и он показался мне невероятно длинным. Я шел, опираясь на Вениамина, шатаясь из-за головокружения, кривясь от боли в руке, хотя не было такого места на моем теле, которое не отзывалось бы болью на любое движение.

— Мальчишки! — разъярился капитан Павел Лаврентьевич, исполняющий обязанности начальника госпиталя, заметив нас возле операционной палатки, но больше я уже ничего не слышал, так как потерял сознание.

Когда пришел в себя, узнал, что два шрапнельных шарика извлекли из моей руки и один — из плеча, а помимо этого у меня тяжелое сотрясение мозга.

Скитание по госпиталям продолжалось несколько месяцев, так как я ухитрился вскоре подхватить пневмонию, и в Киев вернулся только в ноябре, но это был уже совсем другой город. Дождливая осень, неудачи на фронте, бесконечные волнения рабочих изменили его облик, он стал грязным, неуютным, словно растерявшимся от свалившихся на него бед. Трамваи ходили реже, так как возникли проблемы с ремонтом вагонов, поэтому они всегда были переполнены. Росло недовольство существующим положением на фронте, и это было единственное, что сближало разные слои населения. Лазареты, больницы после неудачного наступления были переполнены ранеными, поэтому не было возможности лечить их должным образом. Снабжение продовольствием ухудшалось с каждым днем, так что недовольство продолжало нарастать.

В больнице меня ожидала ужасная новость: Христина вскоре после моего отъезда добровольно отправилась в действующую армию, на фронт, когда началось контрнаступление германских войск. Вскоре ее родственникам сообщили, что она пропала без вести. К своему стыду, это известие меня совсем не тронуло, словно и не было многомесячных ухаживаний и той ночи.

По-видимому, безразличие к судьбе Христины явно читалось на моем лице, так что доктор Зельдин, добродушный толстяк в неизменном золоченом пенсне, сообщивший мне это известие, добавил:

— Вероятно, она искала на фронте вас, а нашла… — Он, не закончив фразу, достал из кармана халата большой клетчатый платок и громко высморкался, пытаясь скрыть слезинки в уголках глаз.

— Она искала свою Судьбу, — холодно поправил я доктора.

Толстяк удивленно на меня посмотрел и начал протирать пенсне.

— Мне казалось, что она была вам небезразлична.

— Креститься надо, когда кажется, а то вместо иконы в углу можно увидеть черта, — оборвал я разговор и ушел, оставив его в растерянности.

Я подал рапорт руководству и вскоре получил три недели отпуска для поправки здоровья после ранения.

Словоохотливый хозяин квартиры, Ипполит Федорович, узнав, что я уезжаю в отпуск в Петроград, по своему обыкновению начал делиться со мной последними политическими новостями, которые сюда доходили с быстротой телеграфных сообщений.

— Происшедшая замена Председателя совета министров Штюрмера Треповым ничего не даст, империя смертельно больна, и обычные лекарства здесь бессильны. Трепов подобен носорогу, который в ярости бежит, опустив голову, по прямой, не замечая, что он всего лишь расшибет голову о дерево, встретившееся на пути. А император слаб, следует это признать, находится под влиянием императрицы и дремучего старца Распутина. Кроме того, он слеп — не замечает надвигающейся опасности. Чего только стоит его ответ Бьюкенену[35], который порекомендовал ему восстановить доверие народа. Император в шутливой форме перефразировал его слова: «Должен ли я вернуть доверие своего народа, или народ обязан восстановить мое доверие к нему?» Извечный вопрос Магомета и горы: кто кому пойдет навстречу. Предполагаю, все это может в конечном итоге привести к революции.

— Меня не интересуют политические баталии и прогнозы. Мне, как и большинству обывателей, безразлично, как будет называться корабль, на котором я поплыву, и кто окажется на капитанском мостике, — холодно заметил я.

— Но это только пока не начался шторм, — философски сказал Ипполит Федорович. — Мои нижайшие поклоны вашей дражайшей супруге, за комнатой и вещами присмотрим, можете не волноваться. Приезжайте с хорошими новостями.

Собирая вещи в дорогу, я услышал слабый стук в дверь. Это оказалась Ревекка.

— Родион Константинович, послезавтра я участвую в балете «Щелкунчик», который будут давать в Народном театре. Мне было бы очень приятно увидеть вас в зале и затем услышать ваше мнение.

— К сожалению, я сегодня уезжаю. Так что прошу прощения, мадемуазель.

— Но вы ведь можете ненадолго задержаться! Всего на два дня… — попросила она, избегая смотреть мне в глаза.

За время моей болезни Ревекка повзрослела, еще больше расцвела, превратилась в красивую девушку.

— Тетя Маргалит обещалась завтра испечь яблочный пирог, он у нее получается бесподобно вкусным.

— Меня в Петрограде ожидает жена, и я уже дал ей телеграмму.

Как я и рассчитывал, эти слова произвели на нее действие ведра холодной воды. Ее личико на мгновение скривилось, словно она собиралась заплакать, но, овладев собой, Ревекка, не сказав ни слова, выскочила за дверь.

— 10 —

Олег с трудом открыл глаза, сквозь сон услышав звон будильника, и потянулся в постели. Чтение дневника затянулось до глубокой ночи, но он пока не обнаружил ничего такого, что могло настолько испугать Свету.

«Если не будильник, то я бы сегодня проспал. Любопытное чтиво, но и только. Интересна психология ушедшего поколения мужчин — автор дневника переспал с девицей, а уже возомнил себя невесть кем — не то Дон Жуаном, не то дьяволом».

Рядом вскинулась Наташа, открыла сонные глаза и, видно, в первую минуту не поняла, где находится.

— Вставай, соня! Сегодня ты грозилась прийти вовремя на работу, и я тебе это обещал! — Олег бодро вскочил с постели, на ходу разминая затекшие мышцы, метнулся в кухню и стал наполнять ванну.

— Горячей нет, только холодная вода! — сообщил он.

— И это в центре города?! — возмутилась Наташа. Прошлепав в его тапочках в кухню, заявила: — А мне нужна только горячая! Грей воду на плите!

— Ничего, привыкнешь! — Олег легко подхватил визжащую девушку и осторожно опустил в ванну.

— Обманщик, — миролюбиво произнесла Наташа, нежась в теплой воде. — За это сегодня вечером ты сводишь меня в кино и угостишь мороженым.

— Какой фильм желает посмотреть леди?

— Не знаю, но не боевик, не ужастик, лучше веселую историю о любви. — Девушка капризно надула губки.

В ушах у Олега явственно прозвучало: «Самые страшные истории — это истории о неразделенной любви». Ему вспомнилась ночь на даче, насквозь промокшая незваная гостья с распущенными волосами, Света, настороженно присматривающаяся к ней, улыбающийся Андрей, рассказывающий о глупом тесте, предлагавшем узнать дату собственной смерти.

«Какими бы тяжелыми ни были утраты, жизнь идет своим чередом, а боль в сердце рано или поздно пройдет. В памяти все реже будут всплывать подробности этого таинственного, зверского убийства, и нераскрытое уголовное дело закроют за давностью лет».

— Что с тобой? — испугалась Наташа, увидев, как неожиданно побледнел Олег.

— Все в порядке. Просто жаль, что не всегда мы имеем ответы на вопросы, мучающие нас. Жизнь — это не задачник по математике, где в случае затруднения можно на последней странице найти ответ.

— Возможно, просто не хватает терпения долистать до последней страницы? Олежка, такой ты мне не нравишься, меняй тему и давай чистое полотенце.

Парк

Встретившись после работы, Олег и Наташа опоздали на ближайший сеанс в кинотеатре, а так как до следующего было более двух часов, решили прогуляться в Центральном парке. Поднявшись по серпантину на верх холма, они полюбовались сказочным видом недавно построенного Театра кукол, прошли мимо старой водонапорной башни, переоборудованной в современный Музей воды, подошли к Мосту влюбленных, соединяющему обрывистые склоны Центрального парка с Мариинским.

— Каждый раз, когда по нему иду, становится жутко! — призналась Наташа, осторожно ступая по скрипящим доскам, укрепленным в один ряд на металлической конструкции, зависшей на пятнадцатиметровой высоте. — А когда сильный ветер, кажется, что он раскачивается.

— Это не он, а ты от страха качаешься, — рассмеялся Олег. — Этот мост имеет и другие, менее приятные названия: Чертов мост, или Мост самоубийц. Имеется даже легенда, будто бы под тем, кто обманывает любимого человека, ломаются доски, как раз посредине моста.

Наташа опасливо посмотрела вниз, на Парковую аллею, на бесконечную «тянучку» автомобилей на проезжей части, обычную в час пик.

— Опять твои шуточки, а ведь это, можно сказать, трагическое место. Ты знаешь, прошлой зимой с него в один день спрыгнули парень и девушка, не знакомые друг с другом. Несчастная любовь, затем полет вниз… Бр-р… — Девушка вздрогнула.

— Выходит, количество призраков в полнолуние увеличится. За сто лет жизни этого моста это какая же должна быть толпа самоубийц?

— Ты неисправимый циник, Олежка! Вот схожу к бабке, чтобы она заговорила замочек на твою любовь, и повешу его на этом мосту! — Наташа указала на множество всевозможных замков на металлических перилах моста. — И никуда ты от меня не денешься. Будешь ко мне привязан на веки вечные.

— Во-первых, эти замочки повесили сами влюбленные, чтобы любовь была крепче, и чары старых колдуний им не требовались. Во-вторых, нет такого замка, который бы нельзя было открыть отмычкой.

— Может, и не надо пытаться открыть замок? Что у нас, Олежка? Любовь? Или что-то другое? Что тогда? — Затронув животрепещущую тему, Наташа напрочь позабыла и о пропасти внизу, и о мучивших ее страхах.

Олег тяжко вздохнул. «Всегда одно и то же! Женщины, девушки помешаны на этом слове! Не могут без этого жить! Как будто слово „люблю“, произнесенное вслух, решает все проблемы. А ведь ответить надо, иначе обида, со всеми вытекающими последствиями. Надо отвлечь чем-то внимание! Но чем?» Они уже миновали мост и теперь шли по асфальтированной дорожке Мариинского парка. Олег оглянулся.

— Натали, посмотри на ту девушку посередине моста, — прошептал он трагическим тоном. — Похоже, у нее несчастная любовь и она готовится совершить роковой прыжок! Мы обязаны его предотвратить! Жди меня здесь — это может быть опасно! Бывает, самоубийцы увлекают за собой в пропасть своих спасителей.

Наташа испуганно вскрикнула, и Олегу пришлось приложить усилие, чтобы оторвать ее руку от рукава своей куртки. Его план начал действовать — Наташа забыла, о чем его спрашивала. Но Олег понимал: она не должна догадаться, что это всего-навсего розыгрыш. Он решил подойти к незнакомой девушке, задать несколько нейтральных вопросов типа «Как пройти в библиотеку?». Сделать все возможное, чтобы она ушла с моста, а затем героем вернуться к Наташе с чувством выполненного долга по спасению жизни человека.

Приблизившись к девушке, снявшей с перил небольшой блестящий замочек, Олег с удивлением узнал в ней ночную гостью, появившуюся на даче в грозу. Девушка бросила взгляд в его сторону и начала быстро удаляться легкой, спортивной походкой человека, знающего цену времени.

«Как ее зовут? Ведь она тогда назвала свое имя, и это было совсем недавно. Ее имя…» Олег ускорил шаг, стараясь ее догнать, но это оказалось непросто.

Зачем эта девушка ему была нужна, он объяснить бы не смог. Ее появление на даче и загадочное исчезновение были весьма странными, и вскоре Андрей погиб от рук убийцы. Единственное, что объединяло эти два события, — их странность, нелогичность.

— Вероника, здравствуйте! — вспомнил ее имя Олег.

Девушка спокойно взглянула на него, не выказывая никаких эмоций. Так смотрят на стул, на который собираются сесть, на зонтик, перед тем как отправиться на прогулку в пасмурную погоду. Видно, Олег не прошел тест на функциональность, и она молча продолжила путь.

— Вспомните, Вероника, две недели назад вы в грозу ночевали на чужой даче! — Олег шел рядом с ней, стараясь не отставать и все дальше уходя от того места, где оставил Наташу.

«Это глупо! Глупо! Чего я хочу добиться?» — ругал он себя; ситуация все больше его раздражала. Вероника повернулась к нему и продекламировала, не сбавляя темпа ходьбы:

Я — раб моих таинственных,

Необычайных снов…

Но для речей единственных

Не знаю здешних слов…[36]

Неожиданно Вероника приблизилась к барьеру, за которым начинался крутой склон, поросший деревьями и кустарниками, и, размахнувшись, выбросила замок. «Я что, мальчишка бегать за ней?!» — вконец разозлился Олег и, схватив девушку за плечо, заставил ее остановиться.

— Сочувствую, тебя, вероятно, бросили и теперь ты зла на всех мужчин. Но мне на это наплевать! Ты нам солгала тогда, не к соседям приезжала, и твоя цель была попасть на дачу моих друзей. Зачем?! — Олег наобум обвинил ее во лжи, сожалея, что за прошедшее время не удосужился узнать у соседей по даче, в самом ли деле к ним должна была приехать девушка по имени Вероника. А она снова ответила стихами:

Два ответа: лиловый и зеленый,

Два ответа, и они одинаковы.[37]

«Она решила надо мной поиздеваться?! — вскипел Олег, раздумывая, что следует предпринять. — Наверное, самое разумное — вернуться к Наташе!»

Вероника жалобно на него посмотрела:

— Мне очень плохо. Хочешь угостить меня кофе?

То, что девушка наконец заговорила, как нормальный человек, в Олега вселило надежду, что, переговорив с ней, он сможет расставить все точки над «i». Мысленно попросив прощения у Наташи, он бодро произнес:

— С большим удовольствием. Спустимся на Крещатик, ближе кафе не найти.

— Хорошо. Я знаю, как тебя зовут?

— Олег, так я себя называю, когда хочу, чтобы при следующей встрече меня узнали. Вероника — это твое настоящее имя?

— Имя можно выбрать любое, оно, как платье, бывает, надоедает, и тогда хочется чего-то нового. Оно тебе не нравится?

— Пожалуй, оно тебе не очень идет. По-моему, жмет в плечах, — ответил Олег и поделился: — Ну а мне мое имя пока не приелось.

Они спустились в подземный переход и вскоре устроились за столиком в кафе-«стекляшке», попивая далеко не безупречный кофе.

— Ты пишешь стихи? — Олег решил сменить тактику беседы, отказаться от «лобовой атаки».

— Нет, не пишу, а рисую. Я тебя угощала чужими стихами. Одной умершей женщины, слишком двойственной, чтобы быть просто женщиной.

— Она была знаменита?

— Пожалуй, да, еще при жизни. Она была несчастной: мужчины, в которых она влюблялась, все поголовно были гомосексуалистами, а женщины не отвечали взаимностью. Впрочем, она разделяла любовь и телесные утехи, для нее они существовали отдельно друг от друга.

— Наверное, это была тихая забитая овечка с заурядной внешностью, живущая в своем мире, на которую не обращали внимания мужчины, — предположил Олег.

— Она была красавица, шокировала своим поведением и внешностью. Легко влюбляла в себя мужчин, играла с их чувствами, не подпуская близко. Могла их принять в спальне и, будто случайно, показаться обнаженной отражением в зеркале, при этом держалась, словно богиня на Олимпе. Поэт Владимир Соловьев так представлял ее обществу:

Я — молодая сатиресса,

Я — бес.

Я вся живу для интереса

Телес.

Таю под юбкою копыта

И хвост…

Посмотрит кто на них сердито —

Прохвост!

А сам Лев Троцкий в брошюре, написанной до февральской революции, отвергая религию, Бога, дьявола, чертей, отметил, что существует только одна ведьма, и ее имя — Зинаида Гиппиус, этим весьма ее развеселив.

Олег, опасаясь, что девушка увлеклась и собирается прочитать целую лекцию, прервал ее:

— Да, я кое-что слышал об этой поэтессе Серебряного века, но меня интересует другое, более прозаическое. Ответь на мой вопрос. Той ночью ты появилась на даче неслучайно? Зачем? Только отставь свои пиитовские штучки с разноцветными ответами.

— Говорить правду легко и приятно, — зажмурившись, произнесла девушка.

— Я читал книгу «Мастер и Маргарита», но я не прокуратор, а ты не Иешуа. Можешь обойтись без цитирования и говорить нормальным языком?

— Зачем тебе все это надо? У вас тогда что-то пропало, и ты ищешь вора?

— Нет, но моего друга, хозяина дачи, через несколько дней зверски убили.

— Вы сошли с ума! — заявила Вероника и нервно хихикнула. — Разве могут мертвые общаться по телефону?

В это время у Олега зазвонил мобильный телефон, и Вероника поднялась, собираясь выйти из-за стола.

— Что ты сказала?! — воскликнул пораженный Олег, крепко схватив девушку за руку.

— Мне надо в туалет! — заявила она. — А тебе звонят! Наверное, любимая!

— Никуда я тебя не отпущу! — разозлился Олег, продолжая удерживать Веронику, а несмолкаемая мелодия мобильного крайне нервировала, напоминая о предстоящем неприятном разговоре с Наташей.

— Мне пи-пи здесь сделать? — поинтересовалась девушка. — Никуда я не денусь!

— Хорошо, тогда оставь в качестве залога свой пакет! Что у тебя в нем?

— Теперь уже мне надо беспокоиться за сохранность своего имущества, опасаясь, что ты можешь исчезнуть. Там моя последняя работа, так что никуда не исчезай! — Девушка, вновь нервно хихикнув, оставила полиэтиленовый пакет на стуле.

Олег отпустил ее руку и поторопился ответить на звонок.

— Я многое предполагала о тебе, но то, что ты конченый ловелас, не ожидала! — звучал в трубке разъяренный голос Наташи. — Бросить меня посреди парка и тут же снять очередную жертву для удовлетворения своей похоти — это уже слишком! Ты, Олег, редкая сволочь! Такую еще надо поискать!

— Зачем искать сволочь? — удивился Олег. — Прежде чем обвинять, попробуй разобраться, хотя бы выслушай меня!

— Слушать твою ложь?! Ну ты и наглец! Как будто я не слышу музыку и не догадываюсь, что вы воркуете в кафе, пока я, как дура, слоняюсь в одиночестве по парку!

— Наша перепалка ни к чему хорошему не приведет!

— Ты еще ожидаешь от меня хорошее?! — голос Наташи звенел от негодования.

— Мы в «стекляшке», в Трубе. Приходи сюда, и ты убедишься, что не права.

— Ты меня вообще за дуру принимаешь?! — воскликнула она, и в трубке раздались гудки отбоя.

Олег вздохнул, и тут его мысли вернулись к Веронике, долго не возвращающейся. Взяв оставленный ею пакет, он поспешил к туалету и вскоре убедился, что ее там нет. Вернувшись за столик, он вытащил из пакета картину, написанную маслом. Это была абстракция, смешение разных цветов, без конкретного сюжета, но в целом впечатление создавалось приятное.

— Симфония цвета, — пробормотал Олег и, перевернув картину, на обороте прочитал: — Вероника Залевская. Лунное притяжение.

— Где здесь луна и где ее притяжение? — поинтересовался он сам у себя, разглядывая картину.

Олег решил на всякий случай еще часок посидеть в кафе — может, Вероника одумается и вернется, хотя бы из-за картины. Но вместо нее через полчаса явилась взбудораженная Наташа и устроила ему «разборку».

Часть 3

Дневник Родиона Иконникова. Полесье

— 1 —

Город, за короткое время многократно изнасилованный, затих, не ожидая от будущего ничего хорошего. Свержение царизма, провозглашение всевозможных свобод, надежда на заключение мира с Германией вызвали повсеместное ликование, но все это закончилось разочарованием и неудовлетворенностью, и на смену эйфории пришел страх неопределенности завтрашнего дня.

Наступила вакханалия вседозволенности, власти утверждали свою правду штыками и артиллерией. В стране царил хаос. Для меня прежний, привычный мир рухнул задолго до этих событий. И мне придется вернуться в прошлое, отдаленное от этого момента более чем на год, к моей поездке в Петроград.

Более года я не видел Лизоньку, мы только обменивались с ней письмами, становившимися все более редкими, сухими и лаконичными. Из ее писем, вернее, из прочитанного между строк, я узнал, что она все более увлекается революционной деятельностью, состоит в партии эсеров. О себе я тоже сообщал с краткостью телеграфных отправлений. Но когда я сел в поезд, думы о Лизоньке изгнали все прочее из головы. Долгий путь, протяженностью более чем тысяча верст, показался мне вечностью. Все это время я вспоминал те светлые дни, когда наши с ней отношения были безоблачны, когда мы любили и желали друг друга. А вот во вторую ночь мне приснился ужасный сон: радостно улыбающаяся Лизонька шла под руку со студентом Сиволапцевым — Химиком, направляясь в меблированные комнаты. Припомнилось, как он появлялся в моем горячечном чумном бреду в виде беса желаний, предлагавшего мне жизнь и Лизоньку в обмен на душу. Удивительным образом после той ночи я пошел на поправку, хотя мое состояние считалось безнадежным.

При пробуждении мною овладели плохие предчувствия и подозрения, имя которым — ревность. Я с удивлением вопрошал себя: почему мне до сих пор не приходила в голову мысль, что Лиза может завести себе любовника? Ведь наши с нею отношения перед отъездом, сухая, вялая переписка — все указывало на то, что ее чувства ко мне поугасли. Даже когда я валялся по госпиталям, она не навещала меня, как делали многие жены раненых офицеров.

«Но ведь ты сам ей это запретил!» — вмешался внутренний голос.

«Если бы она любила, то сердце все равно позвало бы ее в дорогу!» — возразил я.

«Если ты любишь Лизоньку, то зачем соблазнил и тем самым в конечном счете погубил Христину?» — поинтересовался внутренний голос.

Поздним вечером, когда я уже подъезжал к дому, где находилась наша квартира, мое воображение рисовало картину прелюбодейства, которое я там увижу, явившись неожиданно.

«Как мне следует тогда поступить? Застрелить соперника из армейского револьвера? А может, их обоих?» — размышлял я. Но я решил, что это ужасно — уничтожить прекрасное белоснежное, податливое тело Лизоньки, которым я страстно хотел обладать, как когда-то очень давно. Мне открыла горничная Даша, как всегда, холодно-невозмутимая, нимало не удивившись моему появлению:

— Елизавета Львовна предупредили: задерживаются в редакции. Они вас давно ожидали-с, знали, что вам положен отпуск по ранению, вот только не были уверены, что вы его собираетесь провести дома. Прикажете ужин подавать?

Тревожные думы не способствовали аппетиту, и я решил дождаться Лизоньку. Уселся в кресло у камина в гостиной, закурил сигару из числа презентованных тестем, хранившихся в большой деревянной коробке на секретере. Перед тем как ее разжечь, я обмакнул кончик сигары в бокал, полный до краев французского коньяка, а затем наблюдал, как лениво поднимается густой сизый дым. Я полностью расслабился, и чувство блаженства овладело мной — я дома! Завтра не надо будет никуда бежать с самого утра, можно будет поваляться подольше в постели, обнимая горячее, страстное тело Лизоньки; прижав ухо к ее груди, слушать биение ее сердца, словно бесконечное кукование кукушки. Я не заметил, как заснул, лишь на мгновение пробудился от легкого касания ее губ.

Смертельная усталость изгнала мое сознание прочь, и будто кто-то чужой увел мое тело из гостиной, и оно послушно разделось, надело пижаму и юркнуло под толстое овечье одеяло, упрятанное в белоснежный пододеяльник, на приятно захрустевшую свеженакрахмаленную простыню.

На следующее утро я проснулся, как только рассвело, и понял, что больше спать не буду. Лизы рядом со мной не оказалось, видно, она решила дать мне возможность как следует отдохнуть. Я встал и, как был, в пижаме, вышел в коридор, прошел мимо двери комнаты, которая так и не стала детской. Остановившись возле Лизонькиной спальни, я не стал стучать, слегка приоткрыл без скрипа дверь и в щелочку увидел, что Лизонька крепко спит. Ее лицо выглядело совсем юным, как при первой встрече. Длинные, освобожденные от всевозможных заколок, шпилек волосы разметались по подушке, окружив ее бледное личико прелестным нимбом. Открыв дверь шире, я скользнул внутрь, неслышно подошел к кровати и приподнял край одеяла — она была в длинной шелковой рубашке с широкой гипюровой вставкой вокруг декольте.

Откинув одеяло, я прилег рядом с ней и, затаив дыхание, припал губами к груди, выглядывающей из выреза рубашки. Она застонала от удовольствия, а я уже целовал ее в шею, плечо, не давая опомниться, освобождая ее из чертогов Гипноса и вводя в царство Эроса. По ее телу пробежала дрожь, глаза широко открылись, ничего не видя; она не ощущала ничего, кроме нарастающего желания. Я не спешил, играл с ее телом, умело лаская, доводя ее до умопомрачения, и лишь когда ее захлестнула волна желания, вошел в нее…

Мы вышли из ее спальни только ко второму завтраку, и то по настоянию Лизоньки.

— Право, неловко… — сказала она, когда мы уже отдыхали от страстных ласк, прильнув друг к другу. — Уже поздно, пора вставать.

— Перед кем неловко? — со смехом произнес я. — Или ты ожидаешь кого-то с утренним визитом?

— Перед Дашей неловко… — Лизонька замялась. — Мы словно дети, дорвавшиеся до чего-то запретного.

— Перед Дашей?! — изумился я и громко расхохотался. — Перед прислугой? И это при том, что я твой муж и мы давно не виделись?!

— Горничная тоже человек, — сухо заметила Лизонька и, встав с кровати, сразу набросила на себя длинный шелковый халат зеленого цвета. — Мне надо идти в редакцию. Каждый день насыщен событиями, и я ничего важного не должна упустить.

За завтраком Лизонька вновь стала прежней, той, которая флегматично и холодно восприняла известие о том, что я отправляюсь в действующую армию. Словно и не было года разлуки, словно и не было всего час назад восхитительного праздника любви. Даша, подавая на стол, была еще более замороженной, чем обычно. Я предложил Лизоньке сходить вечером куда-нибудь на ее усмотрение — в театр или в ресторан. Второй вариант меня прельщал больше.

— Не знаю… Работы очень много. Каждый вечер возвращаюсь поздно.

— А мой приезд — разве это не повод взять несколько дней выходных?

— У нас каждый сотрудник выполняет свою работу и не может подменить отсутствующего. Ты же понимаешь, мы работаем не из-за денег, я в них не нуждаюсь. Благодаря имени и должности отца я могу получать информацию из самых верхов.

— Но это же парадокс: ты топчешь то поле, с которого кормишься! — не выдержал я.

Лиза поднялась, холодно кивнула:

— Мне уже пора. Диспут отложим на другое время.

— Хорошо, Лизонька, но позволь один вопрос. — Я посмотрел на горничную и требовательно произнес: — Даша, покиньте нас.

Она, сделав книксен, вышла из столовой и закрыла за собой дверь.

— Слушаю тебя, Родион.

— Скажи, из той группы эсеров, которой руководил товарищ Сергей, кто-нибудь уцелел? Ты никого из них не встречала?

Лиза вздрогнула, и глаза ее удивленно расширились.

— К чему этот вопрос?

— Мне приснился сон, в котором я видел того… с кем я тебя встретил возле меблированных комнат и к кому приревновал. Даже помню его партийную кличку — Химик.

— Сон — это всегда сон, и никакого отношения к реальности не имеет.

— А Фрейд… — начал было я, но Лизонька уже направилась к выходу.

У самой двери она остановилась:

— Тот человек, Химик, не входил в группу товарища Сергея. Он жив и сейчас находится за границей.

— Его настоящее имя Николай Сиволапцев? — поинтересовался я.

— Тебе-то зачем знать? — с этими словами она скрылась за дверью.

Через три дня Лизонька не вернулась вечером домой. Я уже глубокой ночью поехал на извозчике в редакцию и обнаружил там полнейший разгром, учиненный жандармами. Несколько сотрудников редакции были арестованы, но Лизоньки среди них не было. Еще через день я получил от нее прощальное письмо.

Здравствуй, Родион!

Говорят, браки заключаются на небесах, и нарушить данную перед Богом клятву — значит, пойти против своей Судьбы, и… Ты уже понял, о чем пойдет речь. Я постараюсь быть с тобой предельно откровенной. Я тебя люблю и ухожу от тебя. Ты удивлен? Я тоже. До сих пор я думала, что «любовь одна, как смерть — одна», но у меня раздвоение: я люблю тебя и не меньше люблю ЕГО. Это ужасно, но это так! Когда ты приехал и «набросился» на меня утром, я получила такой заряд энергии, что казалось, сейчас взлечу. Я даже засомневалась: может, я люблю только тебя, а ОН — лишь мимолетное увлечение? Но когда я увидела ЕГО, то почувствовала, как у меня внутри все сжалось в томном ожидании, не подумай — это не физиология. Мне хочется слушать его до бесконечности, находиться рядом с ним… Вот теперь я нашла нужные слова, чтобы тебе объяснить: мы прожили не один год, и все это время ты не нуждался во мне, как в еде, воде, воздухе. А он… и я… Мы одно целое: общие мысли, желания, боль, радость, переживания и лишь потом — постель. А то, что у нас с ним стоит на последнем месте, единственное, что нас с тобой соединяет! Ты замкнут в раковине собственного эго, куда никого не допускаешь, а значит, ты обрекаешь себя на нелюбовь. Поэтому я ухожу к нему, мне было с тобой хорошо… в постели и нелегко в общении. Моя мама за глаза называла тебя хамелеоном. Теперь я полагаю: что-то в этом есть. Ты никогда не пропадешь из-за своей незаметности, нежелания высказать, что думаешь, а не то, что от тебя хотят услышать. Наступает новое время, я чувствую это, словно приход весны. Революционный вихрь снесет все искусственное и незаметное, он будет прекрасен в своей беспощадности, и даже если мне придется умереть, я хочу, чтобы это было КРАСИВО. Поэтому я ухожу и выбираю ЕГО. Знаю, мои родители будут в ужасе: венчанная, и тут такое… Браки заключаются на небесах, но мы живем и разрываем их на земле.

Прощай, Родион, с любовью к тебе,

Елизавета

Я скомкал письмо и бросил в горящий камин. Через час извозчик подвез меня к трехэтажному серому зданию, где проходили собрания религиозно-философского общества, на которых часто бывала Зинаида Гиппиус. С тех пор как она вернулась из-за границы, мне не раз выпадала возможность быть ей представленным, но для чего? Я так и не написал роман о Страхе, да и романтическая, платоническая влюбленность в ее образ растаяла, когда я вступил в новую жизнь, подарившую мне достаток, спокойствие, забрав взамен мою юношескую восторженность и желание оседлать литературного Пегаса. Жизнь подобна скупцу, ничего не дарит бескорыстно. Может, это странно, но я порой вспоминал с необычайным волнением свою жалкую мансарду, где был беден, не всегда сыт, всеми забыт, но был свободен в своих мыслях и поступках. Возможно, это лишь тоска по ушедшей молодости и мечтам? И сейчас я сюда приехал, чтобы ощутить тот душевный трепет, который в прошлом овладевал мною при одном лишь взгляде на ее фотографию? То, что когда-то требовало героических усилий и отнимало массу времени, для меня нынешнего представлялось прозаическим и простым. Дождусь конца заседания и, щелкнув каблуками, будучи в мундире, сам представлюсь ей: «Давний поклонник вашего литературного дарования и не только его».

Она благосклонно посмотрит на меня в свою знаменитую лорнетку, протянет руку для поцелуя и скажет… Тут мои фантазии обрывались, так как Зинаида Гиппиус была известна своей непредсказуемостью и острым язычком. Возможно, все произойдет с точностью до наоборот.

Когда я вошел в зал, точнее, в большую комнату, там как раз выступала Зинаида Гиппиус, и мне с трудом удалось найти место поближе к ней, почти напротив нее.

— Естественная и необходимейшая потребность человеческой души — всегда молитва. Бог создал нас с этой потребностью. Каждый человек, осознает он это или нет, стремится к молитве. Поэзия вообще, стихосложение в частности, словесная музыка — это лишь одна из форм, которую принимает в нашей душе молитва. Поэзия, как определил ее Баратынский, «есть полное ощущение данной минуты».

Я смотрел на кумира своей молодости, говорившую горячо, интересно, слегка грассируя. Сказанное ею затрагивало всех здесь присутствующих, за исключением меня. Я почувствовал, что мной овладевает разочарование, словно оказался на месте героя тургеневского рассказа, который преодолевает опасные испытания, зная, что его наутро казнят, лишь для того, чтобы провести ночь с необыкновенной красавицей, на самом деле оказавшейся дряхлой старухой. Мадам Гиппиус не пожалело время, оставив свои знаки в виде морщин на шее, дряблости кожи на руках; правда, она сохранила стройную фигуру. Ее густо напудренное лицо, словно маска, было малоподвижно и неинтересно. Я пожалел, что пришел сюда и лишился иллюзий недостижимости желаемого. Она представлялась мне в прошлом одной из богов Олимпа, которые выше всего человеческого, а время оказалось сильнее ее. Мне хотелось выкрикнуть: «А король-то голый!», но решил обойтись без скандала и молча уйти. Я пробирался к выходу, ловя на себе недоуменные взгляды присутствующих. Когда я был уже у самой двери, она закончила выступление, и я обернулся. Она удостоила меня разглядывания в лорнетку, словно перед ней было диковинное животное, и, наклонившись к сидящему рядом щуплому мужчине с бородкой, что-то сказала, вызвав у того улыбку. Я вышел за дверь.

Хрупкая, хрустальная мечта моей юности превратилась в прах. Главная цель, которая была моей путеводной звездой, приведшей меня в этот город, была достигнута. И что? РАЗОЧАРОВАНИЕ…

В Петрограде меня больше ничего не держало, и, не дожидаясь окончания отпуска, я отправился на место своей службы — я снова стал работать в инфекционном изоляторе Александровской больницы и снимать комнату у семейства Прохоренко. Личная трагедия сильно на меня повлияла, и я замкнулся в себе, насколько это было возможно. Когда у меня выдавался свободный вечер, я игнорировал любезные приглашения Ипполита Федоровича и Маргалит Соломоновны на чай, отказывался от участия в офицерских пирушках, посещений казино. Чтобы убить время и не сойти с ума от одиночества, я вернулся к написанию романа, ввел ряд персонажей, обозначил любовную линию, заранее обрекая ее на трагический исход. Ну почему, если в жизни все трагично, в романах в большинстве случаев бывает счастливый конец? Вот только я не решил, кто должен будет умереть — Он или Она? Или оба? Для моего будущего читателя, уже настроившегося на благоприятный исход для героев, преодолевших массу препятствий, чтобы в конце концов соединиться, станет полнейшей неожиданностью несчастливый финал.

Живя жизнью выдуманных героев, преодолевающих вымышленные препятствия, я не обращал внимания на реальную бурлящую жизнь, в которой порой случались события, подобные извержению вулкана. Я не ликовал по поводу низложения династии Романовых, но и не печалился. Раненые, находившиеся на излечении в нашей больнице, встретили это известие радостно, как явный признак окончания войны. Временное правительство с новыми призывами — «Война до победного конца!» — попыталось возобновить военные действия; было организовано очередное провальное наступление, так называемое «наступление Керенского», но войска были уже деморализованы и не хотели воевать. Я довольно равнодушно встретил известие о том, что нахожусь не на окраине империи, а в суверенном государстве со всеми атрибутами власти, находящимися у Центральной Рады, которая начала формировать армию по национальному признаку. Счел это весьма благоприятным моментом для своей демобилизации, и в больницу уже ходил в гражданской одежде, став штатным сотрудником.

Покидать Киев у меня не было желания: здесь происходили события, которые я описывал в своем романе. Мне было интересно блуждать по узким улочкам Подола вместе со своими героями или, поднявшись в Верхний город, любоваться монументальностью строений, переживших княжескую междоусобицу, половецкие и татарские набеги, которые, словно волны, разбились об их скальную несокрушимость.

Крещатик, поразивший меня вначале красотой и помпезностью, с каждым днем становился все серее и малолюднее. Я мысленно все больше погружался в прошлое этого города и видел на месте центральной улицы болотистый овраг и небольшой ручей, давший впоследствии ей свое название. Александровская больница построена на склоне Кловского яра, носившего в те давние времена малоприятное название — Собачья тропа. Некогда чуть выше больницы был установлен дубовый крест, хранивший память о тех временах, когда город был обречен на вымирание, именно тут хоронили умерших от чумы. Здесь же находилась роскошная шелковичная роща, по которой мне нравилось прогуливаться в свободное время, и не верилось, что под землей, среди останков умерших, затаилась Черная смерть, ожидающая своего часа, чтобы заявить о себе.

Кому, как не мне, знать, насколько это опасно, как просто выпустить ее на волю. Достаточно распространить слух, что здесь спрятан клад, упоминаемый в одной из местных легенд, которыми так богат город, — тут же множество искателей приключений и сокровищ освободят «черного дьявола».

Я очень ясно представлял, как это может произойти. Уставшие от тайных ночных земляных работ кладоискатели возвращаются домой, вскоре чувствуют легкое недомогание, потом переходящее в лихорадку с сильным жаром, когда легкие рвет лающий кашель… Их жены и дети явятся проводниками «черного дьявола», вновь начинающего жатву смерти и стремящегося выбраться за пределы города, завоевать новые пространства и поразить новые жертвы. К счастью, пока это были только игры моего воображения.

С началом зимы[38] ситуация в городе стала еще тревожнее — слышались далекие орудийные раскаты, с каждым днем все приближающиеся. Вскоре и в самом городе стали звучать выстрелы — большевистское подполье подняло восстание, рассчитывая на помощь наступающих войск под командованием бывшего подполковника Муравьева и сына известного писателя Михаила Коцюбинского Юрия. В это время город представлял собой своеобразный пирог: где-то одержали победу восставшие, но на большей территории войска Рады удерживали свои позиции. Теперь в ход пошли не слова, лозунги, политические дуэли, а пули, гранаты, снаряды, и побежденным пощады не было. Однажды, возвращаясь домой, я стал свидетелем расстрела восставшими пленных сечевых стрельцов[39] на Бибиковском бульваре, но и войска Рады не церемонились с пленными, устроив массовые расстрелы захваченных участников вооруженного выступления в Арсенале. Восстание было подавлено, однако через несколько дней, после двухдневного артиллерийского обстрела, в Киев вошли войска Муравьева, и город содрогнулся. Расстреливали сечевых и бывших офицеров царской армии, на городскую буржуазию наложили контрибуцию, взяли заложников, грозя расстрелять их в случае ее невыплаты. Узнав о расстреле в Царском саду двух тысяч офицеров, занимавших нейтральную позицию по отношению к происходящим событиям, только из-за того, что они не расстались с офицерскими мундирами, я перекрестился, радуясь, что вовремя принял статус гражданского лица.

На смену большевикам пришли германские войска. В городе был установлен оккупационный режим, немцы разогнали Центральну Раду и поставили во главе теперь уже Украинской державы гетмана Скоропадского, также не обладавшего реальной властью. Когда стало ясно, что в результате революции в Германии немецкие войска покинут Украину, Скоропадский отошел от формирования воинских частей по национальному признаку и издал указ о демобилизации всех офицеров, под страхом расстрела. Наказанию подлежали и лица, их укрывавшие. Чтобы не подвести своих радушных хозяев, я решил сменить место жительства, переселиться на окраину города, где меня никто не знал, и на работу в больницу пока не ходить. Вот тогда Маргалит Соломоновна обратилась ко мне с просьбой сопроводить Ревекку к ее родным в Чернобыль и там переждать смутные времена, так как было ясно, что власть гетмана долго не продержится: к городу подходили войска Петлюры.

Предложение мне не понравилось — отправиться в небольшой городишко, где каждый на виду! Я считал, что в большом городе проще затеряться. Но когда меня о том же стала просить Ревекка, я сдался.

Ревекка

Девушка-подросток, какой я увидел ее первый раз, поселившись в квартире Прохоренко, уже тогда своей внешностью привлекла мое внимание, а за прошедшее время она расцвела и превратилась в настоящую красавицу. У нее были длинные, почти до пояса, густые волнистые черные волосы, очень гармонировавшие с большими темными глазами и необычайной длины ресницами, выделяющимися на фоне белоснежной кожи лица, и яркими, сочными губами-вишенками. Это была не бледность от нездоровья и истощения, как у некоторых барышень, в соответствии с модой моривших себя голодом, а естественная белизна кожи, которая так редко случается у брюнеток.

Ее лицо, фигура были удивительно гармоничные и пропорциональные, как у античных статуй, но внешностью она мне напоминала испанок с цветных гравюр. А если ко всему этому прибавить необычайную грациозность движений, выработанную во время занятий танцами, то можно представить, как ее появление на улице привлекало внимание мужчин. Вот это последнее обстоятельство и было поводом для отправки ее домой, к родителям. Время было неспокойное, и Маргалит Соломоновна боялась, как бы с девушкой ничего плохого не случилось. На протяжении последних двух месяцев Ревекка была пленницей в просторной квартире своей тети. Квартиру ей не разрешалось покидать даже для занятий танцами.

Беспокойство тети было понятно: каждый день приносил известия, тревожащие ее душу, — изнасилования, зверские убийства, ограбления стали нормой жизни, и хотя в основном это происходило на окраинах города, а не в центре, где постоянно патрулировали военные, яркая внешность девушки уж слишком привлекала внимание. А в мире, где правда основывается на силе, обывателю оставалось только одно — не высовываться.

Изредка к Ревекке приходили подруги, которые тоже занимались танцами, но в основном ее собеседниками, старающимися как-то ее развлечь, были Ипполит Федорович, тетя и я. После возвращения из Петрограда я одно время избегал общения даже с ней, чем ее крайне обижал. Но теперь, когда моя сердечная рана стала заживать, уже она демонстративно меня игнорировала. Лишь в последнее время, когда она стала невольной затворницей, в наши отношения вернулась прежняя сердечность. Мне нравилось за ней наблюдать, любоваться ею. Вот она с глубокомысленным видом стоит в гостиной перед полками с книгами, по-детски сунув палец в рот, лицо наивное, растерянное, так и хочется погладить ее по головке, но тут она, изогнувшись, наклоняется, лицо становится сосредоточенным, целеустремленным, одежда, облегая, обрисовывает ее обворожительные формы, и я уже вижу перед собой женщину.

Я покорен ее красотой, и с некоторых пор она стала являться мне в сновидениях. Я ловил ее переменчивое настроение, по-детски безудержное веселье могло за короткое время смениться меланхолической задумчивостью. Еще несколько лет тому назад я мог бы без памяти в нее влюбиться, потерять рассудок, совершать безумные поступки, но теперь я стал другим и видел ее насквозь. Сейчас она, будущая похитительница мужских сердец, интуитивно оттачивает свое мастерство на «подручном материале», чтобы потом выйти на большую охоту. Подручный материал — это я. Пока ее натурой движет бессознательное, изначально заложенное в ней, и лишь со временем она все это будет делать осознанно, рассчитывая на несколько ходов вперед свои действия.

Мы решили отправиться в путь налегке, чтобы тяжелые баулы не привлекали ненужного внимания. Взяли только самое необходимое и деньги — «николаевки», продолжавшие оставаться самыми востребованными и надежными дензнаками. Практически все мои вещи оставались в городе, но это меня не тревожило, так как рассчитывал вскоре сюда вернуться. Ведь не могла же долго, годами, длиться нестабильность в стране!

Я оделся в гражданское: пальто с меховым воротником, бобровая шапка, костюм-тройка. Взял с собой револьвер и два десятка патронов к нему. Револьвер был большой и тяжелый, не желал умещаться в кармане пальто, но прятать его в саквояж я не стал. Если он вдруг понадобится, должен быть под рукой. Я поколдовал с карманом пальто, вскрыл подкладку, что-то подрезал, что-то подшил, и револьвер свободно поместился в карман и сразу ложился в руку. С этими портняжными занятиями женщина справилась бы быстрее и лучше, но горничная Фекла пропала еще в прошлом году, перед вступлением войск Муравьева в город, а Маргалит Соломоновна ужаснулась бы и запретила брать с собой оружие.

По настоянию Маргалит Соломоновны Ревекка надела в дорогу весьма неказистый овечий полушубок, на ноги — валенки, а голову обмотала серым, очень теплым пуховым платком. В такой бабской одежде выглядела она довольно неуклюжей, однако же свое прекрасное личико спрятать она не могла. Достаточно было взглянуть на него, и все остальное уже не имело значения.

Дорога оказалась чрезвычайно утомительной и заняла пять дней, так как иного транспорта, кроме подводы, не было, пришлось ехать на перекладных от села к селу, а часть пути мы даже преодолели пешком. В дороге наслушались всяких жутких историй об озорничающих в лесах бандах дезертиров, но больше всего рассказов было об атамане Струке, фактически полновластном хозяине этих мест. К счастью, никто из лесных бандитов нам не встретился, и револьвер мне не понадобился.

Бесконечные заснеженные леса с прогалинами болот, разбитые проселочные дороги — все это мне в конце концов осточертело. Только моя прелестная спутница скрашивала серую, безрадостную реальность. Всю дорогу Ревекка развлекала меня разговорами, всевозможными историями, легендами Полесского края, места обитания легендарного народа — древлян. Сами названия здешних сел и местечек словно приобщали к истории: Дымер, Феневичи, Белый Берег, Дитятки, Черевач, Залесье. Меня же заинтересовало название ее родного местечка — Чернобыль. Мне в этом соединение двух слов — «черный» и «быль» — чудилось нечто зловещее. «Черное» в названии обычно связывалось с чем-то плохим или трагичным, а «быль» созвучно настоящему, реальности. Ревекке я озвучил свою расшифровку названия ее городка: «черное настоящее». Она долго хохотала, выслушав мои умозаключения, затем пояснила, что чернобыль, чернобыльник — это название травы, разновидности полыни. А сам Чернобыль очень даже премиленький городок, стоит на берегу живописной реки Припять, и места там весьма живописные, хотя жизнь в нем, как и в других отдаленных провинциальных городах, довольно скучная, особенно зимой. Вот весной и летом там не соскучишься, можно много чем интересным заняться. Я только вздохнул: в мои планы не входило надолго оставаться в Чернобыле, но я не стал говорить об этом Ревекке.

Ночевали мы в сельских хатах, обычно хозяева стелили нам на полу какие-то тряпки, старые тулупы. Мы укладывались вместе, тесно прижимаясь друг к другу, укрывшись сверху ее полушубком и моим пальто. Я чувствовал даже сквозь одежду жар ее тела, и у меня начинала от этого кружиться голова, возникали фривольные мысли, переходящие в сновидения. Я засыпал позже Ревекки, слушая сонное, ровное дыхание девушки, а просыпался значительно раньше нее. Несмотря на все трудности дороги, эти дни и ночи останутся в памяти как самые счастливые в моей жизни.

Чем ближе было завершение, или финал, нашего путешествия, тем менее разговорчивой становилась Ревекка. Когда я обратил на это ее внимание, она немного растерялась:

— Понимаете, Родион Иванович, вдали от дома я чувствовала себя Розалией Любомирской, а в родном городке буду лишь Ревеккой Исраэль из небогатой хасидской семьи. Я прошу вас не рассказывать подробно о нашем путешествии.

Я вспомнил наши ночлеги и густо покраснел.

— Да, конечно, — пробормотал я.

— Многое, что я позволяла себе в Киеве, здесь уже не могу допустить — у нас очень сильны традиции и вера. Моя тетя Маргалит с тех пор, как вышла замуж за христианина, в Чернобыле не появлялась, хотя у нее прекрасные отношения с моим отцом. Хасидская община, после того как она своим замужеством нарушила Галаха[40]… — она сделала паузу, подбирая слова, — ее не понимает.

Чернобыль, как я и предполагал, оказался заурядным провинциальным городком, спрятавшимся в глуши, насчитывающим не более двух тысяч домов, с преобладанием еврейского населения. Ее родители весьма радушно встретили меня, сытно накормили, хотя сами, как и Ревекка, почти ничего не ели, ссылаясь на начало поста с мудреным названием пост Десятого тевета. Хотя дом был просторный и имелись свободные комнаты, меня определили на ночлег и дальнейшее жительство к дальнему родственнику — Ицхаку Менделю, владельцу небольшой лавки, которую, как и другие торговые заведения, называли на польский манер склепом. Он сам и торговал в ней. Когда не было покупателей, Мендель стоял возле входа в лавочку и затрагивал всех проходящих:

— Рахиль, почему не заходишь в склеп к Менделю, у которого все есть, или я для тебя слишком старый?

— Ицхак, мне все равно, сколько тебе лет, но мне нужно мыло, которого у тебя нет, а у Мойши есть.

— Кто тебе сказал, что у меня нет мыла? У меня самое лучшее мыло! — возмущался Ицхак и чуть ли не силком затаскивал к себе в лавочку потенциальную покупательницу, словно паук неосторожную муху.

Через час одуревшая от разговоров женщина выскакивала из лавочки, прижимая к груди совершенно не нужную ей сковородку, не помня, куда и зачем шла, а Мендель вновь занимал свой пост в ожидании очередной жертвы.

Благодаря его словоохотливости я в течение короткого времени узнал все о жизни и обычаях этого небольшого городка. Хасидской общиной руководил магдид[41] ребе Шломо Бен-Цион Чернобилер, принадлежавший к знаменитому роду чернобыльских цадиков, основателями которого были Менахем-Нахум Чернобыльский и его преемник Мордехай Чернобыльский, канонизированные в ранг иудейских святых за праведную и богоугодную жизнь. Они были похоронены на местном кладбище в двух больших мавзолеях. Мендель мне разъяснил, почему родители Ревекки не оставили меня у себя.

— Родин, — благодушно улыбаясь, заговорил он после ужина с горячительными возлияниями за мой счет. — Старик Аврахам ниспослал тебя мне, — тут он подал знак, чтобы я вновь наполнил стопки водкой, — из-за того, что не может его незамужняя дочь жить под одной крышей с чужим мужчиной. Ревекка девушка своенравная, пошла не в мать — тихую Кохаву, а в его сестру — Маргалит, которая всегда поступала наперекор всем. Ее, мешуммад[42], надо было посватать за еврея, чтобы она убежала из-под венца с христианином! Но запомни: еврей, даже согрешив, остается евреем!

Жизнь в городке была однообразной, спокойной, весьма скучной для меня. По субботам у хасидов был шаббат — по сути, еженедельный праздник. «Помни день субботний и чти его: шесть дней работай и завершай все дела свои, а в седьмой — все дела делай только для Бога», — цитировал священное писание Ицхак Мендель, наряжаясь в старый белый лапсердак. Городок в шаббат преображался, улицы наполнялись бурно выражающими свою радость хасидами в белых накидках талитах и меховых шапках в любую погоду. Все пять синагог городка были заполнены молящимися, чьи крики не утихали даже ночью. Казалось, отовсюду доносились бенедикции[43]! В этот день хасидам запрещалось что-либо делать, даже приготавливать горячую пищу и принимать деньги. Но самым неприятным оказалось для меня, снимающего комнату у хасида Менделя, что в этот день зажигать свет тоже считается работой, а поскольку жечь керосин целый день неразумно, в зимнее время мне приходилось рано ложиться спать, несмотря на шум, доносившийся из ближайшей синагоги.

Городок был многонациональным, и здесь мирно уживались разные религии и даже ереси. Кроме трех православных церквей, из которых я предпочитал посещать самую старую — Ильинскую, в Чернобыле находились римско-католический костел и даже раскольническая церковь во имя святого Филиппа, митрополита Московского. Кроме того, здесь существовала многочисленная община староверов, которые держались изолированно и к себе не допускали посторонних.

С Ревеккой я виделся уже не так часто, но ее образ меня преследовал везде, где бы я ни находился, что бы ни делал. Мое сердце замирало каждый раз, когда я встречал на улице девушку, похожую на нее, но всегда это было лишь жалкое подобие Ревекки, не больше чем ее тень! Читая старинные трактаты, летописи из богатой библиотеки Ильинской церкви, которые мне любезно предоставлял ее настоятель, отец Петр, я порой не мог сосредоточиться — мысли о Ревекке уносили меня далеко от нафталиновых событий древности. Я мечтал о ней, о ее теле, ночами вспоминал наши ночевки в сельских хатах, когда, лежа на полу, мы прижимались друг к другу, и мне казалось, что с ее стороны это было не просто желание согреться, а нечто большее. И тогда я задыхался от страсти, возвращаясь мысленно в то недалекое прошлое, представляя, что было бы, если бы я попытался ее поцеловать. Сначала нежно, по-отечески, как целуют любимое чадо на ночь, но потом… Мои фантазии не знали предела. В своих грезах я все смелее вел себя с ней, и ей это нравилось! Я задыхался от желания, комкал одеяло, сворачивал его наподобие человеческого тела и укладывал рядом с собой… Но это была только бутафория! После таких ночей я старался найти повод встретиться с Ревеккой, общаясь с ней, сверлил ее взглядом, пытаясь проникнуть в ее мысли — есть ли там место для меня? Но говорил с ней каким-то чужим, деревянным голосом на отвлеченные темы. Если нашей беседе никто не мешал, она становилась прежней веселой Ревеккой-Розалией, весьма непосредственной и непредсказуемой в речах и поступках, и в моем сердце разгоралась надежда. Но если мы были не одни, то из нее лишнего слова нельзя было вытянуть, и от нее словно веяло холодом. Вернувшись к себе, я подробно анализировал наш разговор, оценивая каждое сказанное ею слово, каждый взгляд и жест. Незначительный нюанс мог ввергнуть меня в отчаяние или привести в состояние восторга, возрождая надежду.

Надежду на что? Я по-прежнему женат, хотя жена ушла от меня к другому и я ничего не знаю о ее судьбе. Я почти вдвое старше Ревекки, и, самое главное, она из хасидской семьи, где к вопросу брака подходят очень строго, а выдать дочь за иноверца — это просто немыслимо. Только здесь я понял, какое Маргалит Соломоновне надо было иметь мужество, чтобы выйти замуж за христианина. Я полагал, что на это можно пойти во имя любви, но любит ли меня Ревекка? Это можно было узнать, решившись на откровенный разговор с ней, но разве у меня были хоть какие-то основания для этого?

В Чернобыле проживал богатый торговец, рябой Гершель Шмель, имевший странное прозвище Мамзер. Это был мужчина весьма почтенного возраста, но холостой. Когда я поинтересовался у Менделя, что означает слово «мамзер», тот объяснил, что такое прозвище дают человеку, появившемуся на свет вследствие супружеской измены женщины или кровосмешения. А законы Галаха запрещают законнорожденному еврею вступать в брак с мамзером. Поэтому Гершель, несмотря на богатство, мог бы жениться только на женщине из мамзеров, обрекая своих потомков, вплоть до десятого колена, на такие же страдания, но он решил остаться холостым. Кроме того, Ицхак разъяснил, что хасиды при вступлении в брак не должны нарушать целый ряд запретов, в том числе гилуй арайот[44]. Оговаривается даже возраст жениха — он не должен быть значительно старше невесты. Из всего, что узнал, я понял: у меня нет ни малейшего шанса касательно Ревекки.

Вскоре Ицхак сообщил мне, что Ревекка помолвлена с Ароном, сыном мясника Мейзела, и свадьба у них назначена на осень, сразу после праздников Рош а-Шана[45] и следующего за ним Йом-Кипур[46].

— Ты увидишь, как у нас празднуют наш Новый год! — мечтательно прикрыл глаза Мендель, словно вызывая из памяти картины прошлых празднований. — Трогающие душу звуки шофара[47], песнопения, праздничный стол с медом и яблоками…

— Ицхак, скорее всего, этого я не увижу — собираюсь в начале лета вернуться в Киев, — прервал я его.

— Родин, оно тебе надо — туда возвращаться? Там власть меняется чаще, чем Циля моет руки. Там стреляют и там голод — какой мудрый крестьянин повезет туда продукты в обмен на фантики, в которые превратились деньги? Если есть рай на земле, то он летом находится здесь, в Чернобыле. Лови рыбу, собирай ягоды, грибы и переживай только из-за несварения желудка.

Я покачал головой, не собираясь вступать с ним в дискуссию, которую Ицхак будет вести до тех пор, пока вконец меня не измотает. Известие о помолвке Ревекки не только не положило конец моим фантасмагориям, но даже дало им новый толчок. Порой я уже не понимал, где кончаются фантазии и начинается реальность. Я желал Ревекку до умопомрачения и ничего не мог поделать с собой. Теперь мне требовалось ее видеть каждый день, хоть издали, иначе ночью я готов был выть от переполняющей меня тоски и боли в сердце. Роман о чуме никак не писался, и я его забросил, решив физическим трудом изгнать из себя наваждение. Я переколол все заготовленные деревянные чурки у Менделя, вызвав у того восторг своим бесплатным трудом, но легче не стало. Сходил в церковь к отцу Петру на исповедь, покаялся в греховных мыслях.

— Бес желания, проявляясь в человеке, искушает его, нашептывает, что тот возрадуется, если удовлетворит, накормит желание, и человек ничтожество, если не сможет этого сделать. — Священник пронизывал меня испытующим взглядом, словно знал, что в исповеди я не полностью облегчил душу, был не совсем откровенен. Но есть ли она у меня, душа? — Избегай чувственных наслаждений, тогда ничто земное не будет доставлять тебе удовольствия, и ты увидишь Свет из Тьмы, Свет Бога.

Отец Петр наложил на меня суровую епитимью: многоразовое и многократное чтение молитв и строгий пост, но и это не помогло. Во время молитв мне все время являлся образ Ревекки, я видел ее глаза, а ночью она приходила в сновидения обнаженной и занималась со мной любовью.

Видения были настолько реалистичными, что по утрам мне даже казалось, что по-особенному примята постель, так, словно на ней провели ночь двое. Я настолько поверил во все это, что перестал закрывать на ночь дверь. Один раз, мучимый подозрениями, я, перед тем как лечь спать, привязал нитку к ручке двери, а другой ее конец закрепил на дверном косяке. Обнаружив утром нитку оборванной, я испытал необычайный восторг, уже отбрасывая все сомнения. «Выходит, это были не фантазии, Ревекка и в самом деле приходила ко мне ночью! Я с ней занимался любовью! Она любит меня!»

Сумасшествие охватило меня, и мне захотелось поскорее отправиться к Ревекке и сообщить ей, что мне известна ее тайна. Не знаю, как бы девушка отреагировала на мой бессвязный бред, если бы встревоженный Ицхак не зашел в мою комнату:

— Родин, ночью ты так кричал, словно тебя хотел унести Хапун[48]. Я себе не мог позволить, чтобы нечистая сила хозяйничала в моем доме и крала постояльцев. Зашел к тебе — ты был страшен, словно Хапун вселился в тебя! Я знаю, это от того, что ты давно не имел женщины, но с этим здесь проблема. Даже Гершель Мамзер, когда ему это надо, — он сделал выразительный жест, — выезжает из Чернобыля.

У меня сердце оборвалось, и я обессиленно опустился на табурет. «Все обман, наваждение! Ицхак прав, надо поскорее отсюда уезжать, может, вдалеке от Ревекки сердечная рана быстрее затянется».

Безмятежная жизнь городка закончилась внезапно, словно в комнате выключили свет, — в Чернобыль вошел отряд красноармейцев, взамен муниципальных были сформированы советские органы власти, и сразу стали внедряться принципы военного коммунизма, что сказалось на снабжении города продовольствием. Состоятельных горожан обложили денежной контрибуцией. Жизнь городка совсем замерла, но было тревожно, как перед приближением грозы. Даже еженедельный праздник хасидов шаббат проходил незаметно. Наиболее шумными и многолюдными мероприятиями в городе стали митинги, на которые собирался народ в тщетной надежде узнать, чего ждать в скором времени.

Наступила весна, река Припять освободилась ото льда, и снова, хоть и редко, стали курсировать пароходики «Козак» и «Барон Г…», в названии которого частично закрашенное слово при желании можно было разобрать — Гинзбург, а я все не мог решиться выехать в Киев. Причина была одна — Ревекка. Я как-то осмелился и прямо спросил ее про помолвку, на что она рассмеялась:

— Как таковой помолвки не было, просто отец Арона, реб Лейзель, спросил моего отца, как тот относится к его сыну и не хотел бы иметь его зятем. На что мой отец ответил, что Арон юноша очень достойный, но его дочь, то есть я, только что возвратилась в родной дом, и лучше к этому вопросу вернуться после празднования Рош а-Шана, вернее, после Йом-Кипура, который наступает через неделю после него. А за это время я должна лучше узнать Арона и высказать свое мнение.

У меня сразу отлегло от сердца, хотя это ровно ничего не меняло. Я и до этого замечал, что Ревекка проводит много времени с Ароном, видится с ним гораздо чаще, чем со мной. В моем сердце поселилась ненависть к юноше, в своих снах я теперь видел не только Ревекку, но и смерть Арона. Всякий раз смерть этого юноши наступала в результате стихийного бедствия или несчастного случая: он то погибал во время пожара, то тонул в реке, то падал в пропасть. Хотя откуда в этом крае лесов и болот могла взяться пропасть? В апреле в дом Ицхака Менделя пришли два красноармейца и под конвоем отвели меня в здание бывшей городской магистратуры.

— Офицер? — На меня зло уставился тощий очкастый мужчина в кожаной тужурке, сидевший за столом.

Это был Яков Спиркин, следователь ЧК, уроженец близлежащего городка Горностайполя.

— Нет. Врач. Работал в Александровской больнице в Киеве, — сообщил я и протянул выправленные документы, подтверждающие мои слова.

— Врешь! Офицер, по морде вижу! — заорал он, и я понял, что этот человек — неврастеник с холерическим темпераментом. — По какой причине здесь скрываешься?!

— Сопроводил сюда племянницу хозяев, у которых квартирую в Киеве, и задержался. Собираюсь на днях отправиться обратно.

— Врешь! — вновь выкрикнул он, наклонился вперед, и его рука метнулась ко мне с явным желанием дать оплеуху. Однако я успел откинуться на спинку стула, и его рука до меня не дотянулась.

В комнату вошла женщина в красной косынке и такой же, как у Спиркина, кожаной куртке, подпоясанная ремнем с кобурой. Она наклонилась к следователю и что-то тихо прошептала.

— Фекла! — невольно вырвалось у меня, так как я узнал в ней бывшую горничную киевских хозяев.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Вместо глаз я увидел две льдинки.

— Ты его знаешь? — спросил Спиркин.

— Да, он офицер, врач, — ответила она, — но сейчас не до него. Пусть посидит с заложниками, а потом решим, что с ним делать. Может, он как врач нам пригодится, по сути, он безвредный.

Столь уничижительное отношение к моей особе меня не обрадовало, но из сказанного Феклой я сделал вывод, что мои дела не так уж плохи. В битком набитой камере я узнал, что взбунтовался 20-й советский полк под командованием атамана Струка, который, в очередной раз поменяв флаг, провозгласил себя командующим Первой повстанческой армией и идет со своим войском на Чернобыль, по пути искореняя «коммунию» и устраивая погромы. Сообщение по реке было практически прервано — атаман перехватывал пароходы, идущие в обоих направлениях.

С повадками атамана Струка, уроженца села Грини Горностайпольской волости, многие из находящихся в камере были знакомы еще по 17-му году, когда тот партизанил в местных лесах с отрядом «вольных казаков», и оптимизма это не прибавляло.

После короткого боя части «красных» были выбиты из городка, и заключенных выпустили на волю. Нам пришлось пару часов подождать для получения на руки документов, подтверждающих, что мы жертвы комиссаров и ЧК, и должных служить нам охранными грамотами. В напутствие командир освободившего нас отряда, по виду бывший студент, сказал короткую речь, завершив ее словами: «Жиды-коммунисты превращают наши святые лавры в конюшни, убивают в Киеве наших братьев, и мы ответим на это еще большим террором!»

В том, что эта охранная грамота была нелишней, я убедился, как только оказался на заселенной в основном евреями улице, ведущей к дому Ицхака Менделя. Повсюду шел грабеж, раздавались мужские и женские крики, выстрелы. Я увидел группу из восьми евреев разных возрастов, в порванной одежде, со следами побоев, конвоируемую тремя вооруженными повстанцами. Среди этих евреев был и сгорбившийся Ицхак Мендель, он, узнав меня, произнес с горечью:

— Мы должны вспомнить о дне Страшного Суда, ибо сказано: «Близок Великий День Бога, близок день шофара и вопля!»

Я поинтересовался у одного из конвоиров, подозрительно на меня смотревшего, куда ведут арестованных. Тот навел на меня винтовку и потребовал документы. Предъявленные бумаги расположили его ко мне, и он пояснил, что жидов ведут топить, за сегодня это уже не первая ходка и еще не последняя. Я попросил отпустить Менделя, но мне было в этом отказано. Я продолжал настаивать, и после небольшого совещания конвоиры согласились его отпустить за выкуп — пять тысяч рублей «николаевками». Я мог пообещать им только полторы тысячи — это все, что у меня осталось. Пользуясь тем, что дом Менделя находился неподалеку, я быстрым шагом устремился туда, торопясь принести деньги. Но дом встретил меня разбитыми окнами, выломанной дверью и полным разгромом внутри. Мои деньги и револьвер, хранившиеся в тумбочке возле кровати, исчезли. Я без сил опустился на голую панцирную сетку кровати (постель валялась на полу), вспоминая, как Мендель гордо демонстрировал мне упругость ее пружин, когда я у него поселялся. Самое ужасное чувство — это ощущение своей незначительности и беспомощности. А я ничем не мог помочь Ицхаку Менделю. Хотя оставалась еще возможность вернуться и узнать у Менделя, нет ли у него самого припрятанных в тайнике денег, которые могли бы спасти ему жизнь.

«Ревекка! — всплывшее в сознании имя оглушило меня, заставив бешено пульсировать кровь в висках. — Что с ней? Я, конечно, могу попытаться спасти Менделя, узнав у него о тайнике, но Ревекка!.. Возможно, она также нуждается в помощи, а я трачу здесь драгоценное время!»

Мне вспомнилась рассказанная Менделем притча про двух евреев, оказавшихся в пустыне с запасом воды только для одного. Тогда Ицхак, хитро прищурившись, спросил меня, как бы им следовало поступить? Услышав мой ответ — разделить воду пополам, он радостно сообщил: «Тогда погибнут оба. По мнению рабби Акивы, следует спасти жизнь одного из них. Кого? Выбор всегда трудно сделать, но надо!»

Сейчас я сделал свой выбор (пусть простит меня Ицхак Мендель!), отправившись к дому, где жила Ревекка. Я гнал от себя мысли о том, что подумает обо мне Ицхак Мендель, когда у конвоиров исчерпается терпение и они решат больше меня не ждать. В свои предсмертные мгновения, с последним глотком воздуха он лишь промолвит: «Адонай![49]» — и исчезнет в водах Припяти.

Просторный дом Аврахама Исраэля тоже встретил меня выбитыми окнами и распахнутой настежь дверью. Я услышал голоса внутри и девичий вопль, исполненный ужаса. Хозяев дома я увидел сразу — они лежали на полу в лужах крови, иссеченные шашками. Я двинулся на шум, несмотря на увещевания внутреннего голоса: «Что ты можешь сделать один, без оружия? Ничего! Уходи отсюда, из этого города, забудь обо всем! Пройдет время, и ты сможешь забыть».

Но я упрямо, как бык на красную тряпку, шел вперед, чувствуя, как во мне бурлит дурная кровь, изгоняя страх, и без раздумий распахнул дверь, за которой слышались голоса. Обнаженная Ревекка лежала на кровати, один из повстанцев удерживал ее, схватив за руки, второй примостился на кровати со спущенными штанами, пытаясь совладать с ее ногами. Мне повезло: их винтовки стояли у двери.

Я сориентировался быстрее, чем они, схватил винтарь и сильным ударом приклада в голову сбросил струковца со спущенными штанами на пол, где валялась порванная одежда девушки. Второй насильник выхватил шашку, бросился на меня, но я уже успел передернуть затвор винтовки и выстрелил почти в упор. Пуля насквозь пронзила ему грудь, заставив захлебнуться кровью, выронить шашку и осесть на пол. Я вновь передернул затвор, и следующая пуля снесла ему полголовы, разбросав вокруг мозги. А я уже занимался вторым, со спущенными штанами, — долбил ему голову прикладом, пока она не превратилась в жуткое месиво, и лишь после этого перевел взгляд на Ревекку. Девушку трясло, как в лихорадке, она, стуча зубами, сидела на кровати, поджав ноги, обхватив их руками, и не делала ни малейшей попытки прикрыть свою наготу. Ее глаза были широко открыты, но, похоже, даже если она и видела меня, то не узнавала.

Я сбросил свое пальто и, вытряхнув из шинели безжизненное тело струковца со спущенными штанами, накинул его одежду на себя. Подпоясался ремнем с шашкой, на голову водрузил папаху — теперь я ничем не отличался от бойцов атамана Струка. Следовало найти одежду для Ревекки, сидевшей на кровати все в той же позе. Первоначально я собирался обрядить ее в шинель второго бойца, но потом отказался от этой мысли — взглянув на ее лицо, любой распознал бы в ней девушку, так что подобный маскарад был обречен на неудачу. Я вышел из комнаты, решив заняться поисками подходящей одежды и моля Бога, чтобы сюда не нагрянули очередные грабители из банды Струка. Какая-то фигура метнулась ко мне, и я еле успел среагировать — саданул ее прикладом винтовки, но лезвие ножа успело пропороть рукав шинели и слегка задеть мою руку. Нападавший отлетел к стене и замер под дулом винтовки в моих руках — это оказался Арон, без верхней одежды, на нем был лишь талес[50].

— Вы — с ними?! — выкрикнул он, и в его голосе звучали злоба и бессилие зверя, попавшего в ловушку.

— Нет, это маскарад. — Не было времени объяснять ему ситуацию, и я подумал: «Может, проще его пристрелить? Но Ревекка очень слаба после пережитого и вряд ли самостоятельно сможет идти». Я озвучил свое решение: — Нам надо спасать Ревекку — она в комнате, но ей нужна одежда. Найди что-нибудь, а я пока здесь покараулю на случай, если появятся бандиты.

— Я не верю вам… Я должен убедиться, что с Ревеккой все в порядке, — заявил юноша, напрягшись, словно для прыжка.

Я ногой распахнул дверь в комнату:

— Убедился?! К счастью, я успел вовремя, самого страшного не случилось, но у нее шок. Найди для нее одежду, и как можно быстрее!

Думаю, у меня бы это заняло больше времени, чем у этого мальчика, прекрасно ориентировавшегося в доме. Он также сумел быстро облачить Ревекку в тот ворох одежды, который принес.

Как я и предполагал, мое конвоирование по улице этой парочки не привлекло внимания, а растерзанный вид Арона и отрешенный взгляд Ревекки прекрасно вписывались в окружающую обстановку. Благодаря Арону, хорошо знающему город, мы вскоре оказались за его пределами. Уже за городом нас стали преследовать двое вооруженных верховых, явно не военные, похоже, мужики из соседнего села, решившие поживиться легкой добычей. Мне удалось подстрелить одного, а второй круто развернулся и поскакал назад. Выпущенные вслед пули его не задели.

— Он вскоре вернется, и не один, — озвучил мои мысли Арон. — Теперь мы дичь.

— Сомнений в этом нет, но где мы можем укрыться? В лесу? — произнес я, чувствуя, что начал уставать.

— Нет. Только на болоте. Отец… был страстным охотником. Он рассказывал мне, что посреди болота есть остров.

— Ты знаешь туда дорогу?

— Нет, будем искать, другого выхода нет. — Парнишка явно был настроен весьма решительно.

Только сейчас я увидел в нем реального соперника. Раньше он представлялся мне неким аморфным существом — нет, все же осязаемую оболочку он имел. Но тогда его преимуществом была только молодость, а теперь я видел перед собой настоящего бойца, такой не отступится от Ревекки. Он не побоялся пробраться в дом любимой девушки, несмотря на грозящую со всех сторон опасность, с одним ножом бросился на вооруженного противника. Я предпочел бы, чтобы он сейчас был растерян, плакал и ожидал, что я буду решать, как поступить. А он, ко всему прочему, еще и дает разумные советы… Как ни пытался я найти иной способ спастись, здравый смысл подсказывал: «Согласись — он прав. В противном случае погубишь себя и ее. Не тяни время — каждая минута на счету».

Здешние бесконечные болота мне внушали страх и брезгливость. И дело было не в рассказах о водяных, русалках, чертях, кикиморах, оборотнях — это меня не трогало, так как я не верю в существование этих мифических тварей, в детстве вызывавших у меня ужас. Другое дело реальная опасность — топи, где можно было провалиться в бездонную яму, тошнотворная вонь болотных газов, выходящих на поверхность большими пузырями, которые громко лопались, и истинные хозяева этих мест — комары, мошка и змеи — все это пугало меня.

Вооружившись длинными шестами, сделанными из стволов молодых берез с помощью трофейной шашки и ножа Арона, мы зашли в болото. Я не возражал, чтобы юноша шел во главе нашей группы — он был легче и меньше меня, и, случись что, мне будет проще вытащить его, чем ему меня, поэтому я шел замыкающим, а Ревека — посредине. Мы брели по пояс в ледяной воде, между тонкими стволами деревьев, с трудом вытаскивая ноги из засасывающей грязи. Вдруг Ревекка, до этого хранившая молчание и, казалось, безучастно относившаяся к происходящему, разрыдалась и повернула обратно, к твердой суше. Я еле успел ее остановить, крепко обняв и прижав к себе. Она рыдала и что-то кричала, пытаясь вырваться.

— Сакканат нефашот, Ревекка! — сказал Арон, повернувшись к нам, и добавил: — Пиккуах нефеш дохе эт ха-шаббат![51]

— Что ты сказал? — Я разозлился — не хватало, чтобы они при мне разговаривали на своем языке, словно я чурбан.

— Это из Торы, означает: главное — спасение жизни, все остальное не важно, — пояснил он.

К моему удивлению, эти слова подействовали на Ревекку, она успокоилась и молча продолжила путь.

Минут через сорок мы, выбившись из сил, добрались до сухого песчаного островка, поросшего лиственными деревьями, и устроили привал. Дальше, за зарослями осоки и тростника выше человеческого роста, начиналось настоящее болото со зловонной жижей, с кочками. Отдыхать долго не получилось — издали, с той стороны, откуда мы пришли, послышались голоса. Я шашкой прорубал проход, уходя чуть в сторону, и мы стали осторожно продвигаться по нему, окутанные тучами ненасытных комаров, которые непрерывно жалили, словно палили огнем, раздражали надоедливым гудением. Через полчаса послышались беспорядочные винтовочные выстрелы. Наши опасения оправдались: на островке появились преследователи, но они, не пожелав идти вслед за нами, пуляли наугад. Пули проносились вдалеке от нас, не причиняя никакого вреда, даже не пугая, в отличие от болота, которое давило своим унылым однообразием и перспективой утонуть в вонючей жиже. Один раз Арон провалился по плечи, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы вытащить его из вязкой могилы.

От холода мы не чувствовали ног, с трудом вытаскивая их из грязи, а потом снова проваливаясь по колено, а иной раз и глубже. Мои сапоги были полны болотной жижи и весили не меньше, чем чугунные чушки. «Хлюп! Хлюп! Хлюп!» — каждый наш шаг сопровождался этим ужасным звуком. Мы были залеплены грязью по самые уши, и это создавало хоть какую-то защиту от комаров, но их зудение било по нервам, хотелось крикнуть: «Да прекратите вы это!» Но кому кричать? Комарам?

Начало смеркаться. Мы окоченели от холода, устали от беспрерывного движения, не зная, как далека наша конечная цель и достижима ли она. Не защищенные одеждой части рук, шея, лицо, уши распухли от множественных укусов и чесались. Я не выдержал и расчесал левую руку до крови, которая смешивалась с грязью. Блаженство, испытываемое мною, когда я расчесывал укусы, вынуждало меня продолжать чесаться, не задумываясь о последствиях, и уже не было сил противиться этому. Крылатые насекомые, почувствовав запах крови, бесстрашно атаковали меня, пользуясь численным превосходством и зреющим во мне непротивлением смерти. Болото казалось бесконечным, и я думал, что, если мы не провалимся в одну из ям сейчас, то все равно это случится через несколько часов, когда совсем выбьемся из сил, так и не выбравшись на сушу. Тогда останется единственный выход — винтовка, которая до сих пор лишь ощутимо оттягивала мне плечо. Зарядов в ней хватит, чтобы отправить каждого к своему Богу — кого к Христу, а кого к Яхве.

— Я больше не могу идти. — Ревекка заплакала, останавливаясь, шатаясь из стороны в сторону. — Лучше умереть.

Арон проделывал какие-то непонятные манипуляции трясущимися руками. «Похоже, час настал, — подумал я, с трудом сохраняя вертикальное положение. — Замерзшими пальцами будет трудно отвести затвор винтаря».

— Дым, — произнес Арон срывающимся от холода голосом. — Не могу определить направление ветра.

Я открыл было рот, чтобы обругать мальчишку, но тут до меня дошло, что он хотел сказать. «Дым! Люди! Земля! Спасение!» — взорвалось во мне фейерверком эмоций, и я тоже ощутил еле уловимый запах дыма. «Как до сих пор я не обратил на него внимания!» Я достал из кармана шинели сложенный кусок газеты, прежним хозяином приготовленный для самокруток, судя по лежащему там же кисету с махоркой. Оторвал от него клочок, подбросил, ветер его подхватил и понес в сторону.

— Там земля! — крикнул я Арону, указывая в сторону, противоположную направлению ветра, и, словно дразня меня, порыв ветра принес более ощутимый запах дыма.

— Ревекка, мы спасены! — радостно прокричал я.

Теперь было не важно, сколько потребуется времени, чтобы дойти до земли, хотя, если стемнеет, идти по болоту будет полным безумием. Не пугало, что на суше могут оказаться бандиты и нас будет ожидать смерть, возможно, даже более мучительная, чем та, что ждет нас в болоте.

— Я не могу идти, — сквозь слезы произнесла девушка. — Оставьте меня здесь. У меня уже нет сил!

— Давайте сойдем с тропы и пойдем прямо, так мы сократим путь, — предложил Арон, стараясь взглядом подбодрить Ревекку.

— Надо идти по тропе, пусть это будет дольше, зато безопаснее! — высказал я свои соображения, отметив про себя, что тропой назвать выбранный нами путь можно с большой натяжкой. — Запах дыма усилился, а значит, до суши недалеко.

— Ревекка не выдержит, — возразил Арон. — Она уже еле стоит. Надо идти напрямик.

— Это безумие! — не согласился я. — Потихоньку дойдем.

— Мне надо немного отдохнуть. — Ревека, говоря, глотала слезы. — Я и шага не сделаю.

— Через час-полтора стемнеет, надо идти, — настаивал я, стараясь не встретиться с ней взглядом.

— Я попробую пройти напрямик, а вы идите в обход. Кто первый доберется до суши, тот вернется за Ревеккой, — предложил Арон. — А она пусть дождется кого-то из нас.

Прежде чем тронуться в путь, я выбросил винтовку — не сомневался, что благополучно доберусь до суши. Шашку я оставил, так как она будет необходима, если на краю болота наткнусь на заросли осоки. Надежда утроила мои силы, и я довольно быстро продвигался вперед, но, не забывая об осторожности, нащупывал шестом дорогу. Время от времени я останавливался и уточнял направление ветра проверенным способом — подбрасывая клочок газеты. Так называемая тропа, по которой я шел, петляла. Я помечал дорогу знаками, сомневаясь, что смогу их найти на обратном пути.

«А как же Ревекка?!» — больно ударила мысль, но я ее прогнал, спеша поскорее добраться до суши, а уж потом я буду решать, что делать дальше.

Как бы то ни было, через час я уже стоял на твердой земле — здесь запах дыма был сильным, и у меня не было сомнений, что неподалеку топят печь. Я решил немного передохнуть и отправиться в обратный путь за Ревеккой, хотя ужасала необходимость еще два часа месить болотную грязь, да и силы мои были уже на исходе. Единственное, что меня радовало, — на темном небе обозначился полный диск луны, заливший все вокруг безжизненным светом, достаточным для того, чтобы идти в болото за Ревеккой. Невдалеке раздался человеческий крик, вслушавшись, я разобрал свое имя. «Родин! Родин! Родин!» — кричал Арон. Я поспешил на голос.

До суши ему оставалось сделать какой-то десяток шагов. Видно, обрадовавшись этому, он забыл об опасности и был наказан. Но ему повезло: удалось схватиться за ветку березы. Он наклонил деревце и теперь удерживался на поверхности благодаря тонкому, но крепкому стволу, а вот сил выбраться из трясины уже не было. Я, осторожно нащупывая дорогу, подошел к нему как можно ближе, на расстояние длины шеста.

— Здесь совсем недалеко — я обозначил дорогу! — радостно крикнул мне Арон. — Если бы не моя глупость, то я к этому времени уже и Ревекку привел бы сюда.

«Ревекка!» Мысль о ней больно уколола меня. Да, у него теперь есть все основания стать в глазах Ревекки ее спасителем, а чем может отблагодарить девушка? Только своей любовью! Мне вспомнились сны, когда стихия безжалостно расправлялась с моим соперником. Сейчас она это чуть не сделала в реальности, может, она ждет моего решения?

Я стоял в задумчивости, не спеша протягивать шест Арону. Видимо, он прочитал мои мысли, и его лицо исказилось от ярости:

— Ты думаешь, я не видел, как ты подбирался к моей невесте?! — прокричал он. — Как гадюка, тихо и незаметно! Но она не для тебя — ты чужой! Ты — иноверец! Ты старик для нее! Если даже я сейчас погибну, то все равно вернусь из того мира, уничтожу тебя и твоих потомков! — и юноша, собрав все силы, начал потихоньку ползти по стволу деревца, пытаясь нащупать спасительную, хоть и ненадежную твердь под ногами.

Я пришел в бешенство. «Чем он лучше меня?! Еще никак не проявил себя в этой жизни! Что он может дать Ревекке? Ведь она совсем не такая, как ему представляется. Ее настоящую я видел в городе, а здесь она прячется под сводом предрассудков, навязанных ей с рождения. И я не такой уж старый, мне всего тридцать три года — самое время для начала новой жизни!»

— Ты ее совсем не знаешь! — заявил я.

В моей руке непостижимым образом оказалась оголенная шашка, и она, сделав со свистом полукруг, легко перерубила спасительную для Арона березку. Он сразу с головой ушел в жидкую грязь, но вскоре появился на поверхности, кашляя и задыхаясь. С меня мгновенно слетело наваждение, и я сунул ему спасительный шест. Он ухватился за него обеими руками, но его легкие буквально разрывались от попавшей в них грязи, не давая дышать. Я изо всех сил тащил шест к себе, но его хватка ослабела, и он ушел вниз, а на поверхности осталось лишь несколько небольших пузырьков, которые, лопнув, исчезли.

— Боже мой, что я натворил! — простонал я и стал молить Бога вернуть все назад, ведь я ЭТОГО не хотел!

Но все оставалось по-прежнему, и на том месте, где Арон исчез в болотной бездне, уже ничто не напоминало о произошедшей трагедии.

Мое сердце разрывалось от боли и жалости к несчастному, погубленному мной, но по чьей-то злой воле, не моей. Времени каяться у меня не было, и я поспешил за Ревеккой по короткой тропе, найденной Ароном, выискивая едва заметные знаки. Судьба благоволила мне, и я в конце концов нашел едва живую, окоченевшую Ревекку и помог ей добраться до суши.

Уже не думая ни о каких предосторожностях, понимая, что ее замерзшему телу требуется тепло, иначе могу ее потерять, я сумел развести костер из найденного хвороста. Живительное тепло благотворно подействовало на Ревекку, она сидела на импровизированном ложе, которое я соорудил из сосновых веток, и понемногу приходила в себя.

— Где Арон? — Ревекка смотрела на меня, и в ее широко открытых глазах я прочитал: она боится моего ответа.

— Не знаю. По-видимому, он заблудился в болоте, но полная луна и наш костер помогут ему выбраться оттуда, — солгал я, боясь посмотреть ей в глаза, словно она могла по ним узнать правду.

— Вы думаете, он жив и свет нашего костра ему поможет? — переспросила она, видно, моя ложь на нее подействовала успокоительно.

— Безусловно! — твердо сказал я, продолжая избегать ее взгляда.

В эту ночь мы спали, как во время путешествия в Чернобыль, — тесно прижавшись друг к другу.

Утром нас разбудил грозный окрик:

— Кто такие?! Как сюда попали?! — и на меня уставилось дуло охотничьей берданки, которую держал плотный бородатый мужик.

Вроде и одет он был, как все мужики одеваются, и говор у него был местный, разве что лицо было какое-то странное, бледно-желтое, словно он все время проводил вдали от дневного света, и я сразу почувствовал в нем что-то чуждое и страшное. Под конвоем этого мужика мы отправились вглубь острова.

Об этом острове, расположенном в середине болот, рассказывал Арон, вот только ему не было известно, что здесь кто-то живет. Мы прошли мимо хорошо различаемого старинного земляного вала, поросшего сосной, за ним оказались пара десятков деревянных избушек, в которых проживали «божьи люди» — так они себя называли.

Мой полуправдивый рассказ о том, что мы, спасаясь на болоте от бандитов, заблудились и случайно вышли на остров, мужичок, назвавшийся Григорием, принял на веру. Молчаливая женщина в белом платке, с постоянно потупленным взором, дала нам поесть постного борща и предложила попариться в бане. Блуждания по болоту привели к тому, что Ревекка заболела, у нее начался жар, ее бил озноб, так что баня была очень кстати, и я, преодолев сопротивление девушки, завел ее в парилку и заставил полностью раздеться. Предполагаю, из-за высокой температуры она не вполне четко воспринимала реальность, и мои сны исполнились — я увидел ее обнаженное девичье тело. Она стыдливо прикрывалась руками, пока я не уложил ее на лавку и стал со знанием дела орудовать березовыми вениками. После бани она переоделась в принесенное женщиной одеяние — длинную, плотную полотняную рубаху, и подпоясалась широким матерчатым поясом. Напившись горячего травяного отвара, она тут же, за столом, заснула. Я перенес ее на руках на длинную печную лежанку. Печь протопили, несмотря на довольно теплую погоду, — хозяева постарались, видя ее болезненное состояние. Уложил ее на тулуп и прилег рядом, оберегая. Я не знал, что нас ждет, но в тот момент был безмерно счастлив. Обняв девушку, я тут же провалился в тяжелый сон без сновидений.

Я проснулся среди ночи, словно меня что-то толкнуло. Внизу, на столе, тускло горела керосиновая лампа, прикрытая зеленым абажуром. За столом молча сидели трое крупных, бородатых мужиков в косоворотках, все — почти полное подобие нашего хозяина Григория, но его среди них не было. Цвет их лиц в свете лампы был ужасный — словно ночью ожили мертвецы. Волосы их, смазанные жиром, блестели. Рядом стояли две женщины в белых платках и темных одеждах. В одной я узнал хозяйку дома, в котором мы находились, она стояла прямо, словно статуя, устремив взор в пол.

— Проснулся? — произнес, не глядя в мою сторону, один из мужиков — костистый, крупный, с хищным кривым носом и рыжей, сужающейся книзу бородой. — Слазь к нам, гутарить будем.

Беседа посреди ночи не предвещала ничего хорошего, но делать было нечего — я слез с лежанки и, подойдя к столу, уселся на свободное место на скамье. Эта троица не внушала мне доверия, и я сожалел, что не имею при себе оружия, — пропажу шашки заметил сразу, вернувшись из бани, но не придал этому значения.

— Наверху жонка твоя? — спросил тот же мужик, уставившись на меня, и я похолодел — такой неприятный был у него взгляд, пронизывающий и в то же время без выражения, пустой; зрачки у него были совсем маленькие, чуть крупнее точек, таких я никогда не видел. Мелькнула мысль: «Может, он незрячий?»

— Нет, это моя родственница… Дальняя.

Я пытался понять, к чему завели разговор о Ревекке. Или они замыслили плохое в отношении нее?

— Эт хорошо! — глубокомысленно заметил мужик. — Жена — от дьявола. Первый человек Адам согрешил, ублажая плоть, взяв в жены Еву, и этот великий грех неразумные люди до сих пор наследуют. Жена должна быть духовная, а не плотская, и жить с ней надо, аки с сестрой. — И тут же, без перехода: — Евлампий, помоги ей. — И, уже мне, напрягшемуся, как перед боем: — Ты ведь мне солгал, не родственница она тебе! Мысли греховные имеешь в отношении нее.

Мужик, которого он назвал Евлампием, встал на лавку и стал водить руками над спящей Ревеккой, не прикасаясь к ней.

— Не украдет он твою голубку, не волнуйся, сделает ей добро — вылечит. Особый дар у него в руках имеется. А мы, божьи люди, добро людям делаем, если у них сердце открыто.

Говорил он вкрадчиво, и что-то мне в их добро не верилось, но все обошлось: Евлампий, поводив руками, спустился с лавки, и они всей компанией покинули дом, оставив меня в неведении об их намерениях в отношении нас.

На следующий день Ревекке стало лучше, но с лежанки она не спускалась, была слабая, молчаливая, лишь несколько слов проронила и заплакала. Я понял: она переживает события прошедшего дня — гибель родителей, насилие бандитов и переход по болоту. Наверное, и Арона вспоминает, но ей уже должно быть понятно, что не увидит его больше живым.

Я попытался разговорить хозяйку, которая утром приготовила пшеничную кашу, заварила траву, а когда поинтересовался ее именем, назвалась Дариной. Теперь я ее лучше разглядел. Это была молодая женщина, не более тридцати лет, она могла бы быть довольно миловидной, если бы не странная бледность лица, из-за которой оно чуть ли не сливалось с белым платком. Из-за этого и черного, напоминающего траурное, глухого платья ночью мне показалось, что она гораздо старше.

— Вкусный чаек, хозяйка, — сказал я, через силу глотая горьковато-кисловатый напиток из глиняной кружки. «Эх, сахарку бы!» — размечтался я.

— Господи, пронеси! — Женщина испуганно перекрестилась. — Не чай это, а отвар из ягод и трав разных! Не употребляем мы чаев, кофеев, табака, вина, лука, чеснока, мяса свиньи — все это от Сатаны, врага рода человеческого! Мы — божьи люди, и живем по заветам отца нашего, бога всемогущего Саваофа, предводителя воинства ангельского.

«Странные они какие-то, даже похлеще староверов, на которых насмотрелся в Чернобыле».

— Люди ночью приходили — кто они? — поинтересовался я.

— Сын бога нашего, Христос, удостоил тебя посещением с двумя своими апостолами, — умиляясь случившемуся, пояснила женщина.

«Они не странные, они сумасшедшие, — встревожился я. — Ревекке потребуется несколько дней, чтобы окончательно поправиться, и тогда надо будет сразу отсюда выбираться, идти на Киев».

— Царство Зверя грядет! Уже красная смерть ходит по земле, и только огнем духовным можно остановить Зверя сего — воинством ангельским на небе и воинством Христовым на земле! — У женщины закатились глаза, и мне показалось, что она вот-вот упадет в обморок, но обошлось.

А я не удержался и все же спросил у нее:

— Разве Христос не был распят и, приняв муки за человечество, вознесся на небо к своему Отцу небесному? Что-то не особенно похож ночной гость на распятого Христа.

— Христос за богоугодные дела воплотился в Федора Никольского, а до этого уже имел ряд воплощений, — и женщина перекрестилась.

— Правду Дарина глаголет, известно нам, что еще при царе-супостате Петре Христос воплотился в простого крестьянина Ивана Суслова, а затем, по его смерти, — в Прокопия Лупкина, и дальше воплощался, аж до нынешнего воплощения в Федора.

Я и не заметил, как в комнате оказался один из ночных гостей — низкий, кряжистый мужичок с бородой лопатой. Провозглашая эту ересь громким, хорошо поставленным голосом, мужичок ласково поглаживал бороду рукой.

— Собирайся — к Христу пойдем, ответ держать будешь, как на свете собираешься жить: по правде и добру или по злобе и кривде?

Я потер себе виски: «Здесь явно все сумасшедшие, но Ревекка… С ней сейчас никуда не уйдешь».

Вместе с кряжистым мужиком мы вскоре подошли к бревенчатому дому, выделяющемуся размерами среди окружающих его избушек. Внутренняя скудная обстановка мало отличалась от обстановки в доме, где мы нашли приют. А вот сама комната была значительно больше, это была скорее зала с несколькими картинами религиозного содержания на стенах. Под картиной, изображающей Страшный суд, на лавке сидел уже знакомый мне костистый мужик. Он пронзил меня взглядом необычных, страшных глаз.

«Скорее, он не на Христа похож, а на черта». Перед ним на табурете стояли миска с водой и горящая свеча. Мужик молча кивнул мне, и я уселся рядом с ним на лавку.

— Знаешь, кто я? — криво усмехаясь, спросил он, глядя в сторону.

— Рассказали, — уклончиво ответил я.

— Веруешь в меня? — Он повернулся ко мне, и наши взгляды встретились, я почувствовал, как по спине побежали капли холодного пота.

«Похоже, мы попали из огня да в полымя».

— В Христа верую, — нашелся я.

— Значит, в меня веруешь! — Мужик вновь криво усмехнулся, взял свечку в руку и начал лить горячий воск на воду. — Мне говорить можно только правду, ложь сразу узнаю. Ты, Никодим, выйди, на крыльце подожди, пока мы беседовать будем, — велел он моему сопровождающему, и тот, молча поклонившись, вышел за дверь.

— Думаешь, от смерти ушел? Чужой смертью прикрылся и тихо себе радуешься, а про око Господне, которое все видит, забыл?! — В голосе мужика зазвенел металл, а у меня от страха сердце остановилось в груди. «На что он намекает? Неужели знает, что я погубил Арона в болоте?»

— За пра-авду-у Бо-о-oг па-а-ми-илует! За кри-и-вду-у да-а осу-удит! — неожиданно фальцетом, плаксиво-протяжно провозгласил он, продолжая лить воск на воду и уже насмешливо посматривая на меня. — Красну девицу для себя сберег, а ведь она — жидовочка… Даже до нас слух дошел, как плохо ее племени приходится — там, — он махнул рукой в сторону окошка. — Мы, божии люди, привыкли время проводить в трудах и молитвах ради спасения своей души… А ты ведь дело замыслил лихое — уйти с острова и о нас рассказать, путь указать к нам! Но мы не каждого готовы принять к себе!

— У меня и в мыслях этого не было, — возразил я. Постепенно с меня спадало охватившее перед этим страшным человеком оцепенение. — У вас своя жизнь, у нас — своя. Когда моя спутница поправится, мы уйдем и никому ничего о вас не расскажем. Спасибо вам, что приютили нас.

— Видишь, я прав оказался! — Мужик зловеще рассмеялся. — Если уйдешь, нам плохо придется. Не сам расскажешь красным дьяволам, а под шомполами. Видишь, воск показывает твое будущее. — Он ткнул пальцем на плавающие в миске кусочки застывшего воска. — А оно тесно связано с нашим… Посмотри — христы собрались, ждут моего решения. Так, говоришь, отпустить тебя с миром?

Я посмотрел в окно. Десятка три мужиков и баб стояли перед домом, выражение их лиц мне крайне не понравилось. Кровь застучала в висках, глаза словно пелена застлала. Я затряс головой, приводя мысли в порядок. Мне стало понятно: это живущая по своим законам, в изоляции от мира секта, и их предводитель не хочет, чтобы о них стало известно на «большой земле». Означает это одно: живыми нас отсюда не выпустят. Я закрыл глаза, стараясь успокоиться, умерить биение сердца.

— Нет, — тихо произнес я, — мы хотим остаться здесь… с вами. — Меня обуревало желание бежать отсюда тотчас, но Ревекка была так слаба…

— Ты брешешь, пес поганый! Думаешь силенок набраться и деру отсюда дать! — выкрикнул мужик, со злостью глядя на меня.

— Я говорю правду, ты же сам знаешь, что нас там ожидает… Мы вчера чудом оттуда выбрались живыми, а ее родители и братья остались там… неживые!

— Ты в меня веруешь? — вдруг успокоившись, спросил он.

— Верую, что ты Христос, очередное его воплощение, — и я смиренно склонил голову.

Мужик протянул к моему лицу заскорузлую, нечистую руку, и я, превозмогая брезгливость, ее поцеловал. Мужик вместе со мной вышел на крыльцо и обратился с речью к собравшимся.

— Братья и сестры! Божии люди, христы! Наш корабль сегодня пополнился братом Авсеем и сестрой Авреей, которые хотят спасти свои души, не гореть в геенне огненной, когда всадники Апокалипсиса возвестят о начале Страшного суда. Любите их, учите их, так как они, как дети малые, щенки слепые, еще ничего не знают; оберегайте их, ибо дьявол только ждет случая, чтобы похитить их неискушенные души.

Последние слова лжепророка я расшифровал так: «Глядите за ними в оба, чтобы не сбежали, змеюки подколодные». Уже успел по-новому окрестить нас, не интересуясь нашим мнением, показав тем самым, что здесь он хозяин и власть его безраздельна. То, что, оценив красоту Ревекки, он назвал ее Аврея, Золотая, мне не понравилось — в этом чудился какой-то намек. Когда меня отпустили, я поспешил к Ревекке. На мое счастье, Дарины в доме не оказалось, и я смог поговорить с девушкой наедине и убедить ее следовать моим советам.

Когда пришла хозяйка дома, я вовсю хлопотал вокруг Ревекки, которой стало хуже. Когда Дарина ее окликнула, назвав Авреей, она вздрогнула, но отозвалась тихим, слабым голосом.

— После обеда часок-другой отдохни, — посоветовала мне Дарина и пояснила: — Христос оказал тебе великую честь: вечером на радение зовет.

— Что такое радение? — поинтересовался я, опасаясь подвоха. Все в этом поселении мне казалось лживым, искусственным.

— Молиться вместе будем.

Но поспать мне не пришлось — пришел Евлампий и начал меня просвещать, учить премудростям людей божиих, их представлениям о мире. Из рассказанного им я узнал, что души существуют вечно, с момента сотворения мира, путешествуя от одной временной телесной оболочки к другой. По смерти тела душа становится ангелом или дьяволом, а чаще всего снова начинает скитаться по земле, переходить в животное или в человеческого младенца, тоже нечистого, пока он не примет истинную веру, не сделается христом[52]. Поэтому дух есть начало доброе, а тело — начало злое, и с ним необходимо бороться — умерщвлять плоть, чтобы заключающаяся в ней душа могла беспрепятственно исполнить свое назначение. Первый человек Адам согрешил, угождая плоти, — впал в грех супружества. Поэтому жениться не следует ни в коем случае или жить с женой как с сестрой. Души живущих в плотской брачной жизни после смерти переходят в свиней. Души истинных христов переходят после смерти в общество ангелов, а все другие причисляются к дьяволам. Когда настанет Страшный суд, который будет вершить бог Саваоф — Данило Филиппов[53], он помилует лишь христов, а все остальные обрекаются на муку вечную.

Я не спорил с ним по поводу провозглашаемых им смехотворных «истин», лишивших разума и воли находившихся здесь мужчин и женщин. Нам с Ревеккой надо было дождаться ее выздоровления, и тогда мы убежим с этого острова сумасшедших. По указке Евлампия после духовной беседы я отправился к жилищу Лжехристоса. По дороге мой провожатый сообщил: чтобы стать членом команды их «корабля», ведомого кормщиком Христом-Федором праведной дорогой, я должен пройти «привод» — обряд посвящения в христы, иначе не смогу принимать участия в общих молитвах — радениях.

«Назвался груздем — полезай в лукошко», — подумал я и безропотно разделся донага в сенях дома Федора, надев на голое тело длинную белую рубаху. В горнице было много народу, все в таких же одеяниях, как и я, с горящими свечками в руках. Они образовали неправильный круг. Меня заставили выйти на середину круга и встать на колени. Лжехристос Федор загнусавил над моей головой, требуя от меня безропотного повиновения, хранения тайны их учения, «не объявляя ее ни отцу, ни матери, ни отцу духовному, ни другу мирскому, соблюдая тайну о том, что увидишь и услышишь в собраниях, не жалея себя, не страшась ни кнута, ни огня, ни меча, ни всякого насильства». Скрепя сердце, я, как мне было велено, то и дело повторял: «Клянусь и повинуюсь!» В конце речи Федор, яростно пронзая меня взглядом, угрожающе заявил, что для клятвоотступника мучения начинаются значительно раньше, чем он попадает в ад.

Затем он разрешил мне подняться с колен и торжественно объявил, что теперь я новоизбранный брат. Окружающие меня люди начали петь, кружась на месте, и в руках у них вместо свечей оказались ивовые прутья, которыми они принялись хлестать себя. При этом, превозмогая боль, они радостно улыбались. По сигналу Христа-Федора они, не переставая кружиться и избивать себя, стали двигаться по кругу. Зала наполнилась криками, стонами, радостными возгласами, и все это сливалось в неразборчивое многоголосье. Рядом со мной оказался Евлампий, принявший на себя обязанности моего наставника, сунул ивовый прут мне в руку. Я вяло обозначал на себе удары, без всякого усердия, но Евлампий, наблюдавший за мной, заявил:

— Плохо стараешься, брат, — с таким усердием в ангельские чертоги не попадешь! — и он показал, как надо.

Мою спину обожгла боль от сильного удара, одного, второго, третьего. А он заставлял повторять вслед за собой:

Хлыщу, хлыщу, Христа ищу,

Сниди к нам, Христос, со седьмого небесе,

Походи с нами, Христе, во святом кругу,

Сокати с небесе, сударь Дух святой.

Мне пришлось покориться, повторять вслед за ним слова, наносить удары по своему телу, но менее болезненные, чем те, которыми он меня угостил. Вращение на месте до головокружения, повторение одних и тех же слов бесчисленное число раз, до отупения, отключения сознания, боль от ударов — постепенно это вводило в экстаз, вызывало острое желание, и моя рука уже хлестала лозиной по моей же спине в полную силу. Но еще больше усиливали это состояние окружающие, нещадно бьющие себя прутьями, крутящиеся волчком и громко бубнящие лжемолитвы. Я заметил, что у некоторых закатывались глаза в экстазе, оглупляя лицо блаженным выражением, и они, дергаясь в конвульсиях, падали на пол. Другие, наоборот, чувствовали прилив энергии и бесновались, совершая дикие прыжки, или разряжались потоками словесной тарабарщины. Женщины, сбросив с себя балахоны и оставшись лишь в нижних юбках, бесстыдно трясли грудями и демонстрировали вздувшиеся багровые следы от ударов на спинах. Сумасшествие, охватившее сначала некоторых, было подобно заразной болезни, которая поражала все большее количество здесь присутствующих, в том числе и меня, овладевая сознанием коварно и непостижимым образом. От резких движений беснующихся гасли свечи, установленные по углам залы, и вскоре настала кромешная тьма, а вместе с ней и мое сознание окончательно померкло. Помню лишь обрушившийся на меня поток новых ощущений невиданной остроты, дарящих блаженство.

Пришел в себя от предрассветной прохлады. Комнату заливал тусклый свет наступающего дня. Страшно болела голова, превратившаяся в чугунную чушку, хотелось пить, но самым ужасным было то, что на мне, в задранной под самый подбородок рубахе, лежала почти полностью обнаженная женщина с распущенными волосами, закрывающими ее лицо, которым она уткнулась мне в грудь. Тут я вспомнил, как, поймав ее в темноте, манящую, дрожащую от страсти, долго занимался с ней любовью. Впрочем, разве это была любовь? Мной и ею владела похоть!

Мне не хотелось потревожить женщину, лежащую на мне. «Что ей скажу? Попрошу прощения? Или молча, пряча глаза, постараюсь поскорее покинуть этот дом?»

Приподняв голову, я огляделся. На полу повсюду лежали обнаженные мужчины и женщины, отдыхающие после свального греха, как после жестокой битвы. Некоторые, подобно мне, уже приходили в чувство и, шатаясь, пробирались к двери.

Женщина подняла голову, и я узнал хозяйку дома, в который нас определили, Дарину. Я стал что-то бессвязно лепетать, оправдываясь.

— Это не грех. — Дарина приподнялась и, вытащив из-под меня край рубахи и нижнюю юбку, оделась. — Мы не согрешили, а всеми мыслями и чувствами в молитве устремились к миру горнему, привлекли на себя благодать Святого духа. Побороли плотские желания и… Мне было очень хорошо! — Она наклонилась ко мне, уже также успевшему натянуть на себя длинную рубаху, напряженно вспоминавшему, где в сенях положил свою одежду, и тихо, только мне одному, произнесла:

Кого люблю — люблю для Бога,

И будет тем светлей душа моя,

Чем ваша огненней дорога.[54]

Не успел я прийти в себя от услышанного, как она уже вышла из дома. «Она не простая забитая сектантка, как мне показалась вначале», — подумал я, направляясь вслед за ней. Свою одежду, в целости и сохранности, я нашел там же, где оставил, — на лавке, возле кадушки с питьевой водой.

Спустя три дня Ревекка почувствовала себя полностью здоровой, готовой к дальнейшему путешествию по болоту, но, согласно моему плану, все еще прикидывалась больной. Я же боялся, что Федор может придумать какую-нибудь пакость и разлучить нас, понимая, что без девушки я не сбегу. Многое зависело от нашей хозяйки, которая, я не сомневался, докладывала обо всем происходящем в доме Лжехристосу Федору. После той ночи я попытался ее разговорить:

— Дарина, я не ожидал, что встречу здесь ценителя творчества Зинаиды Гиппиус.

— Да? А мне безразлично, кто это написал. Главное, не кто написал, а что и как написано.

— Пожалуй, вы правы. А как вы здесь оказались, в этом глухом Полесском краю? Что-то мне подсказывает: вы учились не в церковно-приходской школе.

— Что было, то прошло, и я теперь совсем другая, теперь я не игрушка в руках мужчин. Я благодарна Христу в ипостаси Федора, а также Евлампию, бывшему иеромонаху Братского монастыря, ныне апостолу Симону Зилоту, обладающему Дарами Духа Святого, который учит нас истине, и Богородице Марии, одарившей меня своей любовью.

— Здесь и Богородица есть?! — изумился я. — Кто же она? На радении ее не было? — Тут я вспомнил о ночных событиях, о том, как проснулся, обнимая обнаженную Дарину, и покраснел.

— Богородица готовится к путешествию на небеса, но ее душа обещает остаться с нами и выбрать новую ипостась.

Я понял, что женщина, которую здесь величают Богородицей, смертельно больна, и не удержался от каверзного вопроса:

— Если душа Богородицы войдет в чье-то тело, то как обе души будут уживаться в такой тесноте?

— Две души не смогут быть в одном теле — душа тела уступит свое место душе Богородицы, а сама отправится в странствие, пока Господь не укажет ей надлежащее место на небе или земле.

— Может, даже известно, в кого войдет душа Богородицы?

— Христос, наш учитель, уже указал перстом своим, в кого Богородица войдет, — в меня. Слава те, Господи! — и она перекрестилась, а лицо ее выражало неподдельную благоговейную радость. Мне стало ясно, что Дарина — фанатичка, и на ее помощь рассчитывать не стоит, более того, она может нам навредить, догадавшись о наших намерениях и сообщив об этом Федору.

Ревекка уже полностью восстановила свои силы, так что можно было планировать бегство на нынешнюю ночь. Сложность была в том, что ночью жизнь на острове не замирала — Федор постоянно устраивал сборища-гульбища, на которые приглашались избранные, а все остальные христы должны были заботиться о пропитании, заниматься хозяйственными делами, и лишь раз в неделю могли участвовать в радениях. Избранных из-за ночного образа жизни, групповых истерий, истощающих нервную систему, легко было узнать по болезненному цвету кожи, глубоко запавшим глазам, в которых вспыхивали искорки фанатизма, и путаным, странным речам. Единственным исключением был Евлампий — «воплощение апостола Симона Зилота». Его речи, при всей их абсурдности, были доступны пониманию и для человека недостаточно просвещенного — убедительны, тем более что произносил он их с воодушевлением и уверенностью.

Во время ночных оргий выставлялась охрана с дубинками возле дома, где они происходили, и двух троп, по которым можно было уйти с острова. Не было других путей с острова через болота-трясины. Я считал чудом то, что нам удалось сюда добраться, — не иначе как кто-то вел нас, ангел или черт. Я то и дело вспоминал о загубленной мною жизни Арона. Ужасно было то, что я не раскаивался искренне, а воспоминания были подобны прочитанным страницам малоинтересной книги — в памяти сюжет остался, но душу не трогает.

Ночная стража выставлялась Федором для того, чтобы никакой дьявол не смог искусить сомневающегося христа и овладеть его душой. По его объяснениям, во время ночных радений дьявол может не выдержать и будет порываться бежать, захватив тело и душу сомневающегося, вот тут его и надо отходить дубьем, и не жалеть бренного тела, спасая вечную душу. Таким образом, Федор, узурпировав власть на острове, никому не оставлял ни малейшего шанса покинуть его. От Дарины, когда мне удалось затронуть в разговоре эту тему, я узнал, что два года назад был такой случай — беглеца забили до смерти дубинками и утопили тело в болоте.

Я пока не знал, как нам при побеге обойти стражников, надеялся лишь на свою удачу. Ведь не мог же я, преодолевший в жизни столько смертельных опасностей, погибнуть здесь от дубинок сектантов-фанатиков! Бежать днем было безумием — я все время был на виду, получал задания на выполнение хозяйственных работ, но не попал в бригаду собирателей грибов и ягод, единственных счастливчиков, которым удавалось покидать остров на непродолжительное время.

Похоже, удача от меня отвернулась: под вечер пришел Евлампий, поинтересовался здоровьем сестры Авреи-Ревекки и сообщил, что «Христос» Федор зовет меня, удостаивает чести принять участие в радении, на которое допускаются лишь избранные. Сердце сжалось в плохом предчувствии: к чему бы вдруг подобная «честь»? Мне припомнился страшный взгляд Федора, который, казалось, пронизывал насквозь и выворачивал наизнанку. Неужели он способен читать мысли? Нет, этого не может быть — скорее всего, это лишь совпадение. Но бегство пришлось перенести на следующую ночь.

Я попросил Ревекку, напуганную моим неожиданным уходом, сохранять спокойствие, набраться мужества и дождаться следующей ночи, когда мы сможем совершить побег. Я рассказал ей о прошлом радении лишь в общих чертах — мне было ужасно стыдно.

— Помнишь, ты мне говорила, что в вашей вере есть понятие долга спасения жизни, когда человеку угрожает опасность? — спросил я Ревекку, не торопясь уходить. Плохое предчувствие меня не покидало, но я старался не подавать вида.

— Да, пиккуах нефеш, — сказала Ревекка.

— Так вот, многое я там делал лишь для того, чтобы исполнить этот долг — спасти свою жизнь.

— Но есть случаи… — заколебалась Ревекка.

— Их нет, — твердо заявил я и добавил: — Не будем спорить, не важно, есть они или их нет. Кажется, кто-то из полководцев сказал: «Проиграть битву еще не значит проиграть войну». Это была проигранная мною битва, а когда мы сбежим отсюда — будет наша победа над этими фанатиками. Помни: смерть — это всегда поражение, а жизнь — это шанс на победу.

Направляясь к дому Федора, я отнюдь не чувствовал себя героем. Мне вспомнилось, как, подпав под царящий на радении настрой, я уже не соображал, что делаю, полностью подчинившись чужой воле, вертевшей этими людьми и мною, как марионетками.

«Надо выдержать! — настраивал я себя. — Еще только раз — и все! Завтра мы сбежим». Но было у меня чувство, что я здесь надолго, если не навсегда. Ведь разве мы с Ревеккой сможем ускользнуть от охраны?

В доме Федора собралось чуть более десяти человек, в однообразных белых балахонах казавшихся бесполыми. Как и в прошлый раз, стоящий рядом со мной Евлампий подсказывал, что надо делать. Несмотря на внутреннее сопротивление, от всех этих плясок и возгласов, бессмысленных кружений на месте мое сознание вскоре помутилось. Я уже практически не соображал, что делаю. Участники этого «корабельного радения» почему-то бегали друг за другом вокруг Федора, громко читавшего что-то вроде молитвы, и то и дело кричали: «Ой Дух, ой Бог!», и я кричал вместе со всеми. Все это вызвало у меня ощущение опьянения, но не легкого, дарящего радость, а тяжелого, изгоняющего мысли из головы, опускающего на сознание туман и в конце концов лишающего разума.

Все дальнейшее напоминало синематограф: мечущиеся по стенам тени, громадные по сравнению с самими человеческими фигурами, тяжелый, спертый воздух от испарений разгоряченных, потных тел, и уже ничего не существовало статического, все находилось в движении, кружении — стены, пол, потолок, а горящие свечи образовывали сверкающую, огненную змею. В центре круга «Христос» Федор был уже не один, перед ним на коленях стояла хрупкая фигурка с длинными распущенными волосами, она испуганно смотрела на него, а мне казалось, что ее взгляд обращен на меня. Красные, желтые шары, словно пиротехнические шутихи вспыхивали передо мной, и, выкрикивая непонятно что, я повалился на пол, не чувствуя его жесткости. Эйфория овладела мною, полностью вытеснив сознание.

Мое утреннее похмелье было ужасным. Как и в прошлый раз, я обнаружил рядом с собой обнаженную женщину средних лет, я знал ее в лицо — видел несколько раз в поселении. Обвисшие груди, дряблая, нездоровая кожа — неужели у меня с ней что-то было? Но не это ужаснуло меня. В нескольких шагах от себя я увидел бледное лицо Ревекки. Ее обнаженное тело обхватили волосатые руки Федора. Сознание вновь покинуло меня, я не помнил, что делал, лишь ощущал удары сердца, и огненные спицы раз за разом пронзали его.

Придя в себя, я увидел, как мне что-то протягивает женщина, открывая рот, словно жаба на болоте, исторгая бессмысленные звуки. Неожиданно окружающий мир вернул себе прежний облик, и я понял, что это Дарина протягивает мне кружку с клюквенным морсом, говоря при этом:

— На тебе лица нет, ты часом не захворал, брат?

Я выбил кружку из ее руки — красный напиток обильно смочил ее белую косынку и блузу, яркий, словно кровь. Я схватил ее за горло, прижал к стенке.

— Ты… Ты… — Во мне клокотала ярость, я горел желанием выплеснуть накопившуюся энергию. — Зачем ты ее?..

Дарина хрипела, пытаясь оторвать мои руки от своей шеи, при всем желании не в силах произнести хоть слово; от нехватки воздуха ее лицо покраснело, глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит.

— Отпусти ее, — услышал я сзади голос Ревекки и сразу лишился силы, пальцы разжались, а Дарина стала жадно хватать ртом воздух.

Ревекка молча забралась на лежанку и, повернувшись ко мне спиной, затихла.

— Я тебя прощаю, брат во Христе. — Дарина обрела голос и понемногу приходила в себя. — Без веры здесь трудно. Теперь сестра Аврея приобщилась к нашему кораблю, стала одной из нас. А вот ты еще совсем слаб духом. Но это поправимо, нужно только время.

Она достала из сундука одежду и, повернувшись ко мне спиной и обнажившись по пояс, начала переодеваться. А я, сев за стол, уронил голову на руки и заснул крепким сном, мечтая, проснувшись, оказаться как можно дальше отсюда.

После пробуждения окружающий мир был прежним — хмурым, серым и безжалостным, но я уже был другим — мертвым. Мертвыми были и снующие вокруг меня особи, которые лишь прикидывались живыми, копируя некоторые повадки живых. Но теперь я знал правду и прилагал усилия, чтобы не выделяться среди них. Я уже не боялся того, что Федор прочтет мои мысли, — какие мысли могут быть у мертвого? Видно, он это понял и недовольно скривился, когда я потупился под его взглядом. Я же, в свою очередь, прочитал его мысли: «Затих барчук, наверняка что-то замыслил. С завтрашнего дня сам им займусь — тут такой случай, что Дарина и Евлампий не справятся. А девку он привел знатную — девицей оказалась. Ну а барчук-дохтур — просто лопух».

Когда солнце скрылось за горизонтом, я вернулся в дом. Ревекка по-прежнему лежала на печи, отвернувшись, Дарина накрывала на стол. Ужинали втроем: я, Григорий и Дарина. Ревекка так и не слезла с печи, как Дарина ее ни уговаривала. После ужина Григорий ушел на очередное радение, а я и Дарина разошлись по лавкам — спать. Я закрыл глаза, желая поскорее очутиться во власти сновидений. Я давно понял: сновидения — это не фантасмагория, не сказка, а возможность общения с высшими силами. Они могут по-разному сообщать, что нас ждет в будущем, но им можно и заказывать свое будущее, платя за это определенную цену, конечно, не деньгами.

За письменным столом из орехового дерева, покрытым зеленым сукном, сидел тощий мужчина в котелке и неизменной серой клетчатой тройке. Я сразу его узнал — это был студент Сиволапцев из моего детства, он же товарищ Лизоньки по революционной борьбе — Химик, заставивший меня приревновать к нему мою любимую, а затем являвшийся в моем чумном бреду, предлагая мне жизнь и Лизоньку в обмен на душу. Сиволапцев снял очки, поднял на меня глаза, большие, навыкате, с малюсенькими зрачками-точками, которые мгновенно раскалились докрасна, когда наши взгляды встретились. В его глазах не было ничего человеческого, животного тоже не было; возможно, так смотрят насекомые, а скорее всего, пришельцы из иного мира.

— У тебя снова проблемы, — сочувственно произнес он.

— Я хочу вместе с Ревеккой немедленно покинуть этот остров… Готов заплатить!

— Заплатить? Чем?! Твоя душа давно у меня, иначе бы твой прах покоился в библиотеке противочумной лаборатории в симпатичной урночке, рядом с урнами с прахом докторов Шрейбера и Турчанинова-Выжникевича. Я выполнил твои условия и нисколько не виноват в том, что прежний, привычный мир рухнул, Лизонька предпочла другого, а ты оказался здесь.

— Неужели у меня нет ничего такого, что бы тебя заинтересовало? — прохрипел я, осознавая безысходность ситуации.

Нелюдь в котелке на меня внимательно посмотрел и радостно воскликнул:

— Есть! Души твоих потомков! Всего-навсего одна душа в тридцать лет, а ты приобретешь бессмертие, но только до тех пор, пока будет выполняться это требование — одна душа в тридцать лет!

— Изыди, сатана! — прорычал я, замахиваясь на него, но движения мои были замедленными и бессильными.

— Тебе самому и делать-то почти ничего не надо, — рассмеялся мужчина в котелке. — Возьмешь топор в дровянике и выберешься со своей очередной зазнобой с этого острова. А вот этот нож вместе с магическим ритуалом позволит тебе не только поражать плоть, но и передавать душу мне. Ты вот не знаешь, а Лизонька после той ночи с тобой понесла. Да, именно от тебя, а не от любовничка своего, как она думает. Причем двойню. Так что бери ножичек.

Он указал на нож, лежащий на столе, — длинное блестящее лезвие и костяная ручка, покрытая какими-то знаками.

— Изыди, сатана! — На этот раз и голос мой был слаб, так что возникало сомнение, то ли я сказал, что хотел сказать.

«Бежать!» — промелькнула мысль, я развернулся и, словно превозмогая встречный ветер, которого на самом деле не было, попытался побежать, но смог лишь едва передвигать ногами, вконец обессилев.

— Не забудь, топор в дровянике! — издевательски закудахтал голос за спиной.

Я проснулся в холодном поту от приснившегося кошмара. В доме с наглухо закрытыми окошками было душно, захотелось пить и глотнуть свежего воздуха. Я встал, в темноте на ощупь пробрался к входной двери и, громко скрипнув ею, вышел на крыльцо.

Стояла глубокая ночь, тусклый свет убывающей луны с трудом пробивался сквозь туманную дымку, но его было достаточно, чтобы различать окружающие предметы. Тишину нарушали лишь одиночные сонные кваканья лягушек и гул голосов, доносившийся со стороны дома Федора. Я пересек двор и оказался у дровяника. В чурбане, на котором кололи дрова, торчал топор.

«Неужели так просто — взять топор и… оказаться на воле?» — с усмешкой подумал я и взялся за топорище.

— Не иначе как дров решил наколоть среди ночи? — послышался за спиной язвительный голос Дарины. — Неужели не умаялся за день?

— Ты что, следишь за мной?! Шпионишь?! — вскинулся я, чувствуя, как во мне закипает злость.

Ведь не иначе как она донесла Федору, что Ревекка поправилась, и тот решил поглумиться над девушкой.

— Ошибаешься, брат. Я лишь хочу, чтобы ты не наделал глупостей, не совершил того, что нельзя будет исправить! Ты подумай… — но она не успела закончить фразу, как топор молнией взлетел в моей руке и обрушился на ее голову, расколов ее чуть ли не до шеи. Дарина беззвучно осела и, откинувшись на спину, распласталась на земле. Когда я повернулся, чтобы уйти, у нее еще подергивались ноги в предсмертных судорогах. Убийство женщины не вызвало у меня никаких эмоций — ни сожаления, ни радости.

Стараясь не шуметь, пригнувшись почти до земли, я пробирался к началу тропы, тянущейся по болоту. Где-то поблизости затаились стражники, подстерегая решившегося на бегство. Но где именно? Уже показалось болото, над которым клубились испарения.

— Слышь, Семен, кажись в той стороне ветка треснула. Зверь это аль человек? — послышался нервный голос неподалеку. — Поглядеть надобно!

— Мало ли какие бывают звуки в ночи, Анисим, — заметил Семен и въедливо добавил: — Может, это леший из болота вылез, ноги размять захотелось? Мы к нему — а он нас в болото! Что скажешь, Анисим? Будем глядеть аль нет?

— А в руках у нас разве не дубье? С ним и леший не страшен. Вот только подозрение имею, что это человек, и притаился он неподалеку, — не согласился с напарником Анисим. — Если это зверь, мы его спугнем, он побежит без оглядки, а если человек, то таиться будет. Доставай кресало — факел зажжем.

— Неугомонный ты, Анисим! Все тебе что-то чудится, — недовольно пробасил Семен. — Факел жечь можно в крайнем случае, так кормчий Федор приказал, а не то он всыплет нам — мало не покажется.

— Немного пройдем, пошумим — может, и в самом деле зверь это, но факел зажжем, — не унимался Анисим, и вскоре запылал факел.

В его свете на фоне болота я увидел две бесформенные фигуры, плывущие в тумане, поднявшемся по пояс. Когда они оказались рядом, в шаге от меня, я вскочил и с ходу разнес голову тому, который был повыше и нес факел. Низкий вскрикнул голосом Анисима, замахнулся дубиной, но я ловко увернулся, присев, и топором рубанул ему ногу. От боли тот закричал дурным голосом, повалился на землю и стал кататься по ней, тут я и всадил топор ему в голову. Поднял факел, осмотрел стражников — оба были мертвы, в этом у меня сомнения не было.

У Семена за спиной оказался мешочек, как я догадался, с провизией — чтобы не проголодаться ночью. Этот мешочек я взял, загасил факел и бегом пустился обратно к дому. Когда я встал на лавку, чтобы разбудить Ревекку, то услышал ее всхлипывания — она не спала.

— Собирайся! Бежим отсюда, пока дорога открыта! — скомандовал я. — Времени у нас в обрез.

Ревекка хотела о чем-то у меня спросить, но я уже собирал в дорогу заплечный мешочек, складывая туда кое-что из съестного, найденного в доме. Вскоре мы оказались на тропе и стали спешно удаляться от острова. Дорога была утомительной, но не настолько, как когда мы добирались сюда. Через три часа, уставшие, но радостные, мы ступили на твердую землю и тут же повалились на траву без сил. Уже рассвело, и я принял решение немного подкрепиться, передохнуть, а потом уже двигаться дальше, в направлении Киева.

Я развязал мешочек, достал хлеб, несколько луковиц и… Тут мое сердце оборвалось — я вытащил из него длинный нож с костяной ручкой, покрытой какими-то знаками, напоминающими загадочные письмена. Этот нож был копией того, что я видел во сне!

Я размахнулся, чтобы зашвырнуть его в болото, но Ревекка удержала мою руку:

— Зачем вы так? Нож нам в дороге пригодится, и он такой красивый. — Она взяла его и стала рассматривать, любуясь.

И тут я понял, что от этого ножа никогда не избавлюсь: он каждый раз будет находить меня, а я его…

И оба стали мы — едины.

Уж я не с ним — я в нем, я в нем!

Я сам в ненастье пахну псиной

И шерсть лижу перед огнем…[55]

На этом записи в дневнике закончились. Лишь внизу было приписано шариковой ручкой:

Валентин Николаевич — 1949 год.

Александр Петрович — 1979 год.

Олег закрыл тетрадь с чувством исполненного долга. Дневник был прочитан до конца, но что в нем так напугало Свету? Он потянулся к телефону, чтобы сразу получить ответ, но, взглянув на часы и увидев, что уже перевалило за три часа ночи, отдернул руку от трубки, словно его ударило током, и стал укладываться спать. Несмотря на позднее время, сон не спешил к нему, и он долго ворочался с боку на бок на разложенном диване.

— 2 —

— Как ты? Понемногу приходишь в себя? — Олег с сочувствием посмотрел на Светлану, отрешенно сидевшую на диване.

После смерти Андрея она как-то сникла, осунулась и совсем не была похожа на прежнюю энергичную, веселую женщину. Ее бледное лицо вытянулось, под глазами залегли темные круги от недосыпаний и тяжких дум, и она не была накрашена, что было просто немыслимо. От Андрея он знал об этом пунктике Светки — без макияжа ни в коем случае не появляться пред чужими мужчинами. Даже в сауну она приходила в полной боевой раскраске, а после душа спешила уединиться, чтобы нанести косметику. С этим безуспешно боролся Андрей, доказывая, что ненакрашенная она выглядит ничуть не хуже, и даже лучше — естественней.

— Что ты говоришь, Олежка? Разве после этого можно прийти в себя? В квартире каждая вещь напоминает об Андрее. Выпить хочешь?

— Спасибо, Света, но я за рулем.

— А я выпью. — Света встала, подошла к бару, налила себе в бокал большую порцию коньяка из начатой бутылки, вернулась на диван и поймала укоризненный взгляд Олега. — Олежка, не волнуйся, я не сопьюсь, но сейчас мне надо забыться, иначе от всего этого сойду с ума или буду глотать горстями снотворное.

— Светуля, тебе сейчас тяжело одной, но прошу, не замыкайся в себе. Если что не так, звони в любое время — я легкий на подъем, подъеду или просто поболтаем по телефону.

— Я знаю, ты был настоящим другом Андрюши.

По ее лицу Олег понял, что, если тему не поменять, она сейчас заплачет.

— Светуля, я дневник прочитал до конца, привез его и хотел с тобой о нем поговорить. Ничего ужасного я там не обнаружил, не понимаю, что могло тебя так напугать. У меня создалось впечатление, что автор дневника психически неуравновешенный человек, склонный к галлюцинациям с религиозным оттенком, сексуально озабоченный и аморальный. Его беседы с дьяволом — полный бред. Я не поленился, порылся в медицинском справочнике и, несмотря на то что далек от всего этого, нашел психическое заболевание, вполне ему подходящее, — хронический галлюцинаторно-параноидный синдром. У него все соответствующие симптомы: галлюцинации, склонность к систематизации бреда и деперсонализация личности — попросту раздвоение. Он был одновременно и собой, и дьяволом, который его же искушал. Но это так, преамбула. Главное то, что он давно умер, и этот дневник — лишь любопытное повествование о том времени.

— Ты думаешь, он умер? — Света пила коньяк маленькими глоточками, и понемногу румянец разливался по ее щекам.

— Света, что ты такое говоришь?! У тебя есть сомнения? — Олег опешил, так как знал ее как прагматичную, здравомыслящую женщину. — По моим подсчетам, он где-то 1886-го или 1887-го года рождения, так что ему должно быть сейчас более ста двадцати лет — явный рекордсмен даже для книги рекордов Гиннесса.

— А если ему дьявол даровал бессмертие? — Света без улыбки, вполне серьезно посмотрела на Олега. — Вспомни, чем заканчивается дневник.

— Я не буду с тобой спорить о самом существовании дьявола, но это… полный бред! У тебя есть какие-то сомнения в том, что автор дневника мертв?

— Да, есть. Как, по-твоему, каким годом заканчивается дневник?

— Думаю, 1919-м или началом 1920-го.

— Скорее девятнадцатым. Я порылась в библиотеке и узнала: банда атамана Струка совершала погромы в Чернобыле в середине 1919 года. Ты обратил внимание на приписку внизу рукой Андрея?

— Да, хотя я не думаю, что это Андрей написал. Впрочем, это не важно — какие-то имена, отчества. Эти люди тебе известны?

— Начнем с дат. — Света стала теперь на удивление спокойной и уравновешенной, напоминала себя прежнюю, даже отставила в сторонку бокал с недопитым коньяком. — Дневник окончен в 1919 году, далее значится: Валентин Николаевич — 1949 год, Александр Петрович — 1979 год. Между ними интервал в тридцать лет. Тебе это ни о чем не говорит?

— Ни о чем. Я не знаю, кто такие Валентин Николаевич и Александр Петрович и почему эти имена вписаны в дневник. Может, у Андрея, если это писал он, для записи не нашлось никакой другой бумаги, и он использовал дневник как черновик. По сути эта рукопись не представляет никакой исторической ценности, кроме своего почтенного возраста, и для черновика вполне подходит.

— Родион Иконников был прадедом Андрея. В 1917 году его жена, Елизавета Петровна Шувалова, родила в гражданском браке двух близнецов — Валентина и Петра, но при родах умерла. Детей забрали ее родители, Лев Прокопьевич и Янина Францевна, разумеется, они дали им свою фамилию — Шуваловы. Во время революции они лишились своего состояния и не смогли бежать за границу. В конце двадцатых годов бывшего статского советника Льва Прокопьевича арестовали и расстреляли. В те времена дворянское происхождение было как черная метка, и Янина Францевна меняет фамилию детей умершей дочери на фамилию ее мужа, Иконникова, мещанина по происхождению, пропавшего без вести после революции, но оставляет отчество настоящего отца. Валентин Николаевич Иконников в 1944 году женится, и в следующем году у него рождается сын Алексей. Его брат Петр женится в 1945 году, и у него рождается сын Александр.

— Ты меня этими родственными связями, кто чей сын, запутала. Я понял лишь, что Алексей Иконников — это отец Андрея.

— Совершенно верно.

— И что из этого следует?

— Валентин Николаевич, дед Андрея, в 1949 году, в возрасте тридцати двух лет погибает при загадочных обстоятельствах, его тело обнаружили искромсанным. Убийцы не были найдены. Александр Петрович, дядя Андрея, в 1979 году, в возрасте тридцати трех лет, исчезает. Через год его останки находят в лесу, убийца также не был найден. А теперь гибнет Андрей — в возрасте тридцати трех лет, ровно через тридцать лет после гибели дяди.

— Совпадения впечатляют, но чего только не бывает на белом свете, однако потом оказывается, что все имеет рациональное объяснение.

Олег заметил, как в глазах Светы по мере того, как она говорила, разгорался страх, и, чтобы совладать с собой, она допила коньяк и сразу направилась к бару, чтобы налить себе еще. «Ей надо успокоиться и не принимать близко к сердцу эту мистику, иначе это может плохо закончиться».

— Света, я тебе расскажу одну быль, это произошло в моем доме. Соседка, живущая этажом выше, умирала от рака. Ее дочь несколько лет тому назад выехала в США, а сын — наркоман, недавно освободился из тюрьмы. Эта соседка обменяла свою двухкомнатную квартиру в центре на однокомнатную в жилом массиве, и, естественно, разница в стоимости была солидной. Приезжает тридцатидевятилетняя дочь из США попрощаться с мамой, узнает о продаже квартиры и о том, что все вырученные деньги попали в руки непутевому брату. Дочь в истерике, требует у умирающей свою долю, прикидывает, что в квартире есть ценного, чтобы продать. Наутро дочь внезапно умирает, ее кремируют, а на следующий день умирает ее мать.

— Какой ужас! — воскликнула Света, еще больше побледнев.

— С одной стороны, можно подумать, что ее наказало небо за недостойное поведение у постели умирающей матери, а на самом деле все очень просто. Дочь чрезвычайно увлекалась крепкими спиртными напитками на протяжении многих лет, вот сердечко и не выдержало. Так и в этих датах и смертях я вижу лишь совпадение.

— Нет, здесь совсем другое, — заупрямилась Света. — Из дневника ясно: Родион Иконников за свое и Ревекки спасение заложил души своих потомков. Ему дьяволом было даровано бессмертие с условием, что каждые тридцать лет он будет приносить в жертву душу очередного своего потомка.

— Убить тело — это не значит передать душу дьяволу, — возразил Олег. — В литературе я встречал информацию о передаче души дьяволу, но только добровольно, по собственной воле.

— Но сатанинские ритуалы позволяют отдавать дьяволу души близких родственников. В Средние века было несколько громких процессов над ведьмами и колдунами, специально зачавшими младенцев для принесения в жертву дьяволу их душ.

— Ой, Светка, ты в такие мистические дебри лезешь — сама себя пугаешь! Ведь страх ночи выдуман человеком, но не она страшна, а то, что под ее покровом происходит. Мертвецов боятся, но что они могут сделать живым? Страшатся заговора сельской ведьмы, но разве может принести вред магическое заклятие, если только человек не воспримет его всерьез?

— Мне страшно, Олег, и я убеждена: это не просто совпадения. Я даже видела убийцу Андрея!

— Ты видела убийцу Андрея?! — Олег внимательно посмотрел на молодую женщину.

Та спокойно, с печальной улыбкой встретила его взгляд. «Светка, на сумасшедшую ты не похожа».

— Да, я видела убийцу, правда, во сне.

Олег не знал, что делать: воспринять это как глупую шутку или убедить Светлану обратиться к психотерапевту?

— Это был только сон, но я уверена, что видела настоящего убийцу. Понятно же, что, если я расскажу об этом следователю и сообщу ему приметы убийцы, он наверняка назначит психиатрическую экспертизу.

Олег с облегчением вздохнул: «Светка вполне адекватна, а ее страхи — это от переживаний из-за смерти Андрея. Немного отдохнет, отоспится и придет в норму».

— И как выглядел этот убийца? — еле сдерживая усмешку, спросил Олег. — Дряхлый стодвадцатилетний старик со скрюченными пальцами, с палочкой в одной руке и ножом в другой?

— Зря насмехаешься, Олежка, — обиделась Света. — Нет, он с виду значительно моложе.

Тут заиграла мелодия мобильного Олега, и он услышал возбужденный голос Наташи:

— Ты думаешь, я простила твое поведение в парке?! Считаешь, что достаточно отделаться жалкими объяснениями, а затем можно вновь пропасть, игнорировать меня?!

— Натали! Боже, как я рад тебя слышать! Вчера целый день, вечер и ночь думал о тебе! — Олег взглядом попросил извинения у Светы и вышел в коридор.

— Ты еще и издеваешься надо мной?! Если бы думал, то позвонил бы! Что ты вчера вечером делал?

— Ты мне не поверишь, но целый вечер и полночи я читал старинный дневник.

— Как же ты мог думать обо мне, если читал? Врешь, Олежка! Нагло врешь!

— Нет, сейчас не вру. Мы как раз дискутируем по поводу прочитанного.

— Кто — мы?! — Тон у Наташи стал подозрительным, голос — более низким.

— Я и Света. Представляешь…

— Понятно, — резко оборвала его Наташа. — Вчера не позвонил, сегодня тоже не собирался мне звонить. У тебя что, амуры со Светланой?

— Натали, к чему эти подозрения? Света — жена моего друга… его вдова… Она мой товарищ, жена моего товарища… осталась одна. Она нуждается в дружеском участии и моей помощи.

— А я, значит, ни в чем не нуждаюсь, даже в простом телефонном разговоре? Я так понимаю, между нами все кончено? У тебя другие интересы: старинные рукописи, диспуты?

— Натали, не будь максималисткой. Кстати, в этой рукописи упоминаются эсеры-максималисты. Ты, случайно, не член боевой организации эсеров?

— Олег, моему терпению пришел конец! — голос Наташи зазвенел, как натянутая струна.

— Прекращаю шутки и совершенно серьезно говорю: я по тебе соскучился, даже очень, вследствие чего горю желанием с тобой встретиться. Часа через два, в центре. Сноска: собирался тебе позвонить, как раз перед твоим звонком, но ты меня опередила…

— Я тоже серьезно и буду краткой: через сорок минут возле Дома кино. Я взяла билеты.

— Наталочка, нельзя так резко! Давай пойдем на более поздний сеанс. Тут такой диспут…

— Я все сказала! Жду ровно сорок минут, если попадешь в пробку — перезвонишь, но без обмана. Целую и жду!

Олег с виноватым видом вернулся в комнату. Света посмотрела на него и все поняла.

— Езжай, Олежка. Я тебя и так нагружаю всем этим. Но ты подумай над тем, что я тебе рассказала.

— Света, если ты уверена, что здесь замешан дьявол… — Олег развел руками.

— Дьявол сам ничего не делает — он привык действовать человеческими руками. У меня из головы не выходит та ночь на даче…

— Света, я видел ту девушку — она не русалка, не дьявол, а просто чокнутая. Она кое-что забыла, а я как истинный джентльмен не могу это присвоить, поэтому разыщу ее и опровергну все твои подозрения. Пока, Светка, я побежал. Пей валерьянку, много спи и забрось подальше этот дурацкий дневник.

— 3 —

Поздним вечером Олег вернулся домой один — Наташа не захотела после фильма зайти к нему на чашечку кофе. Она все еще была обижена из-за инцидента в парке и старалась при любом удобном случае это подчеркнуть.

— Я не умею в одиночку дома пить кофе, а без него долго не протяну… — с грустью сообщил Олег, прощаясь с Наташей возле ее дома.

— Голодный паек пойдет тебе на пользу — появится возможность обдумать свое поведение.

— Голодающие опасны, обычно все заканчивается тем, что вначале они начинают пожирать глазами, а потом… — Тут его взор остановился на длинноногой шатенке в коротенькой юбочке, прогуливающейся неторопливым шагом.

— Даже не думай! — строго произнесла Наташа, перехватив его взгляд. — Я тебе через полчаса позвоню на домашний телефон, и если ты не ответишь…

— Что будет? — заинтересовался Олег.

— Лопнешь от избытка эмоций! Ты можешь уже ехать — мне нравится наблюдать за тем, как трогается твой автомобиль! — сказала Наташа, ревниво наблюдая за шатенкой.

Дома, перед тем как лечь спать, Олег просмотрел новости в интернете: мировой экономический кризис набирал обороты; политики изобличали друг друга и при этом искренне верили, что они сами лучше всех; чтобы привлечь внимание публики, звезды шоу-бизнеса демонстрировали свое грязное «белье»; на мировом рынке доллар падал, в стране — рос. Словом, ничего нового. Единственное, что его заинтересовало, — это статья о найденном договоре Гитлера с дьяволом.

В ней вполне серьезно утверждалось: найденный в Берлине договор между дьяволом и Гитлером — настоящий, как и подписи обеих сторон. Даже идентифицировали подпись дьявола по имеющимся подобным документам разного времени. Согласно договору, датированному 1932 годом, Гитлер пообещал свою душу дьяволу через 13 лет, и этим объясняется стремительный взлет этого посредственного политика на вершину власти и дата его смерти — апрель 1945 года.

«Именно так сатана и действует, — пояснял эксперт, доктор Лайбер. — Выбирает неудачника, мучимого честолюбием и жаждой мирских удовольствий, и обещает исполнить его желания. В результате — множество бед для окружающих и полная катастрофа для того, кто купился на его обещания. И Гитлер полностью укладывается в эту схему…»

«После чтения такой статьи трудно не поверить в гипотезу Светки, — зевнув, подумал Олег. — Только такой Фома неверующий, как я, может стоять на своем. А ведь, действительно, как здорово все укладывается в схему: кровожадный Родион Иконников рыщет по белу свету и каждые тридцать лет лишает жизни и души одного из своих потомков. Словом, полный бред! А за Светкой надо присматривать, направлять на путь истинный».

Сон

Олег расположился в кресле у камина на даче Андрея. Окна плотно зашторены и везде — на столе, на полу, расставлены горящие свечи в старинных подсвечниках, отбрасывающие фантастические тени на стены, покрашенные бордовой краской. В камине горят, потрескивая, дрова, но тепла они не дают, и в комнате довольно прохладно. Окружающая обстановка Олегу не нравится: она какая-то зловещая, давит на нервы. Он встает, зябко поеживается, обводит взглядом комнату и кричит:

— Андрей! Света! Где вы? — и тут до него доходит, что Андрея нет в живых.

Ему становится страшно, он подходит к двери, намереваясь выйти из гостиной, и видит, как дверная ручка начинает медленно опускаться. Олег пятится, ему очень страшно: он уверен, что сейчас в гостиную зайдет мертвый Андрей. И в его памяти всплывает застывшее лицо друга, лежащего в гробу.

А ручка продолжает двигаться вверх-вниз, все быстрее и быстрее, но никто не входит, хотя дверь не заперта. Пятясь и не сводя взгляда с двери, Олег вдруг спотыкается о чью-то ногу и с трудом сохраняет равновесие.

Его обдает холодом с ног до головы — он в комнате не один!

В следующее мгновение Олег оказывается сидящим в кресле, а напротив него стоит, вороша кочергой угли в камине, тощий высокий мужчина в полосатом допотопном костюме-тройке с ярко-красной бабочкой в крапинку и в темном котелке.

— Желаете вина? Глинтвейн? Виски? — интересуется мужчина, не поворачивая головы; голос у него низкий, чуть хрипловатый.

Олег отрицательно мотает головой, не в силах произнести ни слова.

— Что, батенька, испугались? Так это сон, а во сне чего только не привидится! — Мужчина поворачивает голову, и Олега поражают его глаза — большие, навыкате, с очень маленькими зрачками-точками. — Что-нибудь будете употреблять или все это выкинуть?

Олег видит, что журнальный столик заставлен всевозможными напитками с соблазнительными этикетками. Он снова отрицательно мотает головой, и в то же мгновение столик опрокидывается, бутылки со звоном падают и разбиваются — все до одной.

— Право, как вы неосторожны, сударь! Ну, сами не хотите, так почему из-за вас должен страдать я?! — возмущается мужчина, покрываясь красным пятнами и с сожалением глядя на груду осколков и громадную лужу.

— Извините! — с трудом выдыхает Олег.

— Вы неинтересный собеседник — только и можете, что извиняться, словно кисейная барышня! Вам другие слова известны?

Олег, все еще в шоке от происходящего, только пожимает плечами.

— Тогда как знаете! — Не на шутку рассердившийся мужчина взмахивает рукой, и в то же мгновение гаснут все свечи и даже горевшие ярким пламенем дрова — комната погружается во тьму.

Олег вновь оказывается перед дверью, ручка которой по-прежнему дергается вверх-вниз. С замирающим сердцем, не в силах больше терпеть ужас неизвестности, Олег протягивает руку, собираясь открыть дверь, как вдруг та содрогается от ударов. Кто-то дубасит по ней, а она, словно резиновая, вытягивается, пузырясь под ударами, и вновь упруго возвращается на место. Олег стоит, не зная, что делать, а пузыри от ударов растягиваются все больше, чуть не доставая до него.

— Олег! — слышится голос Андрея. — Впусти! Ведь мы с тобой друзья!

И тут Олег проснулся. Он лежал на одном краю разложенного дивана, а скомканные в кучу одеяло и подушки — на другом. За окном серел рассвет.

В дверь комнаты затарабанили, и послышался громкий голос соседа Витька:

— Олег, ты дома?

Олег встал, прохладный воздух из открытой форточки заставил его поежиться, взять одеяло и набросить его на себя, и лишь после этого он открыл дверь.

— Я дома! — сообщил он Витьку, стоявшему на пороге с виноватым выражением лица; за его спиной, безразличная ко всему, стояла его постоялица Виолетта, все в том же цветастом платье.

— Олег, извини, я твой должник, обязательно верну, ты меня знаешь, даже сегодня вечером… Но тут, понимаешь… — Витек обернулся и кивком указал на девушку.

— Сколько? — зевнув, спросил Олег и направился к шкафу.

— Сотку, Олежка. Мне, право, неудобно в такую рань…

— Ничего страшного, Витек. Я люблю встречать восход солнца — это повышает производительность труда. — Олег, протянув купюру Витьку, снова зевнул и грозно добавил, устремив взгляд на девушку: — Только скажи своей пигалице Стелле, если она еще раз оставит ключ в дверях!..

— Я Виолетта! Ты бы лучше штаны натянул, а то стоишь, словно мороженый пеленгас, в одеяле! Смотреть противно! — и девушка захлопнула дверь до того, как Олег нашелся, что ей ответить.

— Где она видела пеленгаса в одеяле? — недовольно пробурчал он, возвращаясь на диван. — Ну ладно, куда ночь, туда и сон! Приснится же такое! И все из-за этой заплесневелой рукописи!

— 4 —

Приняв разработанную Наташей программу реабилитации отношений, Олег пообещал вечером сводить ее на спектакль в театр-кафе на Андреевском спуске. Билеты он решил купить заранее, для чего днем отпросился с работы. Спускаясь к театру со стороны Десятинной улицы, Олег по дороге посматривал на выставленные холсты художников, прикидывая: «Эту картину я бы купил, а эту нет».

Времени было в обрез, и Олег быстро шел по разбитой мостовой, отмечая, что сюжеты картин уже примелькались. Как вдруг увиденное заставило его вернуться назад.

Среди полотен с избитыми сельскими сюжетами он заметил две картины, резко отличающиеся от них. Это была абстракция — смешение цветов и фантастических форм, привлекающая взгляд яркостью красок.

Продавец, плотный мужчина средних лет, с живыми, молодыми глазами и копной седых волос, приглаживая такие же седые усы, начал нахваливать манеру автора и оригинальность исполнения. Вскоре одна из картин оказалась в руках у Олега, он прочитал на обратной стороне: «Вероника Залевская, 2009 г. Будущее». От волнения сердце у Олега заколотилось так, что едва не выпрыгнуло из груди.

— Да, и в самом деле очень интересные работы, — сказал он, сдерживая волнение. — Мне очень нравится, но не знаю, будут ли они смотреться в моей квартире. Я недавно сделал ремонт и хотел бы приобрести что-нибудь этакое, без определенного сюжета, с доминантой цвета. Может, если бы было больше бежевого… Или нет… Я даже теряюсь… А нельзя ли договориться с художником, чтобы он, увидев интерьер квартиры, выполнил работу на заказ? Думаю, мне потребуется не одна подобная картина — квартира у меня довольно большая, — вдохновенно врал Олег.

— Да, конечно, — обрадовался продавец. — Автор этих картин — моя жена, и она с радостью возьмется за такую работу.

«Стоп! Неужели та девушка может быть его женой? Он старше ее минимум лет на двадцать! Это какая-то ошибка!» Олег снова перевернул картину и прочитал уже вслух, с вопросительной интонацией:

— Вероника Залевская?

— Да, Вероника. Она сейчас в отъезде, но скоро вернется. — Преисполненный оптимизма продавец слегка сник, а по его лицу словно пробежала тень. — У нас дома много ее работ, если хотите, можете посмотреть, вдруг что-то выберете из готовых полотен. Я неподалеку обитаю, на Подоле.

— С большим удовольствием, — обрадовался Олег.

«Если узнаю, где живет Вероника, она тогда никуда не денется — раскроет тайну своего появления на даче».

— Можете зайти сегодня, но не раньше восьми — у меня такой распорядок. Деревенские пейзажи — это уже мои работы. Не интересуют вас?

— Спасибо, нет. Они прекрасно выполнены, но я хотел бы украсить свое жилище абстракциями — пусть гости ломают голову над тем, что на них изображено, и над их названиями.

— Вот мой адрес и телефон. — Продавец протянул визитку.

Олег прочел вслух: «Валерий Врублевский, художник…»

— Очень приятно было познакомиться, а меня зовут Олег. Встретимся вечером!

Олег, оставаясь под впечатлением разговора, прошел сотню шагов, прежде чем вспомнил, зачем сюда пришел. «Какой может быть театр, если вечером я могу побывать дома у Вероники? Даже лучше, что она в отъезде, — ничего не подозревающий супруг может как-нибудь пролить свет на причуды его жены».

Олег достал мобильный, собираясь связаться с Наташей, как тут ему позвонила Света.

— Олежка, мне очень страшно, — ее плачущий голос то и дело прерывался. — Ты не думай, я не неврастеничка. Ты сможешь сегодня вечером заехать ко мне?

— Светуля, я бы с большим удовольствием, но, как гончая, иду по следу русалки, испортившей нам вечер на даче.

— Ты что-то о ней узнал? — голос Светы стал напряженным.

— Совсем немного, но предполагаю, что этим вечером смогу насытиться информацией до предела.

— Ты с ней встречаешься?

— Не с ней, но, думаю, это будет полезная встреча.

— Удачи тебе, и будь осторожен. Позвони мне, как только что-то прояснится, а лучше приезжай — в любое время, даже если будет очень поздно, — в голосе Светы прозвучала тревога.

«Светке теперь повсюду что-то мерещится, но оно и понятно — такое пережить… На даче Вероника испугала ее своим появлением ночью, и теперь она готова всех собак на нее вешать. Ну что в ней страшного? А вот странностей — выше крыши».

На Наташу известие о том, что посещение театра переносится на следующий день, подействовало весьма бодряще, и она разъяснила Олегу, кто он такой на самом деле. После этого она отключила телефон, и сколько раз Олег ни пытался с ней связаться, равнодушный голос сообщал, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Художник

Обитель художника находилась в старом четырехэтажном доме, на последнем этаже, и представляла собой просторную «двушку». Она была мало похожа на жилую квартиру, поражало обилие различных предметов, затруднявших передвижение. Валерий очень обрадовался приходу потенциального покупателя:

— Проходите, извините за творческий беспорядок. Не бойтесь — велосипед закреплен на потолке как следует, на голову не упадет. Лыжи тоже. Это мое ноу-хау: потолки очень высокие, около четырех метров, а простаивают без толку, и громоздкие предметы так и просятся туда.

В комнате к числу громоздких предметов был причислен и стол — он сиротливо приютился на потолке и при помощи хитроумной системы блоков, тросиков и роликов довольно плавно опустился вниз. Под ним, закрепленные в пазах-вырезах, оказались четыре деревянных табурета.

— Правда здорово? — поинтересовался хозяин, и его лицо светилось восторгом от собственных выдумок. Он явно ожидал восхищения от гостя-покупателя.

— Да, конечно, — согласился Олег, осматриваясь.

Шкафы, этажерки, много книг, которые наряду с картинами доминировали в обстановке комнаты, а на стенах — светильники с длинными блестящими змееподобными шеями. В углу комнаты находился мольберт с полотном, и Олег обратил на него внимание до того, как хозяин успел среагировать. Увиденное убедило Олега в том, что художник Вероника Залевская и таинственная девушка, явившаяся на дачу, — один тот же человек. На полотне была изображена полностью обнаженная девушка с длинными, ниспадающими почти до пояса волосами, с венком из белых кувшинок на голове. На ее коже блестели капли воды, а изумрудные глаза искрились, переливались, но в них абсолютно не было радости, одна тоска.

— Русалка! — выдохнул Олег. — Потрясающе!

— Это моя жена, Вероника. Картина еще не закончена, а я не люблю показывать незавершенные работы, — сухо произнес художник.

— Извините, с детства страдаю от любопытства. — Олег отошел от полотна. — Жена у вас красавица.

«Чем же ты ее взял, Валера? Конечно же, не внешностью, ты значительно старше ее и явно не богач», — промелькнуло в голове у Олега. Он не знал, как приступить к расспросам о Веронике, не вызвав подозрения у ее супруга.

— Вот. Посмотрите, это две ее последние работы, а я еще принесу. — Художник поставил одну картину на находившийся здесь единственный деревянный стул, а вторую — на пол, прислонив к ножке стула. После этого он включил несколько светильников, направив потоки света на картины, и краски заиграли, завораживая яркой цветовой гаммой.

— Да, красиво, — согласился Олег, — но… — Он замялся, придумывая отговорку.

— Вам надо, чтобы было больше бежевого цвета? Есть и такие. Прошу прощения, оставлю вас пока одного, пойду за картинами. — Художник вдруг легко повернул этажерку, полную книг, за которой оказалась дверь. Он торжествующе посмотрел на Олега и, сдвинув дверь в сторону, скрылся в соседнем помещении.

«Интересно, кровать он тоже прикрутил к потолку?» — Олег подошел к дверному проему и заглянул внутрь. Большая двуспальная кровать, как и положено, стояла на полу, а вот художник по легкой алюминиевой лестнице взобрался под самый потолок, где оказался люк, через который он проник на чердак. Он чем-то гремел там, что-то ронял. «Странное место для хранения картин, — подумал Олег, — даже более чем странное. Может, у него там обычная комната, такие многие делают на чердаках — так называемый „тихий этаж“?»

Из люка показался прямоугольный предмет, похожий на ящик, обтянутый черной полиэтиленовой пленкой, и начал на веревке опускаться вниз. Когда он достиг пола, из люка выбрался художник и спустился по лестнице.

— Я сейчас вытру пыль и распакую картины, — сообщил он, не выказывая своего недовольства тем, что Олег без разрешения зашел в спальню. — По-моему, то, что вам нужно, находится в этой упаковке.

— Вы своими изобретениями не перестаете удивлять, — сказал Олег и заметил, что художник покраснел от похвалы.

— Какие изобретения! Все это человечество придумало давно, только мы не в полной мере этим пользуемся. Минутку, я сейчас…

Но Олег своим вопросом остановил собравшегося выйти художника:

— Валера, а вы случаем не знаете неких Архангельских? У них дача в Бориспольском районе.

— Нет! — Художник явно опешил. — А почему я должен их знать?

— Понимаете, Валерий, мир тесен. Увидел я на картине портрет вашей жены, и ее лицо мне показалось знакомым. Потом — бац! — вспомнил, где ее видел.

— И где же вы ее видели? — спросил художник хриплым от волнения голосом.

— Вы только не переживайте, ничего особенного. Чуть меньше месяца тому назад я отдыхал на даче у приятеля. Ваша жена приехала к Архангельским, соседям моего приятеля, не застала их и попросилась у нас переночевать, вот и все. Это так говорится — переночевать. Мы всю ночь просидели за столом — я, мой приятель и его жена.

— В самом деле, ничего особенного, — согласился художник, овладев собой. — Возможно, она знакома с Архангельскими, в отличие от меня. Мы с ней всего два года как вместе. Вы картины будете смотреть?

— Буду, обязательно буду, но давайте немного побеседуем. Нашей компании ваша жена показалась… довольно странной. Извините, если я вас этим обидел.

— Люди творческие редко бывают без странностей. — Художник внимательно посмотрел на Олега. — Я все понял, картины были только предлогом. Вас интересует Вероника?

— Вы только не подумайте, что я несчастный влюбленный, который, раз увидев ее, идет по следу, чтобы покорить сердце дамы. Дело в том, что вскоре после той ночи моего приятеля зверски убили.

— Вы расследуете обстоятельства смерти вашего приятеля? Причем здесь Вероника?

— Я не следователь, я только пытаюсь разобраться во всем этом. Накануне его гибели имели место странные события.

— Какое отношение имеет Вероника к смерти вашего приятеля?

— Думаю, никакого. Но ее весьма странное появление на даче ночью…

Художник задумался. По его лицу было видно, какая борьба происходит у него внутри. Наконец он успокоился, видно, принял решение.

— Хорошо, пожалуй, мне удастся как-то объяснить поведение Вероники. Смерть вашего приятеля вынуждает это сделать. — Олег напрягся, как гончая на старте, но художник пояснил: — Я хочу доказать, что Вероника к этому не имеет никакого отношения.

— Надеюсь, что так оно и есть, — произнес Олег.

Художник, еще совсем недавно бодрый и полный сил, вдруг превратился в смертельно уставшего пожилого человека.

— У Вероники… немного неустойчивая психика. Она воспитывалась в детском доме, своих родителей не помнит. Повзрослев, попыталась выяснить, при каких обстоятельствах попала в приют, но оказалось, что этого никто не знает — среди обслуживающего персонала не осталось старых работников. А из записи в журнале поступлений можно было понять только, что ей тогда было всего два года. Она даже не знает, фамилия и имя у нее настоящие или придуманы в детском доме.

— При желании можно пройти всю цепочку до начала, ее же не аисты принесли в детский дом, — заметил Олег.

— Вы правы, но это не для Вероники. Она человек, живущий эмоциями, но не разумом. Все, что ей хочется, должно быть у нее сию же минуту! Поиск родителей предполагает настойчивость, кропотливость и время, а это не для нее. Хотя именно в этом вопросе я Веронику не осуждаю. Если за двадцать шесть лет родители сами не удосужились ее разыскать, значит, так тому и быть. Она может сутки напролет писать картину, при этом не есть, не пить, не спать, а затем, так и не закончив, забросить ее на долгое время.

— Судя по тому, что многие ее картины завершены, настойчивость в ее характере присутствует, — вставил Олег.

— Рано или поздно она возвращается к своему творению и заканчивает его или уничтожает.

— Дурной пример Гоголя заразителен, несмотря на давно минувшее время. Утешает одно: на мой взгляд, даже профан в живописи понимает, что ее творчество не претендует на бессмертие.

— По классическим канонам картины далеки от совершенства, но они весьма оригинальны и передают идею при помощи одного только цвета, без использования узнаваемых форм. У нее, безусловно, талант. Но при ее неординарности она не публичный человек. Она не будет заявлять о себе, ей это неинтересно.

— А что мешает вам самому заявить о ней во весь голос? — иронично поинтересовался Олег.

— Я человек небогатый, а на раскрутку, даже таланта, требуется много денег — не по моим возможностям. — Художник взял две выставленные картины и стал их вновь упаковывать.

Олег вернулся к интересующей его теме:

— Простите, Валерий, но я так и не понял, почему Вероника оказалась на даче поздней ночью.

— Мы случайно познакомились с Вероникой в Музее Пушкина. У меня там была небольшая работа по оформлению зала, а она была единственной посетительницей в то утро. Разговорились, она призналась, что тоже рисует. Из музея вышли вместе, темой нашего разговора были живопись, литература, музыка. Она мне сразу понравилась… Нет, не так — я потерял голову и забыл обо всех намеченных делах! Ей надо было на Подол, а я был готов следовать за ней куда угодно, забыв даже о встрече с заказчиком на Лукьяновке. У меня уже был номер ее мобильного, но я не мог и не хотел расстаться с ней. Она вела меня какими-то улочками, двориками, знакомыми и незнакомыми мне, — я воспринимал только ее, все остальное мне было безразлично.

— Она читала вам стихи Зинаиды Гиппиус, и вы ими восторгались. — Олега начал раздражать этот нелепый человек, угодивший в банальную ловушку. Ему кстати вспомнилась пословица: «Седина в бороду, бес в ребро».

— Да, так и было… Тогда была зима, кое-где лежал снег. Мы спустились по узкой улочке, уперлись в гаражи, обходя их, натолкнулись на кучу мусора посреди небольшого островка с голыми деревьями, к которому подбирались строящиеся многоэтажки. Ощущение было такое, будто мы находились среди обреченных на смерть — ведь наступит весна и строительные площадки поглотят эти деревья, словно ненасытный дракон, уничтожающий зеленое одеяние города и превращающий его в скопище каменных коробок.

— Людям тоже надо где-то жить, — заметил Олег, хотя и ему не нравилась такая агрессивная урбанизация, когда мертвый камень и холодные формы делают лицо города неживым.

— Мы оказались в урочище Гончары. Еще не так давно там буйствовала почти дикая природа, и было всего несколько стареньких домишек, а сейчас там возведен целый город для богатых. Громадные особняки, всевозможные архитектурные формы, обилие ярких, кричащих красок и ощущение мертвенной холодности. Нарядные улицы, на которых практически нет прохожих, только кое-где встречаются одинокие автомобили-монстры. Такое ощущение, словно попал в фантастический цветной сон и блуждаешь по городу-ловушке, из которого нет выхода. Мы и в самом деле заблудились и не знали, как оттуда выйти. Из одного дома вышел рабочий, видно, занимающийся отделочными работами, и пошел по улице нам навстречу. Я обрадовался — есть у кого спросить. Но Вероника, ничего не пояснив, вскочила на каменный парапет, за которым начинался крутой заснеженный склон холма-горы, и стала легко по нему подниматься. Что мне было делать? Узнать у рабочего, как оттуда выбраться нормальным путем или последовать за ней? Я выбрал второе.

Подъем был крайне утомительный, я то и дело съезжал вниз, царапая пальцами снег, мерзлую землю, хватаясь за ломкие кусты, выступающие корни, деревья, непонятно как растущие на крутом склоне, задыхался от напряжения, но все же достиг вершины уже на пределе своих сил. Тогда я узнал место — вершина Замковой горы, с нее чугунная лестница ведет на Андреевский спуск. Я с облегчением вздохнул и догнал Веронику, стоявшую возле высокого металлического креста, на котором висело множество всевозможных ленточек, платочков и даже несколько интимных вещей.

Вероника призналась, что никогда не была на этой горе, и предложила прогуляться. Смотреть там особенно нечего, тем более зимой. Я провел ее по разоренному кладбищу Фроловского монастыря до почти отвесного склона, спускающегося к Житному рынку. Уставший, так и не придя в себя после подъема на гору, я необдуманно произнес: «Вот если бы отсюда вниз была проложена канатная дорога, а так придется возвращаться к лестнице».

— Отлично придумал! — рассмеялась Вероника и бесстрашно заскользила вниз.

Это был кошмар — склон почти отвесный, и, если бы не снег, она бы полетела стремглав, а так она могла слегка притормаживать, продвигаясь от дерева к дереву. Но, добравшись до середины склона, она оступилась, упала на спину и, вздымая вверх тучи снега, понеслась вниз, словно торпеда. У меня сердце оборвалось, и, не раздумывая, я отправился следом за ней. Не знаю, как мне это удалось, но спустился я вполне благополучно. Вероника встретила меня вся облепленная снегом, мокрая, заливисто хохоча. Я беспокоился — как бы она не простудилась!

— Очень интересная и познавательная история вашего знакомства, но меня интересует другое. Повторить, что именно? — Олег еле сдерживался, чтобы не нагрубить художнику.

— Я это рассказал, чтобы вы поняли: ее поступки бывают немотивированными, непредсказуемыми, но они не могут причинить вред окружающим, — твердо заявил художник.

— Но вы из-за нее чудом не покалечились на этом спуске! — возразил Олег.

— Может быть, но я влюблен в нее, а любовь оберегает, словно ангел-хранитель. Добавлю к ее психологическому портрету: билет в музей она купила на последние гроши, она ведь безработная, и даже на проезд у нее не оставалось денег. За съемную комнату она задолжала хозяйке, и та заявила, что ночевать не пустит и вещи не отдаст, пока она не рассчитается с ней. Имея перспективу остаться зимой на улице без гроша в кармане, она пошла в музей.

— И тут появились вы, добрый ангел-хранитель, и бескорыстно предоставили девушке возможность переночевать в холостяцкой квартире, — съехидничал Олег, мысленно добавив: «С условием разделить с тобой ложе».

— Да, я помог ей решить свои проблемы, и она стала жить со мной. Но вы зря ищете в этом пошлость — она год провела у меня, имея совершенно отдельную постель, и я ни на что не претендовал. Но через какое-то время, когда мы лучше узнали друг друга, я признался ей в своих чувствах и предложил стать моей женой — она согласилась.

— Вы расписались, обвенчались?

— Нет, она считает, что в этом нет необходимости.

— Но мне до сих пор непонятно, каким образом ваша гражданская жена оказалась так далеко от супружеского ложа, в столь поздний час, у людей, которых вы не знаете?! — Олег, чтобы подчеркнуть ненормальность этой ситуации, слегка повысил голос.

— У нее свой круг знакомых, в который она меня не допускает, а я не стремлюсь в него войти. Бывало, она исчезала на несколько дней, но всегда возвращалась.

— Может, у нее есть любовник? Вы меня извините, но она очень странно себя ведет, как для замужней женщины.

— Не думаю. Она творческий человек, и ей время от времени требуется сменить обстановку. Однообразный быт — смерть для творчества, он затягивает подобно болоту. Я мало с кем общаюсь, все мои приятели приблизительно моего возраста, и это совсем не та компания, которая подходит молодой девушке.

— Выходит, это был один из ее дней-исчезновений из вашей жизни, и вы не находите в этом ничего странного?

— Абсолютно ничего.

— А мог бы я встретиться с вашей женой и поговорить на эту тему?

— Нет никаких проблем. Оставьте ваш номер телефона, а когда Вероника появится, она позвонит вам, и вы договоритесь о встрече.

— Прекрасно… Так значит, это ее очередное загадочное исчезновение?

— Я не знаю, где Вероника, но вскоре она обязательно вернется и свяжется с вами, — произнес художник холодно и твердо.

«Не слишком ли часто она исчезает? Еще и месяца не прошло после той ночи на даче», — неприязненно подумал Олег и протянул свою визитку:

— Здесь номер моего телефона и домашний адрес. Я живу в центре, можете вместе с супругой навестить меня, хороший заварной кофе гарантирую.

Выходя из дома, Олег увидел занятную парочку — древнего старичка и не менее древнюю старушку, сидевших на скамеечке, и он решил кое-что узнать у них о художнике.

— Добрый вечер! — Олег постарался улыбнуться как можно более приветливо. — Мне сказали, что в этом доме живет художник. Пришел по указанному адресу, а его не застал.

— Что-что? — не понял старичок, видно, был глуховат.

— А-а, это Валерка. Он на четвертом этаже живет. Должен быть уже дома, — деловито сообщила бабка. — У него у одного железные двери, воров боится. Видно, есть что красть.

— Дождя сегодня не будет, но спина болит, как к перемене погоды, — сообщил старичок.

— Да я и звонил как раз в ту квартиру. — Олег состроил озабоченное лицо. — А что за человек этот Валерка?

— Очень хороший: не пьет, не курит, не шумит, всегда здоровается. Увидит, что я несу продукты, — всегда поможет донести до квартиры. А вот Федор, наш сосед…

— Давно живет он в вашем доме? — прервал словоохотливую старушку Олег, понимая, что рассказ об ужасном соседе Федоре может оказаться бесконечным.

— С самого рождения, вырос на наших глазах. Его родители жили здесь. Вот я помню…

— Спасибо, но я очень спешу, — сказал Олег, решив спастись бегством.

— Осень будет поздняя, а зима ранняя, — пророчествовал старичок.

— У Валерки в окне горит свет — дома он! Подольше звонить надо было! — уже вдогонку крикнула старушка, но Олег лишь прибавил ходу.

Согласно теории Светланы о «бессмертном» Родионе Иконникове, Валерий на эту роль не годился — имелись свидетели его не столь давнего рождения.

— 5 —

Сонное состояние, преследующее Светлану целый день, к позднему вечеру исчезало, и вызвать сон ей удавалось лишь рецептурными сильнодействующими снотворными — валерьянка ушла в прошлое. Семейный врач Лера Максимовна предупредила ее, чтобы она этим не злоупотребляла, так как человеческий организм склонен к привыканию, а это в недалеком будущем чревато неприятностями. Рекомендовала больше бывать на свежем воздухе, делать физические упражнения и ни в коем случае не спать днем.

В течение дня Светлана как могла боролась со сном, даже не обедала, посчитав, что голод должен ей помочь. Коммерческий директор Кирилл Митрофанович, заметив ее болезненный вид, сжалился, что бывало с ним редко, и предложил немедленно отправиться домой подлечиться. Затем, опомнившись, добавил:

— До завтрашнего утра у тебя предостаточно времени, чтобы выздороветь.

К его удивлению, Светлана категорически отказалась и ушла, как обычно. Она не была фанатиком-трудоголиком, жертвующим своим здоровьем ради благополучия других, — ее решение было вызвано собственной неуверенностью противостоять коварству сна в домашних условиях. Покинув работу, она пешком за полтора часа проделала весь путь домой, проклиная высокие каблуки-шпильки, легкомысленно надетые утром. Предпринятые садистские меры возымели действие, и, придя домой, она падала с ног от желания спать и, уже из последних сил добравшись до постели, заснула глубоким сном.

Сон Светланы

Она шла по длинному белому коридору, залитому ярким светом, хотя здесь не было окон и каких-либо светильников. Через каждые несколько десятков шагов она натыкалась на белые пластиковые двери и, пройдя через них, оказывалась в таком же коридоре. Светлана недоумевала: «Зачем столько дверей, если за ними ничего нового нет?»

Ее мысль материализовалась, и за следующей дверью она увидела белую тумбочку и стоящий на ней старинный телефон без диска, какие она видела только в фильмах. Тумбочка одиноко маячила посреди коридора, а телефон был неработающий — мало того что старый, так еще и без проводов. Провод отсутствовал и на трубке.

«Его что, крысы съели?» Одновременно с этой мыслью возле аппарата возникла белая крыса, убедилась, что здесь нечем поживиться, и, опечаленная, тут же исчезла.

Тумбочку можно было обойти как справа, так и слева. «Но ведь не случайно же она здесь стоит? И этот допотопный неработающий телефонный аппарат… А что, если…» — подумав так, Светлана протянула руку и сняла трубку.

— Третья на связи! — услышала она безразличный женский голос. — Заказывайте соединение!

— А с кем вы можете соединить? — поинтересовалась Света.

— С кем захотите… Соединяю! Не кладите трубку, соединяю! Соединяю!

В трубке послышался треск, странные звуки и пробивающийся мужской голос. Голос Андрея!

— Ты где?! — замирая от ужаса, спросила Света.

— Это не важно. Соскучился по тебе. Когда ты придешь? Я жду тебя! — Голос Андрея не выражал никаких эмоций, а без этого слова пусты. Он говорил словно автомат-автоответчик. Света уронила трубку, которая летела очень долго, так что она еще успела услышать: «Я жду тебя! Я жду тебя! Я жду тебя!» — и лишь после этого она непостижимым образом заняла свое место на аппарате. Телефон вновь ожил противной, дребезжащей трелью.

Светлана дрожащей рукой сняла трубку:

— Андрей?

— Вы разорвали связь! Вы разорвали связь! Связь разорвана! — рассердилась телефонистка, а где-то вдалеке пробивался слабый голос Андрея, твердившего: «Я жду тебя!»

Я жду тебя!

Светлана проснулась в холодном поту, с замершим от ужаса сердцем. За окном была непроглядная тьма, а часы показывали три часа. После такого кошмара сон не шел, и ей было очень страшно лежать одной в темноте. Внезапно ей вспомнилось, как она дотронулась до руки Андрея, лежащего в гробу, и рука его оказалась ледяной. Теплота — это соединение, холод — отторжение, разорванные связи. Даже если сейчас перед ней возникнет призрачный образ Андрея, то это будет не Андрей, а пришелец из другого, чуждого мира.

«Свет! Надо много света! Темнота — это коварство и беззащитность, свет — сила и уверенность!»

Светлана зажгла ночник, затем встала и прошлась по всей квартире, включая везде свет.

«Чем-то надо занять себя. Для начала плотно покушать — сон любит сытых».

Она открыла холодильник, но он был почти пуст — одиночество забывает о еде, ведь пиршество — это удел компании, а теперь никого не надо было кормить, кроме самой себя. Спать не хотелось, и она решила заняться уборкой квартиры. Открыла платяной шкаф, ее взгляд наткнулся на вещи Андрея. У нее перехватило дыхание, из глаз полились слезы, и она без сил опустилась на пол. Успокоившись, решила: «Вещи Андрея пробуждают во мне болезненные воспоминания, способствуют моему превращению в неврастеничку. Их надо пока спрятать, а потом я отдам их нуждающимся».

Светлана обвела взглядом висевшие костюмы, куртки, пальто, дубленку покойного мужа и задумалась: «Но куда же их спрятать? В чемодан такое количество вещей не поместится. Разве только костюмы…»

Она любила порядок, поэтому, аккуратно складывая костюмы в чемодан, привычно ощупывала карманы — нет ли в них чего-нибудь? В кармане старых брюк она нащупала листок бумаги, вытащила его и узнала почерк Андрея. На листке было написано четверостишье:

Когда бываем мы наедине —

Тот, мертвый, третий — вечно между нами.

Твоими на меня глядит очами

И думает тобою — обо мне.

Светлану бросило в жар, она не помнила, чтобы он когда-либо интересовался поэзией, тем более переписывал стихи. Но это был его хорошо знакомый ей почерк! Может, он потихоньку сочинял стихи, втайне от нее? Чушь! От этих строк веяло смертью. Третий, мертвый, между двумя. Кто же второй?

Не надеясь на успех, она включила компьютер, вошла в поисковик и набрала строчку «Тот, мертвый, третий вечно между нами».

Результат она получила мгновенно: стихотворение Зинаиды Гиппиус под названием «Ты любишь?» Не поленилась, прочитала — и не поняла, какое отношение могло иметь стихотворение к ее мужу, на тот момент живому, жизнерадостному, строящему планы на будущее. Это четверостишие было каким-то зловещим.

«Третий, мертвый, между нами — Родион Иконников, автор дневника?» — Светлана почувствовала, как задыхается, не в силах сделать вдох. Яркий свет в комнате напомнил об увиденном сне-кошмаре, и ей стало очень страшно. Нервно хихикая, она отключила мобильный и домашний телефоны.

«Долой тишину! Ночная тишина — это страх!» Светлана включила приемник, нашла музыкальную волну. Пел Дима Билан, его голос подействовал на нее успокаивающе. Приятная мелодия, прекрасный исполнитель и слова… Тут ее будто пронзило током — она вслушалась в припев.

Я жду тебя, я жду тебя,

Я жду тебя всегда.

Я жду тебя, я жду тебя,

Я жду тебя всегда.

И ей показалось, что она слышит голос Андрея, поющего эту песню. Она сбила настройку приемника — послышались треск, шорохи, сквозь которые она явственно различила голос мужа:

— Я жду тебя!

— 6 —

— Олежка, я сойду с ума, если буду сама находиться в квартире! — не произнесла, а простонала Света, рассказав о ночных ужасах.

— Не думал я, что ты такая впечатлительная. Что ты предлагаешь?

— Не знаю! — вновь простонала Света, сжав голову руками. — Я же не могу попросить тебя переночевать несколько раз у меня — что скажут соседи?! Ведь окружающие всегда предполагают грязное, плохое, а объяснениям притворно верят, про себя насмехаясь. Я звонила маме, она берет отпуск и через три дня ко мне приедет, но как мне продержаться эти три дня?

— Во-первых, выбрось из головы, что Родион Иконников жив, во-вторых…

— Тебе не кажется, что многое, о чем было сказано в дневнике, реально? Это подтверждают даты смерти родственников Андрея. Видимо, это понимал и он, но не смог уберечься. Что он мог сделать, если на стороне его прадеда сам дьявол? — в отчаянии воскликнула Света, раскрасневшись от переполнявших ее эмоций. — Родион Иконников превратился в исчадие ада и продолжает сочинять роман о страхе, только не на бумаге, а разыгрывая сюжет в жизни. Смерть Андрея — это лишь очередная глава этого дьявольского романа, и глава эта еще не закончена…

— Да, Светка, я согласен — тебя серьезно скрутило, и оставлять тебя одну до приезда мамы небезопасно — тебе еще и не такое может привидеться!

— Я не сумасшедшая!

— У тебя просто нервы ни к черту… Постой, я, кажется, нашел выход — поменяем тебе обстановку на эти дни.

— Каким образом? — недоверчиво поинтересовалась Света.

— Эти три дня поживешь в моей каморке — мои соседи по дому тебя не знают, а девичий контингент у меня регулярно обновляется, так что они привыкли к новым лицам. Хотя, похоже, я влип.

— В каком смысле?

— Возможно, я встретил свою судьбу — Наташу. Мне с ней хорошо, хотя мы часто ссоримся на ровном месте, как будто обстоятельства все время против нас. — Олег вздохнул. — Может, я ошибаюсь и она не моя судьба?

— Тебе давно пора покончить с холостяцкой жизнью, — сказала Света, раздумывая над предложением Олега. Идея с переселением ей не очень понравилась, но оставаться в своей квартире ночью одной больше не хотелось. — Помню, раз с Андреем к тебе заходили… У тебя же коммуналка, одна комната? А как же ты?

— С соседом только общий коридор, и он твердо усвоил, что свой нос в мои дела совать не следует. — Олег вспомнил последнюю девицу Витька, но Светлане ничего о ней не сказал. — На кухне — газовая колонка, так что горячая вода круглый год, без всяких отключений. Решено! Переселяешься ко мне, а я — на твою дачу, буду дышать свежим воздухом.

— Да как-то неудобно…

— Я не настаиваю.

— Наверное, ты прав, Олежка, у тебя мне будет спокойнее. Даже хорошо, что всего одна комната и все такое маленькое. И то, что сосед рядом, — не буду чувствовать себя одиноко.

— Особенно когда его очередное приобретение будет достигать оргазма, матерясь при этом почем зря. Вот тогда пробивает тоска по одиночеству, — признался Олег, но тут же спохватился: — Но это бывает не так часто.

— Все же это лучше пережитого вчерашнего кошмара, — вздохнула Света.

— Давай, Светуля, поехали к тебе — соберешь все необходимое, и я отвезу тебя на новое место жительства. Дашь мне ключ, и я шурую на дачу.

— Я тебе столько беспокойства приношу, Олежка… Но пока другого выхода нет. Поехали ко мне.

— Света, мое авто в последнее время капризничает — на него что-то находит, и оно становится как пень тупое. Можешь дать мне для поездки на дачу автомобиль Андрея, а мой постоит в вашем гараже?

— Без проблем, Олежка. Мне страшно садиться в его автомобиль, где он провел последние часы своей жизни… Ключи от дачи я тебе дам, но чтобы ты знал на будущее: на веранде под тумбочкой находятся запасные ключи. Как-то раз с Андреем приехали туда ночью, а ключи забыли дома, с тех пор держим на всякий случай запасные. — Она горестно вздохнула. — Не знаю, когда я решусь туда поехать. Скорее всего, я ее продам. Помнишь, ночная гостья рассказала легенду, будто бы те места приносят несчастье?

Олег не стал подниматься со Светой в ее квартиру, остался дожидаться в автомобиле. Он набрал по мобильному Наташу, но та ответила лишь после второго настойчивого звонка.

— У тебя хватает наглости мне звонить? — грустно, без всякой агрессии в голосе произнесла девушка, и для Олега это было добрым знаком.

— Натали, зачем строить трагедию там, где ее нет? Мы с тобой сходим в театр еще не один раз, а тогда были исключительные обстоятельства. Когда встретимся, я тебе все объясню…

— Как зовут твои «исключительные обстоятельства»? Она мне знакома или это из новых, «спасенных» девушек?

— О чем ты? — насторожился Олег.

— Вчера вместо театра я попала на девичник в сауне, который организовала Рита, у нее мы с тобой познакомились. — В голосе Наташи появились интонации, которые не понравились Олегу, и он прервал ее:

— Завидую вам, девчонки, попарились. А я как раз собираюсь пригласить тебя на дачу к приятелям. Там есть сауна, и можно попариться с веником, по полной программе. Обещаю, ты узнаешь…

— Мне достаточно того, что узнала вчера. Там была брюнетка Инна. У тебя был с ней роман.

— Был, но до тебя.

— С Ритой, оказывается, тоже был.

— Совсем непродолжительный.

— Зато она вспомнила Анюту и рассказала о ней.

— Это было так давно!

— Ну да, очень давно — целых шесть месяцев тому назад! — Наташа вздохнула. — Девчонки так смеялись, обсуждая тебя. Ну что, напоследок назовешь мне имя вчерашних «исключительных обстоятельств»?

— Да. Его зовут Валера, он муж той чокнутой, которую ты видела на Мосту влюбленных, из-за которой у нас все пошло наперекосяк.

— Мне почему-то кажется, что не из-за нее, а по твоей милости.

— Наташа, ты знаешь, что у меня убили друга, Андрея… Но я тебе не сказал, что это было ритуальное убийство…

— Боже мой! Неужели такое возможно?!

— Это еще не все, тут такая чертовщина, что в двух словах не расскажешь. Поэтому прошу тебя, поехали со мной на дачу Андрея, по дороге я расскажу тебе все, что знаю.

— Хорошо, — после долгой паузы произнесла Наташа. — Я поеду, но если ты меня обманываешь в очередной раз…. то между нами все будет кончено!

— Я за тобой заеду через час-полтора — будь готова. Забыл тебя спросить: ты веришь в нечистую силу, дьявола? А впрочем, ответ на этот вопрос я хотел бы услышать после моего рассказа.

Когда Олег сел за руль автомобиля покойного друга, ему стало как-то не по себе. Вместо того чтобы получать удовольствие, находясь в роскошном салоне новенькой «мазды» после своей старенькой «октавии», он почувствовал себя неуютно и был почему-то напряжен. Не так давно Андрей приобрел этот автомобиль, гордился им, берег, лишь раз, под своим ревнивым взглядом, дал прокатиться на нем другу, почувствовать «плавный ход», а теперь его нет в живых, и спидометр автомобиля показывает всего лишь пять тысяч накатанных им километров.

Ощущая непонятную робость, Олег завел двигатель и отправился за Натальей. Он чувствовал себя чуждым этому автомобилю, явно не принявшему его, даже в гудении мотора ему слышались недовольство и напряжение. Так конь, почуявший чужого седока, выжидает момент, чтобы показать свой норов и понести.

В салоне все напоминало об Андрее, Олегу даже показалось, что он ощущает запах любимых мужских духов друга, «со шлейфом», хотя этого не могло быть, так как прошло достаточно много времени с момента его смерти. Его мысли вернулись к роковому для Андрея дню. Чем он занимался целый день, было неизвестно. Был ли он вечером в автомобиле один или его будущий убийца был с ним и забавлял его разговорами, чтобы усыпить бдительность? Если бы автомобиль мог говорить! Известно только, что Андрея убили не в автомобиле и не там, где нашли тело. Следователь показал ему один из снимков, сделанных на месте обнаружения трупа: обнаженное искромсанное тело, лишенное внутренностей, лежащее на траве в неестественной позе. Это никак не вязалось с образом живого Андрея, оставшимся в памяти.

Мрачные мысли настроение не поднимали, и Наташа, увидев выражение его лица, резко изменила намеченную тактику. Пытаясь как-то расшевелить Олега, она затараторила:

— Олежка, ты поменял авто? Классная тачка! Вот так сюрприз! Что ж ты загрустил, голову повесил, катаясь на таком чуде?

— Это «мазда» Андрея, временно взял у Светы. Завтра сдам «октавию» в ремонт, а на этой немного покатаюсь.

— Тоже неплохо. А чего пригорюнился?

— Садись, Наташка, на место штурмана, а по дороге я расскажу тебе все, от А до Я.

Рассказ Олега произвел сильное впечатление на Наташу, и когда в темноте подъехали к даче, она совсем притихла.

— Олежка, ты в дьявола веришь? — поинтересовалась она жалобным голосом, не торопясь выходить из автомобиля.

— В Фредди Крюгера, живых мертвецов, вампиров, оборотней, бабу Ягу и Кощея — верю, а вот в дьявола… — и он до невозможности затянул паузу.

— Тебе только шутки шутить, а если серьезно? — не выдержав, Наташа прервала молчание. — Как подумаешь, что, может, этот Иконников на самом деле продал свою душу и души будущих потомков, то страшно становится. Недаром Света боится! Как же ей, бедненькой, одной в твоей квартире неуютно… и страшно.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! — уверенно произнесла Наташа. — Ты, Олежка-Сыроежка, не прав. Тебе давно надо было рассказать мне обо всем, и Свету не в свою квартиру селить, а ко мне.

— А твои родители?

— Да все было бы нормально, пожила бы со мной в моей комнате.

— На это она вряд ли бы согласилась, а вот если бы ты с ней в ее квартире пожила — это более подходящий вариант.

— Я… Все же страшно — две беззащитные женщины, — засомневалась Наташа.

— Завтра это обсудим. Пошли знакомиться с домом, беззащитная женщина. Ты посмотри, какое совпадение — начинается дождик, совсем как в прошлый раз. Глядишь — и русалка из реки пожалует.

— Не пугай, Олежка! К вам тогда приходила не русалка.

— В ту ночь — нет, а в эту — может пожаловать.

Олег не завел автомобиль в гараж, находящийся в цокольном этаже дома, а поставил его напротив калитки, где в прошлый раз ставил Андрей. Совместными усилиями они с Наташей быстро перенесли в дом привезенные продукты и вещи.

— Дачка впечатляет! — восторгалась девушка. — Просторно, комнат — тьма, живи и радуйся.

— К сожалению, не у всех это получается. Я вспомнил об Андрее, — грустно произнес Олег.

Наташе было жаль трагически погибшего друга Олега, но так как она его ни разу не видела, не общалась с ним, это ее не трогало так глубоко, как Олега.

Наташа

Она родилась весной 1984 года, в тот же день, когда произошла авария на Чернобыльской АЭС, но за два года до нее. Себя она помнила с трех лет. Окружающий ее мир был полон красоты, добра и любви. Ее без ума любили родители, бабушки, дедушки и друзья ее родителей, навещавшие их по праздникам. Она была единственным ребенком в семье, ее мама не работала, уделяя ей все свободное от хлопот по хозяйству время. Каждый месяц в день зарплаты отец, начальник цеха на заводе, приносил ей детский тортик в квадратной картонной коробке, на которой был изображен сказочный герой — Буратино, Незнайка или кто-нибудь еще, — и, конечно, новую куклу в цветном ситцевом платьице. По мере ее взросления менялся окружающий ее мир, добавлялись новые краски, не всегда яркие и светлые, звуки, не всегда приятные, и слова, часто непонятные.

В первый класс она пошла в шесть лет, умея читать и считать до тысячи, но самым большим своим достижением считала правильное произношение слова «консенсус», которым щедро разбавляла свою речь, приводя в восторг взрослых. Через месяц занятий в школе, которые ей безумно нравились, — лучше всех читала, считала, рассказывала стихотворения, ее ставила в пример учительница, — она столкнулась с несправедливостью. На переменке ее сильно толкнул вихрастый мальчишка, так что она упала на покрытый коричневатой мастикой пол и испачкала белые гольфы. Она заплакала, а вокруг все смеялись, и чем сильнее она плакала, тем громче хохотали другие. А мальчишка, толкнувший ее, вдобавок крикнул: «Дура и задавака!» Тогда Наташа начала догадываться, что в мире присутствует еще кое-что, кроме любви, и с каждым годом она лишь больше утверждалась в этой мысли.

Все предметы в школе давались ей очень легко, но дружеские отношения с классом так и не наладились, за ней утвердилось прозвище «выскочка». По настоянию родителей она посещала занятия бальными танцами и музыкальную школу. На это уходило много времени, и ей некогда было страдать от отсутствия друзей в школе, тем более что в доме у нее были две закадычные подружки — Настя и Лида. Но, перейдя в восьмой класс, она почувствовала, что в ее жизни не все происходит правильно. Семьи Насти и Лиды к тому времени переехали жить в другие районы города. Хорошие отметки и похвала учителей ее больше не радовали, а однажды она даже взбунтовалась, когда мама попросила ее сыграть для гостей. Недостаток общения со сверстниками, несмотря на то что Наташа превратилась в очень привлекательную девушку с точеной фигуркой танцовщицы, действовал на нее угнетающе.

Она читала романы о любви, удивляясь тому, что до сих пор ни в кого не влюбилась, ведь, если верить книгам, это давно должно было произойти. И она стала подыскивать достойный объект для своих чувств. Их оказалось сразу три: вихрастый паренек Коля, когда-то толкнувший ее, а теперь неизменный герой школьных соревнований, будь то легкая атлетика или баскетбол, затем ее партнер по танцам Володя, очень красивый парень с длинными волосами и гибкой фигурой, на три года старше ее, и преподаватель английского языка Всеволод Ефимович, мужчина лет сорока, с легкой сединой в темных волосах, щеголявший в идеально отутюженных костюмах и смахивавший на американского актера Тома Круза. После некоторых колебаний она вычеркнула из списка вихрастого Колю (не смогла забыть испорченные гольфы и насмешки) и в конце концов остановилась на смазливом Володе, хотя долго колебалась, прежде чем отдать ему предпочтение перед Всеволодом Ефимовичем.

Девичьи арсеналы для покорения сердец избранников особым разнообразием средств и методов не отличаются: долгие, исполненные тоски взгляды, по энергетике сопоставимые с лучом лазера; записки с малопонятными фразами, почти не поддающимися дешифровке, и, вершина всего, телефонные звонки в вечернее время с многозначительным молчанием, прерывистым дыханием, а также «случайные» ежевечерние прогулки возле места жительства объекта. Но и эта кандидатура вскоре отпала: Наташа узнала, что ее партнер, восемнадцатилетний Володя, сожительствует с их преподавательницей, и покинула школу танцев. К тому времени вихрастый Коля серьезно увлекся Надей из соседнего класса и даже с кем-то из-за нее подрался, а Всеволод Ефимович, так и не получив первой записки, уволился и уехал за границу в качестве переводчика. Эти неудачи на сердечном фронте целый год терзали сердце Наташи, но потом все изменило одно событие.

Возвращаясь после занятий из школы домой, держась по обыкновению в сторонке от одноклассниц, что-то громко и весело обсуждавших, Наташа стояла возле перехода, ожидая зеленого сигнала светофора. Вдруг в остановившемся рядом темно-синем джипе «судзуки» оконное стекло поплыло вниз и из салона донеслась громкая модная мелодия. Из окошка выглянул симпатичный парень лет двадцати пяти и предложил Наташе подвезти ее. Возможно, если бы рядом не было одноклассниц, она бы ни за что не села в автомобиль к незнакомцу, но они все вытаращились на джип, и она решилась.

Водитель назвался Сашей, за короткую дорогу успел рассказать ей несколько анекдотов и, остановившись возле ее дома, пообещал завтра в то же время ждать ее на том же месте.

На следующий день Наташа почувствовала, что отношение к ней в школе изменилось, и не сомневалась, что стала темой номер один всех разговоров. Ее одноклассницы пережили повторный шок, увидев тот же самый джип, поджидающий Наташу.

В этот раз Александр уговорил ее зайти в кафе, где угостил мороженым и шампанским. Внезапно ему позвонили на мобильный (в то время большая редкость), Александр извинился и отвез ее домой, назначив новую встречу через день. Класс лихорадило от любопытства. Наташа вдруг обрела массу подруг, которые преданно смотрели ей в глаза и хвалились тем, что умеют хранить сердечные тайны. Александр чуть ли не каждый день поджидал ее возле школы, водил в кафе, отвозил домой, предлагал встретиться вечером, но Наташа от таких предложений отказывалась, придумывая разные причины, пока не исчерпала все до одной.

Вечернее свидание, так хорошо начавшееся, закончилось для нее не вполне благополучно, правда, она легко отделалась: у нее лишь были порваны колготки, и пришлось выслушать обидные слова: «Предупреждать надо, что ты целка-малолетка!» Больше джип не поджидал ее возле перехода, но этот случай круто изменил ее жизнь. Ее наперебой стали приглашать в компании подруги, которым она рассказывала, с недомолвками, о выдуманных любовных приключениях — благо, у нее хорошо работала фантазия. Теперь ее домашний телефон разрывался: кто-то молча дышал в трубку, кто-то предлагал всевозможные развлечения.

Привычка придумывать необычные любовные приключения, с которыми она постоянно сталкивается, у Наташи сохранилась и на время учебы в институте, и после его окончания. Она продолжала дружить со школьной подругой Викторией, не блещущей красотой, но, стоило Наташе ее позвать, она готова была сопровождать приятельницу куда угодно, словно верный оруженосец Санчо Панса. Наташа влюблялась, и в нее влюблялись, она бросала, и ее бросали, но до последнего времени все ее реальные романы почему-то быстро заканчивались, правда, безболезненно для нее.

Отношения с Олегом были совсем другие — ее влекло к нему с невероятной силой, хотя она находила в нем массу недостатков. Она его ревновала, что ей было несвойственно раньше, при размолвках гордо уходила, презрительно передернув плечами, но окончательно уйти так и не смогла, словно была привязана к нему невидимыми цепями. Наташа злилась на себя, нервничала, но ничего не могла с собой поделать, к тому же ее страшили бессонные ночи и боль в раненом сердце. Она не могла себе объяснить, почему до истерики боится его потерять, — неужели это любовь?

Наташе очень понравилось на даче, и когда они, поужинав, с бокалами вина устроились у горящего камина, она подумала: «Как было бы здорово иметь такой домик, проводить в нем уик-энды. А детвора…» Поймав себя на этой мысли, Наташа осознала: Олег стал ее неотделимой частичкой. Ведь мысли о детях у нее никогда прежде не возникали, а если она подумала о них сейчас, значит, любит Олега по-настоящему.

Огонь завораживал, притягивал взгляд, ей не хотелось ни о чем говорить, только сидеть и смотреть на пламя, то разгоравшееся, то поникавшее. Олег, почувствовав ее состояние, умолк на полуслове — он рассказывал о своих планах побродить летом по Карпатам с рюкзаком за плечами. Он легко поднял девушку, усадил к себе на колени, и они оба затихли, завороженные буйством огня. Чувствуя исходящее друг от друга тепло, они сидели обнявшись и молчали, при этом мысленно ведя диалог.

Неожиданный удар грома заставил их вздрогнуть, пламя в камине сразу заметалось, словно пытаясь вырваться на волю, а по стеклам застучали крупные капли дождя.

— Все как в прошлый раз… — прошептал Олег. — Представляешь, той ночью тоже были гроза и дождь. И погас свет…

Словно в подтверждение его слов в гостиной воцарилась тьма.

— Мне страшно! — шепнула Наташа. — А вдруг сейчас появится призрак твоего приятеля, недовольный нашим пребыванием на его даче?

— Скорее всего, это знак, что нам пора укладываться спать. Пойдем в спальню! Я захватил с собой фонарик, так что свечи зажигать не будем.

— А здесь мы не можем расположиться? Не хочется отсюда уходить — мне кажется, дом настроен враждебно по отношению к нам.

В это мгновение вспышка молнии ярко осветила комнату, и Наташа увидела в дальнем углу согнувшуюся человеческую фигуру с копной волос на голове.

— Боже мой! Там кто-то есть! — Наташа затряслась от страха.

Олег включил фонарик, направил луч света туда, куда указывала девушка, и громко рассмеялся.

— Ха-ха-ха! Это напольная ваза! Пошли, увидишь сама.

И в самом деле, это оказалась метровой высоты напольная ваза в виде гнома с мешком за спиной, из которой торчали сиреневые пушистые люпины, которые девушка приняла за шевелюру. Лицо гнома кривилось в зловещей улыбке, а взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Эту вазу Андрею подарили на свадьбу, она ему страшно мешала в квартире, и, когда появилась дача, он сразу отвез ее сюда. Да… Андрей… — Олег погрустнел и начал раскладывать диван. — Еще не так поздно, начало одиннадцатого, а как темно из-за непогоды!

— Хочется, чтобы эта ночь поскорее прошла и наступило утро. Давай спать, — предложила перепуганная Наташа, сомневаясь, что сможет здесь заснуть.

— Пойду принесу постельное белье. — Олег направился было к двери, но Наташа вцепилась рукой в его курточку:

— Не надо! Не оставляй меня здесь одну. Так ляжем, есть плед, им укроемся, — попросила девушка.

Только они устроились на диване, тесно прижавшись друг к другу, как Наташа провалилась в глубокий сон, удивив этим Олега. «Боялась-боялась, а прилегла — и мгновенно уснула! Это какие же крепкие нервы надо иметь!» Ему пришлось помучиться с полчаса, пока и его не сморил сон, и он сладко засопел под шум несмолкающего дождя и завывания ветра.

Наташа проснулась из-за необычной тишины, словно уши были заткнуты ватой. За окном было темно, дождь прекратился, Олега рядом не было. Комнату слегка освещали тлеющие в камине угли, которые теперь напоминали кровавые рубины.

— Олег! — позвала она и поразилась своему глухому голосу, словно тонувшему в пространстве комнаты.

Наташа поднялась с дивана и, сделав несколько шагов, увидела, что дверь приоткрыта. Ей показалось, что спину буравит чей-то взгляд, но она побоялась обернуться, чтобы не увидеть уродливое лицо гнома-вазы.

— Олег! — вновь крикнула Наташа и снова отметила, что с ее голосом творится что-то непонятное.

Она спустилась вниз по лестнице, которая, на удивление, ни разу не скрипнула. «Может, это не отсутствие звуков, а просто я ничего не слышу? Оглохла? Но почему?!»

На первом этаже входная дверь тоже оказалась открытой, и Наташа вышла на крыльцо.

— Олег! — крикнула она, но ее зов остался без ответа.

Ее голос был настолько тих, что он мог ее услышать, только если находился не далее чем в трех-четырех шагах. В дом она побоялась возвращаться, да и для чего, раз Олега там нет? Она в этом не сомневалась, ведь входная дверь была открыта!

Наташа шла почти в полной темноте, ориентируясь на едва различимую серую полосу дорожки.

«Где же Олег?» — в отчаянии думала она, не зная, что предпринять. Из-за туч выглянул неполный диск луны, подаривший земле немного безжизненного света. Впереди показались редкие невысокие деревья, за которыми просматривалась поблескивающая, будто разлитая тушь, неширокая лента реки, ее течение будто заснуло. Наташе почудилось там какое-то движение.

— Олег! — обрадовалась она и ускорила шаг.

Рядом с Олегом стояла невысокая девушка с длинными распущенными волосами, в светлом коротком платьице, подчеркивающем ее красивую фигуру.

— Зачем ты пришла?! — с досадой спросил Олег у Наташи и обратился к девушке: — Ты обещала, что не возьмешь ее к себе!

— Обещала?! — со смехом воскликнула девица, и лунный свет позволил рассмотреть зеленоватый цвет кожи утопленницы. — Да, что не приду за ней. Но она САМА пришла ко мне!

— Я тебя прошу… — в голосе Олега появились просительные нотки.

— Прекрати и уходи! — потребовала незнакомка. — Теперь она моя! — и устремила жуткий взор черных глаз на Наташу, сковав ее тело страхом.

Олег развернулся и пошел прочь. В руках утопленницы оказался бубен, в который она стала бить — «Бум! Бум! Бум!»

Наташа открыла глаза, внизу кто-то стучал в дверь. Олега рядом с ней на диване не оказалось, но было слышно, как под чьими-то шагами поскрипывал пол.

— Олег! — испуганно вскрикнула Наташа и обрадовалась нормальному звуку своего голоса.

— Натали, спи, дорогая! Я пойду посмотрю, кто там тарабанит, — отозвался он и, прежде чем выйти в коридор, включил фонарик.

— Не надо! Мне приснился ужасный сон…

Но Олег уже спускался по скрипучим ступеням на первый этаж. Он еще не дошел до входной двери, как из-за нее послышалось:

— Что ты так долго?! Это я, Андрей. Открывай!

От этих слов Олег споткнулся и чуть не упал, едва сдержавшись, чтобы не броситься наверх, к Наташе.

— 7 —

— Жаль Андрюшу, прекрасный был человек и сосед замечательный! — посетовал Андрей Архангельский. — Да, к нему можно было и ночью постучать! Ему были свойственны радушие и гостеприимство. Давай еще по одной. Пусть земля будет Андрюхе пухом! — и он разлил вино по бокалам. — Царство ему небесное!

Олег лишь пригубил вино и поставил бокал на стол. За окном серел рассвет, но наступившее утро не принесло облегчения — тревожные чувства захлестнули его, томило предчувствие грядущей беды.

— Вика со Светой здесь были не разлей вода, постоянно шушукались, экспериментировали в кулинарии и домашнем хозяйстве, — продолжал сетовать сосед, не обращая внимания на гневные взгляды супруги, которой не терпелось вернуться к себе.

Андрей и Виктория Архангельские ночью возвращались из Крыма, где отдыхали целый месяц, и по пути решили заехать на дачу. Шквальный ветер повалил сосну, и она перегородила дорогу к даче. Ее нужно было убрать, но им вдвоем это было не под силу, а объехать ее мешал автомобиль Андрея. О трагической судьбе своего соседа супруги Архангельские не знали и, будучи с ним и его женой в прекрасных, дружеских отношениях, решились потревожить их сон. Олег сильно перепугался, услышав за дверью, как ему показалось, голос своего друга, но и Архангельский был не менее поражен, когда дверь ему открыл незнакомый мужчина. Когда ситуация прояснилась, Архангельские зашли в дом, прихватив привезенное из Крыма вино, чтобы помянуть погибшего соседа.

— Нет ли среди ваших знакомых девушки по имени Вероника? Вы кого-нибудь приглашали к себе на дачу перед отъездом? — поинтересовался Олег, решив задать давно мучивший его вопрос.

— Знакомых с таким именем у нас нет. Правда, Вика? — обратился Архангельский к жене.

— У меня точно нет. Надеюсь, у тебя тоже, — многозначительно произнесла жена. — А что случилось?

Олег кратко рассказал о событиях того памятного вечера.

— Она вас обманула, — подытожила Вика. — Мы ее не знаем, всем нашим приятелям было известно, куда мы уезжаем и когда приедем. И никто не явился бы к нам неожиданно, без звонка.

— Я так и думал. В ближайшее время рассчитываю решить этот ребус, для этого мне надо встретиться с Вероникой. — Олег мельком взглянул на часы — шесть утра. Непонятная тревога его не покидала.

— Передайте наши соболезнования Свете, наверное, я ее не скоро увижу на даче, — сказала Вика и вытолкала за дверь своего супруга, намеревавшегося снова наполнить бокалы.

После того как соседи ушли, встревоженная Наташа произнесла в унисон мыслям Олега:

— Интересно, как там Света?

— Подождем часов до восьми и позвоним ей, — сказал Олег, хотя его тянуло сделать это немедленно. — Сейчас слишком рано, перебьем ей сон.

— Странно, почти всю ночь не спали, а спать не хочется. — Наташа выглянула в окно. — Ночью было страшно, кошмары снились, а сейчас все замечательно. Ах, какой воздух! — Она с шумом вдохнула. — Солнышко выглянуло, жизнь прекрасна! Пойдем к реке?

— Если не боишься русалок, то идем. Мне тут в прошлый раз кошмарик приснился с русалкой в главной роли, а в эту ночь пронесло — ничего не снилось.

— Зато мне приснилось. — Наташа вздрогнула, вспомнив сон. — Но считай, я его уже забыла. Ах да, надо купальник надеть, чего попусту на реку смотреть?

Когда они вошли в воду, то забыли обо всем на свете; плавали наперегонки, со смехом брызгались, обнаружили тарзанку и устроили соревнование — кто дальше прыгнет в воду. Наташа прекрасно владела своим телом и во всех развлечениях составляла достойную конкуренцию Олегу.

«Классная подруга! — сделал для себя вывод Олег. — Легкая на подъем, не хнычет из-за пустяков, непосредственная, открытая. А то есть фифы — наштукатурят лицо перед тем, как идти купаться, и ходят с отмороженным видом, дергаясь от брызг, словно это не вода, а соляная кислота. Единственный ее недостаток — ревнивая, но, с другой стороны, это меня дисциплинирует».

Лишь после десяти часов утра, усталые, но радостные и довольные, они вернулись в дом, и Олег вспомнил, что собирался позвонить Свете. Но все попытки дозвониться ей на мобильный результата не дали — Света не отвечала, и тревога с новой силой охватила Олега. Он звонил на ее мобильный, на свой домашний, на ее домашний (может, решила навестить свою квартиру?), и все безрезультатно. Тогда он набрал номер телефона своего соседа Витька. Трубку сразу подняли, но молчали.

— Виктор! Виктор! — кричал Олег. — Это я, твой сосед! Ответь, черт тебя побери!

— Чего орешь?! — услышал он хриплый девичий голос. — Не боишься надорваться?

— Слушай, Стелла, Виола, или как тебя там — в моей комнате должна была ночевать женщина. Она дома или ушла?

— Я что, нанялась за твоими проститутками следить?

— С меня сотка, если сделаешь то, что попрошу! — загремел Олег.

— Другое дело. Дома она, никуда не уходила.

— Пойди к ней и скажи, что я не могу ей дозвониться. Пусть подойдет к телефону, я подожду.

Через несколько минут трубку молча повесили, и сколько Олег ни пытался дозвониться, никто уже не отвечал.

— Надо ехать в город — со Светкой творится что-то непонятное, — сообщил он Наташе.

— А утро так прекрасно началось, и сегодня суббота… Думала, обед приготовлю… Ладно, пойду собирать вещи, — согласилась Наташа.

Ей было жаль в такой чудесный солнечный день покидать эти живописные места, хотя ночью она здорово испугалась.

Олег

«Как глупо все получилось! Ну почему я оставил Свету одну? — досадовал на себя Олег по дороге в город. — Что мешало мне взять ее с нами на дачу? Чем она могла нам помешать? Ответ простой: мне хотелось побыть с Наташей вдвоем и почувствовать себя не гостем, а, скажем, хозяином положения. Сейчас даже ни одной мысли в голову не приходит, по какой причине не могу к ней дозвониться. И эта дурочка Виолетта — почему она повесила трубку и больше не отвечала? Или там есть кто-то еще, и этот кто-то вынудил ее не брать трубку?!»

Эти тревожные раздумья заставляли Олега вести автомобиль на предельной скорости, с риском идя на обгон. Наташа видела по напряженному лицу парня, что его одолевают мрачные думы, и не решалась заговорить, отвлечь от них.

Город, несмотря на выходной день, встретил их «тянучками», и, как он не спешил, до своего дома добирался почти полчаса. Въехав во двор, Олег оставил Наташу в машине, а сам помчался наверх, перескакивая через несколько ступенек.

Он не стал звонить в дверь, сразу начал открывать ее своим ключом, решив, что, если Виолетта вновь оставила ключ в замке, в этот раз он на ней по-настоящему «оторвется». Но никаких проблем не возникло, он сразу попал в квартиру. А вот дверь в свою комнату никак не мог отомкнуть, пока в конце концов не сообразил: она не заперта. С замирающим сердцем он переступил порог комнаты: диван сложен, непривычный порядок, чистота — видно, Света похозяйничала.

— Света! — крикнул Олег. — Я пришел!

Но в квартире по-прежнему царила тишина. Быстрым шагом он прошел в кухню — пусто, похоже, Света ушла утром, до его звонка, не закрыв комнату. Но куда?

Зашел в туалет, вышел, затем отдернул шторку, чтобы помыть руки над ванной и… отшатнулся, бросился в туалет, где его вывернуло наизнанку. Склонившись над унитазом, вытер рот туалетной бумагой, а в голове стучала только одна мысль: «Этого не может быть! Этого не может быть!»

Немного успокоившись, вышел в кухню, сполоснул руки над раковиной, в которой обычно мыл посуду, избегая натолкнуться взглядом на отодвинутую шторку перед ванной и то, что за ней находилось.

«Может быть или не может, но это уже есть, и надо что-то делать. А предпринять можно только одно — позвонить в милицию. А дальше…» Внутренний голос ехидно закончил: «А дальше уже не твоя забота, но твои проблемы. В этом ты скоро убедишься».

Олег пересилил себя, подошел и заглянул в ванную, полную красной жидкости, в которой плавало обнаженное тело Светы. Ее глаза были широко открыты, даже несколько выпучены. Мертвые зрачки без выражения смотрели прямо, но ему казалось, что взгляд Светы умоляет о помощи.

— Я виноват! Стопроцентно виноват! Прости меня! — вырвалось у него.

Хотелось что-то делать, биться головой о стенку, кричать, но все это уже не могло помочь Свете — он опоздал! Получается, что он не смог защитить жену погибшего друга. Олег набрал номер телефона следователя, занимающегося убийством Андрея.

Тот не сразу понял, о чем ему говорит Андрей, а когда до него дошло, велел дожидаться на месте, ничего в квартире не трогать. Затем сознание Олега раздвоилось: одна часть начала вести с ним бесконечный диалог о его виновности в произошедшем, другая заставила спуститься вниз, кратко обрисовать обстановку Наташе и посоветовать ей отправиться домой до приезда милиции. Наташа с ним не согласилась и осталась.

Следственная бригада приехала с подкреплением — нарядом милиции на оранжевом «воронке», в который тут же затолкали Олега, чтобы он там дожидался следователя, пока тот прояснит ситуацию, поработает с понятыми и соседями-свидетелями. Разворачивался прежний сценарий, где роль Олега нетрудно было угадать — убийца, заманивший к себе вдову друга. Оставалось лишь выяснить мотив — корыстный или сексуальный? Допрашивали его в прокуратуре, где алчущий признания следователь пытался поймать Олега на неточностях, несоответствиях.

— В момент убийства я находился за пределами города, и есть три свидетеля, которые могут это подтвердить! — настойчиво повторял Олег. — А четвертый — сожительница моего соседа, с которой я утром разговаривал по телефону!

— Откуда вы знаете, когда произошло убийство гражданки Иконниковой, если, по вашему утверждению, только недавно обнаружили ее труп? — Следователь зловеще усмехался. — Какое совпадение: вашего друга убили — а вы в это время находились за пределами города, его жену убили — и опять вы за городом, а она почему-то в вашей квартире, и причина, по которой она там оказалась, неубедительна. Дача погибшего Иконникова находится не так далеко — сорока минут достаточно, чтобы вернуться в город и сотворить черное дело. Да и свидетельница ваша в прошлый раз тоже была с вами. А может, она ваша соучастница? — И на Олега посыпались вопросы, следователь пытался его запутать, найти несоответствие в показаниях.

После допроса, уже поздней ночью, его поместили в переполненный изолятор, где для него не нашлось лежачего места, так что ему пришлось остаток ночи просидеть на краю жесткой шконки.

Зато утром, когда его вызвали на допрос, появился адвокат, нанятый Наташей, и Олега отпустили под подписку о невыезде.

— Вам повезло, молодой человек, у вас практически железное алиби, и все потуги следака вроде подписки — лишь хорошая мина при плохой игре. Но мне надо будет потрудиться, чтобы избежать неприятных неожиданностей.

— Я вам очень благодарен, но вы же сами сказали, что у меня железное алиби! — удивился Олег.

— Почти. Усвойте, молодой человек: железное алиби — штука редкая. Нам надо дождаться заключения судмедэкспертизы и узнать точное время убийства. Вот от этого будет многое зависеть, как и от свидетельских показаний Архангельских. Дело, в которое вы впутались, очень серьезное и находится на контроле у высоких милицейских чинов — судя по всему, складывается «серия», так что следак будет копытом землю рыть, чтобы найти убийцу как можно быстрее.

— Известно, от чего умерла Светлана? — дрогнувшим голосом спросил Олег.

— По предварительному заключению судмедэксперта это ритуальное убийство, как и смерть ее супруга. В теле Иконниковой не хватает некоторых органов… Но дождемся официального заключения. Всего хорошего, молодой человек. В случае необходимости звоните мне в любое время дня и ночи.

Грузный адвокат, переваливаясь с ноги на ногу, как утка, направился к своему автомобилю.

Олег в нерешительности застыл на месте: куда идти? Явно не домой. У него вновь возникла перед глазами картина: мертвая Света в ванной, полной окрашенной кровью воды, и его затошнило. Попросить кого-нибудь из знакомых временно приютить его?

Ближайшее будущее рисовалось Олегу в мрачных тонах.

«Эх, Светка, Светка! Как же это могло случиться? Выходит, за тобой следили, раз нашли в моей квартире. Неужели сатанистам потребовалась именно ваша семья?»

Мысли Олега, до этого хаотичные, стали выстраиваться в логическую цепочку.

«Дневник Родиона Иконникова попал ко мне от Светы после смерти Андрея. А как он к нему попал? Не поверю, что он хранился у Андрея давно, он бы обязательно его мне показал. Выходит, Андрей получил его незадолго до своей гибели. От кого? Зачем? Кому надо запутать следствие наличием в этой истории сверхъестественных сил? Так может думать лишь больной человек. А что, если так оно и есть? Психически больной человек, находящийся под влиянием идей, почерпнутых из дневника, пытается воплотить их в реальность? Из дневника понятно, что Родион Иконников не отпустил Ревекку, и, возможно, у них были дети. А это другая ветвь его потомков. Хотя там же говорится, что Родион не мог иметь детей из-за перенесенного венерического заболевания, но во сне он принимает на веру, что двойняшки, родившиеся у его жены Лизоньки, живущей с другим мужчиной, на самом деле его. Точно так же у Ревекки мог родиться ребенок не от Родиона, а после радения с Лжехристосом Федором. Вроде все логически вяжется, вот только мотив убийств уж слишком мистический.

Возникшая гипотеза имеет право на жизнь, но что с ней делать? Рассказать следователю, который явно примет ее за бред? Если бы хоть дневник Родиона Иконникова был на руках, но я отдал его Свете. Взять его из ее квартиры нет никакой возможности, а впереди еще тяжелый разговор с мамой Светы».

Вновь вспомнив, что произошло в его собственной квартире, Олег понял, что не сможет там жить. Но для того, чтобы ее продать, придется привести в ней все в порядок. От воспоминаний об окровавленной ванне Олегу сделалось дурно, стало подташнивать. «Для уборки нужен человек с крепкими нервами, но где его найти?» У него в голове закрутились обрывки воспоминаний: смерть, кладбище, ночь…

«Конечно Виолетта! — обрадовался он найденному решению. — Она спокойно ночует на кладбище, по натуре законченная пофигистка — с ней можно будет договориться».

Забрав «октавию» со стоянки, Олег подъехал к своему дому, но не спешил выходить. У подъезда сидели две пожилые соседки, которые, увидев его автомобиль, начали о чем-то шушукаться, вскоре к ним присоединилась третья собеседница.

«Обсуждают убийство, перемывают мне косточки», — догадался Олег.

Проходить под их перекрестными взглядами, как под пулеметными очередями, у него не было никакого желания, но по-другому в квартиру не попасть.

Олег вышел из автомобиля и направился к подъезду. Сразу же две женщины, словно по мановению волшебной палочки, исчезли со скамейки. Третья, возможно, была бы рада последовать их примеру, но, судя по округлившимся глазам, у нее от страха отнялись ноги.

Входя в подъезд, Олег поздоровался с ней, а испуганная соседка неожиданно для себя пролепетала:

— Так вас… энто… вчера арестовали… а вы вон где…

— Сбег я, не все здесь еще сделал! — в сердцах выпалил Олег, состроив зверскую рожу. «Они что, за убийцу меня принимают?»

Когда он открыл дверь в квартиру, в коридоре незамедлительно нарисовался Витек, на этот раз на нем были лишь старые полинявшие плавки.

— Со вчерашнего дня весь дом гудит, тебя вроде как арестовали за убийство любовницы, — сообщил Витек. — Ты за деньгами? Потерпи дня два-три!

— Никого я не убивал, и меня не арестовывали. Давал показания, а переночевал у друзей. И вот еще что: хочу договориться с твоей сожительницей об уборке квартиры — сам понимаешь чего. Хорошо заплачу!

— Виолеттка-конфетка у меня больше не живет! — Витек печально повесил голову. — Я ездил в село к знакомым за картошкой, вчера вечером приезжаю — тут шум-гам тарарам. Потом все успокоилось, комнату твою опечатали.

— Вижу. — Олег разорвал бумажную ленту с печатями и грозными надписями. — Милиция вчера все, что нужно, сделала, уже можно внутрь входить. Так что с Виолеттой?

— Бросила меня, оставила вот записку. — Витек мгновенно исчез за дверью и тут же появился с листком бумаги.

«Пошел на…» Далее следовало нецензурное слово и подпись: «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! В.»

— Жаль! — вздохнул Олег. — На каком кладбище ты ее нашел? Вспомнил, ты говорил — на Байковом.

— Олег, если тебе в квартире надо убраться, то я и сам справлюсь, — предложил Витек.

— Было бы здорово… — протянул Олег, и признался: — Но там крови… Боюсь даже заходить туда.

— Не волнуйся, Олег, я в жизни всякого навидался. Переживу, все уберу. — Витек заулыбался. — Могу приступить прямо сейчас!

— Держи. — Олег протянул ему ключи. — А я пошел. Ты мне больше ничего не должен. Скажешь, сколько надо еще доплатить.

В это время открылась входная дверь и в коридоре появились два милиционера из тех, что вчера сопровождали его в прокуратуру. Не успел Олег опомниться, как ему заломили руки за спину, надели наручники и повели вниз. Выйдя из дома, они прошли мимо торжествующего триумвирата женщин и направились к оранжевому «воронку». Тут заработала рация у одного из милиционеров, и тот с важным видом сообщил:

— Мы его взяли… Что-о?! — У милиционера округлились глаза. — Не могли, что ли, раньше разобраться?!

Закончив разговор, он обратился к своему напарнику:

— Давай, отпускай его, ошибка вышла. Он не сбежал, его отпустили под подписку.

Затем повернулся к Олегу, растиравшему затекшие от наручников кисти:

— Ты чего? Сразу не мог сказать, что тебя освободили?! Только время зря потратили!

— Меня кто-нибудь спрашивал? — зло отозвался Олег. — Извинения у меня за ошибку не надо просить?!

— Бог простит!

Милиционеры погрузились в «воронок» и уехали, а Олег направился к женщинам, недоуменно наблюдавшим за происходящим.

— Ну что, сдали беглого убийцу?

— Катя рассказала нам, что ты сбег из-под стражи. А что, не так? — воинственным тоном поинтересовалась самая высокая и худая женщина.

— Он сам это сказал! — заявила седая Катя, толстая и маленькая, с большими круглыми глазами, которые никак не хотели вернуться в свои орбиты.

— Я пошутил, — признался Олег, массируя запястья. — Сами видели — милиция разобралась и отпустила.

— Будешь знать, милок, как шутки шутить, — подытожила самая старшая, лет семидесяти, маленькая и сухонькая.

— Вроде я здесь не первый год живу, а вы меня — в убийцы, — обиженным тоном произнес Олег.

— Но и не так долго мы тебя знаем — годка три или четыре. Времени надо больше, чтобы человека узнать. Вон твой сосед — уже лет двадцать здесь живет, а что за человек, непонятно, — возразила самая воинственная.

— Я думал, что Витек здесь родился, — удивился Олег. — Не знаю, почему так думал.

— Он такой же, как и ты, пришлый! — подтвердила маленькая полная Катя.

— 8 —

— Почему ты не позвонил мне? Я за тебя переживаю, а ты, как оказалось, давно освободился! — укоряла его Наташа по телефону.

— Надо было решить ряд вопросов, например, где мне жить. Смерть Светы…

— Я об этом уже подумала, поживешь у меня. С мамой и папой я договорилась — им пришлось согласиться!

— Звучит оптимистично и очень смахивает на приглашение в зятья. Можно подумать, пока я на свободе?

— К чему этот издевательски-ироничный тон? Я тебе ничего не навязываю, тем более себя. У нас трехкомнатная квартира, все комнаты раздельные. В одной комнате будут жить они, в другой я, в третьей — ты. Условие твоего проживания у нас только одно: баб не води!

— У тебя я буду чувствовать себя, как канарейка в клетке. Ну разве только на сегодняшнюю ночь, а то я здорово устал и еще не нашел, где приткнуть голову.

— Вот и договорились, — обрадовалась Наташа. — Клетку никто не собирается закрывать, и канарейка может в любой момент выпорхнуть на волю. У меня, кстати, есть одна идея — приедешь, расскажу. Когда вас ожидать, ваше канареечное величество?

— Уже еду к тебе. Дом знаю, а дальше?

— Я тебя встречу возле подъезда, уже спускаюсь. Так что поспеши, не испытывай моего терпения, как в парке.

— Ну ты и зловредина! Могла бы и не напоминать об этом!

— Ужинаем вместе с родителями, все очень демократично — на кухне. Информация к размышлению: мама любит астры, папа всегда рано ложится спать, так что не волнуйся, долгого застолья не будет.

Знакомясь с родителями, Олег чувствовал себя как на иголках, ожидая подробных расспросов, но они, видно, строго проинструктированные Наташей, были немногословны, хотя чувствовалось: это стоило им немалых усилий. Когда со знакомством было покончено, Олег в сопровождении Наташи, держащей на руках своего любимца — белоснежного ангорского кота Барсика, отправился в отведенную ему комнату. Окинув ее беглым взглядом, Олег понял, что для него пожертвовали гостиной. Обстановка была очень даже приличной, особенно ему понравился домашний кинотеатр с 42-дюймовой лазерной панелью и обилием дисков в красочных упаковках.

— Класс! Этой ночью я проведу ревизию в твоей фильмотеке! — обрадовался Олег.

— Я тебя разочарую, в ней порнушек нет, — остудила его пыл Наташа. — Зато порекомендую фильмы Бергмана, ты их явно не смотрел. Но этим займешься попозже. Пока разложи диван, думаю, ты знаешь, как это сделать, а постелю я тебе сама.

Пока девушка готовила для Олега постель, он то и дело мешал ей поглаживанием, пощипыванием, похлопыванием, на что она притворно сердилась.

— Отстань! — отмахивалась Наташа.

— Мне кажется, что для меня одного этот диван слишком широк. — Олег сделал неудачную попытку увлечь девушку на него.

— Не глупи! — увернулась Наташа. — Не забывай о родителях! В 22.00 я должна буду тебя покинуть — обещала им, а мне еще есть что тебе рассказать.

— Хорошо, — смирился Олег. — Аскеза так аскеза. Слушаю тебя.

— Это касается дневника… Я порылась в инете и нашла ряд статей о Гитлере.

— Понял, можешь дальше не продолжать, — заулыбался Олег. — Я тоже читал: найден в Берлине договор о продаже души Гитлера дьяволу, должной оказаться у того ровно через тринадцать лет, то есть 30 апреля 1945 года.

— Вот именно! — обрадовалась Наташа. — Главное, у ученых нет сомнений в подлинности документа.

— Видно, это такие ученые… — Олег рассмеялся.

— Но ведь идентичные подписи присутствуют и на других подобных документах, которые старее этого на сотни лет! — возразила Наташа.

— Чего только не напишут и не придумают! Даже само существование дьявола вызывает большие сомнения. Автор дневника, Родион Иконников, — явный псих!

— Выслушай меня до конца, не перебивая. Предположим, дьявол существует.

— Ну, разве что предположим.

— С началом третьего тысячелетия было связано много предсказаний относительно конца света…

— Конец света предсказывали и до этого множество раз, но все это оказалось фикцией, — не выдержав, вставил Олег.

— Из Библии известно, что Антихрист получит огромную власть от дьявола, а приближение Апокалипсиса ознаменуется рядом катастроф, эпидемий, войн. Вот послушай, Олежка, как описывают Антихриста: «И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаем из того, что последнее время. Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши»[56].

— Ты можешь нормальным языком донести до меня свою идею?

— Антихрист предполагается не один, а во множественном числе — «появилось много антихристов». Антихристами становятся люди, которые отреклись от человеческого — «они вышли от нас…», то есть они были людьми, но «вышли, и через то открылось».

— Что открылось?

— Их нечеловеческая сущность. В Ватикане есть музей Люцифера, в котором находится мумифицированное тело мужчины с небольшими рожками, удлиненными резцами челюсти и атрофированными ступнями, смахивающими на копыта, ориентировочно жившего более 600 лет назад. Предполагается, что это одно из воплощений сатаны, а может, это один из не реализовавших себя Антихристов? Если предположить, что у Родиона Иконникова были не галлюцинации, а его на самом деле посещал дьявол? Но вот что удивительно: Гитлеру он дает срок всего 13 лет, а в случае Иконникова не спешит завладеть душой. Более того, обещает бессмертие при выполнении ужасных условий договора — ритуальных убийств своих потомков с периодом в тридцать лет. Не значит ли это, что на Родиона Иконникова возложена миссия Антихриста и для выполнения поставленных целей даровано времени больше, чем обычная человеческая жизнь?

— Тебя занесло в такие апокалиптические дебри… — со вздохом произнес Олег. — Света тоже говорила нечто подобное, даже видела ЕГО во сне. И вот чем все закончилось… — Тут он спохватился. — Я сейчас такую глупость сказал, еще большую, чем ты.

— Я глупости говорю?! — обиделась Света. — Спокойной ночи! — Она резко вскочила с дивана и направилась к двери.

— Света, извини! Останься, давай еще поговорим! — Олег бросился за ней вдогонку.

— Время! — Наташа, остановившись перед дверью, постучала пальчиком по циферблату своих наручных часов. — Мне пора, к тому же я говорю только глупости! Приятных снов! — И скрылась за дверью.

Раздевшись, Олег с наслаждением вытянулся на накрахмаленной хрустящей простыне, приятно холодившей тело. Как ни странно, спать не хотелось, он взял пульт и включил телевизор. Большой экран его заворожил, и он начал путешествовать по каналам. Ему захотелось посмотреть что-то светлое, легкое, возможно, комедию, но ему в основном попадались отечественные политические дебаты, зарубежные стрелялки и фильмы ужасов. Ничего из этого ему не понравилось, и он остановился на музыкальной программе, где бесконечной чередой шли клипы, прерываемые лишь рекламой. Музыка и множество сменяющих друг друга полуголых певиц, демонстрирующих больше тело, чем голос, способствовали расслаблению, и его стало клонить в сон.

Люцифер

— Да, это я, — подтвердил тощий сутулый мужичонка в допотопном клетчатом костюме, устраиваясь на краешке дивана. В руках он держал черную кошку, которую нежно поглаживал, а та мурчала от удовольствия, то открывая, то закрывая большие желтые глаза, словно фонари. — Лежи, лежи! Извини, что нарушил покой, явился без приглашения.

— Зачем?! — только и смог выдавить Олег.

— Не знаю, скорее всего, по приколу. Может, у тебя есть сокровенные желания, так ты не стесняйся, помогу! — дружелюбно улыбнулся мужчина, но большие, навыкате, глаза с очень маленькими зрачками-точками смотрели безразлично и холодно.

— Чтобы через тринадцать лет душу забрать? — спросил Олег, постепенно придя в себя после потрясения от неожиданного визита.

— Срок — не догма. По-разному бывает, в одном случае и меньше года проходит, а некоторых десятилетиями приходится ждать.

— Как Родиона Иконникова? — выдохнул Олег.

— Всех и не упомнишь — столько имен, столько лиц! Но все повторяется. Просят власть, богатство, женщин в обмен на душу. Однако душа душе рознь. Многие так поизносились, что на целое желание не тянут, приходится разбивать его на части.

— У меня есть вопрос… — начал было Олег.

Но мужчина его перебил:

— Могу ответить и на твой вопрос. Я уже понял его из твоих мыслей, но цена ему, как и желанию — душа. Видишь, все без обмана и хитрости. Отвечать?

— Не надо, сам разберусь.

— Ценю, не размениваешься по мелочам. Заказывай по-крупному, не прогадаешь!

— Спасибо, я пешком постою.

— Как хочешь, — недоуменно пожал плечами мужчина. — Многие желают встречи со мной, так что тебе повезло.

— Это плохое везение.

— Ты знаешь, в каких случаях говорят «везет, как утопленнику» или «кому суждено быть повешенным, тот не утонет»? Да не бледней так — ты умрешь другой смертью. Ну что, засим я не прощаюсь. — Неожиданно мужчина бросил кошку прямо в лицо Олегу, и тот, закрываясь руками, сильно дернулся, вытянув ноги…

— Мя-я-я-у-у! — раздался истошный кошачий вопль, и Олег проснулся.

Телевизор по-прежнему работал, шел эротический фильм, а в закрытую дверь скребся возмущенный кот Барсик. Видно, он избрал для ночлега диван, на котором спал гость, а Олег, дернувшись, ударил его ногами.

Дверь приоткрылась, и в гостиную вошла Наташа в накинутом поверх ночнушки халате. Она подхватила кота на руки, тот стал ластиться, мурчать и жаловаться хозяйке.

— Извини, забыла забрать с собой Барсика. Я не знала, что ты не любишь котов.

— Только черных. С блондином Барсиком это вышло случайно.

— Надеюсь, — многозначительно произнесла Наташа и вышла из комнаты.

— 9 —

— Извини, я сейчас занят, позже перезвоню, — нервно сообщил Олег, услышав в трубке голос Наташи.

Но та не спешила отключаться.

— Ты сегодняшние газеты читал?

— Мне сейчас не до них, я на работе. Позже перезвоню. — Олег нажал на отбой и выжидающе посмотрел на шефа, Романа Лундина, маленького круглого человечка с большими амбициями и буйной шевелюрой на непропорционально огромной голове.

— Похоже, я вас отвлекаю, — въедливо заметил Роман хорошо поставленным голосом. — У вас, как я вижу, личные вопросы превалируют над теми, за которые получаете зарплату. В принципе, главное я сказал, остальное додумаете сами. Если вы умный человек, сможете сделать правильные выводы. Повторный разговор на эту тему будет означать одно: мы расстаемся! Все, можете идти! — и коротышка принялся разбирать бумаги, разложенные на столе, не давая Олегу возможности оправдаться и не дожидаясь, когда тот выйдет из кабинета.

Полученный заряд отрицательной энергии требовал выхода, и Олег представил, как возвращается в кабинет, хватает визжащего коротышку за шиворот и засовывает его голову в мусорное ведро. Но насладиться воображаемой картиной не удалось — зазвонил мобильный, это снова оказалась Наташа.

— Ну как, прочитал? — нетерпеливо спросила она. — Твое мнение?

— Больше слушал. — Олег еле сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь резкое.

— Что слушал?

— Откровения шефа. Слог у него не канонический, но впечатляет.

— Поняла. Извини… Сегодня в газете прочитала заметку об убийстве на Байковом кладбище восемнадцатилетней В. Т., без определенного места жительства, облюбовавшей это мрачное место для проживания. Девушку, которая жила у твоего соседа, звали ведь Виолетта? Возможно, это только совпадение, но стоит проверить. Как ты думаешь?

У Олега перехватило дыхание. «Еще одна смерть? Нет, это невозможно! Причина, по которой Виолетта покинула Витька, понятна — зашла в комнату, обнаружила мертвую Свету и убежала. Куда она могла пойти? Туда, где ей было привычно, — на кладбище. Неужели это ее убили? Кто? И зачем?»

— Да, ты права. После работы я отправлюсь на кладбище и попытаюсь там что-нибудь разузнать.

— Я хочу составить тебе компанию, Олежка. Могу даже раньше отпроситься с работы.

— Раньше не получится, отношения с шефом напряжены до предела. Когда освобожусь, позвоню.

Но Олегу все же пришлось уйти с работы раньше времени — позвонил следователь и потребовал срочно явиться. Шеф разразился грозными тирадами и потребовал предоставить оправдательный документ из прокуратуры.

— Вам знакома гражданка Виолетта Тимошкина по прозвищу Тимофей? — хмуро поинтересовался следователь, когда Олег сел напротив.

— Фамилия мне незнакома, — пожал плечами Олег. — Увидеть бы.

— Можно и увидеть, — согласился следователь, раскрыл папку, извлек из нее стопку фотографий, достал одну и щелчком по столу отправил ее Олегу.

Ему хватило одного взгляда, чтобы убедиться — это она, Виолетта, бывшая сожительница Витька.

Сфотографировали ее лицо крупным планом — широко открытые неживые глаза, высунувшийся из полуоткрытого рта кончик посиневшего языка.

— Она проживала на протяжении двух недель у моего соседа по квартире Виктора… — Олег запнулся, с удивлением отметив, что не знает ни фамилии, ни отчества Витька, а ведь прожили они по соседству более трех лет! У него даже холодок пробежал по спине, когда мелькнула мысль: «А вдруг у него фамилия Иконников? И тогда…»

— Гражданина Лазоркина, — подсказал следователь. — Мы уже имеем его показания.

— Вы задержали Витька… Лазоркина?! — запинаясь, спросил Олег.

— Зачем? — удивился следователь и вздохнул. — У него есть алиби — его новая сожительница, гражданка Варвара Ивановна Самойленко, и ее несовершеннолетняя дочь подтверждают, что ночью он никуда не отлучался.

— А у меня аж три свидетеля, что ночью я тоже никуда не отлучался, — сообщил Олег, решив кота Барсика в свидетели не брать. — Мне адвоката пригласить?

— Пока обойдемся без него, — буркнул следователь. — Я вас вызвал как свидетеля. — Он метнул исподлобья кинжальный взгляд, ясно говоривший: «Пока как свидетеля, а дальше будет видно».

Олег целый час отвечал на вопросы следователя, а в конце, расписавшись в протоколе допроса, решил сам кое о чем его спросить.

— Виолетта как была убита? Ритуальное убийство?

— Она была задушена. И оставьте козырять этим словом — «ритуальное», пока следствие не закончено и нет окончательного заключения о характере и мотивах этих преступлений.

— Но, я так понял, вы объединили все эти три убийства в одно дело.

— Понимайте то, что находится в вашей компетенции! Никто ничего не объединял, хотя в этих преступлениях есть некоторые схожие моменты, на что нельзя не обратить внимание. Пока отрабатываем версии. Идите, не мешайте мне работать. Или вам в СИЗО понравилось?

Наташа, внимательно выслушав рассказ Олега о неожиданном визите в прокуратуру, спросила строго и напористо, со следовательской интонацией:

— Что собираешься предпринять?

Олег решил отшутиться:

— Провести операцию «ППП»: приехать к тебе, поесть, поспать. Или сегодняшний ужин с твоими родителями отменяется?

— С ужином подождем, голодными не останемся. Мы ведь собирались на кладбище? Надо ехать, Олежка! — от обычно спокойной Наташи сейчас исходила бешеная энергия.

— Зачем? — ошалел от такого напора Олег. — Виолетта мертва, менты там все обшарили вдоль и поперек, что мы будем искать?

— Не знаю, авось что-нибудь обнаружим интересненькое. Ну не упрямься, Олежка! — капризным тоном попросила Наташа.

— Хорошо, поехали.

Кладбище

Зайдя за кладбищенскую ограду — красный кирпичный забор, Олег растерялся: здание администрации было закрыто, людей нигде не видно, а ряды могил вызывали гнетущее впечатление. Вдобавок ко всему уже начало смеркаться.

— Что мы будем здесь делать? — шепотом спросил Олег, словно боялся нарушить здешний покой.

— Искать. Тишина и безлюдье мне кажутся обманчивыми, давай пройдем вглубь кладбища, а там сориентируемся.

Предложение Наташи Олегу не понравилось, но не возвращаться же сразу назад? Они шли по узкой асфальтированной дорожке, а с обеих сторон, борясь за каждый сантиметр площади, теснились ржавые железные кресты, пирамидки со звездочками наверху, каменные стелы, барельефы, памятники-бюсты…

Наташа с каждым шагом становилась все бледнее, видимо, обстановка и атрибуты смерти давили на нее.

— Как подумаешь, что здесь похоронен целый город, уложенный в несколько этажей, становится страшно, — едва слышно произнесла она. — Ведь эти люди в жизни любили, страдали, радовались, боролись, а результат один — здесь упокоились. И нас это ожидает. Боже мой, как страшно!

— Как раз нас это не ожидает, могилы на этом кладбище соотносятся по стоимости с двухкомнатной квартирой. Слушай, давай вернемся. Столько прошли, а вокруг ни души! — предложил Олег.

Здешняя обстановка ему не нравилась, и сумерки усугубляли неприятное ощущение.

— Нет, давай пройдем еще немного, — заупрямилась Наташа.

— Как хочешь, — сухо согласился Олег, подумав: «Мы зашли слишком далеко, и темнота наверняка застанет нас на обратном пути. Но если буду настаивать на возвращении, еще подумает, что испугался».

— Посмотри, там люди! — Наташа схватила Олега за руку. — Пойдем туда!

Ее предложение Олегу не понравилось, но он покорился. Вдалеке, почти у самой стены, под деревьями, он заметил две сидящие фигуры. Олег и Наташа сошли с дорожки и стали пробираться между могилами, что было весьма непросто, то и дело они заходили в тупик, упирались в очередную оградку и начинали искать обходной путь. Вскоре они приблизились к сидящим настолько, что смогли рассмотреть эту парочку.

— Какой ужас! — только и произнесла Наташа. — Ты прав, надо возвращаться.

Это был мраморный памятник двум молодым людям, сидевшим в обнимку на скамеечке. Трагедия лишила их жизни, но увековечила вместе в камне. Расстроенная Наташа заторопила Олега. Пока они выбирались на дорожку, темнота опустилась на землю, словно покрывало.

— Не пойму, мы вроде бы все время шли прямо, а теперь будто ходим по кругу, — через время заметил Олег.

— Похоже на то, — согласилась Наташа, а затем вспомнила: — В двух или трех местах дорога разветвлялась, и мы один раз свернули направо, а затем налево… Или наоборот.

— Хорошо, что это не лабиринт Минотавра. Немного поблуждаем, но выберемся, — сказал Олег, еще сохранивший остатки оптимизма.

Они пошли дальше в поисках выхода, но темень безлунной ночи лишила их способности видеть, позволяя различать предметы лишь при непосредственном приближении к ним, да и то при слабом свете мобильных телефонов.

— Такое ощущение, словно ослеп, ничего не вижу, — раздраженно заметил Олег.

— Ой, вспомнила! — вскрикнула Наташа. — Я утром заглянула в лунный календарь, оказывается, сегодня двадцать девятый лунный день — сатанинский, время разгула темных сил. В древности в этот день приносили жертву темным силам, пытаясь ублажить их, и остерегались пускаться в путь. Считалось, что сегодня человек может столкнуться с самим Люцифером! Как же я могла об этом забыть, подбивая тебя идти на кладбище! — с дрожью в голосе произнесла она.

— Оставь в покое мистику. Это всего лишь новолуние, в это время луна повернута к нам неосвещенной стороной, поэтому так темно, — наигранно бодро возразил Олег, но ему вспомнился сон прошлой ночи, и мороз пробежал по спине, он зябко поежился.

— Олежка, ты веришь в призраков? — испуганно спросила Наташа. — Ведь мы в таком месте…. А если Люцифер…

— Я верю, что все страхи порождает сам человек. Если он даст возможность этим страхам вырваться наружу, он увидит все то, чего боится. — Олег старался держать себя в руках и не думать о чертовщине.

— Да, мы действительно ходим по кругу. Уж не черт ли нас водит? — не унималась Наташа. — И холод такой необычный, совсем не летний.

— Натали, перестань выдумывать. Если я начну пугать, то ты…

— Смотри, огонь! Там люди! — вскрикнула Наташа и крепко сжала руку Олега; теперь и он заметил в стороне отблески пламени костра. — Они помогут нам выбраться отсюда!

«Я бы не был так уверен в этом: в таком месте ночью люди могут быть страшнее нечистой силы», — подумал Олег, но оставил свои мысли при себе. Чтобы выйти к костру, им пришлось сойти с дорожки и пробираться между могилами, перелезая через оградки, шагая прямо по могильным плитам и осевшим холмикам. У Наташи то и дело замирало сердце — ей казалось, что вот-вот разверзнется земля, за ногу схватит костяная рука скелета и прозвучит загробный голос: «Зачем ты нарушила мой покой?»

В свете костра было видно, что вокруг него расположились три фигуры.

— Эй, кто там? — раздался грубый хриплый голос, и одна из фигур выпрямилась во весь рост, так что ее всю осветил костер.

Это был невысокий, лохматый, бородатый мужичонка в старом пиджаке, из-под которого виднелся свитер грубой вязки с высоким горлом. У Олега не осталось сомнений — это бомжи.

— Кто это, вашу мать, ломится сюда?! — снова поинтересовался мужичонка. В его голосе улавливался страх, и, наклонившись, он вооружился металлическим прутом.

— Не бойтесь! Мы заблудились в темноте и не можем найти выход, — сказал Олег, первым подойдя к костру. Он возвышался над бомжом на целую голову.

— Здесь заблудились?! Ха-ха-ха! — пьяно рассмеялась женщина, сидящая на корточках.

Ее наряд представлял собой несочетаемый «коктейль» из одежды: свитер, кофта и поношенная кожаная куртка были надеты поверх грязного цветастого халата. Немытые волосы торчали в разные стороны, на вид ей можно было дать лет пятьдесят. Третьим был полностью седой старик с длинной бородой, одетый в старый тулуп. Он полулежал, головой и плечами опираясь на женщину.

— Что вы здесь забыли? — грозно спросил стоявший бомж.

— Тебе не ясно? Ха-ха-ха! — вновь залилась смехом женщина и, не удержав равновесия, упала на спину, из-за чего оголились ее дергающиеся ноги синюшного цвета.

— Мы журналисты, — сообщила Наташа. — Приехали сюда за материалом для статьи про убийство девушки, но поздно — никого не застали. Немного прошлись и заблудились в темноте. Вы не знаете, где здесь произошло убийство?

— А кто этого не знает? — отозвалась женщина, вернувшись в положение сидя. — На сорок третьем участке, где Тимоха и ночевала, царство ей небесное! — И она перекрестилась.

— Может, что-нибудь расскажете нам? — Наташа взяла инициативу в свои руки, забыв и о своих страхах, и о том, что мечтала поскорее покинуть кладбище. — Про погибшую девушку, ведь она здесь жила? Если вспомните что-нибудь интересное, мы заплатим. Правда, Олег?

— Обязательно. Газета за интересную информацию платит, — кивнул тот.

— А вы не менты? — поинтересовался все еще стоявший с прутом в руках бомж.

— Менты не платят, а выбивают информацию мордой об асфальт, Жора. Неужели ты этого не знаешь? — сказала женщина и захихикала. — Вы серьезно нам заплатите?

Старик продолжал безучастно лежать на земле, словно происходящее его не касалось.

— Если информация будет стоить того, — уточнил Олег.

Он вытащил из портмоне полтинник и убедительно помахал купюрой в воздухе. У женщины загорелись глаза.

— Эта девчонка недолго тут жила, где-то с месяц, потом исчезла и появилась несколько дней тому назад, а потом уже все — она жмурик.

— Как ее звали?

— Мы прозвали ее Тимофеем, Тимохой. Как только она стала тут ошиваться, к ней полез было один фраер. Здоровый такой бугай, а утром встречаю — он плачет и за свое хозяйство держится. Девчонка хоть и маленькая, но оказалась шустрой — схватилась за его достоинство и крутанула. Он плачет и жалуется: «Она не девка, а целый Тимофей!» Что он этим хотел сказать, не знаем. Через несколько дней он куда-то сгинул, возможно, надоело быть шутом гороховым. Девку мы так и прозвали — Тимофеем, Тимохой, и больше к ней никто не совался.

— Не густо… Не больше чем на червончик. — Наташа развела руками. — Олежка, заплати женщине. — Это все? Нас, конечно, больше интересуют подробности ее убийства.

Женщина, получив в руки десятку, вдруг выпалила:

— Сколько дадите, если мы расскажем про то, что видели? А видели мы убийцу!

— Молчи, дура! — прикрикнул Жора и даже слегка замахнулся на нее.

— Тысячу дадите? — не обращая на него внимания, поинтересовалась женщина.

Слово «тысяча» заворожило Жору, он сразу притих. А дед, до того спокойно лежавший на земле, вдруг поднялся и стал собираться, видимо, решив прогуляться.

— А ну стой, Чук! — Жора схватил его за плечо. — Никуда не пойдешь!

— Вы дурные и неразумные, не понимаете, во что суетесь! — огрызнулся дед и попытался вырваться, но Жора держал его мертвой хваткой.

Олег понял: бомжи и в самом деле что-то знают, но почему-то боятся рассказывать. Он достал из портмоне две сотки, присовокупил их к полтиннику и помахал в воздухе уже тремя купюрами. Бомжи, увидев огромные для них деньги, замерли.

— Тысяч-чу! — заикаясь, потребовала женщина.

— Этого достаточно, если вы и в самом деле что-то видели и это нас заинтересует, — твердо сказал Олег. — Ну так что?

Когда пауза затянулась, он сделал движение, как будто хочет спрятать деньги.

— Подожди! — Женщина вскочила на ноги, подошла к деду и стала ему что-то шептать на ухо.

Тот отрицательно мотал головой, а потом сник.

— Тело мое уже пропало, думал душу уберечь. Да пропадай все пропадом! Эх, хоть напьемся сегодня водки от души! — и дед начал рассказывать: — В ту ночь, проходя по участку, который облюбовала себе Тимоха, я услышал голоса, ее и мужской. И еще звон стаканов и бульканье — что-то наливали из бутылки. Вот это меня и остановило. К их разговору я не прислушивался, раздумывал, как бы мне напроситься на стаканчик, чтобы не прогнали.

— Неужели ничего не запомнили из разговора? — поинтересовалась Наташа.

— Вроде он что-то просил, и она соглашалась. Да, так и было. Соглашалась. Я стал пробираться к ним ближе. Они пиршество устроили на могильных плитах возле стелы, где похоронены двое, муж и жена Севастьяновы. Газетку постелили, расставили несколько свечей. Тимоху видел хорошо, а мужчина словно с темнотой сливался. Голос у него такой, немолодого человека. Только я намерился заявить о себе, как вижу: он бутылку схватил, да как стукнет ею Тимоху по голове! Бутылка разбилась — запахло водкой. Девка сразу в отключку, распласталась прямо на плите, он шнурок достал и — рраз! — удавил ее. Я окаменел от страха. Он осколки бутылки собрал в пакет, туда же стаканы сложил. Тут я и увидел его тень, упавшую на стелу, — у него на голове были рожки! Такие небольшие рожки! Это был черт! Черт! Я мысленно попросил его, чтобы он пощадил меня, пообещав никому не рассказывать об увиденном и отдать ему душу, если расскажу! Если бы не водка, проклятая, то никто бы об этом не узнал… Он ушел, а я двинуться не мог еще с полчаса, лишь потом убежал… Ох! В горле пересохло, у вас с собой водки нету?

Олег с Наташей еще с полчаса расспрашивали деда, пока не убедились, что он больше ничего не может добавить к сказанному. Они отдали бомжам обещанные деньги и попросили вывести их к выходу из кладбища.

— Ворота сейчас заперты на замок, надо лезть через забор, но он там очень высокий, — пояснил повеселевший после получения денег Жора. — Я проведу к ограде, где она небольшая, там через нее можно спокойно перемахнуть, да и я подсоблю. Заодно схожу за бухлом в ночной магазин.

Минут через сорок, когда они уже были в машине, Наташа спросила у Олега:

— Какие еще тебе нужны доказательства, что Родион Иконников жив?

— Только личная встреча с ним. Но пока не знаю, как ее организовать. — Олег замолк и, как ни пыталась Наташа вывести его на разговор, отвечал односложно.

— 10 —

— Спасибо, Витек, идеально чисто, не осталось никаких следов, — оценил уборку кухни Олег, про себя добавив: «Вот бы так и в моей памяти, но оттуда это ничем не выскоблишь».

— Я старался, Олег, — отозвался Витек. — Я ведь понимаю…

— Хоть тут сейчас и порядок, но жить здесь я все равно не смогу. Буду изредка наведываться, и только.

— Со временем полегчает, Олег. Главное, не ешь себя поедом, когда будешь все это вспоминать.

— Слышал, Витек, к тебе Варя с дочкой вернулись?

— Одному жить тяжело. Они попросились — я приютил.

— Виолетту не вспоминаешь?

— Да что толку вспоминать? Она сама выбрала свою судьбу — ушла, чтобы умереть.

— Или пыталась спрятаться. Возможно, она что-то знала о смерти Светы. Она ведь ушла от тебя именно в тот день. Я уверен, что смерти Виолетты и Светы как-то связаны.

— Я был у следователя, он так не считает, — сказал Витек.

— Не думаю, что следователь тебе прямо так заявил. Скорее, это твои домыслы. Вчера я был на кладбище и случайно наткнулся на свидетеля убийства Виолетты.

— Да ну?! — удивился Витек.

— Есть там такой бомж Чук, но он не пойдет к следователю, пока я за шиворот его не притащу. Он видел, как убийца оглушил Виолетту, ударив бутылкой по голове, а затем задушил. И внешность убийцы запомнил.

— Что, хорошо его разглядел? — поинтересовался Витек.

— По его описанию можно составить фоторобот. Раскроют убийство Виолетты — будут раскрыты убийства Светы и Андрея. Завтра обязательно этого свидетеля отправлю к следователю, сегодня недосуг. До свидания, Витек.

— Заходи почаще, Олег. Если что, всегда готов помочь, — сказал Витек на прощанье.

Выйдя на улицу, Олег позвонил художнику.

— Как Вероника? — спросил он. — Неужели до сих пор не вернулась?

— Не знаю, что и думать, — в голосе художника звучала тревога. — Раньше она так надолго не исчезала. А как продвигается расследование смерти вашего приятеля?

— После убийства Андрея погибли еще двое, думаю, это дело рук одного и того же нелюдя. Убита жена Андрея и одна девушка — Виолетта, она была сожительницей моего соседа.

— Выходит, в городе орудует маньяк? — встревожился художник. — А я и не знаю, где искать Веронику. Вы говорили, что в ту ночь она приезжала навестить ваших соседей по даче.

— Не моих, я сам был в гостях. У Архангельских я уже поинтересовался, они не знают Веронику, она все выдумала.

— Может, она не к ним приезжала, а к кому-нибудь другому? А сказала, что к ним, чтобы не подвести человека. Не подскажете адрес той дачи?

— Пожалуйста. — Олег продиктовал адрес и объяснил, как туда проехать.

— Спасибо. Если до выходных Вероника не объявится, поеду туда искать.

— Я и сам завтра отправлюсь на розыски, — сказал Олег. — Случайно узнал, что есть свидетель смерти Виолетты — бомж Чук, он живет на кладбище. Завтра разыщу его, затащу к следователю, и с его помощью составят фоторобот убийцы. Ну а дальше пусть этим всем правоохранительные органы занимаются.

Художник пожелал ему удачи.

— Вам тоже удачи в поисках Вероники! — отозвался Олег.

«Ловушки выставлены! — подытожил он. — Теперь только осталось ждать. Посмотрим, какой зверь в них попадет!»

Подозревать Витька Олег стал после смерти Виолетты, а особенно после рассказа бомжа. Вряд ли Виолетта ночью на кладбище доверительно беседовала с незнакомым человеком, который смог неожиданно нанести ей удар. Оказавшись «на дне», она умела постоять за себя — случай со здоровяком, попытавшимся к ней подкатить, это подтверждал.

С художником было сложнее — на него конкретно ничто не указывало, правда, он связан с Вероникой, а она уж больно странная.

В пользу невиновности Витька и художника говорило одно, их объединяющее, — отсутствие мотива совершения таких чудовищных убийств.

«Почему я думаю, что убийца — обязательно мужчина? А может быть, это женщина? Взять, например, Веронику: психически неуравновешенная, неизвестно, какие мысли бродят у нее в голове. Что, если она совершила эти убийства, находясь под влиянием сумасшедших идей? Точно так же и Витек, и художник тоже могут оказаться ненормальными, психопатами-маньяками. Проще подумать на них, чем на Веронику, трудно представить, чтобы она вскрывала ножом брюшные полости жертв и доставала окровавленные внутренности. Даже идея с Родионом Иконниковым выглядит более реальной, чем то, что убийца-маньяк — Вероника».

Олег не сбрасывал со счетов вариант, что убийца или убийцы могут оказаться ему незнакомыми. В таком случае ему оставалось лишь надеяться на официальное расследование. Он не стал посвящать Наташу в свои планы, придумав причину, почему не будет ночевать у нее, и сразу после работы отправился на кладбище. При свете дня, меряя кладбищенские дорожки шагами, Олег не мог понять, как они ухитрились здесь заблудиться. Наверное, непроглядная тьма была виновницей этого.

Он исследовал кладбище на протяжении нескольких часов, кружа вокруг места с остатками кострища, где вчера бомжи организовали себе ночлег.

Месть дьявола

Когда стемнело, Олег вернулся на кладбище, воспользовавшись лазом, показанным бомжом Жорой. Соблюдая осторожность и стараясь не шуметь, он добрался до места, облюбованного им для засады. Все ухищрения Олега остаться незамеченным были излишними, так как возле костра разгулялась грандиозная пьянка. Количество выпитого развязало бомжам языки, и все они стремились высказаться, перебивая друг друга. В этом нестройном хоре выделялся звонкий голос женщины. Из их несвязной болтовни ничего полезного Олег не узнал.

Он не боялся в одиночку сделать то, что задумал, считая себя физически подготовленным и надеясь на навыки, полученные им в секции рукопашного боя. Любитель экстремальных видов спорта, Олег сейчас ощущал прилив адреналина в кровь, как при прохождении смертельно опасных порогов, или при спуске по «черной» лыжной трассе, или когда погружался с аквалангом на восьмидесятиметровую глубину, где любая ошибка могла закончиться смертельным исходом. Но больше всего это напоминало ему подъем по отвесной скале на протяжении нескольких часов. Не по количеству затраченных калорий — ну сколько энергии можно потратить, сидя сиднем в засаде? Но собранность, ни на секунду не ослабевающее внимание, восприятие окружающей обстановки всеми известными и неизвестными органами чувств — это было здесь необходимо. Любой звук нес в себе информацию, и неправильное ее толкование или недостаточно быстрая реакция могли стоить жизни. Олегу вспомнилось, как, преодолевая двухсотметровую стену на Домбае, он увернулся от камня, по сути, куска скалы, спущенного первым номером связки. Эта глыба пролетела в нескольких сантиметрах от его головы. Тогда сработало нечто, отличное от сознания, но точно рассчитавшее траекторию камня и весьма условную устойчивость положения его тела, заставив сдвинуться лишь на необходимый десяток сантиметров, ни больше ни меньше.

Вот и сейчас он находился в подобном состоянии, растворившись в темноте, чувствуя себя ее частью, готовый в любой момент действовать. Но время шло, голоса у костра постепенно стихли, слышалось лишь пьяное бормотание и иногда звонкий смех женщины.

Время от времени кто-нибудь из тройки вставал, пьяно шатаясь, отходил на несколько метров от костра и справлял нужду. В эти мгновения Олег сжимался как пружина, но ничего не происходило, и он немного расслаблялся.

Как ни странно, Олега не раздражало длительное ожидание, он даже не замечал, бежит время или остановилось. Он изгнал все мысли из головы, мешающие ему чувствовать внутреннюю связь — он, ночь и объект наблюдения.

Ночь близилась к концу, и вскоре все трое бомжей захрапели, костер почти погас, лишь от краснеющих угольков исходил слабый свет.

«Он появится на рассвете», — уверил себя Олег. У него до предела обострились все органы чувств, а внутреннее напряжение спасало от сна лучше крепкого кофе.

В преддверии рассвета небо начало сереть, по земле заклубился туман. Олег чувствовал утреннюю прохладу, и это его немного отвлекало. «Туман — пособник дьявола», — неожиданно возникла мысль, и он постарался собраться и немного приблизился к месту отдыха тройки бомжей.

Храп прекратился, послышались хриплые, сонные голоса — видимо, утреннюю прохладу почувствовали и они. Бомжи вновь стали прикладываться к бутылке, как вдруг жуткий женский вопль прорезал тишину.

Это было для Олега полнейшей неожиданностью, не вписывалось ни в одну из предполагаемых схем развития событий. Олег вскочил и кинулся к костру.

Женщина и Жора стояли над телом деда, бившегося в конвульсиях, а изо рта у него вырывались язычки синего пламени, как из газовой зажигалки. Пламя угасло и одновременно прекратились конвульсии, тело застыло, а лицо стало быстро чернеть.

— Боже мой! Его наказал дьявол и унес его душу! — воскликнула женщина, трясясь крупной дрожью.

— Он это знал и не раз об этом говорил! — с дрожью в голосе подхватил Жора и, наконец заметив Олега, угрожающе произнес: — А ты что тут делаешь? Снова заблудился?! Может, тебе мало души Чука, ты и за нашими пришел? — и, повернувшись к женщине, заявил: — Это ОН! Вчера специально деньгами искусил Чука, чтобы тот нарушил данную себе клятву, а сегодня пришел за его душой!

— Дьявол! Господи, помоги! — выкрикнула женщина и кинулась бежать.

Жора бросился следом, не забыв прихватить недопитую бутылку.

— Дьявол! — буркнул Олег, склонившись над умершим бомжом. — Пить надо было меньше, чтобы не сгореть! Ну, и прозвище у него — Чук! Его собутыльники, наверное, и настоящего имени не знают.

Олег покинул кладбище, как и пришел, — через забор. Нашел ближайший таксофон и сообщил о происшедшем в милицию, повесив трубку на рычажок, как только спросили, кто звонит. Желания стать свидетелем этого убийства у него не было. Нервное напряжение спало, и сразу невыносимо захотелось спать — бессонная ночь давала о себе знать. Ближайшим местом, где он мог отдохнуть пару часов до начала работы, была его квартира, и он отправился туда. Даже всплывшее в памяти мертвое лицо Светы, лежащей в окровавленной воде в ванной, не смогло отогнать сон и заставить его изменить решение.

— 11 —

Дорога домой превратилась в кошмар: в вагоне метро из-за непреодолимого желания спать то и дело отключалось сознание, он лишь чудом сохранял положение стоя, но при этом то и дело валился на окружающих людей.

— Вот нализался! Наверное, целую ночь беспробудно пьянствовал! Как такого в метро впустили! — послышался недовольный женский голос, который перекрыл объявление из динамика: «Станция „Театральная“!»

Олег в последний момент протолкался к выходу и успел выскочить из вагона.

Выйдя из метро, дальнейший путь домой Олег проделал пешком, немного взбодрившись от ходьбы и свежего воздуха. Но как только он зашел в свою комнату, желание спать вновь овладело им, и, не раздеваясь, он улегся на диван.

Сон смертельно уставшего человека обычно бывает без сновидений, а ему что-то снилось, тут же ускользая из сознания, оставляя после себя чувство тяжести и головную боль. В дверь затарабанили, и Олег услышал встревоженный голос Витька:

— Олег, открой! Мне надо с тобой поговорить!

Но он лишь повернулся спиной к двери, прорычав:

— Иди к черту! Дай мне поспать!

На продолжавшийся стук он больше не реагировал, провалившись в глубокий сон уже без сновидений.

Его разбудил звонок во входную дверь, и он с трудом приоткрыл глаза, пытаясь сообразить, где находится и что происходит. Звонок не утихал, и, через силу поднявшись, Олег вышел в коридор. Открыл, не спрашивая кто, и обмер: перед ним стояли мужчина в сером костюме, трое в милицейской форме и соседи-пенсионеры с нижнего этажа.

— Гражданин Виктор Николаевич Лазоркин? — официальным тоном поинтересовался мужчина в гражданском, и у Олега отлегло от сердца.

— Нет. — Он демонстративно зевнул.

— Да это Олежка! — пояснил пенсионер-понятой.

— Предъявите документы, — потребовал мужчина в костюме, не отреагировав на реплику пенсионера.

Пока Олег ходил за документами, в коридоре слышался командный голос мужчины в гражданском:

— Надо вскрыть квартиру. Зовите жэковского слесаря! Ордер на обыск имеется.

Взяв паспорт Олега, мужчина стал придирчиво сравнивать фото со стоящим перед ним оригиналом с помятым, сонным лицом.

— Гражданин Лазоркин ночевал дома? — строго спросил он.

— Не знаю. Я сам только утром пришел, — зевнув, сказал Олег. — Сквозь сон слышал, вроде он стучал в мою дверь, но, может, мне это приснилось. А в чем дело?

— Имеется ордер на его задержание и обыск в квартире. Где он сейчас может находиться?

— Не знаю. Я же не его любимая жена, которой он все докладывает.

— Обычно ценю юмор, но в такой ситуации это чревато неприятностями, — холодно заметил мужчина.

— С ним жила Варя, сожительница его, с ребенком. Ее что, тоже нет дома?

— Сейчас увидим. Никуда не уходите — можете понадобиться, — сквозь зубы процедил мужчина и подошел к двери соседа Олега, с которой уже возился слесарь.

В квартире их ожидал крайний беспорядок, нагромождение разных вещей, в большинстве бесполезных.

— Простите, а задержание Витька… гражданина Лазоркина не связано с убийством его бывшей сожительницы Виолетты?

Мужчина смерил взглядом Олега и снова процедил сквозь зубы:

— Может быть.

— Но ведь у Витька… гражданина Лазоркина есть железное алиби! — не унимался Олег.

— Выходит, оно не железное. Не мешайте нам, гражданин. Зайдите в свою комнату, когда понадобитесь — позовем.

Туман

— Вспоминаю, и аж жуть берет: стелющийся туман и женский крик, ну а что было дальше, ты уже знаешь. — Олег подробно описал свое ночное приключение.

— Олежка, зачем ты сам пошел? Это же очень опасно, взял бы меня. — Наташа укоризненно посмотрела на него.

— В следующий раз обязательно так и сделаю, — рассмеялся Олег. — Надеюсь, сегодня вечером нам ничто не помешает предаться безделью. Предлагаю на выбор: кино, театр или покатать шары в боулинге. Или желаете предаться чревоугодию в ресторане, где подают дары моря?

— Боулинг! Боулинг! — запрыгала и захлопала в ладоши Наташа. — Я буду для тебя серьезным соперником.

Парочка сидела на скамейке в небольшом скверике возле памятника Григорию Сковороде на Подоле. Дневная жара спала, вечер только начинался, и центральные улицы заполнялись разряженной публикой, явившейся сюда в поисках интересного досуга.

Зазвонил мобильный Олега, в трубке послышался голос Андрея Архангельского:

— Вчера на дачу приезжали родители Светы, от них мы узнали о трагедии… Просто не верится: сначала смерть Андрея, теперь Света…

— Ужас, который нельзя выразить словами, — согласился Олег.

Настроение у него мгновенно упало, и он подумал: «Как меня могут интересовать развлечения, когда прошло так мало времени после смерти моих близких друзей?!»

— Родители Светы собираются отвезти ее тело на родину, не хотят хоронить рядом с Андреем.

— Да, я слышал. Со мной они не желают общаться, словно это я во всем виноват.

— С одной стороны, их можно понять, с другой — ты ведь хотел как лучше, когда предложил Свете пожить у тебя.

— Вот и сделал. — Голос у Олега потух.

— Олег, ну ты совсем раскис! — Андрей почувствовал настроение собеседника и перевел разговор в другое русло. — Ты встретился с таинственной русалкой, посетившей вас ночью?

— Нет, а что? — насторожился Олег.

— Ее фамилия Залевская?

— Точно! Ты что-то вспомнил?

— Да, кое-что раскопал: к нам на дачу уже третий год ходит прибираться одна женщина из ближайшего села, Татьяна. У нее есть ключи от нашего дома. Я никогда не интересовался, какая у нее фамилия, Таня да Таня. А у Вики, оказывается, записана ее фамилия — Залевская. Вот я и звоню… Вика рядом, привет тебе передает и хочет что-то сказать.

В трубке зазвучал голос Вики:

— Олег, у этой женщины есть дочь, которая живет в городе. Вроде эта дочь по неизвестным мне причинам долго отсутствовала, и только недавно объявилась. Таня как-то проговорилась, что, когда плохо себя чувствовала, ее дочь у нас несколько раз убирала вместо нее. Мы этому не придали значения. Дочь мы в глаза не видели и не знаем даже, как ее зовут. Возможно, после нашего отъезда она приходила на дачу прибраться, а ключи забыла. До села пешком три-четыре километра, испугалась темноты и не захотела под дождем возвращаться, вот и попросилась переночевать. На следующей неделе мы увидим Таню, можем подробно ее расспросить. Это так, моя версия.

— Спасибо, Вика. Выходит, все просто и понятно. — Олег кисло улыбнулся.

— Пока все. Привет Натахе. Она классная девчонка, не упусти ее, — посоветовала Вика и добавила: — Андрей со мной согласен, кивает. Он бы ее не упустил, но я на страже! — и она энергично переключилась на супруга, забыв нажать кнопку отбоя.

Олег вкратце передал разговор Наташе, и ей бросилась в глаза произошедшая перемена в его настроении.

— Что с тобой, Олежка? Тебе не понравилось, что тайна русалки оказалась столь прозаичной? Ведь это хорошо, туман вокруг ее особы рассеялся, и одной загадкой стало меньше.

— Наташа, не из-за этого. Давай сегодня повременим с веселым отдыхом в боулинге — тело Светы еще не предано земле и до сих пор находится в морге.

— Я не против. Согласна пойти на самое грустное индийское кино, как раз будет под настроение.

— Кино тоже отменяется. Мы навестим художника, сообщим, где скрывается его жена.

— Не возражаю — из твоего рассказа я поняла, что он большой оригинал. Как думаешь, почему она к нему не возвращается?

— Я тоже хотел бы это знать.

Перейдя Контрактовую площадь, они свернули вправо и оказались на улице Хоревой, в самом начале которой жил художник. Наташа легко взбежала на четвертый этаж, а Олег, с трудом поспевая за ней, чувствовал себя разбитым, потому что так и не выспался после бессонной ночи.

Художник оказался дома, встретил их радушно, предложил на выбор кофе или чай. Наташа так громко и искренне восхищалась его картинами и изобретениями, что тот буквально растаял и даже подарил ей небольшой натюрморт.

— Вы сделали нам подарок, и мы хотим вам кое-что подарить, — попивая кофе маленькими глоточками и лукаво поглядывая на художника, сказала Наташа. — Но при одном условии: если докажете, что искренне любите Веронику.

— Вы знаете, где она сейчас?! — побледнев, спросил художник.

— Да. Только не волнуйтесь, с ней все в порядке. — Наташа, улыбаясь, смотрела на него. — Вы ей не посвящали стихи?

Художник отрицательно покачал головой.

— Странно. Обычно влюбленные пишут стихи под влиянием переполняющих их чувств, — не унималась Наташа. — Каким же образом она могла ощущать вашу любовь? Теперь я сомневаюсь, что вы по-настоящему ее любите.

— Стихи… Слова… Они обманчивы. Доказать что-либо можно только делами, поступками. — Художник печально улыбнулся. — Хорошо, я докажу. Вы мне пообещаете, что ни при каких обстоятельствах не расскажете ей об этом?

— Клянусь! — придав лицу серьезное выражение, торжественно произнесла Наташа, хотя на самом деле еле сдерживала улыбку.

— Аналогично! — подхватил Олег.

Художник открыл потайную дверь, ведущую в соседнюю комнату, вызвав новую бурю восторга и комплиментов со стороны Наташи. Установив алюминиевую лестницу, он поднялся по ней на чердак. На этот раз он спустил на веревке не одну, а четыре упаковки.

— Что это? — поинтересовалась Наташа у художника.

— Картины Вероники… Те, что были проданы за все то время, что она живет со мной.

— Вы хотите сказать… — Глаза у Наташи округлились, и она прикрыла рукой рот, словно не давая себе закончить фразу.

— Да, — подтвердил художник. — За исключением трех реально проданных работ, все эти картины покупал я. Написание картин позволяло ей восстановить свое психическое равновесие, да и мастерство ее росло. В конце концов она научилась понимать и передавать цвет. Это было достигнуто большим трудом, ее и моим. Если бы она знала, что ее картины невостребованны, что они в конце концов перекочевывают на пыльный чердак, то давно бы бросила писать, а созданное уничтожила бы. А так она регулярно получала деньги от «продажи» своих картин, и это служило стимулом для творчества. Деньги… Меня не интересовало, на что она их тратит, наш семейный бюджет пополнял я один. Разве это не доказательство того, что я сильно ее люблю?

— Да, согласна, — произнесла потрясенная Наташа. — Ваша жена находится у своей мамы, которая живет в…

Пока Наташа рассказывала художнику, как лучше добраться до села, где живет мать Вероники, Олег раздумывал над его поступком.

«Похвально: помог Веронике… и себе. Манипуляция с картинами больше похожа не на любовь, а на обычную сделку. Он заманил ее возможностью стать художницей и купил за деньги. Он покупал не картины, а ее тело». Вскоре Олег и Наташа распрощались с хозяином квартиры и ушли.

— Еще не так поздно. Может, пойдем на грустный фильм о любви? — спросила Наташа.

— А я предлагаю кое-что поавантюрнее — поездку на дачу. Завтра суббота, выходной день. Я хочу там проверить некоторые предположения, а заодно навестить Веронику и ее маму.

— Более авантюрного и глупого предложения мне не делали. А если туда приедут родители Андрея или Светы? Они ведь в городе! Это будет такой скандал!

— Не приедут, сейчас им не до этого.

— Понятно, все как всегда, одни дела и никакого отдыха. — Наташа вздохнула. — Я согласна, поехали! Только давай договоримся: на этом твои расследования закончатся, а то ты совсем с лица спал. Пусть этим занимаются те, кому положено. Вот только Витек… Он там не может оказаться?

— Я не знаю, убийца ли Витек, но на сто процентов уверен, что там его мы не встретим.

— А ключи от дачи у тебя есть? — спохватилась Наташа.

— Я знаю, где хранятся запасные.

— 12 —

— Чудный, теплый вечер! Так хорошо и легко на душе! Посмотри, у Архангельских темно, их нет или они спят. — Наташа сладко потянулась, выйдя из автомобиля. — Мне вспомнилась ночь, когда мы были на рафтинге и купались в темноте. Тогда казалось, что на всем белом свете лишь мы вдвоем.

— Можем повторить: мы — есть, река — тоже, остается только раздеться — и вперед! Но прежде давай вещи перенесем в дом.

— Не-ет! Купаться ночью не будем, а то русалки защекочут и на дно уволокут. — Наташе вспомнился приснившийся здесь сон.

— Да-а! Немедленно купаться, и только голышом, а щекотать вместо русалок буду я! — Олег стал поспешно выгружать вещи из автомобиля.

Волшебство вечера подействовало на него, вытеснив из головы тяжелые, грустные мысли. Они отнесли свои вещи на второй этаж, сложили возле камина.

— Потом разберем. Полностью раздеваемся и бегом в реку! — скомандовал Олег. — Ты будешь лесная нимфа, а я — похотливый сатир, ты убегаешь, я догоняю!

— А где твои рога и копыта? — со смехом спросила Наташа, сбросив платьице и собираясь надеть купальник, который вытащила из своей сумки.

— Рога — дело наживное, а копыта есть! — и Олег отбил на полу чечетку.

— Ловко! — похвалила его Наташа и, повернувшись к нему спиной, сняла лифчик.

Олег выхватил купальник из ее рук.

— Как договаривались, голышом! — Он дразнил девушку, не отдавая ей купальник и перекладывая его из одной руки в другую.

— А если кто увидит? Отдай, пожалуйста! — Наташа притворно сердилась, бегая топлес за Олегом.

— Через полчаса будет полночь. Ну кто в это время может нас увидеть на речке? — рассмеялся Олег.

— Уже так поздно?! — удивилась Наташа и прекратила попытки отнять у Олега купальник. — Может, не будем купаться? Здесь ночью постоянно какие-то странные вещи происходят.

— Будем, будем! — не согласился Олег, примеряясь, как бы стянуть с Наташи и трусики, но та упорно сопротивлялась.

— Ой, Олежка! Давай никуда не пойдем, лучше завтра, по светлому!

— Лучшее завтра — это сегодня! — упорствовал Олег.

Внизу раздались сильные удары во входную дверь, и Олег с Наташей застыли на месте.

— Кто это может быть? — испуганно произнесла Наташа.

— Вроде еще не полночь — сегодня ОНИ рано начали! — пошутил Олег, подумав: «Наверное, Архангельские приехали».

— Кто — ОНИ?! — громким шепотом поинтересовалась Наташа.

— Ну как кто — ТЕМНЫЕ СИЛЫ! — Олег, пожав плечами, надел джинсы и набросил рубашку, не застегивая. — Черти или лешие, поди разбери, кто есть кто!

— Прошу, Олежка не шути так! — Наташа, увидев, что он направляется к двери, посоветовала: — Не открывай сразу, Олежка! Сначала спроси, кто.

Олег быстро сбежал по лестнице на первый этаж, но, не доходя до двери, замедлил шаг, подумав: «И в самом деле, если это не Архангельские, то кто?»

— Андрей, я жду! Почему так долго? — послышался из-за двери нетерпеливый девичий голос, и Олег сразу узнал его.

Он распахнул дверь — на пороге стояла Вероника. Увидев его, она отступила на шаг, словно собираясь бежать.

— А где Андрей? — спросила она.

«На этот вопрос трудно так сразу ответить, если она имеет в виду моего друга Андрея, которого уже три недели как похоронили», — подумал Олег, отступая в сторону, тем самым приглашая девушку войти. Вероника, не торопясь входить в дом, поинтересовалась:

— Он наверху?

Олег, растерявшись, кивнул. Девушка быстро проскочила в коридор и легко взбежала по лестнице. Олег ринулся за ней, так и не закрыв дверь на внутренний запор. Когда он влетел в гостиную, девушки с недоумением молча смотрели друг на друга, так что он явился вовремя: надо было срочно прояснить ситуацию.

— Это Вероника, — представил Олег девушку Наташе.

— Где Андрей?! — повторила Вероника вопрос, как застопорившийся на одной мелодии музыкальный автомат. — Кто эта женщина?

— Это Наташа. Присядь, Вероника, успокойся. В двух словах не расскажешь…

— Почему вы здесь, а Андрея нет?! — Вероника стала пятиться к двери, но Олег заслонил собой дверной проем.

— Начну, Вероника, с конца: Андрея убили около месяца тому назад.

— Вы меня обманываете! Он прислал мне СМС, пригласил сегодня на дачу! — гневно заявила Вероника.

— Ты уверена, что эсэмэска отправлена с мобилки Андрея? — поинтересовался Олег.

— Конечно! Этот мобильный телефон он приобрел только для общения со мной! — воскликнула Вероника.

— Выходит, он с тобой общался по мобилке, о которой никто, кроме тебя, не знал? Интересно! В таком случае… — Олег задумался. — Но почему СМС, а не звонок?

— Не знаю. Недели три тому назад, может, чуть больше, он позвонил и сообщил, что уезжает в Венгрию по работе и какое-то время мы будем общаться только с помощью эсэмэсок.

— Это был точно Андрей, а не кто-то другой?

— Да, только он был чем-то очень расстроен. Вы мне не верите?

— Верю, очень даже верю… Объясни мне: почему Андрей на протяжении трех недель не мог тебе позвонить? Что ему мешало? Раз СМС проходили, значит, связь была! А он не звонил. Почему?!

— Не знаю… — у Вероники задрожали губы. — Вы хотите сказать…

— Три недели назад Андрей был убит, это правда. Возможно, убийца, перед тем как совершить свое черное дело, заставил его позвонить тебе и нести подобную чушь, мол, звонить он не сможет, только слать эсэмэски.

Вероника отступила к стене, прижалась к ней спиной.

— Но зачем?!

Олег подошел к ней ближе и сказал:

— Убийце было очень важно, чтобы ты думала, что Андрей жив. Именно ты! Из этого следует, что убийство Андрея как-то связано с тобой! И это не сатанисты совершили ритуальное убийство, просто убийца таким образом пытался замести следы!

Вероника закрыла лицо руками, бормоча:

— Я не верю, не верю! Андрей жив! Жив!

— Но зачем все это надо было убийце? — спросила Наташа.

— А ты не догадываешься? — Олег торжествовал, чувствуя себя одновременно Шерлоком Холмсом, Мегрэ и Пуаро.

Дверь в комнату распахнулась, и вошел художник с фонариком в руке, одетый в легкую курточку и потрепанные джинсы, на голове у него была темная лыжная шапочка.

— Причина одна — любовь! — воскликнул он. — Любовь, из-за которой люди готовы пойти на жертвы или… принести жертву.

Глаза художника были печальные, словно у побитой собаки. Он не был похож на убийцу, готового совершить очередное кровавое преступление, а, скорее, выглядел как человек, переживший большое горе.

— Аплодировать мы вам не станем. Ваша любовь эгоистична и унесла жизни трех человек. Любимую Веронику вы сделали несчастной, отобрав у нее настоящую любовь, — хладнокровно заметил Олег, окидывая Валерия внимательным взглядом и пытаясь понять, вооружен ли он.

— Я пришел не убивать, и оружия у меня нет! — правильно истолковал взгляд Андрея художник и поднял руки, словно предлагая себя обыскать. — Не могу сказать, что я в восторге от встречи с вами, но, видно, Судьбе было угодно так распорядиться. Я пытался действовать ей наперекор и ничего не добился. Я проиграл!

— Вы ожидали встретить возле дачи одну Веронику. Рассказали бы ей выдуманную историю и увезли бы ее отсюда. Неужели вы думаете, что она поехала бы с вами? — спросил Олег, решив связать все ниточки вместе.

— Почему вы думаете, что я собирался ее куда-то отвезти? — в свою очередь поинтересовался художник. — Неужели вы меня подозревали?

— Во время последнего посещения я обратил внимание на то, что из квартиры исчезла большая часть картин. Вряд ли у вас был сверхудачный день и толпилась очередь покупателей, тем более что вы оказались дома раньше, чем обычно. Выходит, сдали кому-то картины оптом за полцены.

— Значительно дешевле, — уточнил Валерий.

— Из этого следовало, что вам понадобились деньги для крупной покупки или дорогостоящей поездки, — продолжил Олег. — Вот тогда у меня и возникла мысль встретиться с Вероникой раньше вас и обо всем ее расспросить. Еще при встрече в кафе Вероника обронила фразу, которая меня все время мучила. Когда я сообщил ей, что хозяин дачи мертв, она сказала о каком-то звонке. У Светы я поинтересовался, где мобилка Андрея, и узнал, что она была найдена возле трупа. Поэтому счел слова Вероники одной из ее причуд. Теперь мы слушаем вас.

— Я любил и люблю Веронику. Догадывался, что у нее есть кто-то другой, ей далеко не безразличный. Я старался заслужить ее любовь и исполнял любой ее каприз. Она ценила это и… спала со мной из благодарности. С тем, другим, у нее были непростые отношения: они ссорились, расходились и… вновь сходились. Об этом я судил по ее поведению: иногда она бывала ласкова со мной, словно ангел, порой даже выказывая подобие любви, и тогда я понимал — у нее размолвка с НИМ. Однажды она даже пообещала меня полюбить навсегда, привела на мостик влюбленных и в знак этой любви навесила на перила замок.

Олег вспомнил, как Вероника на мосту сняла замок и швырнула его в кусты. А художник, невидящим взглядом уставившись в пространство, продолжал рассказывать. Было видно, что он изливает душу не для окружающих, а для себя.

— Потом проходило какое-то время, и она снова становилась нервной, ей все было не так, никаким способом я не мог вывести ее из этого состояния. Тогда я понимал: она думает о НЕМ, вспоминает их встречи. Она исчезала на несколько дней, возвращалась веселой, ласковой и мы снова жили душа в душу, но потом все повторялось… Я был согласен и на это, лишь бы она была со мной. Я надеялся своей любовью пробудить в ней любовь ко мне.

— У тебя воняет изо рта! — вдруг выкрикнула Вероника, грозно уставившись на Валерия. — Ты мерзкий, мерзкий! Я еле сдерживалась, испытывая омерзение, когда ты копошился на мне!

— Любимая, успокойся! Я знаю, нам с тобой было хорошо! — мягко произнес художник.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — Вероника отвернулась к стенке и затарабанила по ней кулачками. — Ты убил Андрея! Ты!

— Дошло до того, что она несколько раз предавалась любви с НИМ у меня дома, когда я стоял с картинами на Андреевском спуске. Об этом мне рассказали соседи, и я с ней строго поговорил… Она пообещала больше не приводить его туда и слово свое сдержала, но время от времени исчезала на два-три дня… Я выудил из ее мобильного телефона номер ее любимого, узнал, как его зовут, но все не решался с ним поговорить, пока…

— Ты трус! Трус! Трус! Андрей… Что я буду без него делать?! — Вероника заплакала, и Наташа, подойдя к ней, попыталась ее успокоить.

— Месяц тому назад Вероника призналась, что беременна… не от меня. Я сказал, что это будет наш ребенок, я его усыновлю, и предложил узаконить наши отношения. Она попросила время для размышлений — я согласился. Затем она вновь исчезла на два дня — ту ночь она провела с вами. Вернулась в приподнятом настроении — я обрадовался, увидев ее веселой, до этого она две недели была печальной. Но я зря радовался — она сообщила, что жить со мной больше не будет, ей сделали предложение, но нужно подождать месяц.

— И тогда вы решили убить Андрея? — напрягся Олег.

— Нет. Я не рассчитывал его убивать, хотел только попугать, чтобы он отстал от нее… Он сам себя неправильно повел! Воспринял меня как грязь, отбросы! В тот день он встречался с Вероникой здесь, на даче, они предавались любовным утехам, а затем он, довольный и сытый, поехал на встречу со мной. — Лицо Валерия исказилось от боли, и он повернулся к Веронике: — Он сам рассказал мне об этом!

— Ты убил его! Ты убил его! — воскликнула Вероника и разрыдалась, а художник, вдруг успокоившись и не обращая внимания на ее слезы, продолжил рассказ:

— Потом он раскаивался, но я уже не мог отпустить его… живым. Он многое рассказал о своих отношениях с Вероникой, о жене, о второй мобилке. Он не мог не рассказывать — ему было очень больно, и нам никто не мешал… Когда все закончилось, я решил представить это ритуальным убийством, чтобы списать все на сатанистов. Учась в Художественном институте, я иногда подрабатывал в морге, чтобы как следует изучить анатомию человека…

Олег представил обнаженного беззащитного Андрея, терпящего невероятные мучения и унижения от этого подонка. Он еле сдерживал себя, чтобы не броситься на отвратительного сморчка-убийцу, понимая, что, если сорвется, не получит ответы на остальные вопросы. И он задал следующий:

— Зачем понадобилось убивать его жену, Свету?

— В этом уже ты виноват! — На губах художника промелькнула хитрая улыбочка. — Вероника исчезла и больше не появлялась у меня, но я не волновался: каждый день отсылал ей СМС с мобильного ее приятеля и знал, что, если назначу встречу, прилетит, как на крыльях… Мне было лучше, чтобы ее пока не было рядом, — не знал, как пойдет расследование. Все сошло бы мне с рук, если бы ты не заявился ко мне домой. Я понял: прозвенел звоночек Судьбы, и решил отправиться к тебе вечером в гости.

Я не думал никого убивать — хотел только разведать обстановку. В твоей квартире оказалась жена этого… Вначале она меня нормально встретила, но потом ни с того ни с сего стала кричать, что я убийца ее мужа и она видела меня во сне. Полоумная! Что мне оставалось делать? Пришлось отправить ее к мужу, но, правда, менее болезненно.

У Олега сердце готово было выскочить из груди, кровавая пелена застилала глаза, хотелось уничтожить этого недочеловека точно таким же способом, как он убил его друзей. Но лучший ли это вариант? Любая боль длится недолго, а убийца может до конца своих дней провести жизнь в каменном мешке, где каждый день — как вечность и время становится пыткой.

— Виолетту за что убил?

— Видишь ли, у меня случались халтуры на кладбище — наносил портреты покойных на памятники, там я несколько раз и пересекался с ней. А когда в тот раз выходил из твоего подъезда, случайно встретил ее. Я еще не знал, что она твоя соседка, но снова понял: звоночек Судьбы прозвенел. Я знал, что всегда могу найти ее на кладбище, в общем, так и получилось. Мы с ней разговорились, она, ни о чем не подозревая, рассказала, что сбежала от ментов, так как в ванной у соседа обнаружила мертвую тетку. Я понял: если менты ее найдут и она расскажет о нашей встрече в подъезде, для меня это будет конец. Мне было ее жаль, но пришлось… Бедная девочка!

— А как у вас на голове оказались рога? — вмешалась Наташа.

— Рога?! — Валерий улыбнулся, недоумевая. — На голове у меня была лыжная шапочка, чтобы волосы не были видны.

Олег пояснил:

— Ну да, если шапочка плоская сверху, а середина запала внутрь, получаются небольшие рожки по бокам. Тень от нее и в самом деле как черт. — И повернулся к художнику: — Девочку не пожалел, а когда я сообщил о бомже-свидетеле, то почему-то никак не прореагировал.

— Я был той ночью на кладбище. Но до того, как я решился действовать, тот самый бомж скончался от водки. Зато там я увидел тебя и понял — это была ловушка, но Судьба снова была ко мне милостива, — и художник развел руками.

— А этой ночью Судьба повернулась к тебе задом, — констатировал Олег, доставая мобилку. — Сюда приехал сам — обратно тебя отвезут. С почестями, с охраной.

— Да, — согласился художник, опустив голову и сгорбившись, — я проиграл.

Олег начал набирать номер на телефоне, но внезапно художник молнией метнулся к нему, выставив вперед руку с фонариком. Тело Олега затряслось от электрического разряда, вызвавшего невыносимую боль, пронзившую сердце, и он кулем упал на пол, полностью парализованный, не в силах даже глотнуть воздуха и судорожно дергаясь. Окружающий мир утратил формы, вокруг него заплясали цветные пятна, играя с сознанием, как волны с пустой бутылкой. Голос художника то нарастал, то становился глухим.

— Ты не поинтересовался, как мне удалось справиться с твоим приятелем. Это была твоя ошибка. Электрошокер-парализатор — прекрасная вещь! По виду обыкновенный фонарик, а таит в себе триста тысяч вольт, которые дают мне преимущество в несколько минут, чем я незамедлительно и воспользовался.

Художник достал из кармана моток скотча и стал обматывать им руки беспомощного Олега. Наташа бросилась на него, но он небрежным ударом отправил ее в противоположный угол комнаты. Девушка ударилась головой о стену и затихла.

— Не волнуйся, дойдет очередь и до тебя, — пообещал он ей с улыбкой.

Олег немного пришел в себя, но было уже поздно — его руки и ноги были оплетены клейкой лентой, а Валерий уже занимался Наташей.

— Отпусти ее! Я прошу тебя, она будет молчать! — умолял он, извиваясь на полу и проклиная себя за беспечность.

— Обязательно будет молчать, мертвая! — улыбнулся художник и заклеил Олегу рот. — Я вас не буду потрошить, это уже перебор. Вы просто исчезнете, яма в лесу и негашеная известь помогут мне в этом. Проще, конечно, было бы вас утопить — река рядом, но ведь всплывете! Ты вон какой здоровенный, не меньше двух чугунных батарей понадобится. А где их взять?

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — бормотала Вероника, стоя у стены.

— Любимая, все это пустяки, — сказал художник. — Главное, мы вместе. И будем вместе всегда!

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

— Поехали, малыш! — Валерий схватил Олега за ноги и поволок к двери. — Твоя подружка будет полегче.

Он стащил Олега вниз по крутым ступеням, и от множества ударов у того помутилось в голове. Лента, закрывающая рот, стягивала кожу, мешала дышать. Возле «октавии» Олега приткнулась темно-синяя «четверка». Художник завозился, раскладывая задние сиденья.

Ночную тишину не нарушал ни один посторонний звук, и надежда Олега на чудо — приезд Архангельских, освобождение — растаяла окончательно.

Валерий открыл багажник и, собрав все свои силы, затащил туда Олега.

— Тяжелый! — пожаловался он и накинул на него старое, пыльное, колючее одеяло, под которым стало еще труднее дышать. Олег заворочался, пытаясь его скинуть.

— Какой ты неугомонный! — пожурил его художник. — Ты меня вынуждаешь! Сейчас принесу целлофан и молоток — это тебя успокоит. Ничего личного, все только ради дела!

Олег услышал удаляющиеся шаги. Говорят, перед смертью вспоминают всю свою жизнь, о чем-то сожалеют, хотят повернуть время вспять. Олег ничего не вспоминал — он хотел жить и яростно вертелся, имея шансов на освобождение не больше, чем червяк на крючке.

Убийца

— Ва-ле-ра! Ва-ле-ра! — скандировали, беснуясь, трибуны стадиона, когда он, обманув защитника, вышел один на один с вратарем, имея реальный шанс забить гол… Но обычно сон на этом заканчивался, чтобы вернуться через годы.

Возможно, Валерий Витович действительно мог стать известным футболистом, как ему пророчили друзья и знакомые, ведь он, учась в восьмом классе, уже играл в дублирующем составе сборной… Если бы не одно досадное происшествие.

В то утро все складывалось так, чтобы помешать ему пойти с друзьями кататься на лыжах в Голосеево: сначала он чуть не проспал, потом еле нашел лыжные ботинки, отказался от заманчивого предложения отца проехаться, сидя за рулем, на стареньком «москвиче» по периметру гаражного кооператива в обмен на помощь в ремонте того же «москвича». Нельзя сказать, что Валерий был любителем лыжных прогулок, — это была всего лишь вторая, причем на чужих лыжах, так как своих у него не было.

— Кто не проедет Кумпол три раза, тот трус! — объявил Венька, лидер их компании, обладатель смешной фамилии Веников.

Кумполом назывался очень крутой склон высокого холма, и чтобы покорить его, требовалось искусство горнолыжника, умеющего маневрировать, гася скорость на поворотах. В самом конце смельчака ожидала «братская могила» — подобие трамплина высотой чуть больше метра, а дальше — обледеневшие кочки, словно наждак, и спуск на лед озера. «Братская могила» славилась множеством поломанных лыж и ног.

Венька тут же продемонстрировал свое мастерство — умело и красиво спустился по Кумполу, пролетел с «братской могилы» метра два в воздухе и завершил триумф эффектным приземлением с разворотом на 90 градусов уже на льду озера. Валера, до сих пор успешно боровшийся с Венькой за лидерство, чему способствовала его слава футболиста, решил сразу же последовать его примеру, но уже на середине Кумпола, не справившись с управлением, полетел вверх тормашками на сумасшедшей скорости, вызвав взрыв смеха. А что для кумира всей школы и двора может быть страшнее, чем слететь с пьедестала и вызвать смех?

Две следующие попытки закончились тем же. Венька, смеясь до слез, проговорил: «Ты хоть до конца Кумпола дотяни, недотепа».

Звоночек внутри Валеры трезвонил во всю силу, предупреждая: прекрати, смирись, но он на него не обратил внимания. При очередном спуске он сделал резкий поворот, и лыжи вдруг понесли его в сторону от трассы, прямо на деревья. Валера даже не успел понять, что произошло: все замелькало, смешалось в клубах снежной пыли, и страшная боль пронзила его правую ногу, останавливая сердце. Он помнил лишь мучительную агонию, испуганные голоса приятелей, а вместо их лиц — безжизненные маски. Нестерпимые муки терзали его всю дорогу, пока в травмпункте не укололи болеутоляющее. В сознание проникли слова лекаря: «Открытый перелом!» Это был приговор, разлучивший его с футболом на всю жизнь, он даже вынужден был время от времени хромать на правую ногу. А через семь месяцев после травмы, когда пришел посмотреть на тренировку футбольной команды, он услышал вердикт тренера: «Ты, хромоножка, футболу не нужен!» После этого он покинул ряды футбольных фанатов.

Слава не любит аутсайдеров, поэтому скоро все забыли о его футбольных успехах, и он уже ничем не выделялся в школе. Из-за хромоты дорога в спорт для него была закрыта. Учился он кое-как, стал еще более молчаливым, замкнутым и одиноким. Особенно его раздражал смех, напоминая о том трагическом случае, исковеркавшем всю его жизнь. Ничего хорошего от будущего он уже не ждал. Неудачи в любви только утверждали его в этом мнении.

Периодическая хромота не спасла его от армии, но там он внезапно открыл у себя дар — начал рисовать, и это определило всю его дальнейшую жизнь. Писать картины — удел одиночки, его это устраивало, к тому же он стал сносно зарабатывать на жизнь. Он научился прислушиваться к себе — реагировать на «звоночки», и это позволяло ему жить без особых потрясений. На его пути время от времени встречались женщины, не оставляя в жизни заметных следов. Он даже дважды был женат, оба раза на непродолжительное время. О том, что эти отношения временные, он знал, еще идя в загс.

Знакомство с Вероникой перевернуло его жизнь — эта девушка стала частью его самого. Она стала его богом — ему нравилось за ней ухаживать, делать подарки, все время думать о ней, пытаться ее увлечь, развлечь, поразить, и даже нравилось, когда она доставляла ему неприятности.

«То, что я мазохист, это несомненно, — объективно оценивал он свое положение, — но мазохист избирательный, только по отношению к ней».

И, даже будучи ослепленным любовью, он понимал: Вероника не испытывает к нему и десятой доли его чувств к ней, но он верил, что ВРЕМЯ и ТЕРПЕНИЕ ему помогут.

Он любил Веронику до безумия, и когда почувствовал, что может лишиться ее, позволил своему безумию вырваться на волю…

Валерий, поднявшись по лестнице, вошел в комнату. Сидевшая на полу девушка, связанная скотчем, испуганно смотрела на него. Она совершенно не вызывала в нем никакой злобы, но и жалости к ней он не испытывал. Она со своим приятелем появились у него на пути как камни, затрудняющие дальнейшее передвижение, камни, которые надо убрать, отбросить в сторону. Он не убивал, а лишь убирал препятствия, мешающие его счастью с Вероникой.

Он наклонился, чтобы взять девушку за ноги, и тут спиной почувствовал опасность. Нащупав в кармане парализатор, он резко обернулся. К нему подступала Вероника, держа в руке нож с длинным лезвием, какой он видел в фильмах о японских самураях.

— Ты хочешь меня убить? Убей! — произнес он, сунув электрошокер в карман.

Вероника приблизилась к нему, приставила нож к горлу, но Валерий не оказывал сопротивления, смотрел ей в глаза и печально улыбался. Вероника выронила нож, зарыдала, без сил опустилась на пол. Убийца принялся стаскивать Наташу вниз, затем погрузил в свой автомобиль. Потом снова поднялся наверх.

— Я жду тебя, Вероника, — сказал он ей.

Девушка подняла заплаканное лицо:

— Есть такая китайская мудрость: если хочешь узнать, чей голубь, отпусти его. Если вернется обратно — твой; а если не вернется — значит, никогда твоим и не был.

Валерий задумался, глядя на девушку. Внутренний голос требовал: тащи ее в автомобиль, а если будет сопротивляться, используй парализатор.

— Голуби — как люди: привыкают к тому дому, где им хорошо. — Валерий нежно погладил девушку по голове. — Подожди меня здесь, я скоро вернусь. Я быстро. — Он поднял нож и поспешил к автомобилю.

Олег видел, как убийца втащил в багажник Наташу, сдвинув самого Олега на разложенное заднее сиденье. Она оказалась рядом с ним, их тела соприкасались; он заворочался, пытаясь разорвать путы, стал тереться лицом об обшивку салона, пробуя сорвать клейкую ленту со рта, чтобы потом зубами высвободить Наташе руки, но все было бесполезно. Он затихал, а услышав всхлипывания Наташи, вновь начинал вертеться, надеясь, несмотря на собственное бессилие, что-либо предпринять. Приподнявшись, Олег заметил в окно, что они въехали в село, и начал с силой бить головой о стекло, пытаясь его расколотить. Но его так мотало из стороны в сторону, что он не мог принять устойчивое положение для нанесения сильного удара. Художнику это не понравилось, и он, затормозив и перегнувшись через спинку переднего сиденья, поймал Олега за волосы. Как раз в этот момент всего в нескольких шагах от них проходила мимо веселая компания, что-то весело горланя. Олег, напрягая все силы и не обращая внимания на страшную боль, какая бывает, наверное, когда снимают скальп, попытался снова дотянуться до окошка и ударами привлечь внимание проходивших мимо парней и девушек, понимая, что другого шанса не будет. Но художнику удалось уложить его на пол и, придерживая одной рукой за волосы, другой нанести сверху несколько ударов кулаком по голове. Удары были несильные — художнику мешала высокая спинка переднего кресла, но Олег услышал, как веселый гомон молодежи удаляется, а с ним — и надежда на спасение.

— Никак не успокоишься! — зло прошипел художник. — Ничего, только окажемся за селом — шнурком тебя успокою, надоел ты мне.

Автомобиль тронулся, и Олег понял, что жить ему осталось несколько минут. Он, изловчившись, смог сесть и увидел, что за окошком мелькают одинокие домики, а значит, они подъехали уже к самому краю села. Людей нигде не было видно. Вскоре с обеих сторон дорогу обступили деревья, в темноте представляющиеся дремучим лесом. Автомобиль понемногу сбавлял ход, видно, художник выискивал место, где удобнее остановиться и выполнить свою угрозу — удавить Олега.

Позади показались огни автомобиля, идущего с дальним светом, который быстро приближался, даря Олегу несколько дополнительных минут жизни, — художник не мог воплотить задуманное, пока автомобиль их не обгонит. Валерий еще больше сбавил ход, чтобы мчащаяся сзади машина быстрее пошла на обгон. Внезапно на автомобиле загорелись проблесковые маячки, заработала сирена и прозвучал голос из громкоговорителя:

«Автомобиль ВАЗ 30–82, принять вправо и остановиться!» Автомобиль художника рванул с места, но милицейская машина легко обогнала его и стала подрезать, вынуждая остановиться.

«Мы спасены!» — с облегчением подумал Олег.

Автомобиль художника, не сбавляя скорости, вильнул вправо, выскочил на просеку, чуть не увяз в песке, но, немного побуксовав, выбрался и стал углубляться в лесную чащу. Милицейской машине пришлось развернуться, чтобы последовать за ним и… Олег услышал звуки, говорившие о том, что она буксует.

«Неужели надежда на спасение оказалась призрачной?» — не мог поверить Олег, пытаясь сесть, но его бросало из стороны в сторону — автомобиль то и дело подскакивал на корнях и кочках. Внезапно раздался страшный треск, машина заглохла и накренилась. Художник выскочил из автомобиля и открыл багажник. В его руках Олег увидел длинный нож, привезенный Андреем из Турции. Послышался гул мотора — милицейский автомобиль продолжал преследование.

«Поздно! — понял Олег. — Милиция еще далеко, и пока они подъедут, он успеет нас не только зарезать, но и порубить на кусочки, как для шашлыка». Когда художник наклонился над багажником, Олег, сжавшись, как пружина, в следующий момент выбросил ноги, сильно ударив его в грудь, так что тот отлетел на несколько шагов, и снова поджал ноги, готовясь нанести следующий удар. На этот раз художник был готов к атаке и, схватив Олега за ноги, вытащил его наружу. Вскоре рядом с ним оказалась и Наташа. Звук милицейского автомобиля был слышен уже совсем близко, мелькал свет его фар. Художник ногой наступил Олегу на грудь, лишив того возможности сопротивляться, и замахнулся ножом.

— Я не убийца! — сказал он и быстрым движением вспорол себе живот. Обливаясь кровью, он упал рядом с Олегом.

— 13 —

— С днем рождения, Натали! — Олег поднял фужер с шампанским.

— И тебя с днем рождения, Олежка! — отозвалась Наташа, протянув навстречу свой фужер.

Они расположились на открытой площадке ресторана, откуда открывался чудесный вид на реку, широкую, величавую, внешне спокойную, но могучую.

— Знаешь, ощущение такое, что и в самом деле заново родился, — произнес Олег, пригубив шампанское. — Когда лежал беспомощный в автомобиле, понимая, что через несколько минут умру, переосмыслил жизнь. Было так страшно осознавать, что окружающий мир будет существовать, а нас не будет! Ведь только перед лицом смерти начинаешь понимать: счастье — это сама жизнь! И все проблемы, неприятности подбрасывает нам не коварный Рок, а мы сами создаем их своими неразумными действиями.

— В этом ты прав, — энергично закивала Наташа. — Все, что нам пришлось пережить, — это только результат твоего легкомыслия, твоей привычки действовать, а лишь потом думать.

— Не надо преувеличивать, не такой уж я легкомысленный и бесшабашный.

— Ну конечно, это же не ты потащил меня на дачу, сделав перед этим все, чтобы мы там непременно встретились с убийцей, — укоризненно сказала Наташа.

— Я не специально, так получилось, — Олег виновато пожал плечами.

— Скажи еще «Больше не буду!» — рассмеялась Наташа.

— Я больше не буду! Я больше не буду! — громко произнес Олег, и люди за соседними столиками стали на них оглядываться.

— Тише! — всполошилась Наташа. — Мы же здесь не одни.

— Разве плохо, что я больше не буду?

— Вот заладил, словно попугай. В том, что при первой же возможности ты опять вляпаешься в какую-нибудь историю, я не сомневаюсь. Меня вот мучает ряд вопросов. Выходит, дневник Родиона Иконникова тут вообще ни при чем?

— Чертовщина, сопровождавшая всю эту историю, была заложена в наших предрассудках и страхах. Ведь проще сослаться на сверхъестественное, чем докапываться до сути.

— Эсэмэска, которую получил Андрей, смерти его родственников с периодом в тридцать лет — все это лишь совпадение?

— Получается так. СМС — чей-то розыгрыш, много подобного гуляет в инете. Кстати, я нашел этот сайт и ответил на вопросы. Послал СМС, но пока не получил ответа. Надеюсь, лет сто пятьдесят мне гарантировано.

— А если все это — совпадения лишь на первый взгляд? Если в этом все же есть некая иррациональная закономерность? Родион Иконников не дожил до наших дней, но своими действиями предопределил эти события. Его дневник, как брошенный в воду камень, вызвал на ней круги, которые достигли нас и будут расходиться дальше.

— Натали, мы этого точно не знаем и никогда не узнаем. А вот то, что своим спасением мы обязаны Веронике, никаких сомнений не вызывает. Она догадалась позвонить в милицию и сообщить о том, что нас похитили, даже назвала номер автомобиля художника. Есть предложение выпить за ее здоровье. Жаль, что она отказалась составить нам компанию.

— Поддерживаю! Вероника — наша спасительница! Удачи ей и счастья! — воскликнула Наташа, и их фужеры отозвались хрустальным звоном. — Вероника сильно переживает из-за смерти Андрея. Я ей долблю-долблю, что надо думать о будущем ребенке, а не изводить себя, а она плачет и читает вслух стихи Зинаиды Гиппиус и других символистов. — Наташа вздохнула.

— Она сейчас живет у мамы? — поинтересовался Олег. — Как тебе ее мама?

— Очень набожная, все бьет поклоны, отмаливает грехи, видно, их у нее накопилось очень много. Ведь Вероника полжизни провела в детском доме. В глубине души она на нее до сих пор обижается, поэтому даже художнику не рассказала, что нашла маму.

— Да уж, особо гордиться ей нечем, — подытожил Олег.

— Олежка, ты не прав: мама есть мама, и она одна, — не согласилась Наташа и перешла на другую тему: — А как Вероника распрощалась со своим художником! Такой жестокий, предусмотрительный убийца, а все-таки решил оставить ее. Неужели он не понимал, что при этом сильно рискует? Если бы не звонок Вероники, то все эти убийства легко сошли бы ему с рук, а наши тела гнили бы в лесу. Почему он так поступил?

— Видно, его любовь к ней была сильнее инстинкта самосохранения. Он понял, что наступил переломный момент: Вероника либо останется с ним, либо уйдет, но тогда жизнь для него потеряет смысл. Оставив ее одну, он этим как бы сказал: я могу быть не только преступником, но и жертвой. Сейчас я в твоих руках и готов стать жертвой. Выбор за тобой: принять ее или отвергнуть. Вероника приняла его жертву и тем самым спасла нам жизнь.

— А он, увидев за собой погоню, понял, что убегать бессмысленно, остановил автомобиль, выхватил нож… Я так испугалась, думала, он начнет предаваться своим кровожадным инстинктам, прирежет нас, когда спасение так близко… А он вместо этого взял и вонзил себе нож в живот.

— Сделал себе сеппуку, или, как у нас говорят, харакири, — пояснил Олег. — И нож для этого был как раз подходящий — копия кусунгобу. — Тут он вспомнил свой спор с Андреем на даче.

— Следователь сказал, что врачи сделали все возможное, и теперь его жизни уже ничего не угрожает, — сообщила Наташа.

— За исключением пожизненного заключения, — добавил Олег. — Давай помянем наших друзей, которых больше с нами нет: Андрея, Свету… И Виолетту помянем — она была хорошим человеком, хоть и ершистым. Вечная им память, пусть земля будет им пухом!

Убийца. Валерий Витович

— У тебя бабуля такая энергичная, не то что у меня — охает и ахает, — заметил Венька, когда мы одевались в раздевалке, а мне было стыдно признаться, что это была не бабушка, а моя мама. Шел 1970-й год, я учился в третьем классе, а маме было пятьдесят. Поэтому я никого из друзей не приглашал к себе домой, настоял, чтобы школьные собрания посещал отец. Он был старше мамы на пять лет, но очень моложавый, общительный, знал массу анекдотов и рассказывал их к месту и не к месту. Кода я учился в десятом классе, он вдруг как-то постарел и сник. Иногда, глядя на него, я представлял, как мы, отстреливаясь из автоматов, уходим от фашистов в лес. Он задыхается от бега (лишний вес и малоподвижный образ жизни), шатается, и понятно, что вдвоем нам не уйти. Он предлагает мне бежать одному, а сам постарается задержать фашистов, сколько сможет. Он, кряхтя, опускается на землю, неумело выбирая позицию, мне понятно, что он долго не продержится, и я со всех ног бегу к лесу. Не знаю, почему подобные глупости лезли мне в голову, но той зимой отец погиб: возвращался навеселе с друзьями, поскользнулся и попал под колеса автомобиля.

— Вы, наверное, очень горевали по нему, — сказала психотерапевт, когда пациент замолк и устремил пустой взгляд в окно.

— Не знаю. В тот день я первый раз по-настоящему напился прямо с утра и на похороны уже не попал… На следующий день мне пришлось выслушать много горьких слов от мамы, в душе я был с ней согласен, но мной руководило что-то нехорошее, я грубил, пытаясь доказать свою правоту, в конце концов ушел, хлопнув дверью, и два дня не появлялся ни дома, ни в школе, пока Венька не уговорил меня вернуться. Я победил — заплаканная мама попросила у меня прощения и в дальнейшем старалась не обострять ситуацию. У меня кошки скребли на душе, и я осознал, что значит пиррова победа.

— Ваши родители не имели других детей, кроме вас?

— Нет.

— Но возраст вашей мамы… В сорок лет первый раз родить… А может, вы не знаете?

— Возможно. Они мне ничего об этом не рассказывали.

— А другие родственники? У вас же были бабушки, дедушки, дяди, тети…

— Больше никого нет. После смерти отца мне в руки попал дневник Родиона Иконникова — моего прадеда. Мама не дала мне его прочитать, это удалось сделать только после ее смерти.

— Иконников? Ведь это фамилия ваших первых жертв.

— Да. Возможно, Андрей был моим родственником.

— Где сейчас находится дневник?

— Он исчез полтора месяца назад.

— Куда же он мог деться?

— Не знаю, впрочем, это не важно. Там описывались события почти столетней давности, не имеющие никакой ценности. Доктор, я устал. Если можно, давайте закончим беседу, я вам буду очень благодарен.

— Хорошо. Продолжим завтра. Может, вызвать сестру, чтобы она сделала вам успокоительный укол?

— Нет, спасибо. Я посплю.

Когда психотерапевт вышла из четырехместной палаты тюремной больницы, где художник лежал один, тот прикрыл глаза, сделав вид, что заснул. На самом деле вопросы доктора всколыхнули давние воспоминания: найденный старый дневник, а рядом с ним в футляре — нож с костяной рукоятью, испещренной какими-то черточками. Сколько раз он собирался пойти в Институт истории и узнать, что обозначают эти знаки, но всякий раз его что-то останавливало, мешало сделать это. Валерий даже не помнил, чтобы брал с собой этот нож на встречу с Андреем. Он планировал, парализовав его шокером, отвезти в лес и там попугать, чтобы отстал от Вероники. Все вышло, как он задумал: перепуганный Андрей, лежа на земле, рассказал все об их с Вероникой отношениях, заверил, что не планировал разводиться с женой, и пообещал дать Веронике ответ в течение месяца только для того, чтобы избежать скандала при ее неожиданном появлении на даче. Клятвенно пообещал, что видеться с Вероникой больше не будет.

Валерий достал нож, чтобы освободить от скотча руки и ноги мужчины, решив оставить его в лесу, чтобы он сам пешком добирался в город. Но когда рукоятка ножа удобно легла ему в руку, все произошло само собой. Нож легко вошел в тело и двинулся дальше, вскрывая брюшную полость. Кровь толчками била из раны, заливая руки, испачкав рубашку. Андрей орал, корчился от ужасной боли и затих, лишь когда Валерий вырвал из его груди сердце, которое еще некоторое время жило в руках. Он разжег костер, на котором сжег внутренности мужчины, бормоча непонятные слова, которые вдруг пришли ему в голову. Затем достал рулон полиэтилена, с непонятной для него самого целью приобретенный днем ранее, и упаковал обескровленный труп мужчины. Вывез его к Казацким валам и там выбросил. Остаток ночи проспал спокойно.

На следующее утро воспоминания о совершенном убийстве повергли его в ужас. Он не вышел продавать картины, впал в истерику, не зная, как поступить: пойти в милицию, повиниться или затаиться. Не зная, куда себя деть, он бродил по городу в полуобморочном состоянии, а в голове стучало: «Смерть! Смерть! Смерть!» Сознание то и дело покидало его, и тогда он не понимал, что творит.

Пришел в себя в купе поезда, следующего во Львов. Сидевший напротив парень выставил на стол бутылку водки, положил кусок колбасы, хлеб и собирался пойти к проводникам за ключом, чтобы открыть консервы.

Валерий достал нож с костяной ручкой и протянул парню. Тот быстро открыл консервы, нарезал хлеб и, заинтересовавшись ножом, стал его разглядывать. Потом быстро разлил водку по стаканам.

В купе заглянула молодая, но хмурая проводница и спросила:

— Мужчины, дебоша не будет? Милицию вызывать не придется?

— Ни в коем разе. — Парень улыбнулся и предложил ей: — Может, глотнешь?

Проводница отрицательно покачала головой, пригрозив:

— Смотрите у меня, мужчины! — и исчезла за дверью.

— Вздрогнем? — предложил парень. — За знакомство! — и осушил стакан.

Валера сошел с поезда ночью, оставив в купе спящего попутчика и свой нож. Подписывая протокол допроса, он указал, что нож выбросил с моста в Днепр, понимая, что его слова сложно будет проверить, — попробуй найти нож в реке!

Лежа на больничной койке, он не сомневался, что дневник Родиона Иконникова у него взяла Вероника, которую поразила фамилия его деда, лишь потом он догадался, почему. Решил о своих догадках не распространяться, впрочем, для следствия дневник не представлял ни малейшего интереса.

Убийца был спокоен как никогда, и светившее ему пожизненное его не пугало. Он чувствовал себя мертвым, так как разлука с Вероникой означала для него только одно — Смерть, пустоту, даже если его бренная оболочка еще какое-то время будет влачить жалкое существование в этом мире.

Примечания

1

Автор сборника новелл «Жестокие рассказы» (1883 г.) — Огюст Вилье де Лиль-Адан. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Зинаида Гиппиус, «Отдых».

3

Зинаида Гиппиус, рассказ «Живые и мертвые» («Среди мертвых»).

4

Зинаида Гиппиус, рассказ «Мисс Май».

5

Слова Дона Карлоса из драмы Ф. Шиллера «Дон Карлос, инфант испанский» (1782 г.).

6

Авторы готических произведений (ХIХ в.).

7

Зинаида Гиппиус, «Любовь одна».

8

Зинаида Гиппиус, «Бессилие».

9

В те времена паспорт Российской империи одновременно выполнял функции общегражданского и заграничного.

10

Брошюру «Очистка человечества» (М.: «Возрождение», 1907), изданную под псевдонимом Иван Павлов, написал эсер-максималист М. А. Энгельгардт.

11

С 1956 года Московский проспект.

12

Зинаида Гиппиус, «Пыль».

13

Кринолин — широкая нижняя юбка из жесткой ткани либо юбка на обручах из древесины, металла или китового уса. Предназначен для создания пышной колоколообразной формы юбки верхнего платья.

14

Специальное устройство, которое позволяло приподнимать юбку на улице, чтобы не испачкать ее.

15

Д. В. Философов — публицист, критик, религиозно-общественный и политический деятель.

16

Эсдеки — социал-демократы.

17

«Девицы Бьенфилатр» — новелла из сборника Огюста Вилье де Лиль-Адана «Жестокие рассказы».

18

Имеется в виду пьеса Уильяма Шекспира «Трагическая история о Гамлете, принце датском», или просто «Гамлет».

19

Исход летальный (лат.).

20

Фокус — здесь: очаг болезненного процесса в организме.

21

Устройство для получения паров дезинфицирующего вещества, в данном случае гликоформола — смеси глицерина с формалином.

22

Экс — здесь: экспроприация.

23

Фраза из оперы «Пиковая дама» П. И. Чайковского, либретто к которой написал М. И. Чайковский, брат композитора, по мотивам одноименной повести А. С. Пушкина. Правильное написание фамилии героя — Германн, а не Герман, как часто встречается. Видимо, ошибка происходит в силу ассоциации с известным именем Герман, но у Пушкина это фамилия, а не имя. Фраза употребляется как иронический комментарий к ситуации, когда кто-то опаздывает, не приходит в назначенный час.

24

Зинаида Гиппиус, «Истина или счастье?» (1902 г.).

25

Имеется в виду фильм «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика», откуда и взята крылатая фраза.

26

Фильм снят в 1982 году Михаилом Козаковым по одноименной пьесе Леонида Зорина.

27

Описываемые в романе события происходят до преобразования украинской милиции в Национальную полицию.

28

Райса — Роза (идиш).

29

4 ноября 1916 года Ольга Романова и Николай Куликовский обвенчались по православному обряду в киевской Николаевской церкви.

30

Столыпинский галстук — петля виселицы.

31

Дмитрий Мережковский, «Дети ночи».

32

Зинаида Гиппиус, «Все кругом».

33

Зинаида Гиппиус, «Надпись на книге».

34

Лежневка — дорога из настланных бревен.

35

Британский посол в Российской империи.

36

Зинаида Гиппиус, «Надпись на книге».

37

Зинаида Гиппиус, «Не о том».

38

Речь идет о зиме 1918 года.

39

Сечевые стрельцы — одна из первых регулярных воинских частей армии Украинской народной республики. Подразделение действовало с 1917 до 1919 г. и было сформировано из украинских солдат Австро-Венгерской армии, местного населения и бывших командиров Украинских сечевых стрельцов армии Астро-Венгрии. Сечевые стрельцы защищали правительство УНР во время большевистского восстания в Киеве, а позже сражались против регулярных подразделений Красной армии.

40

Галахá — законы иудаизма, регламентирующие религиозную, семейную и гражданскую жизнь евреев.

41

Проповедник.

42

Отступница, выкрест.

43

Бенедикция — благословение в иудаизме, молитвенная формула, произносимая при определенных обстоятельствах. Бенедикции построены по стандартной схеме: вводная часть «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной…», после которой следует заключительная часть, зависящая от повода произнесения благословения.

44

Отношения с женщиной, запрещенные мужчине, т. е. запретные половые связи.

45

Иудейский Новый год.

46

В иудаизме самый важный праздник — День искупления грехов, Судный день.

47

Шофáр — еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного.

48

В украинском и белорусском фольклоре мифическое существо, похищающее маленьких непослушных детей и евреев независимо от возраста.

49

Господи! (иврит).

50

Талес, или талит — ритуальное покрывало у иудеев.

51

Угроза жизни, Ревекка! Спасение жизни отстраняет субботу! (идиш). Другими словами, если чьей-то жизни грозит опасность, любые связанные с субботой запреты отодвигаются в сторону.

52

Эта секта более известна под названием «хлысты», хотя сами себя они называют «христы».

53

Основатель секты хлыстов (ХVII в.), беглый солдат, провозгласивший себя воплотившимся Саваофом, превышним Богом.

54

Зинаида Гиппиус, «Истина или счастье».

55

Зинаида Гиппиус, «Дьяволенок».

56

Первое Соборное послание Апостола Иоанна, глава 2, 18–19.

Content

Сергей Пономаренко
Сети желаний

Пролог Харьковская губерния, село Лешки, 1896 год

Часть 1 Петроград. Первое десятилетие XX века. Родион Иконников

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

Часть 2 Вы желаете знать дату вашей смерти?

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

— 6 —

— 7 —

— 8 —

— 9 —

— 10 —

Часть 3 Дневник Родиона Иконникова. Полесье

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

— 6 —

— 7 —

— 8 —

— 9 —

— 10 —

— 11 —

— 12 —

— 13 —

Примечания