Кейт Эберлен

Скучаю по тебе

В память о моей любимой бабушке, которая умела обычное сделать волшебным.

© Корчагина А., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство „Э“, 2017

Часть первая

1

Август 1997 г.

ТЕСС

У нас дома в кухне была сувенирная тарелка, которую мама привезла из отпуска на Тенерифе. На тарелке от руки было написано: „Сегодня — первый день твоей новой жизни“.

Кажется, я никогда не замечала ее — она значила для меня не больше, чем папин приз за победу в конкурсе певцов или снежный шар, который мой брат Кевин когда-то прислал из Нью-Йорка на Рождество. Но именно в последний день нашего путешествия я не могла выкинуть из головы эту фразу.

Когда я проснулась, палатка была вся наполнена оранжевым светом, как будто внутри тыквенного фонаря со свечой. Я тихонько расстегнула молнию, чтобы не разбудить Долл, и выглянула наружу, подставив лицо ослепительному солнцу. Воздух еще был слегка прохладный. Вдалеке слышался перезвон колоколов.

Я записала в дневнике слово „протяжный“ и поставила рядом звездочку, чтобы дома не забыть заглянуть в толковый словарь.

С того места, где располагался наш палаточный лагерь, вид на Флоренцию с ее терракотовыми куполами и белыми мраморными башнями, блестящими на фоне голубого неба, был такой восхитительно-идеальный, что я даже загрустила — ведь я скоро уеду отсюда.

Признаюсь, было немало того, о чем я не собиралась скучать. О том, как приходилось спать на земле и уже через несколько часов камни под тобой будто начинали врастать в тело, как переодевались в пространстве размером с картонную коробку, как, дойдя до санузла через весь лагерь, я вспоминала, что забыла в палатке туалетную бумагу. Странно, если к концу путешествия ты одновременно хочешь, чтобы оно никогда не заканчивалось, и мечтаешь о привычном домашнем уюте.

Мы путешествовали целый месяц. Проехали по железной дороге через всю Францию, потом направились в Италию. Мы спали на вокзалах, пили пиво с голландскими парнями в палаточных лагерях, страдали от солнечных ожогов в душных и медленных поездах. Долл больше интересовали пляжи и коктейли, а меня тянуло к историческим достопримечательностям, но мы с ней всегда понимали друг друга. С того самого первого учебного дня в подготовительном классе школы, когда четырехлетняя Мария Долорес О’Нил подошла ко мне и спросила:

— Будешь моей лучшей подружкой?

Кстати, это я сократила ее имя до кокетливого Долл[1].

Мы были очень разными, но удивительно дополняли друг друга. И когда я это говорила, Долл всегда замечала:

— Да! Мои туфли прекрасно дополняют твою сумочку! — или что-то в этом роде.

И если я уверяла, что не это имела в виду, она смеялась и добавляла:

— Ну конечно, я понимаю.

Хотя я никогда не была в этом уверена. Но в общении с родными и близкими всегда используешь какой-то свой язык, правда?

Впечатления о других местах, где мы с ней побывали, отпечатались в воспоминаниях, как картинки с открыток: Верона — залитый светом прожекторов амфитеатр на фоне чернильного неба, Неаполь — лазурное море, неожиданно яркие краски фресок Сикстинской капеллы. Но наш последний день, проведенный во Флоренции, тот день, после которого моя жизнь перевернулась, я могу вспомнить весь, по минутам и шагам.

Долл по утрам всегда собиралась дольше меня — она уже и тогда из палатки не выходила без полного макияжа. А мне нравилось немного побыть одной, особенно в то утро — я ждала результатов экзаменов для поступления в университет. Мне нужно было собраться с мыслями и силами.

Накануне вечером, возвращаясь в лагерь, я увидела освещенный фонарями фасад красивой церкви на вершине холма. Она смотрелась странно, как изящная шкатулка посреди леса. В дневном свете базилика оказалась гораздо большего размера, чем я думала, и пока я поднималась по широкой барочной лестнице наверх, я вдруг подумала, что эта церковь была бы идеальным местом для свадьбы. Очень странная и несвойственная для меня мысль, потому что я в жизни не мечтала увидеть себя в подвенечном платье, да и парня у меня не было.

С террасы на вершине открывался такой потрясающий вид, что у меня ком подкатил к горлу. И я пообещала себе, торжественно и уверенно, как это может быть только в восемнадцать лет, что обязательно вернусь сюда.

Вокруг никого не было, но тяжелая деревянная дверь церкви открылась, стоило мне ее толкнуть. После яркого солнечного света глаза не сразу свыклись с темнотой церкви. Внутри было на несколько градусов прохладнее, чем на улице, и в воздухе пахло привычной смесью старинной пыли и ладана.

Одна, в храме Божием, я особенно остро ощущала, как неуместно шлепали мои сандалии по ступеням к алтарю. Упершись взглядом в бесстрастное лицо Иисуса, я молилась, чтобы мои оценки позволили набрать проходной балл, когда вдруг, точно по волшебству, зажегся свет.

Испуганно обернувшись, я обнаружила долговязого парня примерно моих лет. Он стоял у ящика, куда можно опускать монетки, чтобы зажечь свет. Влажные каштановые волосы были откинуты со лба, да и одет он был еще более неподобающе для церкви, чем я: спортивные шорты, майка и кроссовки. Было мгновение, когда мы могли бы улыбнуться друг другу или даже перекинуться парой фраз, однако мы упустили его, оба смущенно обратив взоры к огромному куполу с золотой мозаикой. Но тут с громким щелчком снова погас свет, так же неожиданно, как и включился.

В темноте я посмотрела на свои часы, делая вид, что я бы с удовольствием уделила Ему еще пару минут или даже оплатила бы еще минуту света в этом углу, но, увы, мне пора. Едва я коснулась двери, как снова со щелчком включился свет. Глядя на освещенное строгое лицо Христа, я почувствовала, что Он во мне разочарован.

К тому времени, когда я вернулась в лагерь, Долл была уже при макияже и с укладкой.

— Ну, как она?

— Кажется, византийская, — ответила я.

— Красивая?

— Очень.

После капучино и булочек с кремом — удивительно, как в Италии все вкусно, даже завтраки в палаточном лагере, — мы упаковали вещи и решили пойти сразу в город, центральное почтовое отделение, где я могла бы позвонить по международной линии и узнать результаты экзаменов, чтобы этот дамоклов меч не висел над нами весь день. Даже если новости плохие, я должна была их услышать с утра. Неизвестность и неопределенность сводили меня с ума. Поэтому мы спустились в исторический центр города, болтая без умолку, но ни разу не затронув самую важную для меня тему.

Я так волновалась, пока набирала номер, что думала, не смогу сказать ни слова. Мама подняла трубку после первого же звонка.

— Хоуп сейчас зачитает тебе результаты, — сказала она.

— Мама! — закричала я, но было поздно. Моя младшая сестра Хоуп уже перехватила трубку.

— Читаю твои результаты, — произнесла она.

— Давай.

— А, В, С… — медленно проговорила она, как будто повторяла алфавит.

— Правда, здорово? — спросила мама.

— Что?

— У тебя „А“ по английскому, „В“ по истории искусств и „С“ по религии и философии[2].

— Правда?

Для поступления в Университетский колледж Лондона мне было нужно получить две оценки „В“ и одну „С“, так что моих результатов было больше чем достаточно.

Я выглянула из кабинки и подняла оба больших пальца вверх, показывая Долл, что все отлично.

В трубке было слышно, как радуется мама и Хоуп вместе с ней. И я представила их вдвоем на кухне возле полки с сувенирами, на которой стоит тарелка с надписью: „Сегодня — первый день твоей новой жизни“.

Долл предложила отпраздновать эту новость, спустив все оставшиеся деньги на бутылку „Спуманте“ в уличном кафе на площади Синьории. У нее денег было больше, чем у меня, — пока мы писали выпускные работы, Долл подрабатывала в салоне красоты. Когда мы были в Венеции, она все-таки уговорила меня на обед, и в итоге мы с ней сели на площади Сан-Марко и просадили там весь дневной бюджет на чашку капучино. В восемнадцать лет Долл уже имела вкус к шикарной жизни. Но теперь было всего десять часов утра, и я подумала, что, даже если мы наскребем денег на бутылку, нам еще нужно будет как-то провести время до вечернего поезда в Кале, и ничего, кроме головной боли, нам не останется. Да, я очень практичная.

— Как хочешь, — разочарованно заметила Долл. — Праздник-то твой.

Я столько всего хотела посмотреть: Уффици, Барджелло, Дуомо, Баптистерий, базилику Санта-Мария-Новелла[3]…

— То есть ты собралась смотреть церкви? — Долл итальянскими названиями не проведешь.

Мы обе воспитывались в католической школе, но с возрастом Долл стала считать, что церковь — всего лишь причина, по которой ей не дают поспать утром в воскресенье. А я заявляла, что я — агностик, поскольку думала, что это круто звучит, в то время как сама все равно часто о чем-нибудь молилась. Для меня церкви в Италии были скорее не храмами божьими, а храмами искусства. Если честно, я была в то время ужасно претенциозна, но, как будущей студентке университета, мне все это прощали.

Оставив рюкзаки в камере хранения на вокзале, мы быстренько обошли вокруг Дуомо, сфотографировали „Золотые ворота“ Баптистерия, потом прошли старинными улочками к церкви Санта-Кроче, по пути остановившись в крошечной джелатерии[4], которая как раз только открылась. Мороженое с утра вполне удовлетворило тягу к декадансу моей подруги. Мы выбрали по три разных вкуса из продолговатых ванночек, разложенных за витриной, как краски в огромной коробке.

Я взяла „освежающий мандарин“, „лимон“ и „розовый грейпфрут“.

— Ну нет, как будто сок для завтрака, — сказала Долл и смело заказала шарик с „марсалой“, „вишней“ и еще со вкусом шоколадного кекса.

Долл заявила, что вкус у мороженого просто оргазмический, и на этом заряде она продержалась целый час в хорошем расположении духа, пока мы рассматривали фрески Джотто.

Прелесть походов по музеям в компании Долл была в ее комментариях:

— Согласись, ступни ему не очень удавались?

Но когда мы вышли из церкви, было ясно, что искусства с нее на сегодня достаточно, да и в городе наступил полуденный зной. Так что я предложила поехать на автобусе в маленький городок Фьезоле, о котором читала в путеводителе. В автобусе мы встали у открытого окна и отдыхали от жары, подставив лица потокам воздуха. После толп туристов на улицах Флоренции главная площадь Фьезоле показалась нам удивительно тихой.

— Давай устроим праздничный туристический обед! — предложила я, решив ухнуть заначку, которую держала до конца поездки на непредвиденный случай.

Мы сели на террасе ресторана. Вдалеке виднелась крошечная Флоренция, как задний план на картине Леонардо.

— У нас на сегодня есть запланированные образовательные мероприятия? — спросила Долл, промокая салфеткой уголки рта после того, как она уничтожила огромную тарелку спагетти с соусом из помидоров.

— Тут есть древнеримский театр, — созналась я. — Но я могу пойти одна, честно…

— Ох уж эти римляне, везде наследили, а? — проворчала Долл, но, поскольку настроение у нее было отличное, она согласилась пойти со мной.

Кроме нас, других посетителей не было. Долл легла загорать на одном из ярусов амфитеатра, а я пошла осматривать руины. Когда я добралась до сцены, она села и начала хлопать. Я поклонилась.

— Скажи что-нибудь! — крикнула мне Долл.

— „Мы дни за днями шепчем: „Завтра, завтра“[5], -продекламировала я.

— Еще! — воскликнула Долл, доставая фотоаппарат.

— Дальше не помню!

Я спрыгнула со сцены и поднялась по крутым ступеням.

— Дай я тебя сфотографирую!

— Лучше давай вместе.

Долл поставила камеру на три ступени выше, чтобы позади были видны холмы Тосканы.

— Как по-итальянски „сыр“? — спросила она, заводя таймер и спрыгивая ко мне как раз перед щелчком затвора.

На снимке в моем альбоме кажется, что мы посылаем в объектив воздушные поцелуи. Клейкие уголки уже давно пожелтели, а пластиковая обложка стала совсем хрупкой, но цвета — белые камни, голубое небо, темно-зеленые кипарисы — все такие же яркие, какими я их помню.

На остановке, в ожидании автобуса во Флоренцию, оглушаемые треском цикад, мы стояли в непривычном молчании. Наконец Долл озвучила то, что занимало ее мысли:

— Как думаешь, мы останемся подругами?

— В каком смысле? — Я сделала вид, что не понимаю.

— Когда ты поступишь в университет, вокруг тебя будут люди, которые много читают, знают, ну и все такое…

— Что за глупости! — уверенно ответила я, но предательская мысль уже промелькнула в моей голове. Что через год я наверняка буду проводить каникулы в компании людей, которые с интересом согласились бы посмотреть небольшую коллекцию античных ваз в местном музее или с которыми можно обсудить разницу между манерой письма Микеланджело, Донателло и других „черепашек ниндзя“, как их называла Долл.

„Сегодня — первый день твоей новой жизни“.

Всякий раз, когда я позволяла себе подумать о будущем, у меня в груди все сжималось от страха и восторга.

Вернувшись во Флоренцию, мы нанесли еще один визит в джелатерию. Долл опять не устояла перед шоколадным, на этот раз добавив к нему еще „вкус дыни“, а я выбрала грушевое, которое напоминало эссенцию из спелых груш, и малиновое, по вкусу такое же яркое, как мои детские воспоминания о лете.

На Понте-Веккьо было не так многолюдно, как днем, и мы могли поглазеть на витрины ювелирных магазинов. Долл заметила серебряный браслет с подвесками, цена на который была гораздо ниже, чем на все остальное, и мы решили заглянуть в магазин.

Владелец лавочки показал тоненькую цепочку с миниатюрными подвесками в виде Дуомо, Понте-Веккьо, бутылки кьянти и статуи Давида.

— Это детский браслет, — сказал он.

— Давай я куплю его для Хоуп? — предложила Долл, обрадовавшись поводу потратить остаток своих денег.

Пока продавец заворачивал браслет в тонкую бумагу и укладывал его в картонную коробочку, украшенную флорентийскими золотыми лилиями, мы представляли себе, что это станет сокровищем, которое моя сестра будет хранить в особенном месте, и время от времени мы будем вместе доставать его и любоваться им, как редкой драгоценностью, передающейся по наследству.

Когда мы вышли, оказалось, что солнце уже опустилось и город притих. Джазовый мотив кларнета уличного музыканта струился в вечернем воздухе. На середине моста мы дождались, пока пройдет толпа, чтобы сфотографироваться на фоне золотого небосклона. Странно было представить, что у всех этих несчетных людей, от Токио до Теннесси, мы будем на фотографиях, где-то на заднем плане.

— У меня осталось два кадра, — сказала Долл.

Я всмотрелась в толпу и увидела смутно-знакомое лицо, и только когда он смущенно нахмурился в ответ на мою улыбку, я поняла, где раньше его видела. Это был тот самый парень, которого я встретила в церкви Сан-Миниато-аль-Монте утром. В лучах угасающего солнца его волосы казались рыжими, на нем были свободные брюки и поло цвета хаки, и он неловко мялся, стоя рядом с супружеской парой средних лет, похоже, с родителями.

Я протянула ему фотоаппарат.

— Вы не могли бы нас сфотографировать?

На его лице отразилось смущение, и я было подумала, что ошиблась и он не англичанин, но потом его бледное веснушчатое лицо залилось румянцем и он ответил:

— Конечно!

Голос у него был приятный.

— Скажите „сыр“!

— Формаджио! — хором крикнули мы с Долл.

На фотографии глаза у нас закрыты, потому что мы рассмеялись над нашей шуткой.

В шестиместном купе мы оказались единственными пассажирами. И растянулись на нижних полках, обмениваясь воспоминаниями о поездке, передавая друг другу бутылку красного вина, а поезд уносил нас в ночь. Самые яркие воспоминания у меня были от удивительных ландшафтов и достопримечательностей.

— Помнишь, какие были цветы на испанской лестнице в Риме?

— Цветы?

— Слушай, ты вообще была со мной там?

Воспоминания Долл были в основном о мужчинах.

— Помнишь, какое было лицо у официанта на Пьяцца-Навона в Риме, когда я сказала, что люблю рыбу?

Теперь-то мы обе знали, что на итальянском языке эта фраза имела другое значение.

— Самая вкусная еда? — спросила Долл.

— Прошутто[6] и персики на рынке в Болонье. А у тебя?

— Мне понравилась та пицца с луком и анчоусами в Неаполе…

— Писсаладьере, — сказала я.

— Не выражайся!

— Самый лучший день?

— На Капри, — ответила Долл. — А у тебя?

— Наверное, сегодня.

— Лучший…

Долл уснула, но мне не спалось. Стоило закрыть глаза, как я представляла маленькую комнату в студенческом общежитии, которую я забронировала и которую я до того дня не позволяла себе представить своей. Я думала о том, как и где расставлю вещи, мысленно застилала кровать привезенным из дома покрывалом и прикалывала на стену новый постер с картиной Боттичелли „Весна“, которая каталась сейчас в тубусе на верхней багажной полке. Какой у меня будет этаж? Из моих окон будет вид на крыши и телебашню, как в тех комнатах, что показывали нам в день открытых дверей? Или мои окна будут выходить на улицу, где по ночам, как в кино, слышны полицейские сирены?

В купе похолодало, когда поезд стал подниматься в Альпы. Я укрыла Долл одеялом. Она пробормотала „спасибо“, но не проснулась, и это было хорошо, потому что мне нравилось быть наедине с этими своими мыслями о том, как скоро у меня начнется новая жизнь.

Кажется, под утро я все-таки заснула. Проснулась от звука тележки, на которой везли завтрак. Долл угрюмо смотрела на капли дождя, бегущие друг за другом по стеклу, в то время как за окном поезда с нарастающей скоростью проносились плоские поля Северной Франции.

— Совсем забыла про погоду, — сказала она, протягивая мне пластиковый стаканчик с кофе и круассан в целлофане.

* * *

Конечно, я не ожидала, что меня будут встречать с оркестром и цветами, но когда я шла по своей улице, распрощавшись с Долл возле ее дома, не могла не заметить разочарованно, что все осталось таким же, как раньше. Наш муниципальный микрорайон застраивали в конце шестидесятых. Возможно, в те времена он и был образцом современной архитектуры — одинаковые прямоугольные таунхаусы, бледный кирпич и белая штукатурка, общественные газоны вместо личных палисадников. Все наименования улиц образованы от названий деревьев, но, кроме нескольких худосочных вишен, у нас так ничего больше и не посадили. Те дома, которые жильцы выкупили у государства, обзавелись застекленным крыльцом или целой верандой, но все дома, по большому счету, выглядели одинаково. Всего за месяц я выросла, и наш городок стал мне тесен.

Мама, конечно, не знала точно, во сколько я приеду, но я все равно удивилась, что они с Хоуп не ждут меня у окна или у входа в дом. Вечер выдался теплый. Может быть, мама поставила для Хоуп надувной бассейн на заднем дворе и они так шумно плещутся, что не слышат звонка?

Наконец за матовым стеклом двери показался знакомый маленький силуэт.

— Кто там? — спросила Хоуп.

— Это я!

— Это я! — закричала она.

С Хоуп невозможно было понять, шутит она или просто педантично уточняет.

— Это Три! — сказала я. — Ну же, Хоуп, открывай!

— Это Три!

Я слышала, как где-то в глубине дома мама что-то говорит, но было не разобрать что.

Хоуп встала на колени и сказала мне в отверстие для почты:

— Я возьму стул с кухни.

— Возьми стул в прихожей, — ответила я ей в то же отверстие.

— Мама сказала, с кухни.

— Хорошо, хорошо.

Почему мама сама не спустилась? Я вдруг почувствовала усталость и раздражение.

Наконец Хоуп удалось открыть дверь.

— А где мама? — спросила я. В доме было прохладно и запаха ужина не ощущалось.

— Встает, — сказала Хоуп.

— Она болеет?

— Нет, просто устала.

— Папа дома?

— Нет, наверное, в пабе, — ответила Хоуп.

Пока я снимала рюкзак, наверху показалась мама, но вместо того, чтобы радостно сбежать ко мне по лестнице, она аккуратно спустилась, держась за перила. Я решила, что это из-за неудобных тапочек. На ней кроме них был старый розовый спортивный костюм, который она надевала для занятий аэробикой. Вид у нее был задумчивый, даже сердитый, она избегала моего взгляда, пока набирала воду в чайник.

Я посмотрела на часы. Было восемь. Я и забыла, что в Англии позже темнеет. Наверное, мне надо было найти телефон, чтобы позвонить маме, как только я сошла с парома, подумала я. Но вряд ли мама могла так сердиться на меня из-за подобной мелочи.

Я заметила, что волосы у мамы не причесаны. Когда я пришла, она была в постели. Хоуп сказала, мама просто устала. Она четыре недели была тут без моей помощи.

— Давай, — я вскочила, перехватывая у нее чайник.

Я начала волноваться, когда заметила, что в раковине полно немытых кружек. Видимо, мама очень сильно устала — обычно она содержала дом в идеальной чистоте.

— Где папа? — спросила я.

— В пабе, наверное, — сказала мама.

— Мама, ты ложись, а я принесу чай тебе наверх, хорошо?

И, к моему удивлению, мама, которой вообще никакие хлопоты были не в тягость, ответила:

— Хорошо. — И потом, как будто только сейчас вспомнив, что я уезжала: — А как прошла твоя поездка?

— Супер! Просто отлично!

Я улыбалась изо всех сил, но в ответ не получила ничего.

— Как поезд?

— Прекрасно!

Она уже была на полпути в спальню.

Когда я поднялась с чаем наверх, дверь в родительскую комнату была открыта, и я увидела отражение мамы в зеркале до того, как вошла. Когда люди не знают, что на них смотрят, они выглядят по-другому. Мама лежала на кровати с закрытыми глазами так, как будто из нее испарилась вся жизненная энергия, оставив пустую оболочку, тень. Пару секунд я смотрела, потом она пошевелилась, заметив мое присутствие.

Она открыла глаза, полные беспокойства, словно умоляя меня взглядом: „Ни слова в присутствии Хоуп!“, потом увидела, что я одна, и с облегчением снова закрыла глаза.

— Давай-ка я усажу тебя поудобнее, — сказала я.

Она оперлась на меня, пока я взбивала под ней подушки. Ее тело было таким легким, таким хрупким.

Полчаса назад я шла по улице и ненавидела город за то, что все было точно таким же, как раньше. А теперь мир вокруг меня рушился и земля уходила из-под ног, и мне мучительно хотелось, чтобы все стало обычным, прежним.

— Я больна, Тесс, — проговорила мама, отвечая на вопрос, который я боялась задать.

Мне хотелось, чтобы она продолжила: „Но это ничего, потому что…“ Но она больше ничего не сказала.

— Насколько серьезно? — От паники у меня начинала кружиться голова.

Когда мама была беременна Хоуп, у нее диагностировали рак молочной железы. И пока не родилась Хоуп, мама не лечилась. Но потом она поправилась. С тех пор она регулярно проходила осмотр, но в прошлый раз, всего несколько месяцев назад, результаты были хорошие.

— У меня рак яичника и метастазы в печени, — произнесла она. — Надо было раньше пойти к врачу, но я думала, что у меня просто проблемы с пищеварением.

Внизу Хоуп напевала какой-то знакомый мотив, но я никак не могла вспомнить, что это за песня.

Я пыталась вспомнить, какой была мама до моего отъезда. Немного усталая и слегка обеспокоенная. Но я думала, что она волнуется из-за моих экзаменов. Она всегда была рядом: на кухне отвлекала Хоуп, пока я завтракала и повторяла билеты. Вечером встречала меня с чашкой чая, готовая выслушать все, что мне хочется рассказать. А если мне не хотелось говорить, просто была рядом, занимаясь своими делами — мыла посуду или готовила ужин, и ее присутствие ободряло.

Как я могла быть такой эгоисткой? Как могла не заметить? Как я вообще могла уехать в это свое путешествие?

— Ты ничего не могла бы сделать, — сказала мама, словно читая мои мысли.

— Но на прошлом обследовании у тебя ничего не нашли!

— Они смотрели только молочные железы.

— А почему не сделали полное обследование?

Мама прижала палец к губам. К нам поднималась Хоуп. Она нараспев читала «Скрюченную песню»: «А за скрюченным мостом скрюченная баба…» Только в ее исполнении получалось:

А за скученным мостом скученная баба

По болоту босиком прыгала, как жаба.

Мы заставили себя улыбнуться, когда она вошла в комнату.

— Я хочу есть, — объявила Хоуп.

— Давай я налью тебе чаю! — вскочила я с кровати.

Открыв холодильник, я еще раз убедилась в том, как плохи наши дела. Он был совершенно пуст. Да, в нашей семье никогда не водилось много денег, но еда у нас была всегда. Я вдруг поняла, что ужасно зла на отца. В семье роли распределялись вполне традиционно: мама занималась хозяйством, а отец зарабатывал деньги. Но неужели он не мог сделать над собой хотя бы небольшое усилие в такой ситуации? Тут же представила, как он сидит в пабе, полный жалости к себе, а его собутыльники покупают ему очередную кружку пива. Отец все время жаловался на то, как жестоко обошлась с ним судьба.

Я нашла в шкафу банку консервов «Хайнц спагетти в томатном соусе», засунула в тостер ломоть хлеба. Хоуп не сводила с меня пристального взгляда, но я была так потрясена происходящим, что не находила слов, чтобы сказать ей хоть что-нибудь.

Спагетти в соусе начали закипать.

Я шмякнула ложку спагетти на тост, вспомнив миску идеальных спагетти альденте, которые мы ели во Фьезоле буквально днем раньше, Флоренцию, крошечный городок вдалеке, словно фон на картине Леонардо. Все это теперь показалось таким далеким, словно отголосок другой, прошлой жизни.

Толковый словарь объяснял слово «протяжный» как «длительный и печальный».

2

Август 1997 г.

ГУС

Я пристрастился к бегу после смерти моего брата. Потому что во время пробежки мне удавалось побыть одному. Выносить сочувствие других людей оказалось едва ли не тяжелее всего. Если я говорил, что у меня все в порядке, они думали, что я сдерживаю свою боль. Если говорил, что мне тяжело свыкнуться со случившимся, они ничем не могли облегчить мои страдания. А когда я говорил, что тренируюсь для участия в благотворительном полумарафоне для сбора денег в пользу пострадавших от спортивных травм, они удовлетворенно кивали, потому что это было понятно и приемлемо — Росс погиб в результате несчастного случая на горнолыжной трассе.

Бег на удобной скорости, ритмичные толчки подошвы от дорожки, я словно отключался от реальности, впадал в забытье и вскоре уже не мог без этого жить. Ради этого чувства я заставлял себя вставать каждое утро, даже в отпуске, хотя во Флоренции, с ее неровной древней брусчаткой и неожиданными столкновениями с прекрасным, мне было трудно сохранять бег на такой скорости, чтобы забыть, кто я и где нахожусь.

В последний день отпуска на рассвете я бежал вдоль Арно, пересекая реку то в одну сторону, то в другую на каждом мосту, разворачиваясь и меняя направление, подставляя теплому утреннему солнцу то лицо, то спину. Кроме меня, на улицах не было никого, лишь изредка я натыкался на дворников с метлами, и мне казалось, что все вокруг принадлежит мне одному. А может быть, наоборот, я весь принадлежу этому городу. Мысли мои витали свободно и легко, и вдруг я подумал, что мог бы снова приехать в этот город или даже поселиться здесь, стоит только захотеть. В этом древнем городе я мог бы стать человеком без прошлого, быть кем захочется, кем угодно. В восемнадцать лет эта мысль стала для меня откровением.

Пересекая Понте-Веккьо в третий раз, я перешел на шаг, чтобы восстановить дыхание. Вокруг не было ни души. Блестящие витрины ювелиров были надежно закрыты тяжелыми деревянными ставнями. Казалось, что я перенесся на пятьсот лет назад. В отсутствие толп туристов все казалось нереальным, как заброшенная декорация для фильма.

Наверное, я надеялся снова встретить здесь ту девушку. Впрочем, вряд ли бы я нашелся, что ей сказать, как и в первые две наши встречи. Возвращая фотоаппарат, я даже постеснялся посмотреть ей в глаза, да и потом, когда мне выпал еще один шанс, его я тоже упустил.

Стоя в очереди за мороженым у моста, я почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо. И, обернувшись, снова увидел ее. Она улыбалась так, словно мы были знакомы всю жизнь и впереди нас ждало удивительное приключение.

— На улице Виа-дей-Нери есть потрясная джелатерия! Там шесть шариков стоят столько же, сколько здесь один! — объявила она.

— Вряд ли я смогу осилить шесть шариков!

Я пытался сострить, но получилось высокомерно и претенциозно. Опыта общения с девушками у меня было мало.

— Честное слово, в той лавке ты и не заметишь, как съешь все шесть!

А ты покажешь дорогу? Супер! Пошли вместе! Нет, ничего из этого я не мог ей ответить, потому что рядом стояли мои родители. Так что вместо этого я просто тупо уставился на нее, прокручивая в голове разные варианты ответов. А тем временем ее радостная улыбка потускнела, обратившись в удивленную и неловкую, а потом и вовсе сошла с лица, и девушка заспешила, чтобы догнать свою подругу.

На северном берегу Флоренция начинала просыпаться от механических звуков поднимавшихся роль-ставен баров, что открывали двери первым посетителям. Когда я вышел на центральную площадь у собора, солнце осветило контрастные полосы мрамора на знаменитой колокольне, и воздух вдруг наполнился звоном колоколов. Флоренция была похожа на настоящий рай на земле, и я подумал, что, живя здесь, человек просто не мог быть несчастным.

В лобби отеля я встретился с родителями и отправился с ними на завтрак.

— Одинокий марафонец, — заметил папа.

Он всегда это говорил, когда видел меня после пробежки, будто эта фраза имела какое-то значение. А на самом деле это было просто название старого фильма, виденного папой в юности.

Мне в обществе родителей опять стало неуютно. Это уже был какой-то условный рефлекс.

В школе я слышал, что приличный отпуск в Тоскане подразумевал обязательно аренду виллы с бассейном посреди оливковых рощ и зеленых холмов. В идеале, конечно, предполагалось, что виллой вы владеете, а не арендуете ее. Мой же отец вместо этого забронировал нам самый дорогой отель в центре города. Я не знаю, кто и когда решил, что все должно быть именно так и не иначе, но с раннего возраста я понял, что есть определенный порядок вещей, как все это делать принято, и еще то, как этот порядок вещей понимает мой папа, и папа часто делает не совсем так, как принято. Сам он рос в обычной семье, и родители не могли дать ему частного образования. Теперь же он мог себе позволить отправить детей в любую школу. И на спортивные соревнования школы он приезжал в блейзере и галстуке, в то время как другие отцы, крутые парни, посещавшие Каннский кинофестиваль и имевшие офшоры на Каймановых островах, надевали в этот день джинсы, поло и лоферы на босу ногу. Все как один, словно соревнуясь за звание самого стильного и неформального «Отца года». Я, студент-старшеклассник, уже усвоил правило, что каждый волен одеваться как хочет. Но наряды моего отца повергали меня в ужас.

— И кому, скажите на милость, хочется сыра в такую рань? — Мой отец осматривал шведский стол. Он был из тех людей, кто всегда громко заявляет о своем мнении, словно ожидая, что аудитория его поддержит.

— Кажется, немцы едят это на завтрак, — тихо, чтобы ее не услышали, ответила мама.

— Интересно, какой среди немецкого населения процент заболеваемости раком прямой кишки? — задумался папа. — И еще эти их копченые колбаски…

— Куда отправитесь сегодня? — спросил я их, когда мы вернулись к столу с полными тарелками.

В наш пакетный тур «Сокровища Тосканы» были включены экскурсии в другие знаменитые города региона. В первую поездку в Ассизи водителю пришлось дважды останавливать автобус — меня укачивало до рвоты. Так что теперь я целые дни проводил один во Флоренции. В собственном темпе я осматривал церкви и музеи, наслаждаясь легкостью и свободой от родительского гнета.

— В Пизу, — ответил отец.

Он никогда не верил до конца, что морская болезнь существует, поэтому с трудом скрывал раздражение от того, что я не мог воспользоваться туристическим пакетом в полном объеме, а компания отказалась возместить разницу за неиспользованные услуги.

Центр города наполняли группы туристов, послушно следовавших за поднятыми зонтиками гидов. Но от них несложно было укрыться в тени узких переулков. За эти несколько дней я столько гулял, что помнил карту города наизусть. Крытый рынок возле Сан-Лоренцо с его прохладным воздухом, наполненным ароматами деликатесов, был первым пунктом в моем ежедневном маршруте. Некоторые торговцы уже знали меня в лицо. Владелец фруктовой лавки аккуратно выбрал мне самый спелый персик из пирамиды, выложенной на прилавке. Заботливая женщина из соседней лавки долго искала для меня самый лучший кусок колбасы для единственного бутерброда, предлагая на пробу разные сорта салями и ветчины, словно подбирая подходящее вино. И поскольку это был мой последний день в городе, я решил позволить себе несколько ломтиков дорогой «прошутто ди Сан-Даниэле». Она аккуратно разложила прозрачные кусочки ветчины на пергаменте.

— Ultimo giorno, — сказал я ей, пытаясь вести беседу на итальянском. Это последний день.

— Ma ritorno, — добавил я. Но я вернусь. Как будто, если я скажу это вслух, мое желание станет более реалистичным.

Я купил скетчбук с обложкой из бумаги, сделанной вручную по старинной технологии, чтобы брать его с собой в музеи. Благодаря своим наброскам я мог вплотную подходить к картинам и долго их рассматривать, не привлекая к себе лишнего внимания. Рисование всегда было моим любимым предметом в школе. Если, конечно, считать рисование полноценным предметом, а мой отец его таковым не считал. Чем больше я изучал искусство во Флоренции, тем сильнее было мое желание набраться храбрости и поступить на факультет истории искусств в университете. Меня не столько восхищало изящество наложения краски на холст или штукатурки, меня увлекало то, о чем художник думал в этот момент. Действительно ли художники верили в религиозные истории, которые иллюстрировали, придавая им невероятную человечность, так что апостолы и святые выглядели как знатные флорентинцы, или они просто этим ремеслом зарабатывали на жизнь?

Меня готовили к поступлению в медицинский, потому что «это у нас семейное», как сказал мой учитель в старших классах. Как будто речь идет о какой-то генетической мутации. Все повторяли мне, что на картины я смогу любоваться в свободное от работы и учебы время. Сейчас, вдохновленный этим городом, где искусство и науки процветали бок о бок, я даже начал подумывать, а нельзя ли совместить и то и другое. Может быть, однажды я вернусь в этот город, в галерею Уффици как профессор анатомии? Во всяком случае, выбрав медицину, я смогу себе позволить путешествия. А за художества денег не платят, говорил отец. «Даже Ван Гог не смог заработать рисованием себе на жизнь».

Свой бутерброд я съел, сидя на ступенях Палаццо Веккьо, иногда притопывая ногой в такт гитаре уличного музыканта. Казалось, будто я сижу здесь по делу, а не просто так. Когда я гулял в одиночестве, время тянулось бесконечно долго, а я был патологически стеснительным, чтобы завязывать разговоры с незнакомцами. Я задумался: а было бы мне легче, если бы со мной был мой друг Маркус? Мы с ним планировали путешествовать после школы вдвоем. Но на выпускном он подцепил девчонку из соседней школы и, естественно, предпочел секс на Ибице нашему путешествию по Европе. До этого ни у одного из нас не было отношений с девушками, и мы как-то решили, что, видимо, секса нам до самого университета не видать. И вот теперь мне оставалось только восхищаться везению Маркуса, но дело в том, что из-за него мне пришлось выбирать: либо отменять поездку, либо ехать одному.

Примерно в это же время один из папиных пациентов сломал коронку о кусочек панфорте[7] и, придя к отцу на лечение, очень удивился, что папа никогда не бывал в Тоскане. Недоумение было настолько сильным, что папа тут же решил действовать.

— Что скажешь? — спросил он меня однажды утром, подвинув ко мне брошюрку, в то время как я доедал свой сухой завтрак и собирался ехать на велосипеде в гастропаб, куда устроился на летнюю подработку.

— Отлично! — Было приятно видеть, что его снова хоть что-то заинтересовало в жизни.

— Поедешь с нами?

— Серьезно? — Почему-то с набитым ртом у меня получилось придать вопросу больше энтузиазма, нежели удивления и растерянности.

Поскольку мой отец стоматолог, он привык даже легкий кивок трактовать как полное согласие. Так что к моему возвращению с работы наша поездка была забронирована и полностью оплачена.

Я пытался убедить себя, что отказаться от щедрого предложения родителей было бы невежливо, но, по правде говоря, дело в том, что у меня просто кишка тонка им что-то возражать.

Разглядывая толпы туристов, фотографирующихся у копии статуи Давида, я думал, смогу ли я узнать эту девушку, если повстречаю ее снова. Она высокая, с каштановыми длинными волосами. Кажется. Не было в ее внешности чего-то особенно запоминающегося, разве что улыбка. Улыбка у нее открытая, с хитринкой, казалось, что у нее есть какой-то удивительный секрет, который она хочет доверить только тебе одному.

Виа-дей-Нери — узенькая петляющая улочка, ведущая к площади Санта-Кроче. Я не заметил джелатерию с первого раза и прошел мимо. Это была темная лавочка с маленькой дверью. В свой первый рожок я заказал шарик орехового и шарик лимонного мороженого. Просто потому, что такую комбинацию заказал итальянец, стоявший передо мной. Восхитительный сливочный вкус орехов прекрасно оттенял пикантный цитрус. Я спустился обратно к площади Санта-Кроче, поедая мороженое на ходу. Потом вернулся в лавку и заказал еще рожок, с фисташковым и дынным, не спеша съел его, сидя в прохладной лавке, рассматривая покупателей и надеясь снова увидеть ту девушку.

Когда жара достигла пика, я пробрался сквозь толпу на мосту Понте-Веккьо и пошел к садам Боболи. Чем выше я поднимался, тем меньше туристов встречалось на моем пути. И наконец, на верхней террасе я оказался у декоративного пруда в полном одиночестве. Солнце было таким же жарким, но теперь его невозможно было разглядеть сквозь влажную дымку, покрывавшую город внизу, словно помутневший лак на старинной картине. Гром прокатился где-то вдалеке, и воздух наполнился тяжестью неминуемого дождя. Я открыл альбом и зарисовал размытый силуэт главного собора. Вдруг яркий луч света пробился сквозь желтые сумерки, выделив невероятно четкие грани подстриженной изгороди и пробив зеленовато-голубую воду пруда. Стоило мне взять в руки фотоаппарат, как белая цапля, которую я принял за статую, установленную в середине пруда, вдруг взлетела, громко рассекая крыльями воздух в застывшей тишине.

Я вдруг понял, что с утра ни разу даже не вспомнил о брате.

На секунду перед глазами вновь всплыла картинка — Росс оглядывается и смотрит на меня сквозь густой снежный вихрь. Белые зубы, снежинки оседают на его черных, зачесанных назад волосах, глаза скрыты за зеркальными лыжными очками.

На рисунок упала крупная капля. Я закрыл альбом и несколько секунд стоял, подставив лицо теплому дождю, пока вспышка молнии не вывела меня из оцепенения, напомнив, что рядом нет ни одного объекта выше меня и надо укрыться в безопасном месте. Я поскакал по мраморным ступеням, вмиг ставшими скользкими от дождя. Навстречу мне из разных уголков сада выходили группы туристов, прикрывавших головы глянцевыми путеводителями.

Мы сгрудились под узкими карнизами стен дворца Питти, прижавшись плечом к плечу. Иногда кто-то вытягивал руку, пытаясь понять, насколько силен еще дождь и можно ли рискнуть покинуть убежище.

Рядом со мной стояли три американки примерно моего возраста с громоздкими рюкзаками за спиной. Они вглядывались в карту путеводителя, пытаясь понять, как пройти к палаточному лагерю. Я знал дорогу — видел лагерь накануне утром во время пробежки, но не был уверен, будет ли вежливо вмешаться в их разговор и показать путь. Одна из девушек была просто красотка, и я чувствовал, что краснею в ее присутствии, еще не заговорив.

— Случайно услышал ваш разговор. Вам помочь?

Я не узнал своего голоса. Хрипловатый, слишком громкий и чересчур вежливый.

— О, ты англичанин? — спросила красотка. — У тебя такой клевый акцент!

— Ты тоже живешь в палаточном лагере?

— Нет, я остановился в отеле, — признался я, поскольку ничего более остроумного мне в голову так быстро не пришло.

— А не выпить ли нам вместе аперитива перед ужином? — предложила самая громкая из трех.

— К сожалению, я ужинаю с родителями.

Дождь пошел на убыль, и я поспешил прочь от убежища, уверенный в том, что они смеются мне в спину. Росс бы точно знал, как вести себя в таком случае. Интересно, шарм и обаяние — это врожденный дар или всего лишь дело практики?

Шторм разогнал толпы с Понте-Веккьо. Я остановился бросить прощальный взгляд на холм, но плотные облака заволокли все вокруг, и полосатый бело-зеленый фасад базилики Сан-Миниато-аль-Монте, которым я любовался из бассейна на крышной террасе моего отеля, совсем исчез среди туч.

Главные туристические достопримечательности Тосканы были перечислены на обложке яркого путеводителя, который лежал в плотном белом конверте вместе с нашими билетами. Каждый вечер, когда наша семья воссоединялась за ужином, отец отмечал выполненные пункты за день, как рачительная домохозяйка продукты в списке покупок.

МОЩЕНЫЕ УЛОЧКИ В САН-ДЖИМИНЬЯНО?

Ходили.

САМАЯ ВЫСОКАЯ БАШНЯ В ТОСКАНЕ?

Поднимались.

СЕРИЯ ФРЕСОК ДЖОТТО О ЖИЗНИ СВЯТОГО ФРАНЦИСКА?

Видели. (Думаю, такой порции религиозного искусства достаточно на всю оставшуюся жизнь!)

ВОСХИТИТЕЛЬНЫЕ СКАЧКИ НА ПЛОЩАДИ ПАЛИО В ЦЕНТРЕ СИЕНЫ?

Проводятся всего два раза в году.

АПЕРИТИВ НА ИЗВЕСТНОЙ ПЛОЩАДИ В ФОРМЕ ВЕЕРА?

Выпито, несмотря на сумасшедшую цену джин-тоника.

— Ну, как вам Пиза? — спросил я у отца в тот вечер, пока мы ждали меню в дорогом ресторане с голыми кирпичными стенами и балками, придававшими залу торжественный средневековый вид.

— Понравилась больше, чем я ожидал. — Отец надел очки, чтобы прочитать меню, хотя и так заранее знал, что будет заказывать.

— А я думала, что падающая башня на самом деле выше, — сказала мама.

— Надо бы им отработать систему очередности подъема на башню, — провозгласил папа, из чего я сделал вывод, что забраться на башню им не удалось, так что поставить галочку в нужном пункте не удастся.

ПИЗАНСКАЯ БАШНЯ.

Сфотографировались, но не поднимались.

Если честно, нельзя было сказать, что поездка полностью удалась.

— К тому же там кроме башни еще много зданий, — заметила мама.

— Да, соборы и все такое, и кругом, конечно, нет прохода от туристов.

После такого описания вряд ли было бы уместным с моей стороны сказать, что мне бы тоже хотелось посмотреть Пизу. Впрочем, даже если бы я и выразил такое желание, для отца это было бы очередным напоминанием о деньгах, потраченных впустую на мой турпакет. Так что я решил промолчать.

— О да, и вам добрый вечер, — произнес папа, когда официант пришел принять заказ. — Мы будем стейк по-флорентийски.

С самого начала поездки отца занимала мысль, где лучше всего пробовать этот знаменитый стейк. В первый же день отец спросил об этом у таксиста, который вез нас из аэропорта. Потом ежедневно наводил справки у клерков на рецепции отеля. И вот теперь мы сидели в ресторане, который нам порекомендовали пятеро из шести опрошенных флорентинцев.

Это блюдо, цена на которое давалась исключительно в пересчете на вес, а не на порцию, было не просто едой, это было целое представление, которое давали на постаменте в центре зала ресторана. Сначала шеф-повар в высоком колпаке поднимал вверх часть туши. Затем демонстративно затачивал большой нож. Потом он отрезал внушительный ломоть, толстенный стейк гигантских размеров, который тут же взвешивали и клали на тележку, чтобы подвезти к столику клиента и получить одобрение. Отец буквально лопался от гордости, пока соседние столики охали и ахали от восторга на каждом этапе ритуала. Я не мог разделить с ним это удовольствие, поскольку мне было мучительно стыдно и неловко.

— Ну а ты чем сегодня занимался? — спросил отец, когда наш стейк увезли готовить на кухню и нам снова пришлось поддерживать беседу.

— В основном гулял. Ходил в сады Боболи.

Молчание.

— Еще я сегодня видел цаплю.

— Цаплю? Но мы же далеко от больших водоемов, разве нет? Ты уверен, что это был не аист? — удивился отец.

— Цапля была странная, потому что я вначале принял ее за статую. И тут она взлетела, как будто камень вдруг ожил.

Родители переглянулись.

«Мечтатель», — говаривала иногда про меня мама. Папа же описывал меня так: «Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты». Коротко говоря, родители считали, что я «не от мира сего».

У меня хватило глупости продолжить свою мысль:

— Было ощущение такого, знаете, видения… Я вот думаю, может быть, видениям святого Франциска есть неврологическое объяснение? Может быть, у него как-то по-другому работал мозг?..

Слишком поздно я вспомнил, что слово «мозг» с некоторых пор в нашей семье под негласным запретом. Определенные слова неизбежно вызывали ненужную ассоциацию. За последние месяцы активный словарный запас нашей семьи сократился до катастрофических масштабов.

Теперь оба моих родителя смотрели перед собой в пустоту невидящим взглядом.

Моя беспечность привела к тому, что в их воспоминаниях снова возникла повязка на голове Росса, плотная, объемная и все равно не скрывающая того, что часть черепа отсутствует.

Интересно, куда делась часть головного мозга моего брата? — подумал я. Вывалилась в снег? Может быть, ее забросали снегом спасатели? А когда весной сошел снег, всплыли ли остатки его черепа на каменистом склоне?

Если у нашей поездки была миссия заглушить воспоминания и помочь жить дальше, то она полностью провалилась. Когда мы в прошлый раз ездили в отпуск всей семьей, с нами был Росс. Это были зимние каникулы. Совершенно не похожие на путешествие в жаркую Флоренцию, но все равно каникулы всей семьей. Когда думаешь о каникулах, в памяти обычно всплывают достопримечательности, которые вы вместе посетили, погода во время поездки. И напрочь забывается несвобода, вынужденные совместные завтраки, обеды и ужины. День за днем. Обычно Росс доминировал в застольных беседах, перешучиваясь с отцом и подтрунивая надо мной, в то время как мама молча взирала на него обожающим взглядом. Теперь же, когда его не было с нами, присутствие брата стало будто еще более ощутимым.

Знаешь выражение «бельмо на глазу», Росс? Так вот ты — то самое бельмо!

Думаю, ему бы даже понравилось мое определение. Иногда я замечал, что веду внутренние диалоги с братом, хотя при жизни у нас с ним были вовсе не такие отношения. Я вообще удивлялся, как много у нас оказалось общего всего лишь потому, что мы росли в одной семье. Росс, например, смог бы понять, как безутешны были родители в горе и как они раздражали меня даже в таком состоянии.

— Тебе надо смириться с действительностью, — наконец сказал отец. Я не был уверен, обращался он ко мне либо к самому себе. — Ты должен научиться видеть то, что находится перед тобой.

Перед ним на тот момент находился гигантский стейк с поджаристой корочкой, истекающий кровью на деревянной доске.

Отец поднял глаза на официанта.

— Мы хотели бы, чтобы повар прожарил мясо, если его это, конечно, не затруднит! — гаркнул он.

Я представил лицо повара, когда официант вернул ему стейк. На своей летней подработке я отлично усвоил, что клиенты, возвращающие стейк для полной прожарки, презирались кухонным персоналом больше, чем кто бы то ни было.

Когда нам принесли дожаренный стейк, он был насквозь бледно-коричневый, как будто его минут на десять засунули в микроволновку.

Отец скупо нарезал жесткие ломтики.

— Сколько тебе, Ангус?

— Один.

— Всего один?

— Ангус никогда не отличался здоровым аппетитом, — напомнила ему мама.

У Росса же, напротив, был отменный аппетит. Не слишком ли я был впечатлителен, если в тот момент мне показалось, что нас с братом снова сравнивали?

Я был полной противоположностью Росса. Брат был темноволосым красавцем крепкого телосложения. Я же пошел в маму худощавостью и высоким ростом. И хотя цвет моих волос не был огненно-рыжим, как у нашего отца, моя светлая кожа, усыпанная веснушками, давала одноклассникам повод обзывать меня рыжим-конопатым.

Росс был капитаном команд регби и гребли, к тому же старостой группы. А я, хоть и любил играть в футбол, красивой фигурой никогда не обладал. После школы Росс на лето устроился спасателем в местный бассейн. А этим вполне можно было похвастаться, не в пример моей летней подработке подмастерьем на кухне. Никого он, конечно, не спасал, хотя девицы частенько имитировали барахтанье утопающих в надежде привлечь к себе его внимание. Можно сказать, Росс был главной звездой в своей собственной версии «Спасателей Малибу», только у нас в Гилфорде.

Никогда я не мог до конца понять, то ли я действительно был такой посредственностью в сравнении с Россом, то ли мои родители не умели скрыть, что его они любят больше, чем меня. И поговорить с кем-то об этом было невозможно — все тут же решили бы, что я просто завидую брату черной завистью. Разве что Маркусу я мог излить душу — он-то хорошо знал, каков на самом деле Росс. Мы с ним иногда думали, что же служило причиной того, что учителя годами закрывали глаза на то, что творил Росс в нашей школе? Его успехи на спортивном поприще? Или они так же, как и мы, жили в страхе перед ним? Быть может, его приспешники знали, какие грешки водятся за преподавателями и за учениками? Теперь об этом вряд ли можно было узнать — о мертвых плохо не говорят.

И вот мы сидели за столом и молча жевали свой стейк.

— Думаю, тебе не терпится поступить в университет, — сказала мама.

Неужели мое желание сбежать было настолько очевидным?

Однако, хотя я действительно считал часы до того момента, когда завершится моя пытка отпуском с родителями, я еще больше тревожился о том, что будет дальше, когда каникулы закончатся. Пожалуй, мне будет не так уж плохо на медицинском факультете — я же любил биологию, и мне было интересно, как устроен человек, надеялся я.

— Да ты сам себя убедить в этом не можешь, — подначивал меня Росс прошлой осенью. Кажется, это было сто лет назад. Впрочем, это действительно было еще в прошлой жизни.

Несмотря на его насмешки или, наоборот, благодаря им, я стал серьезнее относиться к подготовке. Собеседование я прошел на отлично. Мне предложили место на факультете с перспективой зачисления при условии, что я наберу на выпускных экзаменах три высших балла «А». Но мне всегда было некомфортно идти по стопам старшего брата. И вот на прошлое Рождество я наконец решил, что попрошу отсрочку на год, чтобы понять, действительно ли медицина — мое призвание.

А потом случилось несчастье.

Когда я вернулся в школу, сроки для зачисления в вуз уже почти заканчивались. Отец так гордился тем, что оба его сына станут врачами. Поступить в медицинский или, точнее, не отказаться от поступления туда — было самое малое, что я мог предпринять, чтобы оправдать надежды отца.

Накануне, когда я звонил в школу, чтобы узнать мои выпускные оценки, пока родители ожидали меня в холле отеля, у меня еще теплилась надежда на освобождение. Но нет, экзамены я сдал на высший балл.

Я понял, что так и не ответил на вопрос мамы.

— Да, конечно, жду не дождусь, — уверил ее я.

В конце концов, в университете у меня хотя бы будет секс. Если опираться на опыт Росса, студенты-медики только и делали, что занимались сексом с утра до вечера.

3

Сентябрь 1997 г.

ТЕСС

В первый учебный день Хоуп оказалось совсем несложно уговорить надеть форменную серую юбку, белую рубашку и голубой свитер. Она побежала к маме в комнату, чтобы поцеловать ее перед уходом.

— Обязательно сфотографируй ее, Тесс, — сказала мама.

Мы решили, что мама не пойдет с нами даже в первый день, потому что тогда для Хоуп это станет обязательным ритуалом. Кажется, Хоуп смирилась, что ее поведу я. Наверное, для нее это было очевидным решением — ведь еще не так давно я и сама ходила в школу. Я держалась изо всех сил, чтобы не расплакаться, но, когда мы выходили из дома, мама крикнула нам на прощание «Пока!», и я слышала в ее голосе слезы.

Мама и Хоуп были практически неразлучны. Когда родилась Хоуп, маме было сорок три. «Запоздалое решение», — говорила мама. Она никогда в жизни не сказала бы, что рождение Хоуп было незапланированной случайностью. Мы все к тому времени уже выросли, и у мамы с Хоуп наконец-то появилось время печь дома кексы, брать детские книжки в библиотеке. Большинство людей считали, что Хоуп — очень избалованный ребенок. Она была такой милашкой — с копной белокурых кудряшек, единственной малюткой в семье из пятерых взрослых, а если считать Трейси, подружку Брендана, то в семье из шестерых взрослых. Конечно, она была окружена вниманием. Нам всем нравилось держать ее на руках, играть с ней, смешить. Говорили, что именно поэтому она слегка запаздывала в развитии — ведь за нее всегда все делали другие. Мама попыталась отдать Хоуп в садик, но та ни в какую не пожелала оставаться одна. К четырем годам она умела считать до тысячи, знала наизусть все возможные детские стихи и песенки; думаю, не каждый ребенок в ее возрасте может этим похвастаться.

Она пришла в школу почти с удовольствием и спокойно встала с другими ребятами в линейку на школьном дворе. Я ждала у ворот, крепко скрестив пальцы на удачу, от всего сердца молясь, чтобы все было хорошо и чтобы школа стала ее надежной защитой от всего, что нам предстояло пережить.

Эти несколько секунд идеальной тишины после звонка казались подарком, чудом, посланным тем самым Богом, от которого я напрасно отвернулась. Но тут знакомый звук разрушил иллюзию.

Мама поговаривала, что Хоуп своим появлением в семье распугала моих братьев. Никогда я не могла понять, шутит она или говорит серьезно, потому что потом она всегда добавляла, что к тому времени им уже пришла пора расправить крылья и покинуть родительский дом. У мамы было довольно резкое чувство юмора. Наверное, потому, что она была умна, но не уверена в себе и часто, сказав что-то всерьез, пыталась обратить это в шутку, если кто-то реагировал не так, как она ожидала.

Кевин уехал первым. Сначала в Лондон, поступив в колледж, а потом в Америку. Они с отцом не ладили, особенно после того, как Кевин отказался учиться на строительном факультете. Так что с его отъездом дышать в доме стало даже легче. Потом забеременела Трейси, и Брендан обрушил на нас новость, что они эмигрируют в Австралию. Ему всегда казалось, что он живет в тени Кевина. Так что и этот отъезд был к лучшему, а у Хоуп появилась собственная комната. И хотя теперь она жила не в моей комнате, в доме было по-прежнему очень шумно из-за нее. И я старалась как можно больше времени проводить в библиотеке, а отец старался как можно больше времени проводить в пабе. А мама… а про маму говорили, что у нее ангельское терпение.

— Вполне естественно, что девочка неспокойная, — сказала миссис Коркоран, заведующая учебным отделением в школе Сент-Катбертс, — если в семье такая обстановка.

Она посоветовала, чтобы я сидела вместе с Хоуп на занятиях. Хоуп было бы спокойнее, что она не одна, а я могла бы помочь ей с малышами. Ассистентка учителя подготовительного класса ушла в декрет, и пара лишних рук в классе ей пришлась бы кстати.

Я обрадовалась возможности отвлечься от домашних проблем. Когда у тебя под присмотром тридцать четырехлеток, мысли в голове только о том, как успевать надевать и снимать пальтишки, шапки, перчатки, фартучки для рисования, спортивную форму, искать потерянные ботинки, помочь сходить в туалет, проверить, все ли вымыли руки, и выдавать яблоки на полдник.

Мама дома в основном спала под действием морфина. Кажется, если ты знаешь, что человек умрет через несколько недель или даже дней, ты будешь стараться успеть сказать ему все самое важное. Но на деле все не так. Наоборот, мы не торопились сказать и сделать все слишком быстро, чтобы не оказалось, что все уже сказано и все готово к прощанию и теперь нам остается только ждать.

Конечно, я говорила маме, что люблю ее. Сначала я говорила это каждый день. Потом я говорила это каждый раз, когда она засыпала или когда мне нужно было выйти из комнаты. В конце концов это стало совсем нелепо. Сложно представить, что фраза «я тебя люблю» вдруг станет пустой и потеряет свой смысл, правда?

Говорила я и другие важные слова:

— Не переживай за нас, мы справимся, у нас все будет хорошо.

— Конечно справитесь, — отвечала мама.

Мы никогда не говорили о том, с чем же, собственно, нам предстоит справляться, поскольку это бы подразумевало, что это все будет на мне.

Как-то мама взяла меня за руку и, глядя мне в глаза, твердо сказала:

— Ты должна пойти в университет.

— Конечно, не волнуйся.

Мы обе обошли очевидный и беспощадный вопрос: «Как?!»

Я помогла маме сделать «сундучок с воспоминаниями» для Хоуп. Мы обклеили обувную коробку обрезками ткани в мелкую клетку, оставшимися от штор, которые мама сшила для комнаты, переделанной из спальни для мальчиков в комнату Хоуп. На крышку мама приклеила квадрат с вышитым именем Хоуп яркими желтыми нитками. Коробка получилась очень красивая. Вот только сложно было решить, чем ее наполнить. У нас было не так уж много вещественных свидетельств о времени, которое мама и Хоуп провели вместе. Родители часто фотографируют своих первенцев в младенчестве, но с каждым последующим ребенком новизна этих впечатлений утрачивается и сходит на нет. Нам удалось отыскать отличную фотографию мамы с улыбающейся крошкой Хоуп на руках. Потом мама продиктовала мне рецепт любимых пирожных Хоуп. Еще мы записали кассету с посланием от мамы на детский магнитофон. И наконец, она сняла свой золотой крестик, который всегда носила на шее, и попросила меня положить его в коробку.

— Ты же не хочешь оставить его себе, правда, Тесс?

Я не знала, будет ли ей приятно, если я скажу, что хочу оставить его себе, или ей будет легче от того, что крестик будет у Хоуп. И мы положили крестик в коробку. Но вскоре Хоуп спросила, почему мама не носит свой крестик, и поскольку мы не хотели ей ничего говорить раньше, чем это будет необходимо, крестик пришлось надеть обратно, а коробку снова спрятать под кровать. Пару раз мама спрашивала, нет ли у нас еще чего-то, что можно положить в коробку.

— Может быть, диск с лучшими хитами группы «АББА»? Она очень любит ту песню, где подпевают дети…

И я втайне жалела, что мы вообще придумали эту затею или не выбрали коробку поменьше, потому что эта была слишком велика для тех немногих свидетельств маминой любви, что мы могли в нее положить.

Пока мы занимались рукоделием, как настоящие леди Викторианской эпохи, и были обе заняты делом, я улучила момент попросить ее кое о чем. Если существует жизнь после смерти, может, она постарается и как-то подаст мне знак, чтобы я знала, что она есть.

Мама рассмеялась:

— Я не могу дать тебе веру, Тесс. Этот шаг ты должна сделать сама. А все остальное приложится.

— Но, пожалуйста, ты же можешь попытаться дать мне какой-нибудь знак?

— Ох, если бы ты все свое воображение пустила не на сомнения, а на веру… — ответила мама, и то, как она это произнесла, обратило ее слова не в критику, а почти в комплимент.

Брендан и Кевин прилетели с противоположных концов света. Оба в костюмах. Брендан был воплощением успеха, но он не понимал, как совместить свое ощущение триумфального возвращения блудного сына и трагичность повода — неизбежного семейного горя. Кевин — холеный щеголь в коричневых ботинках-брогах и светло-серых узких брюках, которые выгодно подчеркивали его мускулистые икры, — был готов без конца говорить о проблемах. Своих, конечно, не маминых.

После посещения мамы в хосписе отец и двое моих братьев отправились в паб. Вернулись оттуда поздно, пропахшие пивом, но удивительно веселые.

— Как в старые добрые времена, — вздохнул отец, обнимая стоявших справа и слева от него сыновей, как будто вспоминая старую милую традицию, которой на самом деле никогда не было.

Когда наступил конец, я была одна возле маминой кровати. Я не знаю, хотела ли она, чтобы это было именно так, или у нее просто не хватило времени попрощаться с каждым в отдельности. Казалось, она ждала, когда все ее дети соберутся вместе, а потом поспешила уйти. Или, может быть, она думала, что мальчикам нужно было как можно скорее вернуться на работу. Мама всегда ставила нужды других выше своих собственных.

Шторы вокруг кровати создавали иллюзию уединения, но мы отлично слышали все, что говорили другие с той стороны занавески.

— Как думаете, я успею сбегать за кофе? — спросил Брендан.

Наверное, я должна быть благодарна ему за то, что он дал повод в последний раз увидеть ее слабую улыбку, адресованную только мне.

«Подумать только!» — как будто пыталась сказать мне мама.

Вот она тут, со мной, а мгновение спустя свет в ее глазах погас.

Я думала, что готова к ее уходу, но когда осознала, что она действительно умерла, то испытала такой шок, как будто это случилось неожиданно. Я сидела и держала ее за руку, пока не почувствовала, что больше нельзя быть с ней наедине и пора звать остальных.

Мужчины сразу ударились в слезы. Я — нет. Все их похмельные всхлипы разбивались о мой невидимый кокон, внутри которого я была одна и все мои эмоции, чувства и мысли были парализованы. Хоуп их поведение тоже не понравилось, и она закричала, чтобы они прекратили.

— Тссс! — сказала она, прислонив палец к губам. — Мама спит!

Я велела ей поцеловать маму на прощание и отвела Хоуп в больничное кафе, где купила ей сосисок, картошки фри и целый пакетик мармеладных мишек, чем немало ее удивила.

Вечером, когда я укладывала Хоуп спать, она спросила меня, в котором часу мы завтра идем к маме (мы с ней в школе как раз проходили часы и практиковались в умении определять по ним время). Я ответила, что мамы больше нет, она улетела в рай.

— Зачем?

— Увидеть ангелов, — на ходу придумала я.

— И еще Иисуса, — добавила Хоуп.

— Да.

— И бабушку, и дедушку, и принцессу Диану, и мать Терезу… — Хоуп перечислила всех, за кого они с мамой вместе молились.

Раньше я не могла понять, зачем люди придумали рай. Но теперь мне, кажется, стало понятно. Может, это был знак?

Я подождала, пока Хоуп затихнет и уснет, и потихоньку пошла к двери.

— Три?

— Что?

— Когда мама вернется?

Что я должна была ответить?

— Мама не вернется, Хоуп. Но она по-прежнему любит нас.

— Она никогда не перестанет любить нас, — проговорила Хоуп.

И хотя в комнате было темно, я точно знала, что она не плачет. Для Хоуп это было простым и очевидным фактом, потому что мама так сказала. Мама так сказала, и ее голос будет повторять это снова и снова, голос на кассете детского магнитофона.

Многие наши родственники из Ирландии приехали на похороны, хотя при жизни мамы ни разу нас не навестили. Когда она в семидесятые вышла замуж за папу и уехала в Англию, братья и сестры отвернулись от нее, потому что по традиции она как старшая сестра должна была остаться рядом с отцом и присматривать за ним, поскольку их мать рано умерла. Я имела смутные воспоминания о дядях и тетушках в Ирландии. Помню, как мы пили чай из парадного фарфора в холодных гостиных в те скучные дни наших ирландских каникул, когда семья должна была наносить официальные визиты родне. Никто из них ни разу не видел Хоуп, но все считали, что родственные узы дают им право гладить девочку по головке и сгребать ее в слезные объятья, которые ей явно не нравились.

— Хватит с меня нежностей! — крикнула Хоуп, напрягшись словно струна.

— Ну и характер, а? — сказала мамина сестра Катриона и добавила громким трагическим шепотом: — Тебе теперь придется внимательно следить за ней и за собой, потому что это — наследственное. Теперь этот груз над всеми нами.

И хотя мама умерла, я чувствовала, что даже в том, что в семье оказался рак, та пыталась обвинить свою сестру.

Я не хотела брать на похороны Хоуп, но отец и Брендан настаивали, что она должна пойти с нами. Кевин же заявил, что его мнение все равно никого не интересует, и таким образом отвертелся от ответа. Так что я осталась в меньшинстве. И я была уверена, что мама была бы на моей стороне.

— Она что, тебе сама об этом сказала? — грубо спросил отец.

— Нет.

Это был один из тех вопросов, который следовало с ней обсудить. Так глупо. У нас оставалась масса времени для разговоров, но мы ни разу не обсудили, чего бы она хотела или не хотела для своих похорон.

— Ну и все, — отрезал отец.

Хоуп держалась хорошо. Она медленно покачивалась в такт музыке — органист играл какую-то вольную обработку песни «I have a dream» группы «ABBA», пока мы заходили в зал. Она стояла между мной и отцом, пока мы пели любимый мамин церковный гимн. Потом мы все воздали хвалу Господу, и Хоуп вторила молитве. Отец тем временем поглядывал на меня, словно говоря: «Я знал, все будет нормально!»

Я думаю, Хоуп даже не замечала присутствие гроба, пока Брендан не поднялся, чтобы прочесть свое стихотворение. Сейчас я жалею, что ни я, ни Кевин не остановили его тогда. Пожалуй, мы с ним были оба так шокированы тем, что Брендан вообще умеет слагать рифмы, так что мысль посмотреть стихотворение заранее даже не посетила нас. И еще нам, наверное, было обоим стыдно, что мы сами не додумались написать в мамину честь стихи.

Если открыть местную газету на странице некрологов, можно понять, что часто набор слов и рифм вообще не несет смысла или их смысл понятен только автору строк. В стихах Брендана рифма была такая:

Ты нам готовила рагу,

Теперь же ты лежишь в гробу.

Рифма привлекла внимание Хоуп.

— В гробу? — повторила она, и голос ее зазвенел в тишине.

— Тссс! — прошипел папа.

— Три, мама что, в гробу?

— Хоуп, пожалуйста, сиди тихо, мы в церкви.

Раньше, когда это говорила мама, Хоуп моментально успокаивалась, но моему голосу, видимо, не хватало убедительности.

— Мама в раю с Иисусом! — заявила Хоуп.

К нам потихоньку подошел отец Майкл.

— Тело твоей матери в гробу, Хоуп, но ее душа улетела в рай, — прошептал он нам в лицо, обдав неприятным запахом.

Крик был пронзительным и не смолкал, пока я несла брыкающуюся Хоуп к выходу. Как мог ребенок в таком возрасте понять, что душа и тело могут быть отдельно друг от друга? Надо было доверять своей интуиции. Ребенку на похоронах не место. Я же знала это. И хуже всего то, что я не оправдала маминого доверия.

Стоял погожий сентябрьский день. Ветер гнал по небу редкие облака, листва на деревьях была едва тронута медью. День был слишком хорош для плохого настроения. Хоуп успокоилась, как только мы вышли на улицу, и стала вырываться из рук, чтобы встать на ноги. На тротуаре валялись резные конфетти — розовые подковки, белые бабочки, желтые сердечки. Хоуп поскакала вприпрыжку по дороге, догоняя опадающие листья. Я стояла, наблюдая за ней, и думала, что если ей удастся поймать листок, то это будет знак. Конечно, она не поймала. Осенние листья имеют особенность ускользать, как только ты приблизишься к ним, да и координация движений у Хоуп была не на высоте. И пока ее огорчение не перешло в ярость, я поспешила отвести ее в «Макдоналдс» за мороженым.

Так что мы не имели возможности послушать банальности отца Майкла о том, какой верной женой и достойной матерью была мама, не слышали, как включили песню Шарлотты Черч, не увидели, как гроб опустили в землю. Интересно, не потому ли я до сих пор иногда вижу маму во сне, просыпаясь с радостным ощущением, что все это был лишь сон. С мыслью «Я знала, что этого не могло быть!» — которая через секунду сменяется осознанием печальной реальности.

Маму любили в церковном приходе, и ее подруги взяли на себя организацию поминок в зале для собраний при церкви. На небольшой кухне у сцены собрались женщины в фартуках, распаковывая блюда и подносы с домашними сэндвичами, мини-пирогами, пирожными и печеньем, сосисками в тесте. Другие женщины суетились с чайниками, используемыми обычно на рождественских ярмарках, и разливали женщинам шерри и виски мужчинам. Так что вскоре скорбный дух сменился всеобщим оживлением, люди начали рассказывать друг другу разные истории. Мамина сестра Катриона рассказала, что, получив известие о смерти мамы, она пошла в комнату, где та жила в детстве, и ощутила очень сильный аромат. Вы знаете, говорят, что, когда усопшие возвращаются, они приносят с собой аромат? И на секунду она была уверена, что Мэри вернулась к ней, но потом вспомнила, что сама же установила в комнате освежитель воздуха, поскольку в нежилом помещении воздух становится затхлым.

Папа всякого, кто готов был слушать, кормил историей о том, как они с мамой познакомились. Он приехал в Ирландию на похороны бабушки и увидел маму посреди толпы собравшихся. И ее глаза сияли любовью.

Эти слова «сияли любовью» напомнили мне о последней секунде перед маминой кончиной. Они хорошо описывали ее взгляд. Да, папа иногда мог удивить. Порой, глядя на него, я думала: что могло привлечь в нем такую мягкую и умную женщину, как моя мама? Но иногда вдруг в нем проявлялось что-то удивительное, и я начинала понимать.

— Мы встретились на поминках и на поминках прощаемся! — Эта заключительная фраза становилась с каждым часом все более слезливой.

И тогда люди брали его за руку и говорили что-то вроде:

— Джим, такова жизнь.

Или:

— У тебя осталось о ней так много счастливых воспоминаний.

— О, она была прекрасной женой! — отвечал он. И это была чистая правда, только я ни разу не слышала этого от него при жизни мамы.

Не думаю, что ей он был таким же прекрасным мужем, но мама никогда не жаловалась.

— У папы много проблем.

Или:

— Папа много работает, чтобы прокормить нас. — Таковы были обычные мамины оправдания того, что он больше времени проводит на скачках и в пабе, чем дома. Правда, мы от его отсутствия сильно не страдали — с его появлением в доме всегда воцарялось чувство опасности.

— Это все выпивка, он на самом деле не такой. — Она защищала папу даже после того ужасного вечера, когда выяснилось, что мама тайком оплачивала для Кевина балетную школу из денег на продукты. Брендану пришлось тогда прыгнуть сзади на отца и повалить его на пол, чтобы удержать, а я выбежала на улицу и стала кричать, чтобы соседи вызвали полицию — я боялась, что отец просто убьет их.

Когда стемнело, поминки уже напоминали вечеринку — царило подкрепленное алкоголем веселье, как на свадьбе, где собрались давно не видевшиеся родственники. Кевин выдвинул на сцену пианино и сыграл свою знаменитую «Дэнни бой» — песенку, которую он наверняка играл на вечеринках в Нью-Йорке в День святого Патрика, поскольку в Америке этот праздник отмечают даже больше, чем в Ирландии. Пел Кевин, правда, не так хорошо, как танцевал, но, во всяком случае, вытянуть мелодию он мог вполне прилично, так что после наступившей от удивления тишины зал разразился аплодисментами и комплиментами в духе «твоя мама так гордилась бы тобой сейчас».

— Спой нам, Джим, — предложил кто-то.

Поломавшись для приличия с секунду, отец согласился:

— Ох, ну как с вами сладить, — и, забравшись на сцену, облокотился на пианино и затянул под аккомпанемент Кевина «I will love you» — романтичную песню ирландских братьев Фури.

После этого в зале не осталось ни одного человека, кто не лил бы слезы. Для меня дело было даже не в словах, а в том, что Кевин и папа были рядом, и мама, несомненно, была бы счастлива видеть их вместе. Все замолкли и задумались. И вдруг рядом со мной чей-то тонкий, но сильный и чистый голос запел:

Звездочка, блести, блести.

Высоко на небе ты,

Ты сияешь как алмаз,

Даже краше во сто раз.

Как хочу к тебе туда,

Ты блести, блести, звезда.

Было в серьезном выражении лица Хоуп, ее приземистой фигурке и заученном детском танце что-то нелепое, но тем не менее это было так трогательно.

Когда она закончила петь, все захлопали, но, в отличие от отца и Кевина, она не требовала внимания. Она даже не заметила, что кто-то ее слушал.

— Ну а ты, Тереза? — крикнула мне тетя Катриона. — Мы еще не слышали тебя.

Наверное, она всего лишь хотела дать мне шанс выступить, но мне показалось, она меня упрекает в том, что я не хочу участвовать в поминках.

— Я не умею петь, — отказалась я.

— Это ничего, Три, — вмешалась Хоуп, — у каждого есть сильные и слабые стороны.

Это было настолько в мамином духе, что все засмеялись. Кроме Хоуп.

— Хорошо. Я прочту любимое стихотворение мамы, — сказала я и подумала, почему же мне не пришло в голову включить его в прощальную речь на похоронах.

Озерный остров Иннисфри

Встану да и поеду в Иннисфри.

Там хижину себе с плетнем сооружу погожим днем;

Вскопаю грядки для фасоли и улей пчелам подарю,

Под их жужжанье буду жить без страха и без боли.

Спокойно буду жить в плену у тишины…[8]

В то время как я читала их, размеренно и четко, стараясь скрыть дрожь в голосе, я думала, что, может быть, мама жаждала этого покоя и уединения вдали от шумного хаоса нашего дома. И когда я смотрела на лица наших родственников и друзей, я видела, что мы все сейчас думаем об одном — это стихотворение описывает тот самый рай, которого мама желала. И ее ранний уход из жизни стал казаться чуть менее несправедливым. Наверное, поэтому люди говорят, что поэзия утешает.

Когда я закончила читать, в зале воцарилась тишина.

— Нам пора спать, — сказала я Хоуп, воспользовавшись возможностью уйти с вечеринки до того, как они опять начнут петь и пить и пока взаимопонимание между родственниками не сменилось обидами.

Когда я купала Хоуп, она увидела в углу окна ванной бабочку. Светло-желтую, с одиночными черными пятнышками на каждом крыле. Капустницу.

— Хочет на волю, — произнесла Хоуп.

И я, не задумываясь, открыла окно и выпустила бабочку в сумерки уходящего дня.

И только снова склонившись над Хоуп, я подумала: а как же эта бабочка попала в ванную? В глубине заднего двора росла буддлея, она привлекала бабочек летом. Но обычно это были оранжевые крапивницы, и в дом они ни разу не залетали. Да и не лето уже. Разве они в это время еще встречаются? Может быть, она залетела погреться?

Или бабочка была тем самым знаком, о котором я просила маму перед ее уходом, а я взяла и выгнала ее на холодную улицу.

На следующее утро, пока отец еще храпел в спальне, а Хоуп смотрела «Телепузиков», Брендан пришел из гостиницы и сообщил, что Кевин уже уехал в аэропорт.

Как выяснилось, вчера на поминках, часа через два после нашего ухода, разразился скандал. Кевин набрался храбрости и сообщил, что Шон, человек, который живет с ним в одном номере в гостинице, — это вовсе не коллега, который приехал с ним в командировку, а его партнер, с которым он живет уже два года, партнер, в слезах кричал он, которого он даже не может представить своей семье на похоронах матери!

То, что Кевин оказался геем, не было шоком для меня и Брендана (да и для отца, по правде говоря, тоже вряд ли — он всегда с подозрением относился к увлечению Кевина танцами). Но заявить об этом на похоронах было уж слишком.

Папа, теперь уже дважды несчастный, воззвал к отцу Майклу:

— Я потерял жену и сына в один день!

Ну и Кевин получил возможность выложить все претензии, копившиеся у него с подросткового возраста. Что удивительно, но вечер спас именно Шон, который, услышав по телефону воинственный бред Кевина, приехал на такси и увез его в гостиницу.

— Похоже, он хороший парень, — закончил историю Брендан.

У меня была мысль, что, сознательно или нет, Кевин сам создал возможность драматичного исхода, чтобы улизнуть от тягостных семейных обязательств. Все-таки он был склонен к театральности. Или ему просто не приходило в голову, как, впрочем, и Брендану, что у нас троих на попечении оставались младшая сестра неполных пяти лет и пьющий отец.

— Я хотела обсудить с тобой, что делать дальше с Хоуп, — попыталась я хотя бы начать разговор.

— Она быстро обо всем забудет, вот увидишь, — ответил Брендан.

У него самого было двое маленьких детей, и он знал, о чем говорил. И он жил на другом конце света. Да чего я вообще от него ожидала? Но хоть кто-то бы мог спросить, каково теперь мне.

До последнего момента я тянула с отказом от университета. И не потому, что забыла или мне было некогда, я просто надеялась на какое-нибудь чудо.

Я дождалась, пока отец повезет Брендана в аэропорт. Наконец-то оказалась дома одна.

Женщина, взявшая трубку в отделе по устройству в общежития, практически накричала на меня:

— Вы не могли раньше сообщить?

— У меня умерла мама, я была занята похоронами, — сказала я.

— Простите.

Я еще не научилась реагировать на такие слова. «Ничего страшного», «все нормально» — были какие-то неправильные фразы.

— Вы не виноваты, — ответила я. И это тоже было неправильно.

Повисла неловкая пауза.

— Боюсь, мы не сможем вернуть вам депозит, если на вашу комнату не найдется другой желающий, — наконец сказала она. — И сейчас, скажу вам честно, это вряд ли случится. Конечно, я дам вам знать, если что-то изменится.

— Спасибо.

Я положила трубку. И вот только тогда расплакалась. Разрыдалась. Эгоистично, да? Но это был не только конец моей мечты. Это была наша с мамой общая мечта. Мы с ней так долго к этому готовились.

Не знаю, сколько я проплакала, сидя на опустевшей без мамы кухне, но потом слезы высохли, и я увидела перед собой тарелку с надписью: «Сегодня — первый день твоей новой жизни».

В книгах пишут, что, если маленький ребенок потерял родителя, ни в коем случае нельзя менять привычный образ жизни. Кажется, перемены должны отвлечь его, но, оказывается, это не так. У ребенка и так уже многое изменилось. Ребенку в такой ситуации нужна стабильность. Видимо, поэтому Хоуп так отнеслась к тарелке.

Я сняла ее и убрала в шкаф. Но, едва войдя на кухню, Хоуп заметила ее отсутствие и потребовала вернуть тарелку на место. И она так и осталась на полке с сувенирами. Иногда она вызывала во мне грусть, иногда тоску, а иногда такую злость, что хотелось разбить ее вдребезги. Кажется, я пережила с ней все стадии горя, как их описывают в учебниках.

4

Сентябрь 1997 г.

ГУС

Трудно выглядеть независимым и крутым, когда за тобой семенит мама, неся в руках охапку очень нужных в быту вещей, которые, конечно же, выбрала она сама: диванные подушечки, аптечку, настольный органайзер и туалетный ершик в керамической подставке.

Когда все это было наконец свалено посреди моей комнаты, мы втроем застыли в неловкой паузе. Это была обычная комната с одной кроватью, встроенным шкафом и письменным столом, предпоследняя в длинном коридоре таких же комнат, стоявших с раскрытыми дверями в ожидании новых обитателей. Она располагалась на третьем этаже пятиэтажного общежития, так что никаких особенных видов из окна, как в рекламных проспектах университета, конечно, не открывалось. Но зато она находилась далеко от дороги. Мы с отцом молча смотрели в окно на ветви двух больших деревьев, листья на которых уже начинали буреть.

— Ну хотя бы не первый этаж, — сказала мама. — Давайте-ка разложим вещи.

Мы с отцом обменялись взглядами — редкий момент нашего взаимопонимания.

— Думаю, Ангус хотел бы здесь все обустроить по-своему, — сказал он, мягко, но настойчиво уводя маму из комнаты.

— О! — Ее глаза вдруг наполнились слезами. Она не ожидала, что так быстро придется попрощаться со мной. — Ну, может быть, мы хотя бы вместе пообедаем?

Я подумал, что это никогда не закончится. При мысли о том, что я буду ходить с родителями по всем окрестным кафе, изучать меню, слушать, как отец громко читает вслух названия блюд, предварительно натянув на нос очки, у меня все холодело внутри. Но я промолчал. Мне было проще пережить пару часов публичного унижения, чем расстаться с родителями с осознанием собственной вины за грубое поведение.

Отец взглянул на часы.

— У нас осталось двадцать минут бесплатной парковки, машину мы оставили у супермаркета.

— Ну что ж. — Мама встала на цыпочки, чтобы чмокнуть меня в щеку. Потом посмотрела на меня, стоя прямо передо мной, словно оценивая. И как всегда, мне показалось, что меня слегка недооценивают.

За маминой спиной я увидел девушку с розовыми волосами и рюкзаком за спиной, она остановилась напротив входа в мою комнату, сверила номер на бумажке в руках с номером на двери и прошла дальше.

Я думал, что теперь папа пожмет мне руку, как равному, но вместо этого он неожиданно откуда-то достал оранжевый пакет:

— Чтобы парковка была бесплатная, нужно было потратить хотя бы пять фунтов…

В пакете оказалась бутылка шампанского.

— Но это… — Я хотел было сказать, что это стоит гораздо больше пяти фунтов. — Просто круто!

— Не пей все залпом!

И видя, как он радуется, что его сюрприз удался, я вдруг вспомнил: а ведь папа раньше умел веселиться.

Мы вместе спустились в холл.

— Ключи взял?

— Да!

— Это начало новой жизни… — начала мама, но умолкла. Я знал, что она сейчас подумала о том, что у Росса этой новой жизни уже не будет.

— Ну, не подкачай! — сказал папа.

— На этот счет у меня нет других вариантов, — проговорил я, и папа, кажется, остался доволен ответом.

Я смотрел, как они уходят, и думал о том, как странно смотрятся на фоне городских граффити ее строгое бежевое пальто и его блейзер. Потом я вернулся в комнату, которая вдруг показалась мне такой пустой. Освободившись от душных оков родительского горя, я надеялся обрести себя самого, свое «я», но оказалось, что внутри у меня пустота.

Девушка с розовыми волосами приклеивала липкой лентой размашистую надпись на свою дверь: «Комната Нэш».

— Какой-то казенный дом, скажи? — произнесла она, распахнув передо мной дверь своей комнаты. У нее было еще одно окно — комната была угловая. Она уже повесила у себя какой-то мобиль с зеркальцами, и многочисленные солнечные зайчики метались по грязному бежевому ковру.

— Представляешь, как мне повезло? — сказала она. — Еще вчера у меня не было резерва на комнату в общаге, но кто-то отказался от нее в последнюю минуту. Кстати, меня зовут Нэш, что-то вроде сокращения от «Наташа».

Я кивнул в сторону таблички на ее двери.

— Ну! — Она нарочито откинула назад свои розовые волосы, и я, видимо, должен был что-то ответить.

— Ангус, — представился я.

— Да ладно!

Неужели у меня было такое уж необычное имя?

— Похоже на шотландское имя, — пояснила она, видимо намекая, что у меня нет шотландского акцента.

— Папа родом из Шотландии.

— Ну и как мне тебя звать?

Судя по всему, звать Ангусом она меня не собиралась.

В школе мы обращались друг к другу по фамилии. Моя фамилия была Макдоналд, так что обычно меня звали либо Мак, либо просто Фермер[9]. Естественно, посвящать ее в такие тонкости я не собирался.

— Может, Гус? — предложила она.

Меня никто еще не звал Гусом. Мне это имя понравилось. Новое имя для нового меня.

— Отлично, — быстро согласился я и протянул руку, чтобы скрепить наше решение рукопожатием.

— Какой у тебя рост?

Люди без стеснения спрашивают у высокого человека про рост, хотя им и в голову не придет задать такой же вопрос коротышке или спросить толстяка, сколько он весит.

— Метр девяносто три, — сказал я, но не смог придумать, что спросить в ответ.

— Я бы предложила тебе кофе, только у меня его нет, — заявила девушка.

— Может, лучше шампанского? — услышал я свой голос.

— Спрашиваешь!

Папа содрогнулся бы, узнав, что я откупорил бутылку еще до ужина и разлил теплое шампанское по чайным кружкам, но от этого оно было еще вкуснее.

— Детка, да мы с тобой настоящая богема! — сказала Нэш.

Она напоминала Салли Боулс из мюзикла «Кабаре». Нет, не то чтобы она была внешне похожа на Лайзу Миннелли, в ее-то бесформенном комбинезоне и кедах без шнурков, но было в ней что-то нарочито эксцентричное. Я подумал, что наверняка кажусь ей невинным пареньком, приехавшим в большой город, как Майкл Йорк. Или, может быть, даже геем.

— Ты на каком факультете? — спросил я, сам понимая, насколько я банален.

— Отгадай! — ответила она, растянувшись на своей кровати, которую она уже успела заправить черным постельным бельем и красным покрывалом. Над изголовьем у нее висел постер с Че Геварой.

— Политология?

На ее лице отразилось изумление.

— Вообще-то литературно-театральный. — Она пристально на меня посмотрела: — А ты на психологическом?

Ну, если она видела меня таким, то это мне льстило. Я был не против выглядеть студентом с психологического факультета.

— Медицинский.

— О, ты, наверное, очень умный.

— Да не очень.

— А я буду актрисой, — объявила она.

Я же, наверное слегка рисуясь и желая напустить на себя таинственности, ответил:

— А я не знаю, кем хочу быть.

Она рассмеялась.

— Что смешного?

— Это же очевидно. Ты будешь врачом!

Услышав это от человека, который видит меня впервые в жизни в том месте, где я должен был найти себя, я понял, что судьба моя неизбежна. На меня накатила безысходность. Я вылил остатки шампанского в кружку и выпил его одним махом, как лимонад.

— Слушай, может, все-таки пора поесть? — спросила Нэш, вдруг оказавшись не только трезвее, но и рассудительнее меня.

Ближайший к нам ресторан был греческий. Кухня там открывалась только в шесть, но официант сказал, что мы можем посидеть за столиком и заказать напитки. Нэш бывала в Греции, она предложила заказать рецину. Вино было кислым, с хвойным привкусом и вызывало ассоциации с сосновым освежителем в туалете.

Нэш была очень прямолинейна:

— За кого ты голосовал?

Мы, родившиеся в 1979-м, были поколением Маргарет Тэтчер. Мы не знали ничего, кроме режима правления Консервативной партии. И вот, в мае этого года, страну захлестнула волна перемен.

— Я не интересуюсь политикой, — попытался я увильнуть от ответа. Потому что на самом деле я вообще не ходил голосовать.

— Значит, ты из консерваторов. Тори, — заявила Нэш. — Если ты не готов изменить свой статус-кво…

Я никогда не думал об этом в таком ключе. Мне вообще с детства внушили, что вопросов о политике следует избегать в беседах.

— Футбол или регби? — не унималась она.

— Футбол и бег.

— Значит, ты — мальчик из богатой семьи, который не вполне вписывался в рамки частной школы, — заключила она и махнула салфеткой в сторону официанта, накрывавшего стол.

То, с какой легкостью она меня вычислила, было неприятно.

— Спорим, твой папа — врач?

— Стоматолог.

— Значит, неудавшийся хирург. Еще хуже!

Мне никогда не приходило в голову, что неудержимое желание отца выучить обоих сыновей на врачей-хирургов было, в сущности, его собственной нереализованной мечтой. Интересно, у него не хватило баллов, чтобы продолжить учебу на хирургическом? Нэш была либо очень проницательной, либо просто невероятной хамкой.

— Что будем заказывать? — спросила она, просматривая меню. — Кстати, я вегетарианка.

Свои заявления она делала так, словно ожидала от меня нападок и возражений.

Единственное греческое блюдо, которое я пробовал, — мусака. И эта мусака ничем не отличалась от других непонятных запеканок, которыми нас регулярно кормили в школе. Так что право выбрать блюдо я оставил за ней. Официант принес нам блюдечки с масляной заливкой, ломти резинового жареного сыра и корзиночки с восхитительной теплой питой, которая отбила неприятный вкус рецины и позволила мне согласиться на графин домашнего красного вина.

Остаток вечера я помню смутно. Кажется, мы ссорились, смеялись, плакали. Родители Нэш были в разводе, отец дважды успел жениться после развода, а мать жила с женщиной. У Нэш была целая толпа сводных братьев и сестер, разбросанных по миру. Она говорила, что ее отец — мерзавец, но в действительности очень скучала по нему. И когда я понял, что эта эксцентричная и броская особа на самом деле ранимая и неприкаянная девушка, я наконец расслабился в ее обществе.

— Ну а что с твоей семьей? — спросила она.

— Ничего особенного.

— Звучит интригующе!

— А может быть, просто банально?

— Братья-сестры есть?

На секунду я растерялся.

— Нет.

Росс, это же, в общем, правда.

— Слушай, — быстро добавил я, — не хочу, чтобы обо мне судили по тому, из какой я семьи и откуда родом. Я всегда был аутсайдером в школе и в своей семье тоже. А теперь у меня есть шанс быть тем, кто я есть на самом деле.

— Ну и кто же ты на самом деле? — спросила она.

— Понятия не имею.

Нэш подумала, что я шучу.

Утром я проснулся в одежде, но чувствовал себя прекрасно. Пока не попытался встать и не обнаружил, что вместо головы у меня — чугунный котелок, в котором бултыхается голый мозг, ударяясь об него при малейшем движении… Я взвесил варианты: нырнуть обратно под одеяло или пойти на пробежку и выветрить остатки алкоголя.

Посреди нераспакованных вещей я нашел мешок со спортивной формой. Потом в панике начал искать ключи и, к своему удивлению, обнаружил их в дверном замке с внутренней стороны, хотя не мог вспомнить, чтобы оставлял их там. Я вообще не мог вспомнить, как вернулся домой, но потом, выйдя на улицу и начав легкий бег, заметил, как в голове начинают всплывать какие-то картинки вчерашнего вечера. И все они были ужасно нелепыми. Неужели я правда запутался волосами в искусственной виноградной лозе, украшавшей потолок ресторана, когда встал, чтобы пойти в туалет? Неужели мы действительно били тарелки и танцевали в хороводе на какой-то свадьбе?

Тротуары были залиты грязными лужами, грязь впитывалась в белую подкладку моих кроссовок, но дождь приятно охлаждал меня, действовал освежающе. Волосы насквозь промокли, ручейки бежали по лицу.

Улицы были почти пустыми, только изредка мимо проезжал с плеском автобус. Я понятия не имел, куда направляюсь, но на большом перекрестке решил повернуть налево, в более респектабельный район. У паба были выставлены столики на улице, в горшках на них красовалась побитая мокрая герань. В газетном киоске только начали раскладывать на прилавке свежую прессу. Просмотрев местный справочник, я убедился, что пробежал три квартала от своего общежития и направляюсь обратно к нему. Оставалось пробежать меньше мили. Я купил пинту молока. Пока я трусил обратно, дождь почти закончился и мое похмелье выветрилось.

В мужском душе здоровенный накачанный парень энергично вытирался полотенцем — у нас в школе так выделывались регбисты, чтобы всем в раздевалке был виден размер их мускулов и членов.

Он выразительно уставился на мои грязные кроссовки.

— Надрался вчера. Пришлось пойти на пробежку, чтобы проветриться, — пояснил я, и в лице качка явно прочиталось некоторое уважение ко мне.

В комнате я нашел новенький чайник в коробке, подписанной «кухня». Там же была огромная банка дорогого растворимого кофе, упаковка сухих сливок и несколько банок тушеной фасоли. Мама позаботилась обо всем, и теперь мне было стыдно, что я лишил ее удовольствия самой распаковать вещи и навести порядок в моем новом жилье.

Я уже стоял перед дверью Нэш с двумя кружками кофе в руках, как вдруг вспомнил еще кое-что.

Мы целовались? Да, точно. Прямо тут, перед дверью. Сначала робко, а потом взасос. После она посмотрела на меня влажными глазами и спросила, не хочу ли я зайти. И было ясно: если я зайду, у нас будет секс. Но я промямлил что-то вроде «это не очень хорошая идея».

Нэш была не в моем вкусе. Хотя я до этого вообще понятия не имел, что у меня в отношении девушек есть какой-то вкус.

Я сам выпил обе кружки кофе, а потом пошел на вводное занятие медицинского факультета.

От группы собравшихся новичков словно исходило напряжение. Студент, стоявший ближе всех к двери, толкнул ее, и она оказалась не запертой; все нервно рассмеялись.

— Ваш первый урок на пути к самостоятельности, — съязвил лектор с кафедры, пока мы рассаживались в аудитории, исподтишка оглядываясь друг на друга, снимают ли другие пальто и достают ли тетради.

Среди собравшихся я узнал пару человек со дня собеседования. Парень в очках сухо кивнул в ответ, девушка в платке смутилась и отвела взгляд.

— Как думаешь, кто из нас упадет в обморок в анатомичке? — шепнул парень, сидевший сбоку от меня.

Я легонько указал на блондинку, сидевшую перед нами. Она тут же обернулась, как будто почувствовала движение с моей стороны. Она была симпатичная — такая классическая англичанка. Наши взгляды на мгновение пересеклись, и я почувствовал, что заливаюсь краской.

На перемене мы оказались за одним столиком в кафе. Ее звали Люси, а моего соседа — Тоби.

Если бы я зашел в аудиторию на секунду позже и сел на другой ряд, то, вероятно, познакомился бы с другими людьми. Или все-таки все предопределено? И нам с Люси было суждено встретиться и оказаться за одним столиком в кафе? А если бы я сел рядом с тем парнем в очках, с Джонатаном, то все студенческие годы провел бы за шахматной доской и, как и он, стал бы известным онкологом? Нам кажется, что мы сами выбираем друзей, но, возможно, все это лишь стечение обстоятельств.

В анатомичку нас повели в первую же неделю. Думаю, просто решили не откладывать столь важный момент. В коридоре перед входом все галдели, но как только мы вошли в анатомический театр, все притихли. Воздух густо пах химическими реагентами.

Я пытался представить себе разные лица, когда вскрывали мешок, и в моем воображении все они были стариками. Но перед нами оказался молодой парень со сбитой частью лица в том месте, где череп ударился об асфальт, когда его велосипед сбил грузовик.

Тоби стоял рядом. Он рухнул в обморок. Я помог вынести его в коридор, положить так, чтобы ноги были выше головы, оперев их о стул, и сидел рядом, делая вид, что я совершенно спокоен, пока он не пришел в себя и не решил вернуться обратно. К тому времени студентам нашей группы уже разрешили трогать труп и демонстрировали, какие органы доступны для хирургического вмешательства. Лектор успокоил нас, что практические занятия на трупах начнутся не раньше второго семестра и у нас еще будет возможность свыкнуться с обстановкой.

— Ты как? — спросила меня Люси, пока мы стояли в очереди в столовой.

Она была так обеспокоена, что я подумал, не заметила ли она мое состояние, когда выносили Тоби. Она была такая милая и симпатичная, что я даже хотел ей рассказать про Росса, чтобы она прониклась ко мне еще большим сочувствием, чем к бедняге Тоби. Но я сдержался, Мне не хотелось, чтобы мои новые друзья старались обходить со мной какие-то темы в разговорах.

Я всю свою жизнь провел в твоей тени, Росс. Но больше этого не будет.

5

Декабрь 1997 г.

ТЕСС

В рождественской постановке Хоуп досталась роль ослика. Ей не дали роль ангела, и она учинила форменный скандал, так что никто не ожидал от нее большого успеха в роли ослика. Если честно, я не поняла, почему ей не разрешили быть ангелом — в постановке их было великое множество. Но миссис Мадден, учительница Хоуп, сказала, что нельзя всегда и во всем потакать желаниям Хоуп. Справедливости ради должна сказать, что учительница не дала ей эту роль вовсе не потому, что Хоуп плохо себя вела или не подходила внешне. Думаю, она просто устала от ее бесконечных вопросов.

В Рождестве для Хоуп оказалось много непонятного.

— А мама сейчас с ангелами или архангелами? — спрашивала она. — А почему Дева Мария похожа на Богоматерь?

— Потому что это она и есть, Хоуп.

— А почему ее называют Девой?

— Просто одно из ее имен.

Я сделала ей маску ослика на тот случай, если она все-таки решит выступать. И на генеральной репетиции в костюмах, когда учительница сделала последнюю попытку включить упрямого ослика в представление и сказала, что ослик — единственный персонаж помимо младенца Иисуса, у которого есть отдельная песенка, Хоуп решила, что так уж и быть, она выйдет на сцену. Она очень серьезно отнеслась к роли, ходила, как ослик, на четвереньках и очень сердилась, когда другие дети начинали петь ее песню. В конце концов был найден компромисс: Хоуп пела первую строку соло, а хор вступал со второй строки.

Хоуп так много репетиций провела, сидя в зрительном зале, что успела выучить, кто, где и в какой момент должен находиться. Слышно было, как она говорит верблюду, что он на третьем куплете должен стоять в другом месте. Несколько мам малышей нашего класса подошли ко мне и с натянутыми улыбками сообщили, что Хоуп большая молодец и мама бы ею гордилась. Я прекрасно понимала, что в следующий раз они от Хоуп такого поведения не потерпят.

Хоуп не пользовалась популярностью. Даже у детей. Казалось бы, четырех-пятилетки еще слишком малы для этого. Но нет, у них уже есть свои правила дружбы. Когда мы выходили с классом на прогулку, Хоуп играла сама по себе — просто бегала кругами по площадке. Мне так хотелось, чтобы кто-то из детей подошел к ней и предложил дружить. Но она была одна и совершенно от этого не страдала. Мое же сердце разрывалось от отчаяния.

Я рассказала о своих наблюдениях отцу, но он в ответ понес обычную ерунду про то, как Хоуп избалована.

— Если все перестанут обращать на нее внимание, она сама все поймет.

Но в том-то и дело, что на нее никто не обращал внимания. И отцу было бесполезно это объяснять.

Брендан звонил из Австралии каждые две недели, но от него тоже было мало проку, когда я спросила совета насчет Хоуп.

— Конечно, человеку одиноко, если ему пять лет и у него умерла мама. Это нормально. Ты зря волнуешься, — сказал он.

Конечно, будешь волноваться, если тебе восемнадцать лет и ты одна воспитываешь младшую сестру, хотела сказать ему я. Но это было бы глупо.

В последний учебный день семестра меня вызвала миссис Коркоран.

Я думала, что сейчас она будет мне выговаривать за поведение Хоуп, но вместо этого директриса сказала, что у школы открылась вакансия помощника учителя младших классов и она предлагает эту должность мне.

— Это будет взаимовыгодное решение, — заметила она.

— За все твои труды тебе давно полагается зарплата, — сказала Долл, когда мы с ней смотрели фильм «Неспящие в Сиэтле».

Она завела традицию приходить ко мне в пятницу вечером с каким-нибудь фильмом, взятым напрокат, пока мой отец расслаблялся в пабе. Обычно она приносила романтические и сентиментальные кинокартины, чтобы мы с ней могли всласть наплакаться.

— Побуду с тобой, пока с Хоуп все не утрясется, — обычно говорила Долл.

Мы вообще часто употребляли эту фразу: «Пока с Хоуп все не утрясется». Как будто у нас все сейчас только временно. Я даже записалась в библиотеку и брала учебники по университетской программе, чтобы не отстать, если вдруг каким-то чудом смогу вернуться в университет.

Я думаю, мне хотелось, чтобы Долл придумала для меня какую-то спасительную причину, но мы обе понимали, что это невозможно. Отец каждый день уходил на работу, и даже если бы у него было желание и способность заниматься ребенком, он все равно не имел бы на это возможности. Никаких других вариантов просто не было.

— Я знаю, как ты хотела учиться в университете, и мне очень жаль, что ты не можешь. Но я рада, что ты осталась со мной, — сказала Долл, взяв еще кусок пиццы. — Как думаешь, это значит, что я хорошая подруга или ужасная эгоистка?

— Ужасная эгоистка, конечно, — нехотя рассмеялась я.

Какое-то время мы обе молча смотрели на экран.

— Ты веришь в любовь всей жизни? — наконец спросила Долл.

— Смотря что ты под этим подразумеваешь, — сказала я, стараясь сдержать слезы. Разумеется, не от того, что происходило на экране — я смотрела сквозь него. Просто кто-то наконец сказал это вслух: я застряла здесь и в ближайшее время мне отсюда не вырваться.

— Ну в то, что существует твой единственный, тот самый человек, с которым тебя должна свести судьба.

— Это как-то маловероятно.

— Почему? — спросила Долл, стараясь эстетично справиться с растянувшейся горячей моцареллой.

— Ну что во всем мире для тебя предназначен один-единственный человек. А что, если он живет в дебрях Амазонки или говорит на арабском? И как ты вообще узнаешь, тот это человек или нет? Вот ты подумаешь, что он тот самый, а он — не тот. И, оставаясь с ним, ты теряешь шанс встретить того самого…

— Ну а как же тогда мистер Дарси?

Как все девушки нашего возраста, мы с ней были влюблены в персонажа Колина Ферта из нового сериала «Гордость и предубеждение».

— Это было в прошлом веке, — сказала я. — Тогда вообще у людей было немного контактов.

— Ты совершенно не романтичная!

В голове я прокручивала знаменитые любовные пары литературных героев. Встретились ли они потому, что были предназначены друг другу, или просто потому, что жили неподалеку? Кэти и Хитклиф в «Грозовом перевале» жили в одном доме. Ромео и Джульетта — в одном городе. Может быть, все дело было в той самой эмоции под названием «любовь», которая мне пока незнакома? Быть может, это любовь заставляет нас поверить в то, что вот этот человек и есть тот самый, единственный для тебя? Может быть, это решает не судьба, а сам человек?

А на экране Том Хэнкс и Мэг Райан наконец встретились на крыше небоскреба.

— Мне кажется, она бы могла найти кого-то и покруче, — сказала Долл, выключая телевизор. — Ну, то есть как актер он, конечно, хорош. Но как мужчина — не слишком сексуален.

— И ты еще говоришь, что я не романтичная?

— Ну хорошо. Если бы ты могла выбрать сейчас кого угодно, кого бы ты выбрала? — не унималась Долл.

Обычно мы обсуждали такие вещи по пути домой из школы. В то время мы обе были помешаны на Робби Уильямсе, хотя я понимала, что, если каким-то чудом наши пути пересекутся, он выберет Долл, а не меня. Потому что Долл была хрупкая блондинка и всегда нравилась мальчикам.

— Как насчет Джорджа Клуни? — спросила я.

Сериал «Скорая помощь» мы часто обсуждали в учительской. Страсть к Джорджу Клуни хоть немного сближала меня с женщинами среднего возраста, которые в остальное время предпочитали обсуждать варикоз и менопаузу.

— А он для тебя не староват? — усомнилась Долл.

— Ну, я вряд ли встречу его в реальной жизни, согласись?

— Слушай, а тебя частенько тянет на мужчин постарше, а?

— И как ты пришла к такому выводу?

— Вспомни «Маленьких женщин». Ты даже радовалась, когда Джо предпочла старого профессора симпатяге Лори. Это единственная книга, которую я прочитала от корки до корки, — добавила она, когда я в изумлении подняла на нее глаза. — Потому что ты меня заставила ее дочитать.

— А ты кого бы выбрала? — спросила я, поскольку она явно ждала этого вопроса.

— Ну, если выбирать из звезд… Тома Круза.

— Да, он клевый.

— Для тебя он низковат, — быстро вставила Долл, как будто я пыталась отбить у нее Тома Круза.

Она встала и вынула кассету из видеоплеера.

— А если выбирать из наших знакомых? — продолжила она.

Я как раз хотела сказать, что в последнее время у меня совсем нет времени думать о мужчинах, но тут услышала, как отец возится с ключами в двери, поэтому вскочила, чтобы убрать со стола. Невозможно было угадать, в каком настроении он вернется из бара.

В комнату ворвался запах карри.

— Ну что, девчонки, ели пиццу? — спросил он, увидев коробку на столе.

— Да.

— Мне ничего не оставили? — Он приоткрыл коробку, слегка прищурившись.

— Прости!

— И сколько стоит пицца на вынос, а?

— Это Долл оплатила, — быстро проговорила я.

— У тебя есть работа? — спросил ее отец.

— Да, мистер Костелло. Я сейчас работаю в салоне на полную ставку.

Пока я доучивалась в школе, Долл пошла учиться в техникум, а по вечерам и выходным работала в самом шикарном салоне красоты нашего городка. Она работала там с тринадцати лет и постепенно из девочки, которая подметала полы, выросла до младшего стилиста.

— Вот, бери пример, — кивнул мне отец.

— Мне тоже предложили работу, — неожиданно выпалила я. Внутри у меня все сжалось от того, что теперь я точно буду вынуждена принять предложение миссис Коркоран. — Я буду работать помощником учителя на полную ставку. Приступаю после Рождества.

— Значит, теперь пицца в этом доме с тебя, — сказал отец.

Не «молодец» или хоть слово похвалы. Нет. Отец так и не простил меня за то, что я решила пойти учиться, а не работать, несмотря на то что учиться я так и не пошла.

Мы с Долл переглянулись.

— Ну, я пойду, — сказала она.

— Я тебя провожу, — предложила я, надеясь, что, когда я вернусь домой, он уже уснет.

Казалось бы, после смерти мамы наши отношения с отцом должны были улучшиться, но он стал придираться ко мне еще больше. Возможно, это была одна из его стадий переживания горя.

После целого вечера, проведенного дома, воздух на улице приятно освежал.

— Ой, совсем забыла! Мама приглашает вас на Рождество к нам, — объявила Долл.

— Правда?

— Всех вас.

Я чуть не заплакала от чувства благодарности. Ведь я так волновалась, как же мы проведем Рождество. Не знала, спустить ли с чердака серебристую елку или украсить веранду бумажными гирляндами, да и можем ли мы вообще в такое время что-то украшать. Всякий раз, когда я заводила об этом речь, отец отмахивался:

— Рождество? Опять? Кажется, с каждым годом оно наступает все раньше.

У него всегда находился повод отложить разговор — он либо собирался в паб, либо уходил играть в бильярд, либо шел смотреть футбол.

Присланные нам поздравительные открытки лежали кучкой на столике в прихожей. И только одна открытка в форме елочки, сделанная Хоуп в школе, была так залита клеем и блестками, что не могла до конца высохнуть. Пришлось поставить ее на полку с сувенирами в кухне. И каждое утро, пока Хоуп ела свой сухой завтрак, она смотрела на открытку и говорила, полностью имитируя интонацию ее учительницы:

— Вот, Хоуп, так уже намного лучше.

Мысль о праздничном обеде меня повергала в страх. Я совершенно не умела готовить. К моему счастью, в школе на обед давали нормальную горячую еду, а вечером я просто накладывала на тосты что-то из консервной банки — спагетти, тушеную фасоль или просто намазывала их пастой «Мармайт». Иногда, если отец выигрывал на скачках, он приносил домой большой пакет с рыбными палочками и картошкой фри, но обычно он просто перед приходом домой ел в пабе или баре.

Однажды в воскресенье я попробовала приготовить нам нормальный ужин, с жареной курицей, как любит Хоуп, но все только испортила. Курицу засунула в духовку прямо в пластиковом контейнере. А на десерт вместо заварного крема у меня получился сладкий омлет с комочками. После этого случая отец стал по воскресеньям водить нас в кафе, где был шведский стол и на сумму около пяти фунтов можно было взять неограниченное количество еды, а детей кормили бесплатно и бесплатно же давали любое количество мороженого. Так что Хоуп просто какое-то время наполняла свою тарелку исключительно мороженым и сладостями, пока отец не решил, что экономия экономией, но все-таки столько сладкого есть нельзя. Притом в Рождество это кафе не работало.

Мы с мамой до рождения Хоуп всегда вместе ездили в Лондон за подарками к празднику. Там почти ничего не покупали, но с удовольствием разглядывали нарядные витрины, иногда набравшись храбрости заглянуть внутрь и тайком брызнуть на запястье тестером «Chanel № 5», пока продавец не смотрит.

— Если выйдешь замуж за богача, Тесс, он тебе будет покупать такие духи!

Я знала, что брать с собой Хоуп было рискованно, но надеялась, что ей понравится иллюминация в городе и будет полезна смена обстановки.

Остановиться у витрины магазина игрушек «Хэмлис» было ошибкой. Когда я попыталась увести ее подальше, оно просто встала, как будто вросла в тротуар, и у меня не было сил сдвинуть ее с места. Когда мы зашли внутрь, она тут же увидела гору мягких игрушек.

— Хоуп, можно аккуратно потрогать. Тихонечко и аккуратно! Хоуп, положи на место!

В итоге мне пришлось купить жирафа, которому она почти успела оторвать хвост, пока мы дошли до кассы. Цена на игрушку была заоблачная. Отец выдал мне двадцать фунтов, чтобы мы развлеклись и отдохнули, а в итоге у нас едва хватило денег на «Хэппи мил»[10] в качестве обеда. Тогда бы и стоило вернуться домой, но на дворе уже было 23 декабря, а я не купила подарок для Долл и ее мамы, миссис О’Нил. Я хотела присмотреть им что-то в столичном универмаге «Селфриджес».

С тех пор как мне и Долл исполнилось по пятнадцать, нам разрешили ездить в Лондон по праздникам, конечно, если на это хватало наших собственных денег, заработанных по субботам. Нам нравилось гулять по городу, открывая для себя разные районы и кварталы, мы мечтали, как однажды поселимся в одном из этих респектабельных мест. Долл мечтала о современных апартаментах с видом на Гайд-парк, а я представляла себе один из уютных домиков в начале Портобелло-роуд, выкрашенных в разные яркие цвета. В наших мечтах я работала библиотекарем или продавцом в книжном магазине, а Долл — продавцом парфюмерного отдела «Селфриджес», из тех, что носят форму как у врачей и предлагают бесплатные косметические процедуры.

На Оксфорд-стрит было не протолкнуться от покупателей. Приходилось просто плыть по течению вместе с толпой. Я была высокая, но даже мне это было нелегко, а что говорить о маленькой Хоуп? Когда наступил момент и сестра решила, что больше не в силах выносить этот шум и толчею, она просто встала как вкопанная.

— Ну же, Хоуп, уже недалеко.

Парадный вход универмага «Селфриджес» был уже виден впереди.

— Хоуп, мы мешаем людям проходить.

Сочувствующие взгляды быстро сменились осуждающими, как только начался крик.

— Хоуп! Прекрати! Что бы о нас подумала мама?

Я давала себе слово никогда в жизни не упоминать маму в упреках. Но это помогло, она на секунду отвлеклась, и я тут же схватила ее на руки и потащила. Она начала пинаться и бить меня.

— Отпусти!

— Только если пообещаешь вести себя хорошо.

— Отпусти!

Крики становились все громче, она раскраснелась, все лицо ее было в слезах, и вдруг Хоуп затихла, наклонив голову в сторону, словно птичка. Я проследила за ее взглядом и поняла, что дальше по улице, почти у входа в «Селфриджес», оркестр играет «Тихую ночь».

Мы простояли там, наверное, с полчаса, слушали рождественские песни, и лицо Хоуп просветлялось, когда она узнавала знакомую мелодию. Она знала все слова к песням «Далеко в яслях» и «Три волхва» и попросила их сыграть и спела, нисколько не стесняясь. Когда оркестр перестал играть, я дала Хоуп монетку и велела положить ее в коробку для сбора денег.

— Да ты, наверное, ангелочек? — умилилась женщина, собиравшая деньги на благотворительность.

— Нет, я маленький ослик, — ответила Хоуп.

Внутри универмага было еще более людно и прилавки в косметическом отделе были слишком высокие, чтобы Хоуп могла что-то разглядеть. Когда я попыталась заинтересовать сестренку духами, брызнув ей на запястье, она нарочито закашлялась и скривила рожицу. Я быстро выбрала набор декоративного мыла в красивой упаковке для миссис О’Нил и подарочный набор с туалетной водой и лосьоном для тела от «Рив Гош» для Долл.

— Будьте добры, положите в разные пакеты, пожалуйста, — попросила я продавщицу, когда наконец до нас дошла очередь.

Я, в общем, и пришла сюда ради этих ярких фирменных пакетов «Селфриджес».

— С вас двадцать восемь фунтов, мадам.

Роясь в сумке, я спиной чувствовала, как растет раздражение стоявших в очереди за мной. На мгновение я подумала, что кошелек у меня кто-то вытащил в толпе, и сердце ушло в пятки. Наконец я нащупала на дне сумки кошелек.

— Вот!

Сунув в руки продавщицы две купюры, я вдруг поняла, что Хоуп уже не держит меня за руку, что ее вообще нет рядом со мной.

— Хоуп!

Ее нигде не было видно.

В груди все сжалось, как будто я забыла, как дышать. Спокойно. Она наверняка где-то рядом. Я осмотрела толпу. Вокруг меня были сотни, тысячи людей на одном только первом этаже. Куда же она ушла? На эскалаторах люди стояли по несколько человек на каждой ступеньке. В зеркалах отражалось еще больше людей. Но Хоуп нигде не было.

— Хоуп!

Сжимая в руках деньги, я начала продвигаться сквозь толпу, заглядывая через витрины и прилавки в поисках Хоуп. Может быть, она спряталась? Но это на нее не похоже. Я с ней и в прятки-то играть не могла, поскольку она не понимала, что нужно делать.

— …четыре, пять, я иду искать!

— А вот я! — тут же подавала голос Хоуп из-за шторы.

Может быть, она убежала? Но и привычки убегать у нее не было. Она могла пинаться и выворачиваться, но никогда не пыталась убежать.

Я шла будто в кошмарном сне, когда тебе страшно, ты открываешь рот, но не можешь произнести ни звука. Только теперь было все наоборот: я кричала и звала, но на меня никто не обращал внимания.

Неужели ее похитили?! Господи, прошу тебя, только не это!

Револьверные двери выпускали людей на улицу пачками. Может быть, у входа уже ждала машина с тонированными стеклами, когда ее вывели? Но ведь кто-то должен был заметить, как ее вывели наружу!

Хотя, если подумать, на меня в магазине косились, когда Хоуп капризничала, но никто и не попытался спросить, мой ли это ребенок, раз она так вырывается. Никому не было до нас дела — каждый был занят своими покупками.

— Господи, прошу тебя, верни мне ее, и я буду верить в тебя с чистым сердцем!

Я начала мысленно молиться, и вдруг меня осенило: Да ты, наверное, ангелочек?

На улице я бежала не разбирая, кого и где я толкнула и кто задел меня, я должна была найти тот оркестр.

Рядом завыли сирены «Скорой помощи». Господи, прошу, не дай ей броситься через дорогу и попасть под красный двухэтажный автобус!

Успокойся! Сейчас ты дойдешь до оркестра, и она будет стоять там же, где мы слушали музыку.

Ее там не было! Я ее потеряла! Я ее действительно потеряла! Какая же я дура, что ушла из магазина, теперь она будет меня искать там и не сможет найти!

Оркестр начал играть новую мелодию. «Маленький ослик, маленький ослик, на пыльной пустынной тропе…»

Я была в такой панике, что не заметила Хоуп, которая стояла прямо рядом с дирижером. Она настойчиво отказывалась брать за руку взволнованную женщину, собиравшую пожертвования на благотворительность.

— Прекрати меня обнимать! — сурово крикнула Хоуп, когда я бросилась и сжала ее в объятиях. — Прекрати, я сказала!

Она уснула в электричке по дороге домой. С виду — чистый ангел, обнявший плюшевого жирафа. Обдумывая все на спокойную голову, я поняла, что это, в общем, удивительно, как она смогла найти выход из большого магазина и добраться до оркестра. Разве это не доказывало, что она никак не глупее, а может, и умнее многих своих ровесников? Надо будет рассказать миссис Коркоран об этом случае.

Впрочем, может, и не надо. Потому что тогда придется рассказать и о том, что я ее потеряла.

Напротив сидела женщина средних лет с пакетами, полными рождественских покупок. Она кивнула и улыбнулась:

— Какая милашка!

— Видели бы вы ее раньше, — сказала я. — Вопила, как пожарная сирена!

— Не стоит критиковать своего ребенка, — посоветовала она. — Поверьте, найдется много людей, которые сделают это за вас.

Обычно я объясняла людям, что Хоуп мне не дочь, но те секунды, минуты — даже не знаю, сколько на самом деле прошло времени, — когда я поняла, что потеряла ее, заставили меня осознать, что эта девочка была для меня важнее всего на свете. И вдруг мне все стало ясно и понятно, словно снизошло какое-то озарение. Я должна была сделать выбор: продолжать считать, что жизнь ко мне несправедлива, страдать и обижаться или просто принять тот факт, что отныне я воспитываю ее сама. Это было такое облегчение. И Брендан был прав, когда во время нашего последнего разговора велел мне перестать ныть по поводу того, что я не поступила на филологический.

— Да, ты не учишься в университете, но это же не значит, что ты не можешь читать книги по программе сама?

Я вспомнила, что мама часто мне говорила: «Все, что ты делаешь с легким сердцем, принесет тебе радость».

Или, как сказала по этому поводу Долл, единственный человек, которому я рассказала о случившемся: «Ты потеряла Хоуп, но нашла надежду»[11].

6

Декабрь 1997 г.

ГУС

Чем короче становились дни, тем ближе и роднее Лондон. Осень вносила в городскую жизнь ощущение сопричастности. Когда мы выходили с вечерних занятий, было уже темно и городские улицы сверкали огнями сквозь дождь, а воздух пьянил пряными ароматами кафе и ресторанов. Толпы промокших горожан дружно жались под навесами автобусных остановок. Летом в Лондоне ты ощущаешь себя туристом, но если тебя застала в городе зима, значит, ты — местный.

Пятого ноября, в Ночь Гая Фокса[12], мы с Люси и Тоби присоединились к толпам горожан, что взбираются на Примроуз-Хилл[13] посмотреть на шоу. Под нами раскинулась огромная освещенная карта Лондона. И пока мы охали да ахали, восхищаясь праздничным салютом, стало очевидно, что мы с Тоби оба симпатизируем Люси, а она делает вид, что не замечает нашего соперничества.

В первый же день каникул большинство студентов собрали вещи и отправились по домам. Люси не терпелось встретиться с родителями, Тоби — со школьными друзьями, Нэш летела повидаться с отцом, и только я с ужасом думал о предстоящем Рождестве в кругу семьи.

Я все время находил причину отложить отъезд. Утренние часы проводил в библиотеке, готовясь к зимним экзаменам, а дневные — в Национальной галерее, осматривая экспозицию от Ренессанса до Парижа на рубеже двадцатого века. А когда я обнаружил, что в Национальном театре утром можно купить дешевый билет на вечерний спектакль того же дня, я изменил маршрут пробежки на юг, пересек стальные воды Темзы и оказался в очереди у касс театра под пронизывающим ветром с реки.

За день до Рождества я вдруг вспомнил, что не купил ни одного подарка, и это позволило мне еще на несколько часов отложить поездку домой. Раньше мама сама покупала все наши подарки. От меня: шоколадки с мятной начинкой для мамы и конфеты с ликером для папы. От Росса: набор декоративного мыла и набор мячей для гольфа. Предполагалось, что мы потом возместим ей эти расходы из наших карманных денег, чего мы никогда не делали. От нас требовалось только упаковать подарки, но скотч, ножницы, подарочная бумага и ленты уже аккуратно были сложены на наших кроватях вместе с заранее приготовленными подарками. А утром в Рождество мама изображала удивление, открывая наши подарки. Но в этом году я решил, что мама должна искренне приятно удивиться, открыв мой подарок, хотя я не имел ни малейшего представления о том, что же ей подарить.

Я пошел в «Селфриджес», куда нас родители водили в детстве посмотреть на Санта-Клауса. Став постарше, мы с отцом и братом сидели в гриль-баре магазина, поедая сэндвичи с мясом, пока мама ходила по косметическим отделам. Потом ехали по Риджент-стрит, и мы с Россом, сидя на заднем сиденье, разглядывали праздничную иллюминацию.

Старомодные револьверные двери на входе напомнили мне, как Росс изо всех сил раскручивал эту дверь, пугая посетителей магазина. На первом этаже я нашел отдел товаров для мужчин, где подобрал для отца набор: фляжка и блокнот с отделкой из традиционной шотландки, уложенные в нарядную коробку, имитирующую дерево. В парфюмерном отделе я выбрал для мамы набор от «Ярдли» из талька и масла для ванн в красивой коробочке с лавандовой лентой и встал в очередь в кассу.

Передо мной стояла высокая женщина. В одной руке у нее была пара коробок, а второй она держала вертлявую девчушку. Ее подарочные наборы выглядели гораздо интереснее моих, и я начал сомневаться в своем выборе. Она так терпеливо разговаривала с ребенком, что я почти набрался смелости спросить ее совета по выбору подарка для мамы. Но пока она стояла перед кассой и рылась в сумке, девчонка кинулась прямо между ног покупателей и тут же исчезла.

И вдруг я оказался первым в очереди.

— Вам помочь?

Я взял нарядную серебристую коробку, оставленную той женщиной перед кассой, и сравнил ее со своей.

— Маме или подружке? — спросила кассирша.

Я почувствовал, что краска заливает мне лицо и уши.

— Маме, — пробормотал я.

Ее понимающая улыбка заставила меня сжаться от смущения.

— Тогда лучше возьмите набор от «Ярдли», — сказала она, забирая у меня коробку.

На секунду у меня возникло желание купить и второй набор из чувства протеста. А может быть, у меня молодая и модная мама? Или я подарю второй набор Люси. Мы же собирались с ней увидеться между Рождеством и Новым годом. Но я понятия не имел, какими духами она пользуется и пользуется ли вообще.

Папа приехал на машине, чтобы забрать меня от станции.

— Говорят, снег пойдет.

Он у нас был метеорологом-любителем, и в нашем коридоре даже висел барометр. Но сейчас он вкладывал в эти слова и другой смысл.

— Будем надеяться, что нет, — ответил я.

Всю дорогу домой мы ехали молча, глядя перед собой, словно в ожидании первых снежинок.

На входной двери красовался традиционный венок, в зале стояла живая ель, но гирлянда, которую мы с Россом сделали в то Рождество, когда оба заболели корью, была убрана с глаз долой. Мама вышла из кухни в праздничном фартуке. Руки у нее были в муке, так что мы не стали обниматься. Потом она оглядела меня с головы до ног, словно ожидая увидеть какие-то перемены.

За ужином в нашей чаще пустующей столовой папа пытался подловить меня на каверзных вопросах по анатомии. Я помню, когда Росс начинал учиться, отец тоже его закидывал подобными вопросами. Может быть, Нэш была права насчет неудавшегося хирурга? Росс был дерзким, не то что я, и не боялся поддеть отца в ответ. Моя же сдержанность только делала нападки отца настойчивее. Но когда мама воскликнула: «Гордон, да отстань же ты от него!», я подумал, что лучше бы он продолжал, потому что за столом повисла невыносимая болезненная тишина.

— Еще вина? — спросила мама.

Я едва успел пригубить, а ее бокал уже в третий раз готов был наполниться. Горлышко тихо звякнуло о стекло. Отец пристально посмотрел на бутылку. Мама осторожно вернула ее на стол и подняла бокал. И тут в дверь позвонили.

— Это еще кто?

— Наверное, рождественский хор! — Мама так обрадовалась возможности разрядить обстановку, что буквально была сама не своя от возбуждения.

Когда она открыла дверь, то вместо песен мы услышали нарочито-радостные возгласы:

— Какой замечательный сюрприз! — По мере приближения к столовой звук нарастал. — Ангус, Гордон, вы ни за что не догадаетесь, кто к нам пожаловал!

Вслед за мамой в столовую вошла подруга Росса, Шарлотта. На ней было длинное сиреневое пальто с шалевым воротником. На ком-то другом оно смотрелось бы как халат, но стройная и элегантная Шарлотта выглядела в нем как кинозвезда. В руках у нее был какой-то куб, обернутый в дешевую и аляповатую подарочную бумагу.

— Прошу вас, не вставайте, — сказала она. — Не хочу мешать вашему ужину.

— Ты не мешаешь! — выпалил я, от всего сердца благодарный ей за своевременное появление.

— Давай-ка я налью тебе бокальчик! — Мама тут же переключилась в режим радушной хозяйки. Я и забыл, что она может быть такой.

Наша столовая снова стала жилой.

— Только чего-нибудь безалкогольного, — сказала Шарлотта, стягивая мягкие кожаные перчатки. — Я за рулем.

— О, у тебя своя машина? Как замечательно! — воскликнула мама.

— Всего лишь крошечный «Пежо».

Папа открыл бутылку тоника. Кубики льда затрещали в бокале, когда по ним заструился пузырящийся напиток, а над столом воспарил аромат с легкой горчинкой.

— «Пежо», говоришь?

Шарлотта скинула пальто с плеч, и оно легло на стул, открыв гладкую шелковую подкладку. На ней была простая черная водолазка и черные джинсы. Ее длинные черные волосы блестели и отливали синевой. Светлая кожа лица была безупречна. На каминной полке стояло фото Шарлотты и Росса в костюмах героев из «Семейки Аддамс» с Хэллоуина, и в ее внешности было что-то вампирическое. Но сейчас губы ее были бледны от холода, и она сидела словно модель, сошедшая с фото Дэвида Бейли времен шестидесятых, поразительно красивая и хрупкая.

— Ну что, ты теперь в интернатуре? — спросил отец. — По какой специализации? Терапевт?

— Кардиохирургия, — спокойно ответила она.

По какой-то непонятной причине я прыснул со смеху.

Шарлотта восхищала меня с того самого дня, когда Росс впервые привез ее к нам на летних каникулах после второго курса. Отец в том году как раз построил джакузи на террасе. На Шарлотте было нескромное белое бикини. Я до этого в жизни не видел настолько раздетых женщин. А она была надменна и равнодушна, я даже не уверен, что она вообще заметила меня тогда из-за своих шикарных темных очков.

— Тебе нравится на медицинском, Ангус? — спросила она.

— Ну да, хотя учиться трудно, — промямлил я, снова превращаясь в тринадцатилетнего подростка.

— Ну уж не так, как быть кардиохирургом! — воскликнула мама. — Подумать только, мне кажется, это самое трудное…

— Да, конкуренция в этой области высокая, — призналась Шарлотта.

— Интересно… — начала мама. Ее глаза наполнились слезами, взгляд стал отсутствующим. Она подумала о том, какую специализацию бы выбрал Росс.

— В общем, — заметила Шарлотта, отпив тоник, — это еще не скоро.

— Амбиции — это прекрасно, — сказал отец, и по его тону было ясно, что он не слишком высоко оценивает ее шансы. — Ты в Рождество будешь дома?

Ее мама жила всего в нескольких километрах от нас, хотя Росс и Шарлотта познакомились в университете. «Я трахался с телками на пяти континентах, — сказал он мне однажды, бреясь перед свиданием. — В то время как лучший секс ждал меня в пяти минутах езды от дома».

— Только сегодня и завтра. На Рождество я работаю, — ответила Шарлотта.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь! — провозгласил отец.

— А на Новый год? — тихо спросила мама.

— Да, и на Новый год тоже.

— Наверняка, — вставил отец.

— Да, — согласилась Шарлотта.

— Как хорошо, что ты к нам заглянула, правда, Гордон?

Шарлотта подвинула к маме подарок:

— Это вам.

— Ну что ты! Не надо было! Это так мило! — воскликнула мама. — Пойду принесу твой подарок.

По тому, насколько долго мама отсутствовала, я не мог точно сказать, действительно ли мама купила Шарлотте подарок или просто успела завернуть что-то купленное на случай, если она забыла включить кого-то в список, который всегда тщательно составляла заранее.

— Где ты живешь? — спросил я, просто чтобы разрядить тишину.

— В Баттерси. Бывал там?

— Нет.

— Там вполне комфортно.

— Я побывал в Национальном театре.

Вот так, в одно мгновение, мой мозг перескочил от района Баттерси на южном берегу Темзы к единственному месту, которое я знал по ту сторону реки. Да, логичным продолжением разговора это было трудно назвать.

Шарлотта посмотрела на меня пренебрежительно.

— Повезло тебе, — сказала она с едва уловимой иронией.

— Если прийти в кассу с утра, можно на вечер купить дешевые билеты, — пояснил я отцу, на лице которого застыло недоумение. — И еще я бегаю, — добавил я.

— Я тоже бегаю, — сказала Шарлотта.

— Может, как-нибудь добежите друг до друга! — попытался поддержать разговор папа, но его шутка закрыла тему для обсуждения.

Вернулась мама со свертком для Шарлотты.

— Можно открыть сейчас? — спросила Шарлотта.

Она развернула упаковку, в которой лежали пара трикотажных перчаток и шарф красного цвета от «Маркса и Спенсера».

— М-м-м, — протянула она, наматывая шарф на шею. — Какой теплый и уютный!

Она показала на куб, внутри которого оказался ящик с розовым амариллисом.

— Луковицу нужно посадить, и скоро из нее вырастет прекрасный цветок, — сказала Шарлотта.

— Никогда не могла поверить, что они действительно так вырастают, — задумчиво проговорила мама, перевернув ящик и читая инструкцию на дне.

— Конечно вырастают! — воскликнул я, настороженно наблюдая, как Шарлотта накидывает на худые плечи пальто. Красный шарф смотрелся на фоне пальто так же нелепо, как тот куб, что она принесла. И я подумал: интересно, далеко ли она отъедет от нашего дома, прежде чем скинет его?

— Ну, мне пора, — произнесла она.

Шарлотта обняла маму, потом протянула руку отцу и покорилась, когда он обнял ее в ответ. И чтобы не показалось, что я тоже жду прощальных объятий, я кинулся открывать входную дверь.

— Спасибо, что заглянула, — сказал я. — Они очень обрадовались.

Шарлотта оглядела меня. Глаза у нее были зеленые, как у кошки, отметил я про себя.

— Ангус, ты стал таким высоким, — сказала она. — Думаю, ты перерос брата.

— Ох, он бы взбесился от этого!

Это вырвалось у меня неожиданно, и я тут же пожалел, что единственное упоминание о брате в ее присутствии было таким неуважительным.

Шарлотта сначала нахмурилась, словно обдумывая мои слова, потом, к моему глубокому облегчению, улыбнулась искренней улыбкой, словно вспомнив что-то приятное:

— Ты прав, взбесился бы не на шутку! — и, слегка сжав мое плечо, вышла.

Хотя в это Рождество нас было всего трое, мама вскочила еще до рассвета, чтобы приготовить огромную индейку. Я плохо спал, поэтому встал, как только услышал бряцание посуды. Кухня уже была наполнена паром от гусиных потрохов, которые мама тушила для подливки. Я выпил чашку чая, которую мама поставила передо мной, и сказал, что пойду на пробежку.

— Да, иди проветрись, — проговорила она.

Воздух на улице казался плотным от морозного тумана. Тротуар затянуло инеем, и он прилипал к подошвам кроссовок. Видимость была практически нулевая, и я обнаружил, что бегу очень медленно, как будто мой мозг сам включил режим опасности и снизил скорость движения, чтобы я не наткнулся на неожиданное препятствие. Я не мог набрать нужную скорость, при которой голова очищалась от всех мыслей и оставался только ритм бега.

Внезапно услышав чьи-то шаги, я остановился.

Может, как-нибудь добежите друг до друга!

Мимо пробежал какой-то мужчина. Наверное, накануне он ел чеснок, и острый неприятный запах висел в воздухе еще долго после того, как стих звук его дыхания.

* * *

Вернувшись домой, я почувствовал запах гари. Мама стояла у кухонной раковины и скоблила почерневший сотейник. Она не оглянулась на звук моих шагов, но по ее согбенным плечам было видно, что она плачет.

Я долго принимал душ, горячие струи приятно грели замерзшее лицо.

Когда я спустился вниз, папа уже сидел за столом в своем обычном рождественском облачении: толстый вязаный свитер поверх клетчатой рубашки и вельветовые брюки.

С момента приезда домой я заметил, что отец все время находится в каком-то нетерпеливом ожидании, словно зритель перед началом военного парада.

Мама принесла одно из своих традиционных блюд.

— Копченый лосось с шампанским?

— Не рановато для шампанского? — ответил вопросом отец.

— Ну, кое-кто уже давно на ногах!

Сколько себя помню, рождественское утро начиналось с этого диалога.

— Ну что ж, живем только раз! — обычно отвечал на это мой отец. Но в этом году он явно не был готов на такое.

Раньше мне позволяли выпить половину бокала шампанского, но теперь, когда мне уже исполнилось восемнадцать, меня никто и не думал ограничивать. Шампанское шло легко.

— Думаю, нет смысла зажигать камин в гостиной, — сказала мама.

Несколько последних лет это было обязанностью Росса. И я не мог понять, то ли она намекает, что теперь я должен это сделать, то ли просто не хочет идти в гостиную, где всюду стоят его фотографии.

— Давайте распакуем подарки на кухне? — предложил я.

— Да, тепло и уютно, — согласился отец.

— И правда! — Мама почти обрадовалась возможности изменить традиции.

Она купила мне пижаму, ваучер на десять уроков вождения в Британской автошколе и, от папы, шагомер.

— Дай-ка посмотрю, — тут же протянул папа руку, так что стало очевидно, что он этот подарок видит в первый раз.

— По нему можно узнать, какое расстояние ты прошел, — сказала мама.

Конечно, я и не собирался им пользоваться, но понимал, откуда у нее взялась мысль о таком подарке. Даже представлял, как она жаловалась своим подружкам в женской инициативной группе:

— Ох, просто не представляю, что подарить Ангусу. Его сейчас, кроме пробежек, ничего не интересует.

Папе мой подарок, похоже, понравился, но по тому, как мама выдохнула: «О, лавандовое!», стало ясно, что этот аромат она не любит.

Мама бездумно вертела в руках красивую коробочку.

— Росс всегда дарил мне набор сувенирного мыла от «Ярдли», — сдавленным голосом прошептала она.

Злость пробила ватный кокон, которым опутало меня шампанское. Мне захотелось крикнуть:

— Неправда! Ты сама покупала себе мыло! Ну зачем делать из него святого?!

Настенные часы тикали. Индейка в духовке шипела и клокотала.

— Боже, который час? — спросил вдруг отец. — Я обещал Брайану, что мы успеем загнать девять лунок!

— Почему бы тебе не взять с собой Ангуса? — предложила мама.

Во взгляде отца я видел сомнение.

— А тебе бы хотелось?

Было ясно, что отец надеется на мой отказ, но я также понимал, что мама хочет, чтобы я согласился.

Я ждал его внизу, когда он спустился, поигрывая ключами от машины и источая аромат какого-то нового одеколона.

Гольф-клуб был в нескольких километрах. В клубной гостиной отдыхали несколько крепких завсегдатаев, а у камина сидела одинокая женщина. Когда я открыл дверь, она в ожидании вскинула взгляд, но, убедившись, что я не тот, кого она ждет, снова опустила глаза.

— Что будешь? — спросил отец, положив руку мне на плечо и подталкивая к бару.

Я заказал полпинты темного, зная, что, закажи я светлое, отец тут же выдаст целую речь о том, что он думает по поводу пива светлых сортов.

— Две пинты вашего лучшего темного! — громко объявил отец бармену и повернулся ко мне: — А ведь мы с тобой еще ни разу не выпивали вместе, а?

— Кажется, нет.

Мы оба знали, что нет. Мой восемнадцатый день рождения в апреле прошел незаметно.

— Что скажешь о пабах в Лондоне, хороши? Или ты предпочитаешь винные бары? — спросил он.

— Да я мало где бываю, если честно.

— В студенческих барах дешевле, да?

Я не мог понять: он хочет, чтобы я оказался опытным пьяницей, или это вопрос с подвохом?

— Думаю, да.

— Он думает! — воскликнул отец, как бы приглашая к нашей мужской беседе остальных присутствующих.

Несколько человек улыбнулись, но никто не вмешался.

Он залпом допил бокал.

— Еще один? — спросил я.

— Пожалуй, нет, — ответил он. — Я же за рулем. Слушай, ты пока допивай, а я пойду отолью.

Я остался у бара, с трудом допивая отвратительный теплый эль.

Отец вернулся в сопровождении женщины, которую я заметил, когда мы вошли.

— Ангус, ты не поверишь, кого я встретил! Это Саманта, моя новая медсестра!

— Ну, не такая уж новая, — ответила она, смеясь, глядя на него и пожимая мою руку.

Как и другие медсестры, работающие в стоматологии, она была симпатичная, с характерной клинической внешностью — короткая стрижка, хорошие зубы, аккуратные серьги-гвоздики в ушах. На ней были облегающие джинсы, заправленные в кожаные сапоги, пушистый бледно-голубой джемпер и шелковый шейный платок со скучным золотистым орнаментом и синей каймой, слегка выбивающийся из общего стиля. Я подумал, что, наверное, это ей отец подарил на Рождество — она еще не достигла возраста, когда женщины сами покупают себе шелковые платки.

— А сколько ты уже у меня работаешь? — спросил отец.

— Семь месяцев, — сказала она.

— Правда? Надо же. А ты что, тоже член этого клуба? — спросил он ее, как будто кто-то мог поверить, что такая женщина приехала в клуб одна в рождественское утро, чтобы отрабатывать свой фирменный удар.

— Нет, здесь играет мой папа, — ответила она. — Я приехала к родителям на Рождество. — Она впервые посмотрела мне в глаза, словно говоря, что нам обоим известно, насколько это тягостно. — Мне уже пора возвращаться.

В машине по пути домой я не знал, что и думать. Да и стоит ли думать об этом вообще. Если Саманта стала для него утешением — что ж, ему во благо. Еще я догадывался, что она не была первой. Мама наверняка подозревала его в изменах — она и сама работала у него медсестрой, так что ее предложение взять меня с собой, вероятно, имело скрытые мотивы. В одном я был уверен точно: от меня она ничего не узнает.

— Саманта симпатичная, — заметил я с намеком на комплимент.

— Что? А, да, она ничего, — ответил отец, не отводя глаз от дороги.

Когда мы повернули к дому, отец вдруг вспомнил про неудачное алиби.

— Странно, почему Брайан не появился!

— Мы довольно поздно приехали, — сказал я.

Отец повернулся ко мне и улыбнулся понимающе. Раньше я видел, как он улыбался с таким выражением Россу.

— Точно!

— Тебе звонила какая-то девушка, — объявила мама, как только мы пришли домой.

— Да? — растерялся отец.

— Не тебе, Гордон! Ангусу звонила девушка.

— Девушка? — снова улыбнулся отец, хмыкнув.

— Она представилась? — спросил я.

— Да у него их несколько! — восхитился папа. В один миг я перешел из статуса непонятного отпрыска в сына-казанову.

— Было плохо слышно. Она сказала, что еще перезвонит. Надеюсь, она позвонит до того, как мы сядем за стол.

Телефон зазвонил в тот момент, когда мама спрашивала, что я буду к рождественскому пудингу — заварной крем, сливки или и то и другое.

— Это тебя, — подмигнул мне отец, передавая трубку.

Я ушел говорить в прихожую. Мое сердце выпрыгивало из груди, пока я откашливался, прежде чем сказать хоть слово.

Но это была не Люси, а Нэш.

— Ну как дела, отдыхаешь?

— Нормально. Здесь тихо, — сказал я. — Как сама?

— Ужасно! Я здесь всего второй день. Папина новая подружка — просто стерва. Я тут никого не знаю! Слушай, папа сказал, что может оплатить билет кому-нибудь из моих друзей, чтобы мне не было скучно одной на Новый год. Что скажешь?

— А где ты? — спросил я, перебирая в голове Нью-Йорк, Брюссель и другие города, где у ее отца была недвижимость.

— Во Франции, в Валь-д’Изере. У нас тут шале. Ты катаешься на лыжах? — спросила она.

— Нет, — соврал я. — Так что вряд ли…

— Да брось, Гус. Подумай. Круассаны, хороший кофе, вина — залейся. Ну пожалуйста, а?

— Извини, Нэш. Прости, я правда не могу… Спасибо за предложение…

Я положил трубку и уставился на гирлянду из поздравительных открыток, развешанных по стене в прихожей. Снег на крышах церквей, снег на деревьях, снежные пейзажи Брейгеля с ледяным катком, облепленная снегом веточка с птичкой на ней, блестящий снег на крыше хлева, где родился Иисус. Интересно, на Ближнем Востоке бывает снег? Щенок лабрадора в красной шапочке с помпоном, съезжающий по снежному склону. Ряд за рядом картинки с белым мягким снегом. Неужели никому не пришло в голову?..

Я вдруг увидел лицо Росса: он оглянулся, белые зубы в улыбке, глаза спрятались за зеркальной горнолыжной маской, снежинки садятся на его темные волосы…

— Что за предложение? — спросил отец, когда я вернулся за стол.

Я прокрутил еще раз в уме разговор с Нэш, вспоминая, не было ли сказано чего, что мне пришлось бы объяснять.

— Да так, пустяки, — ответил я.

— Пустяки, а? — опять ухмыльнулся он.

Мне было противно, что он думает, будто у нас обоих теперь есть свои мужские секреты.

— Можно я потом доем? В меня больше не влезет.

Он кинул на меня разочарованный взгляд. Наша новая мужская дружба была еще слишком хрупкой, и я вмиг ее разрушил.

У себя в комнате я смотрел на снег за окном и думал о том, что было в этот день год назад.

* * *

Снег пошел, как только стало темнеть. Кататься на целине было небезопасно само по себе, но в условиях полного отсутствия видимости это было чистым безумием.

— А чего ты поднялся, если не собирался ехать? — потребовал ответа Росс.

Брат всегда придерживался такой стратегии — сначала выставить меня дураком, а уж потом поговорить.

— Я думал, ты хочешь ехать по трассе, как обычно…

— Это и есть мое «как обычно», — передразнил он меня ноющим тоном.

— Но не в таких условиях. Это довольно опасно…

— «Довольно опасно»! — снова передразнил он меня. Потом его обычный издевательский прием, фраза, которой он вынуждал меня пойти на любой риск вопреки моему желанию: — Господи, да ты просто жалкий слабак!

Росс осмотрел склон. Я тоже осмотрел. Потом он взглянул на меня с вызовом:

— Кто последний, тот расплачивается в баре! — Он натянул на лицо маску и стартовал еще до того, как я успел приготовиться, как и в любых наших соревнованиях.

И я почти поехал за ним. Почти. Но не поехал.

Я так часто слышал эту издевку, что она потеряла силу. Я даже не поехал по трассе. Чувство победы над собой развеялось, пока я ехал один на подъемнике вниз, сквозь густой темный туман, будто признал наконец свое поражение.

В отеле я сел в баре у окна, вглядываясь в темноту.

Вскоре меня нашли мама с папой. Мама весь день провела в спа и была вся розовая и блестящая. Отец спустился вниз, как только пошел снег, и уже успел помыться и переодеться к ужину.

— Где Росс?

— Он решил спуститься на лыжах. А я устал и поехал на подъемнике.

Я не сказал, что Росс поехал по целине, решив не беспокоить их напрасно.

Примерно через час мама начала нервничать и поглядывать на часы.

— Он, наверное, кого-нибудь встретил и поехал в бар, — сказал я.

— Или вернулся в номер переодеться, — предположил папа.

— Кажется, небо проясняется, — проговорила мама. — Может быть, он укрылся где-нибудь переждать буран?

Мы наперебой предлагали возможные причины его долгого отсутствия.

Думаю, мы все испугались за Росса. Мама не хотела, чтобы все сочли ее паникершей, отец не желал ставить под сомнение храбрость и мастерство старшего сына, а мое беспокойство росло еще и оттого, что я не все им сказал.

— Может быть, пора известить какие-то службы? — спросил я наконец. — Просто мне кажется, он собирался ехать по целине…

— Что? Почему ты раньше не сказал?!

Отец уже решил обвинить во всем меня.

Пока мы поняли, что нужно делать в таких случаях, и отправили спасателей на поиски Росса, прошло уже три часа с того момента, когда я видел его в последний раз. Они нашли его в девять вечера. Он был еще жив, но сильно замерз. У него была сломана рука и разбита голова. Как оказалось, буквально через минуту после нашего расставания Росс врезался на полной скорости в дерево. Они смогли точно определить время, потому что у него разбились и остановились в этот момент часы. И я всегда думал, что он мчался вниз, все время оглядываясь назад, проверяя, не догоняю ли я его, и упустил ту долю секунды, когда еще можно было увернуться и избежать столкновения.

— Почему ты отпустил его? — закричала на меня мама, как только увидела носилки.

— Одного! — возмущенно добавил отец.

Конечно, они не могли не понимать, что я не смог бы его удержать, но им нужно было обвинить кого-то в том, что произошло. Росса нельзя было обвинить, было очевидно, что он умрет. А те, что погибают молодыми, должны оставаться героями.

7

Декабрь 1997 г.

ТЕСС

В рождественское утро меня разбудил звон посуды, доносившийся с кухни. Я выпрыгнула из кровати и в одной ночной рубашке, босая, бросилась вниз. На кухне мама сидела на корточках перед дверцей духовки, проверяя, как готовится индейка. Она обернулась и улыбнулась мне:

— Как прошла всенощная?

— Я знала, что это неправда! — Меня разрывало от счастья, и я побежала к ней, раскинув руки. Потом я проснулась, и шар безграничного счастья, в котором я находилась, разбился, оставив тяжелое разочарование.

В комнате было темно, праздничное покрывало было тяжелее моего будничного. Снизу доносились звон посуды и аромат жареной индейки. Я вспомнила, что нахожусь в гостевой комнате О’Нилов.

Интересно, сколько длился мой сон? Секунду или несколько минут? Как мой мозг смог это провернуть? Как мое спящее сознание создало эту историю из привычных запахов и звуков? И почему я так быстро проснулась? Я закрыла глаза, пытаясь снова вызвать мамино видение, но все было напрасно.

«А вдруг это знак?» — подумала я.

Мама могла мне сказать что угодно, но она упомянула церковную службу.

Хоуп спала рядом со мной.

— С Рождеством, Три! — сказала она, едва открыв глаза. — С Рождеством! — радостно повторила Хоуп.

Мне кажется, я никогда не видела, чтобы Хоуп грустила. Она могла упрямиться, злиться, но такой она была всегда. Иногда я смотрела на свою сестру и думала: скучает ли она вообще по маме? Я не спрашивала, потому что если она этого просто не осознавала, то мой вопрос навел бы ее на эту мысль. И тогда я спрашивала себя: если пятилетний ребенок может это пережить и забыть, то почему не можешь ты?

— Как прошла всенощная? — спросила миссис О’Нил, когда мы собрались в гостиной, чтобы открыть подарки.

— Как обычно, — не моргнув глазом ответила Долл.

Врать у нее всегда получалось лучше, чем у меня. Она не стала придумывать причины, объясняющие наше отсутствие на службе, а просто сделала ставку на то, что никто не заметил, что нас там не было, или не скажет об этом родителям.

Я подумала, может быть, чувство вины за то, что вместо всенощной службы мы вчера провели вечер в пабе, побудило мое подсознание явить образ мамы и ее слова о службе? Но я по-прежнему очень явственно ощущала ее присутствие, и это сбивало с толку.

— А где мои подарки? — спросила Хоуп.

На деньги, полученные от папы, я купила для Хоуп проигрыватель компакт-дисков от отца и диск с подборкой рождественских песен от себя. Санта-Клаус подарил ей набор конфет в ярком мешке в форме носка, но, конечно, он его принес не к нам домой и не к О’Нилам — у нас не было дымоходов. Хоуп в этом смысле была совершенно лишена фантазии, и мысль о том, что по дому ночью крадется чужой дядька с бородой, приводила ее в ужас.

Папе я купила носки с Гомером Симпсоном[14] от Хоуп и бутылку «Джемесона» от себя, потому что эту марку виски ему всегда покупала мама. Папа был приятно удивлен, как будто не ожидал от меня подарков.

Потом пришла моя очередь открывать подарки. От Хоуп я себе купила длинные сережки в магазине «Аксессорайз».

— А где твой подарок для Три? — спросила отца Хоуп.

Наверное, я должна была догадаться, что для себя подарок мне тоже придется купить самой. Но я же, как дура, верила, что мама искренне удивляется, открывая коробку с дешевыми духами каждое Рождество.

— Ну, — неловко промямлил отец, — я не знал, что тебе купить, Тесс. Поэтому решил, что лучше ты сама выберешь себе что-нибудь по душе.

Он встал, вытащил бумажник из заднего кармана и отсчитал сначала пять, а потом, зная, что на него смотрит миссис О’Нил, еще пять десятифунтовых банкнот. Это было очень щедро, конечно, но мне было бы приятнее, если бы он сам купил мне подарок.

Мама всегда дарила мне ежедневник. Самый обычный, размером с тетрадку. Но мама всегда сама делала для него обложку из ткани и вышивала на ней мое имя и год. С тех пор как мне исполнилось десять лет, это было первое Рождество без ежедневника.

В обед мы открыли коробку с двенадцатью праздничными хлопушками с сюрпризом. Дома у нас таких никогда не было — они стоили слишком дорого. Когда Хоуп оправилась от первого неожиданного хлопка, она так увлеклась, что пришлось разрешить ей вскрыть все хлопушки и собрать все призы, которые были внутри. Хоуп сложила эти сокровища в свою новую розовую сумочку, подаренную ей Долл. Нам удалось уговорить ее оставить для нас хотя бы праздничные бумажные короны.

— Все-таки Рождество — это в первую очередь детский праздник, правда? — несколько раз говорил мистер О’Нил, словно напоминая об этом самому себе.

Миссис О’Нил приготовила индейку со всеми возможными подливами и гарнирами. Для Хоуп она даже сделала маленькие колбаски, а на десерт ей выдали целый лоток сливочного мороженого с кучей украшений из мармеладок, шоколадных кружочков и конфет — миссис О’Нил прекрасно знала, что не все дети любят рождественский пудинг.

Днем папа с мистером О’Нилом ушли в паб, а Хоуп села с миссис О’Нил смотреть детский фильм по телевизору. Когда мы с Долл закончили мыть посуду, она предложила нам пойти погулять.

Зимнее солнце отражалось на воде бледной серебристой дорожкой. Сейчас, когда цвета природы были приглушены дымкой тумана, было понятно, почему наш городок так привлекал художников в сезон урожая. Сам Тернер любил тут рисовать. В наши дни большинство домов Викторианской эпохи, ранее служивших богатым лондонцам летними загородными резиденциями, превратились в дома престарелых или инвалидов с медицинским уходом, где тянули свои дни алкоголики, наркоманы и сумасшедшие, слоняясь днем по улицам города. В окнах этих печальных домов висела мишура.

На улице попадались редкие прохожие, вышедшие растрясти свой праздничный обед. Игровые автоматы непривычно молчали, и в тишине я выхватывала обрывки чужих разговоров.

— Как печально, бедные мальчики… — сказала пожилая женщина в кресле-каталке своей молодой компаньонке, катившей кресло.

— Да, такая трагедия…

«Интересно, они говорят о чем-то своем или о событиях в королевской семье?» — подумала я.

Двое молодых мужчин лет тридцати шли нам навстречу, вероятно, братья, приехавшие на праздники к родителям. Или пара геев? Приблизившись к нам, один из них явно отметил Долл. Значит, не гей. Второй продолжал разговор:

— …вот в чем подвох, когда живешь как в кино… — Весь его вид — дешевые джинсы, кожанка цвета детской неожиданности — говорил о том, что жизнь его сложилась не так, как ему хотелось бы.

— Как думаешь, о каком кино они говорили? — спросила я Долл.

— Какое кино?

— А, не важно.

Я всегда подслушиваю чужие разговоры и придумываю истории о том, кто эти люди и что у них происходит в жизни. Мама была такая же. Бывало, мы с ней сидели в кофейне на набережной, болтали, как обычные люди, но стоило уйти парочке, сидевшей за соседним столиком, как мы сразу же начинали обсуждать все, что успели услышать.

— Совесть у него явно не чиста… Не поверила я ему, когда он начал извиняться. А ты? Мне кажется, она — его любовница. Что думаешь?

С Долл все было по-другому — у нее самой всегда имелось что рассказать.

Мы спустились к пляжу. Был отлив, и море было совершенно спокойным. Легкие волны, словно шелковый шлейф, с шорохом накатывали на ровный влажный песок.

— «И днем и ночью тихий плеск у дальних берегов…»

— Что? — спросила Долл.

— Это из маминого любимого стихотворения.

— О…

Есть ли срок давности у человеческого горя? Три месяца? Полгода? Даже лучшие подруги не смогут вечно тебе сопереживать. Может быть, мне пора бы уже «свыкнуться», «пережить это»? Или все это лишь фразы, придуманные теми, кто ни разу в жизни не терял близких?

— В Италии принято навещать умерших родственников в Рождество, — сказала Долл. — Перед входом на кладбище продают цветы. По-моему, это хорошая идея. Как считаешь?

Я подумала о маминой могиле в самом дальнем конце кладбища. Насколько я понимаю, земля должна осесть, прежде чем можно будет поставить надгробие, поэтому ее могила пока была без памятника. Мне было грустно думать, что она лежит там одна, посреди чужих людей, под грудой увядших цветов и промокших игрушек. На соседней могиле было установлено черное надгробие в форме сердца с выбитой надписью: «Ты навечно в сердцах». Мама была бы в гневе от такой безграмотности, она была очень щепетильна в отношении правил языка. Надо было мне сходить к ней на могилу. Но мне и в голову такое не пришло, просто потому, что я не могла представить, что мама лежит там.

— Фред говорит, так они приобщают усопших к общему веселью, — продолжала Долл.

— Фред? — тут же включилась я.

— Фред Маринелло. Его отец — итальянец.

— Неужели!

Смысл моего вопроса, который она, конечно же, поняла, был в том, с чего бы это у нее были такие познания о его семье. Надо пояснить, что Фред был капитаном футбольной команды и самым крутым парнем в нашей школе. В возрасте шестнадцати лет ему предложили контракт в местном полупрофессиональном клубе, и он стал самым молодым в истории клуба игроком. А теперь еще ходили слухи о том, что его заметили и прочат ему место в команде «Арсенал». Об этом даже писали на первой полосе местной газеты под заголовком: «Ждет ли Фреда Премьер-лига?» В нашем городе он был едва ли не самой знаменитой личностью, и все девчонки параллели, конечно, мечтали об этом парне.

Хотя, если подумать, накануне вечером в баре он был с компанией приятелей, и Долл по пути в дамскую комнату перекинулась с ним парой слов, при этом я видела, как она указала в мою сторону, словно говоря, что вот там мы сидим.

— Он приходит к нам в салон на эпиляцию ног, — быстро пояснила она. — Некоторые игроки Премьер-лиги делают эпиляцию, говорят, это помогает улучшить аэродинамику.

— Или повысить чувствительность, — засмеялась я.

Но Долл даже не улыбнулась. Она очень серьезно относилась к своей профессии. Долл хотела стать косметологом с тех пор, как в пять лет ей подарили на Рождество куклу, у которой после стрижки снова отрастали волосы. Она была младшим ребенком в семье и единственной девочкой, так что ей позволялось играть с мамиными старыми помадами, тенями и подводками. Однажды, когда нам было по семь лет, Долл экспериментировала с макияжем, используя меня в качестве модели. Моя мама пришла в такой ужас, что наши семьи несколько недель не садились в церкви на одном ряду.

— И между прочим, он пригласил нас на новогоднюю вечеринку, — сказала Долл.

— Нас?

— Ну ладно, меня, но он сказал, что ты тоже можешь прийти.

— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь.

— Ой, да брось. Если ты пойдешь со мной, мы сможем там быть хоть до утра. Ты же знаешь мою маму.

Мою маму всегда немножко тревожила наша дружба с Долл — мама считала, что Долл на меня плохо влияет. А вот миссис О’Нил, наоборот, всячески поощряла нашу дружбу, потому что я была примером для подражания: много читала, всегда знала, что нам задали на дом, и все такое.

— А что делать с Хоуп? — спросила я, пытаясь найти повод для отказа. — Папа наверняка уйдет в бар.

— Она может остаться у нас дома.

— Мне нечего надеть.

— Не строй из себя этакую Золушку, — сказала Долл.

— Значит, решено? — спросила я.

— Ты поедешь на бал, — ответила Долл.

И только когда Фред Маринелло открыл нам дверь в канун Нового года, я все поняла. Он улыбался во весь рот. В детстве у него были кривые зубы, но не так давно несколько зубов ему выбили мячом, и теперь на их месте красовались ровные белые коронки.

Он жадно оглядел Долл с головы до пят. Потом, как будто не заметил меня раньше, сказал:

— Тесс!

Даже в балетках я ростом была выше Фреда, а парни его типа не знали, как на такое реагировать.

— Прими мои соболезнования по поводу мамы, — сказал он. — Она была очень милой женщиной. Кстати, эта прическа тебе идет.

Обычно свои длинные кудрявые волосы я забирала в хвост, чтобы не мешались, но в тот вечер Долл поработала над ними, выпрямив и уложив на косой пробор, так что часть волос свешивалась прямо на лицо. Тряхнув головой, я чувствовала запах средства для укладки.

— Это Долл постаралась, — ответила я.

— Не только красавица, но и талантище, — Фред поцеловал Долл в губы.

Я почувствовала себя полной дурой. Я так хорошо умела придумывать истории про незнакомых мне людей по обрывкам фраз и просмотрела все признаки первой большой влюбленности лучшей подруги. Теперь, вспоминая наши разговоры о «единственном избранном» и «второй половинке», об итальянских семьях, я понимала, что все было довольно очевидно.

— И давно? — спросила я, когда мы снимали пальто в спальне родителей Фреда и проверяли перед зеркалом, не размазалась ли помада на зубах.

— Ну, я не была уверена, что это серьезно, — ответила она, словно извиняясь за свое молчание.

— И как, серьезно?

— Он зовет меня Марией Д.!

— И тебе нравится?

Долл звали Марией Д. только учителя в школе, чтобы отличить ее от Марии Лоудерс, которую звали Марией Л.

— Мне кажется, это так по-взрослому, — ответила Долл, оправляя обтягивающее платье из черного гипюра.

Я посмотрела на свое отражение. Рядом с Долл мой рост еще больше бросался в глаза, потому что она была миниатюрной, идеально сложенной красоткой. Когда мы ходили на вечеринки или в бар, я всегда чувствовала себя рядом с ней суровой компаньонкой, приставленной для пригляда, а не лучшей подругой. На мне были черные джинсы и красный бархатный топ с воротником-хомутом плюс помада в тон из новой палетки, которую Долл подарила мне на Рождество. Этакий намек на моду пятидесятых. Иногда мне казалось, что я родилась не в свое время, что мода другой эпохи пришлась бы мне больше к лицу. У меня были длинные ноги и узкие бедра, и на мне хорошо смотрелись брюки. Но «верх» у меня был на пару размеров больше. Как утешала меня мама, фигура пловчихи, после того как одна из олимпийских пловчих стала моделью для рекламы косметики.

Я не могла понять, чем вызвано мое неприятное чувство. Я завидовала Долл, потому что она перешла на другую ступень отношений, или просто злилась на то, что она скрыла это от меня? Не то чтобы мне нравился Фред или я сама имела на него виды, нет, даже если бы он мне и нравился, у меня не было никаких шансов — не моего полета птица. Неужели я была такой жалкой, что даже лучшая подруга не решилась поделиться радостью, что она встречается с парнем своей мечты?

На вечеринке были в основном ребята из нашей выпускной параллели, но было и несколько парней постарше, видимо, футболистов. Гостей я для себя сразу разделила на три группы. Те, кто знал о том, что у меня умерла мама, улыбались мне или спрашивали: «Ну как ты?», на что я могла ответить только: «Хорошо». Вторая группа не знала о маме, те спрашивали, нравится ли мне учиться в университете, так что им приходилось все объяснять. В итоге на все соболезнования я научилась отвечать простым «спасибо». Но тогда получалось что-то обыденное, как благодарность за комплимент. Были и совсем новые люди, но представиться и завязать с ними разговор у меня не хватало смелости.

Мои сверстники уже все устроились на работу, вели разговоры об ипотеке или покупке новой мебели, а я словно вернулась назад во времени — работала в начальной школе, где все мы учились.

— О боже, я так боялась миссис Коркоран! — сказала Чериз Маккуори.

— Я до сих пор ее боюсь!

Мы пили розовое игристое из Испании — каву. В то время еще была в моде кава, о просекко тогда никто и слыхом не слыхивал.

— Повезло старушке Долл, да? — проговорила Чериз. — Вот уж точно «выйдет замуж за миллионера».

— Ну это если она выйдет замуж за Фреда, а он станет миллионером, — ответила я.

В ответ Чериз на меня посмотрела так, как, бывало, частенько на меня глядела в школе. В выпускном альбоме под ее фото была подпись: «Станет моделью». Хотя сейчас она всего лишь была продавцом в отделе № 7 обувного магазина.

Под моим фото в ее альбоме было написано: «Станет учительницей». Наверное, потому, что я была занудной зубрилкой. Мама всегда хотела, чтобы я стала учительницей, я же не была в этом так уверена. А теперь тем более. В учительской школы Сент-Катбертс царила строгая иерархия. Мы, помощники учителей и воспитателей, сидели в своем уголке и ели сэндвичи, пока остальные учителя собирались вместе и жаловались друг другу на ужасный план обучения и на объем работы на дом. Не похоже было, что жизнь у них веселая.

Вечеринки мне никогда не нравились. Если ты высокая и застенчивая, тебе приходится даже хуже, чем маленьким и застенчивым. Потому что люди видят тебя издалека, подходят, думают, что при таком росте ты должна быть вполне уверенной в себе. А ты в ответ еле можешь слова подобрать и молчишь. И все начинают думать, что ты — задавака. А парни чаще всего оказываются меньше тебя ростом, и единственное, что они могут сказать при встрече:

— А ты не малышка, да?

Это обидно, и я в ответ начинаю огрызаться.

Но на этой вечеринке нашелся парень, который был таким высоким, что ему приходилось наклоняться, чтобы пройти в дверь. Мы одновременно потянулись к последнему бутерброду, так что наши руки коснулись, и мы вынуждены были обменяться любезностями: «нет, это твое», «нет, бери ты». Я даже не была голодна, если честно, но за едой я хотя бы могла сделать вид, что чем-то занята, а не подпирать стену где-нибудь в одиночестве.

— Фред сказал, ты — подружка Марии.

Я не сразу ответила.

— Я зову ее Долл, то есть сокращенное от Долорес. Ты, кстати, знал, что «Мария Долорес» означает «Мария Печальная»… — трещала я.

— Не похоже, чтобы она была в печали! — сказал он, покосившись в сторону гостиной. — Кстати, я — Уоррен.

— А ты кем ему приходишься?

— В смысле? А, я — вратарь.

Мы потанцевали. Было даже приятно ощутить на талии большую мясистую руку и поцеловаться по-настоящему, когда часы пробили полночь. Уоррен был таким высоким и крупным, что в его объятьях я казалась хрупкой.

— Давай бери пальто, и пошли, — прошептал он мне в шею.

— Нет уж, спасибо! — отскочила я, как чопорная монашка.

— Он что, думал, я к нему в постель прыгну после первого поцелуя?! — спросила я Долл по пути домой.

Ее молчание сказало обо всем за нее.

— О господи, ты с Фредом?! Вы… — Вдруг я совершенно протрезвела. Так вот почему мне казалось, что я на этой вечеринке лишняя. Дело было вовсе не в смерти мамы. Просто они все уже занимались сексом. А я была абсолютной девственницей.

— Извини, Тесс, — сказала Долл.

Она просила прощения, что не рассказала мне.

Я вспомнила, как мы с ней учились целоваться, по очереди практикуясь с зеркалом в спальне. Что, в общем-то, было очень глупо — разве может что-то плоское и холодное даже отдаленно сравниться с губами? Да еще мы с ней смотрели, правильно ли все делаем, а в романтических сценах люди целуются с закрытыми глазами.

С тех пор мы с Долл встречались с мальчиками, но дальше коктейля на побережье и кино дело не заходило. Мы всякий раз обсуждали свой опыт и оценивали степень близости контакта по шкале от одного до десяти. Впрочем, поскольку до десяти у нас раньше не доходило, было довольно сложно ставить оценку. Да и то, что казалось пятерочкой в прошлом году, уже тянуло только на двойку в следующем. И вот теперь Долл добралась до десяти, а я все еще еле дотягивала до шести, потому что не позволяла парням трогать меня за грудь, не говоря уж о чем-то ниже.

— Это приятно? — спросила я.

— Да просто супер! Я даже не думала, что будет так клево.

— Ты любишь Фреда? — спросила я, ощущая, словно мне снова двенадцать лет.

— Наверное, — сказала Долл. — Мне иногда просто сложно поверить в это. Представляешь, Фред Маринелло!

Ночь выдалась морозная. От нашего дыхания поднимались облачка пара, каждый шаг отзывался хрустом инея на мостовой. Я подняла глаза к звездному небу.

— Подумать только, сколько пар встретилось сегодня впервые… Кто-то продержится вместе пару недель, а кто-то проживет вместе всю жизнь. Но никому не дано знать этого сегодня, в день первой встречи, — сказала я.

Долорес странно посмотрела на меня.

— Уоррен — нормальный парень, — сказала она. — Он продает товары по телефону.

Я не думала об Уоррене. Я даже не думала в тот момент о себе. Просто иногда я вот так смотрю на ясное звездное небо и думаю, что Вселенная так необъятна и непредсказуема, что удивительно, как наши мелкие жизненные события, происходящие на Земле, могут иметь большое значение для нас.

— У него есть служебная машина, — сказала Долл, как будто это добавляло ему очков.

— Слушай, я понимаю, со стороны кажется, что я такая привереда, но Уоррен сказал: «Да не ломайся! Фред шепнул, что тебе не хватает внимания!» — и это было не самое соблазнительное предложение.

— Ой! — сказала Долл. — Извини!

— Я правда очень рада за тебя и Фреда, — сказала я, потому что подумала, этого от меня и ждут. — Просто я переживаю, что теперь мы с тобой будем видеться реже. Наверное, я ужасная эгоистка, да?

— О, значит, нас таких двое!

Мы рассмеялись, и на секунду мне показалось, что между нами все как прежде. Но потом мы замолчали. Потому что теперь вряд ли мы уже были на равных.

* * *

Хоуп слышно было с улицы. Папа и мистер О’Нил пошли в паб, а миссис О’Нил не хотела слушать музыку в ожидании боя часов Биг-Бена.

— Она очень любит рождественские песни, да?

Миссис О’Нил воспитала четырех сыновей и Долл, но я никогда не видела ее уставшей, как после этого вечера, проведенного с Хоуп.

— Давайте я отведу ее домой, — предложила я.

— В такой час? — спросила миссис О’Нил. — Тем более что гостевая комната уже готова.

Я сказала Хоуп, что она может дослушать свой диск в спальне, но только если перестанет кричать, переоденется в пижаму и почистит зубы. И чтобы удостовериться, что истерики не повторится, я легла рядом с ней, хотя собиралась попить чаю с печеньем в компании Долл и ее мамы. Хоуп уснула, только когда диск почти закончился.

Я лежала, смотрела в потолок и думала о том, что я решила начать с этого Нового года.

Когда я была помладше, каждый год я писала свои обещания на Новый год красивым почерком, связывала их мамиными нитками для вышивания в свитки и вешала на комоде в своей комнате.

Я всегда буду мыть посуду.

Я буду больше помогать маме.

Я буду откладывать карманные деньги.

Я давно бросила записывать свои намерения, но все равно каждый новый год давала себе торжественное обещание начать новую жизнь, как большинство людей. Но теперь ничто не шло на ум.

Год назад мы с мамой отмечали Новый год вдвоем, с серебристой новогодней елкой, новогодним концертом по телевизору и рюмочкой сливочного ликера. Мои пожелания для себя самой на этот год были вполне понятными: сдать вступительные экзамены на «отлично» и скопить денег из зарплаты в магазине на летнюю поездку.

— А ты что загадала? — спросила я ее.

— А я каждый год загадываю одно и то же, Тесс: быть счастливой тем, что имею.

Если честно, я разозлилась на нее. Если бы она не была такой смиренной святошей, думала я, она могла бы многого добиться. Она была такой умной, начитанной — мама в неделю прочитывала по две-три книги из библиотеки. Она знала ответы на все вопросы в шоу «Кто хочет стать миллионером». Она бы многое могла, если бы захотела.

А теперь мне пришло в голову, что, может быть, тот факт, что она желала себе быть счастливой тем, что имеет, означало, что она была несчастна. Что не смогла реализовать своих возможностей в жизни.

Ну почему мы не говорили с ней об этом?

Почему она не говорила мне, что думает на самом деле, вместо того чтобы загадочно улыбаться с видом «скоро сама все поймешь»? Почему, если она могла сказать мне что угодно, она спросила меня, как прошла всенощная? И что, черт побери, я должна была понять по ночной бабочке?

Я отвернулась к стене и залилась горючими слезами, сдерживая рев и стон, сотрясаясь всем телом. Скрючившись на кровати, как младенец в утробе, я рыдала, пока вдруг не ощутила, словно мама озабоченно склонилась надо мной, как раньше в детстве, когда у меня был жар.

В фильме «Верно, безумно, глубоко», который Долл взяла в прокате в пятницу, решив, что это романтическая комедия, Джульет Стивенсон так оплакивала возлюбленного, что ему пришлось вернуться к ней в виде призрака.

Но никто не пришел ко мне протереть лоб влажным полотенцем со словами: «Тише, тише, малышка, скоро все будет хорошо». В этой чужой холодной комнате я так тосковала по маме, что сердцу стало по-настоящему больно.

«Пойми, дело не в том, что я не справляюсь, — мысленно сказала я ей. — Мне просто страшно не хватает тебя. Когда мы возвращаемся из школы, дом без тебя пуст. Я скучаю по нашим разговорам на кухне и по нашему молчанию в кафе. Мама, я очень скучаю по тебе! Все не так, когда тебя нет рядом…»

И вдруг я подумала, как мама расстроилась бы, увидев меня такой, всю в слезах.

— Прости, мама, — сказала я.

И я почти услышала ее ответ:

— И ты прости меня, Тесс. Ты знаешь, я тоже не этого хотела.

8

Декабрь 1997 г.

ГУС

Росс умер в полдень накануне Нового года.

По лицам родителей я видел, что они решили в то утро, но мне они ничего не сказали. А если бы я попросил, позволили бы они мне присутствовать при этом? Но я не просил, я знал, что это должно было произойти только между ними тремя. Они принесли его в этот мир, и у них было пять лет общей жизни до того, как появился я. Я бы им только мешал. Так что у меня не было шанса попрощаться с ним, потому что никто не хотел признавать вслух того, что должно было случиться. «Умер» звучит гораздо легче, чем «отключили». Да и прощание было бы формальным, его мозг к тому времени уже не функционировал. Единственное отличие, которое я заметил, войдя в палату, — полная тишина. Оборудование не пищало и не пыхтело. Я подумал, хорошо, что его отключили, пока на улице было еще светло и не начались повсюду фейерверки и радостные гудки клаксонов.

Через два дня мы летели домой, самолет был полон лыжников с похмелья, и только одно место было пустым — рядом со мной. Родители решили кремировать то, что осталось после раздачи органов на пересадку, и развеять пепел над морем. Они подумали, что так будет правильно — Росс всегда любил море. Он все время говорил, что однажды поставит мировой рекорд и переплывет Атлантический океан.

Ровно год спустя мы отправились в Лимингтон, чтобы успеть на паром, идущий на остров Уайт. Ехали в тишине. Слышны были только скрип «дворников» по стеклу и шорох шин по мокрой дороге. На заднем сиденье рядом со мной лежал большой букет белых лилий.

Отец надеялся взять лодку у домика на побережье, который мы арендовали каждое лето, выйти на ней в бухту и бросить цветы в море в том же месте, где мы развеяли пепел прошлой весной. Но когда мы приехали к морю, ветер и дождь усилились, было ощущение, словно кто-то лил воду на машину гигантскими ведрами, ее качало с каждым новым порывом ветра. Сквозь залитое водой стекло невозможно было разглядеть, где кончается берег и начинается море.

Мы долго ждали, что случится чудо и погода изменится. Никто не произнес ни слова. Спустя час дождь был все таким же. Мой отец внезапно включил двигатель и отвез нас обратно в Ярмут. Его гнев от неудавшейся миссии чувствовался в богатом салоне «БМВ» так же сильно, как аромат лилий.

— Давайте выбросим их с борта парома, — предложил он, когда мы подъехали к городу.

— Может, лучше пойдем на пирс возле паба, где вы обычно ловили крабов? — ответила мама, поворачиваясь ко мне в поисках поддержки.

Пока наша маленькая траурная процессия шла по скользкому дощатому настилу пирса под зонтом для гольфа, который не мог всех нас защитить от дождя, я думал, отчего же нельзя было устроить для Росса могилу на обычном грустном кладбище, вместо того чтобы превращать этот прекрасный остров, наполненный солнечными воспоминаниями счастливого детства, в угрюмое дождливое место, где мы никогда больше не сможем быть счастливыми.

На конце пирса мама долго возилась с целлофановой оберткой, пока наконец не разорвала ее и не отдала мне. Потом они с отцом исполнили церемонию бросания цветов в море. Они закрыли глаза и на счет «три» бросили цветы в море, словно загадывая желание. Мы стояли и смотрели, как они болтаются на волнах, битые дождем и ветром. Я подумал, что хорошо бы они не утонули, потому что тогда это будет как-то неправильно, и хорошо бы волны не вынесли их на берег, потому что тогда есть риск повторения церемонии с самого начала. Через пару минут я подумал, что хорошо бы уж они утонули, иначе мы никогда не уйдем с этого места, если хоть что-нибудь не случится.

Наконец мама вздохнула и с умилением произнесла:

— Уверена, он уже дважды успел обогнуть земной шар!

— Наверняка! — проникновенно согласился отец.

Даже пепел Росса в их глазах имел героический характер, склонный к приключениям.

Потом они оба повернулись и удивленно уставились на меня, словно забыли, что я был с ними.

Да, Росс, они бы предпочли, чтобы на твоем месте оказался я.

Конечно да.

Мы ехали домой в молчании.

Вернувшись, мама сразу пошла наверх. Папа налил себе виски и включил телевизор.

Я лежал в своей комнате, упершись взглядом в темное окно, и вспоминал, как раньше снизу доносился приглушенный гул гостей, когда родители устраивали вечеринки с вином и сыром. Иногда я слышал, как папа хохочет над шутками Росса, когда они проводили вечер за бокалом виски вдвоем. Сейчас только смех аудитории телешоу доносился снизу, и он не мог заглушить рыданий мамы, раздававшихся из комнаты Росса.

Я открыл окно и высунул голову на улицу. Было холодно и безветренно. Я поразился темноте и тишине, воцарившимся после того, как дождь стих. В Лондоне никогда не бывает темно по-настоящему, и над ночным небом всегда стоит оранжевое сияние городских огней. Я вспомнил ночь фейерверков и лицо Люси, глядевшей на россыпь золотых огней в небе с детским восхищением. В Лондоне никогда не бывает по-настоящему тихо. Всегда фоном идет шум поездов подземки или внезапные гудки автосигнализации.

Когда уши привыкли к тишине, я начал различать вдалеке звуки новогодней вечеринки и музыки, доносившейся из чьего-то дома. Чьи-то голоса хором стали вести обратный отсчет в полночь: «Пять, четыре, три, два, один!», и раздались выкрики и шум праздничных салютов. Потом послышался первый куплет старой английской новогодней песни, но ее заглушил ритм танцевальной музыки.

Небо очистилось. Миллионы людей наверняка смотрели сейчас на мерцание бездны Вселенной, давая себе обещания начать новую жизнь.

Я закрыл окно и откопал в недрах своей сумки бумажку, на которой Люси написала номер. Потом я побежал вниз и быстро, пока не успел передумать, позвонил ей.

— Кто ее спрашивает? — спросил женский голос.

На его фоне был слышен шум вечеринки.

— Гус, — сказал я как можно спокойнее и тише, чтобы не услышали родители.

Кажется, где-то вдалеке я услышал, как Люси воскликнула:

— Это он!

— С Новым годом! — поздравил я.

— С Новым годом!

Повисла небольшая пауза, потом мы оба разом заговорили:

— Помнишь, мы хотели встретиться…

— Ты не против встретиться?

Нервный смех.

— Ничего, если я завтра приеду?

* * *

Знакомый силуэт пальто Люси и широкая улыбка на ее лице быстро вернули меня к жизни. Родителям я сказал, что мне нужно вернуться в Лондон и подготовиться к экзаменам. Это было ужасно приятно, как будто я пошел им наперекор и сбежал из дому.

Люси отвезла меня на машине к побережью. Мы не виделись всего две недели, а новостей у нее был целый ворох. Нормальных человеческих новостей. Она рассказывала, как она сходила на встречу выпускников, забрала в школе свои документы с отличными оценками, толкалась на распродажах с сестрой, как они водили ее маленькую племянницу Хлою на праздничное представление, но были вынуждены уйти в антракте, потому что девочка испугалась разряженных мимов.

Я рассказал ей про свои походы в Национальный театр, и мне самому показалось, что это было сто лет назад.

— Ты один ходил? Ну как, тебе не показалось, что это странно?

— Ну, пожалуй, немного, — признался я. — Мы могли бы в следующий раз вместе сходить. Ты как?

— Отлично, — согласилась она.

Мы припарковались на одной из узеньких улочек, ведущих к пляжу. Водила она с завидной уверенностью, втиснув машину в крошечное пространство рядом с бордюром.

— Ну а как ты провел праздники? — спросила она.

У меня не было таких смешных историй, как ее рассказ о бабушке Синтии, которая, видимо, уже страдала старческим маразмом и решила залить рождественский пудинг водой, потому что подумала, что он горит.

— Спокойно, — ответил я.

Это побережье было не похоже на то, к которому я привык. На острове Уайт песок был мелкий и белый, словно сахарная пудра, а тут он был темный и жесткий, как строительный, и так резко уходил в глубину канала, что нам приходилось зарываться боками кроссовок в песок, чтобы не скатиться по склону. Когда Люси в первый раз покатилась по склону, я поймал ее за руку, поднял обратно и отпустил, как только она снова твердо встала на ноги. Во второй раз я оставил ее руку в своей и мы поднялись на набережную.

— Давай выпьем кофе! — предложил я, когда мы проходили мимо итальянского кафе, оформленного в ретростиле.

Внутри было тепло, и мы немного расслабились.

— Здесь готовят отличное мороженое, — заметила Люси и заказала себе горячий шоколад.

— А мне, пожалуйста, многослойный «Никербокер» с фруктами и взбитыми сливками, — сказал я официантке и увидел, что Люси смеется. — А что такого? Я люблю мороженое!

— Ты такой… — она не могла подобрать слово.

— Дурак?

— Оригинальный, — поправила Люси осторожно.

— Это хорошо или плохо? — спросил я.

— Скорее, мило! — воскликнула она и покраснела, смутившись.

— Это ты — милая, — вдруг сказал я.

Моя рука протянулась к ней по розовому столику. Люси сняла перчатки, но кончики ее пальцев были холодными, я легонько сжал ее руку и быстро отпустил, как только к нам снова подошла официантка.

Люси отпила из высокого бокала и поставила его на стол.

— Что-то не так?

— Сливки сверху очень вкусные, но сам шоколад просто кипяток…

— Обожглась?

— Немного.

— Съешь мороженого.

Я протянул ей ванильное. Она немного помялась, но открыла рот. И когда проглотила целую ложку и промокнула уголки губ салфеткой, я почувствовал, что внизу у меня все напряглось.

— Теперь лучше?

— Да, спасибо, доктор!

Тишина, повисшая над столом, была полна невысказанных мыслей, пока я поглощал десерт, а она мешала шоколад в бокале, время от времени позвякивая ложечкой о стекло.

— Мы могли бы поехать ко мне, если хочешь, — сказала она.

— Ладно, — согласился я, раздумывая, прилично ли явиться на знакомство с родителями в джинсах и клетчатой рубашке.

— Родители повезли бабушку в Рай.

— В Рай?

— Да, она живет в доме престарелых недалеко от города Рай.

— Путь неблизкий, да? — спросил я, имея в виду совсем не расстояние между городами.

— Да, часа полтора в одну сторону. Они останутся там на чай, — ответила она, не заметив иронии.

Люси продолжала мешать свой шоколад.

— Можно я немного добавлю туда мороженого, чтобы охладить?

Она хихикнула в ответ:

— Ты смешной…

Я знал, что не был ни смешным, да и ни особенно оригинальным, если уж честно, но рядом с ней я чувствовал себя нормальным, как будто мои замороженные эмоции постепенно начали оттаивать.

Дом у нее оказался большим, с просторным садом, на окраине города. В доме сочетались элементы архитектуры времен династии Тюдоров, фахверковые фронтоны и витражное стекло на входной двери. Его явно строили в те времена, когда земли было в избытке, и люди, которые могли себе позволить такой дом, желали иметь приличных размеров сад, как перед домом, так и позади него. На полукруглой подъездной дорожке был припаркован «Вольво», и я даже испугался, не передумали ли ее родители уезжать в другой город. Люси прочла мои мысли.

— Это мамина машина, — пояснила она. — Родители уехали на папиной «Ауди». А этот «Рено» мы делим со средней сестрой.

— И сколько у тебя сестер? — спросил я, ощущая, что поддерживать светскую беседу в ожидании того, что должно случиться, мне все труднее.

— Две. Старшая, Хелен, уже замужем, у нее есть дочь Хлоя, и они ждут второго. Средняя, Пиппа, сейчас в Канаде.

— Вы дружны?

— Мы все очень разные, но между собой ладим. Даже не представляю, каково это, быть единственным ребенком в семье… — Люси на меня так посмотрела, что я подумал, не догадалась ли она.

Я никогда не врал ей про Росса, но и не говорил о нем, и сейчас была отличная возможность исправить ситуацию, возможно, последний шанс рассказать правду без лишних осложнений.

Я промолчал.

Росс всегда говорил, что я не умею врать потому, что не умею вовремя придумать правдоподобное объяснение. Тогда меня выдавало мое молчание. Теперь же молчание окутывало меня некоторой тайной.

— Неудивительно, что ты такой… — Люси опять не могла подобрать слово. Я надеялся, что она не скажет «избалованный», ведь именно такими чертами обычно описывают тех, кто рос единственным ребенком в семье. — Такой замкнутый.

Просторная прихожая была закидана пластмассовыми детскими игрушками. Желтая лошадь-качалка с голубой гривой казалась гигантской на фоне других мелких фигурок животных.

— Мама два дня в неделю присматривает за моей племянницей, — пояснила Люси, — чтобы Хелен могла работать на полставки.

— А кем работает Хелен?

— Она терапевт.

Папа Люси был терапевтом, мама — патронажной сестрой, одна сестра — терапевтом, вторая училась на физиотерапевта. Представляю, как мой отец хотел бы произвести впечатление на эту семью.

— Кофе? — предложила Люси.

Я проследовал за ней в большую кухню, которая, в отличие от нашей, была наполнена разной мелкой ерундой, как в нормальных счастливых семьях: списки покупок, прижатые магнитиками на холодильнике, карточки служб такси, детские рисунки, открытые пачки сухих завтраков на столе, миски с кошачьей едой и водой на полу.

— Извини за бардак, — сказала Люси. — Я не думала, что мы приедем.

— А мне нравится.

Она посмотрела на меня удивленно, словно думая, что я шучу. Вода, наполнявшая чайник, неуместно громко журчала.

Я подскочил оттого, что моих ног коснулось что-то мохнатое. Опустив взгляд, я увидел огромного рыжего кота.

— Это Мармелад. Обычно он не любит чужих! У тебя есть дома животные?

— Когда я был маленьким, у меня была морская свинка, но ее съела лиса.

— Ой! — Люси опечалилась, и я мысленно пнул себя за то, что навожу тоску.

Ну вот, мы вернулись к тому, с чего начали. Или хуже: как будто мы вообще впервые встретились и мучительно придумывали темы для разговоров.

— Чай или кофе?

— Кофе, пожалуйста.

В банке растворимого кофе на столе оставалась последняя ложка, и Люси потянулась к шкафчику наверху, чтобы достать новую.

— Давай я…

В одну секунду я был позади нее, протянув руку к верхней полке, спустя мгновение она развернулась ко мне лицом, и мы уже целовались. Я закрыл глаза и не слышал больше ничего, кроме бульканья закипавшей воды в чайнике и щелчка, отключившего его.

Люси была шоколадная на вкус. Все, чего мне хотелось, — бесконечно целовать ее, обняв ладонями ее лицо и вдыхая аромат лимона, исходивший от ее сияющих волос. Сначала она стояла опустив руки, но когда я отстранился, чтобы посмотреть на нее, Люси положила ладони мне на поясницу, заставив меня сжаться от удовольствия.

Потом она взяла меня за руку и вывела из кухни.

Я хотел распинать игрушки и сделать это на паркетном полу прихожей; на покрытых ковром ступеньках лестницы, впивавшихся нам в спины; в холле, где мы оба отражались в зеркале во всю стену…

— У меня нет… — выдавил я, когда она открыла дверь в комнату с фарфоровой табличкой «Комната Люси».

— Ничего, я на таблетках, — прошептала она.

Это прозвучало так неожиданно и профессионально-медицински, что вся спонтанность момента улетучилась, а с ней и моя эрекция.

В голове роились разные мысли, пока я наблюдал, как Люси раздевается, аккуратно складывая каждый предмет одежды в стопочку на стуле. Я был уверен, что она, как и я, была девственницей и ей не с кем меня сравнивать. Интересно, давно ли она все это запланировала? И почему я не знал? И был ли у нее раньше секс с нашими знакомыми? Надеюсь, хотя бы не с Тоби?

Раздевшись до лифчика и трусиков, она нырнула под одеяло. И я тут же пожалел, что не разделся одновременно с ней, потому что теперь она наблюдала за мной. Я отвернулся, снял рубашку, джинсы и носки и залез под одеяло в трусах. Кровать была односпальная. Не касаться друг друга было просто невозможно, но мы оба боялись даже шелохнуться.

Ноги у меня торчали из-под одеяла. Она лежала совершенно без движения. Ну и картинка, случись кому сейчас к нам заглянуть. Она что, передумала? Или ждала действий с моей стороны? На кухне я так хотел ее, что едва сдерживался. А теперь не знал, с чего начать.

— Нервничаешь?

— Да.

Почему-то мы перешли на шепот. Хотя в доме никого, кроме нас, не было.

— Ты раньше это делал? — спросила она.

— Скорее, нет…

— В смысле?

— В смысле, нет, — признался я.

Ее смех ослабил хватку страха.

— И я — нет.

— Мы же учимся на медицинском, — сказал я. — Должны понимать в анатомии и все такое. Слушай, — я приподнялся на локтях, — а давай я тебя осмотрю?

— Ну… ладно, — неуверенно согласилась она.

— Расслабься и скажи, если будет больно. Так больно? — сказал я и поцеловал ее в ушко.

— Нет! — Она снова рассмеялась.

— А так? — Я поцеловал ее в плечо.

— Нет!

— А так? — Я поцеловал ее в грудь.

— А так — приятно, — выдохнула она.

— Давайте-ка рассмотрим поподробнее.

Я откинул уголок одеяла, открыв кружевной край бюстгальтера и поцеловал ее там. Она улыбнулась и закрыла глаза.

Я зарылся под одеяло, проводя языком от пупка к резинке трусиков и поцеловал прямо над лобком.

Вдруг ее ноги и руки обвили меня, мы слились в поцелуе и судорожно стали стягивать остатки одежды. Когда я закрыл глаза, чувствуя, что она открывается мне, я вспомнил ее лицо в ночь фейерверков, залитое светом золотых огней, и в голове моей взорвались тысячи залпов салюта.

Потом мы лежали обнявшись, касаясь друг друга, дыша друг другом. Мой взгляд отметил девичью аккуратность комнаты. На занавесках были старомодные розочки, белый туалетный столик был подобран по стилю к платяным шкафам, розовый коврик на полу, пара больших пушистых тапочек в форме серых кроликов.

Люси проследила за моим взглядом.

— Подарок на Рождество. Если честно, они очень теплые!

— Надеюсь, они не размножаются…

Она хихикнула.

— А давно ты принимаешь таблетки? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— Два месяца.

Два месяца! Так, это ноябрь. Ночь фейерверков!

— Хелен сказала, если я этого хочу, надо быть готовой.

Она обсуждала это со своей сестрой!

— Со мной? — произнеся эту фразу, я уже понял, что она не может ответить: «Нет, с кем-то другим».

— Конечно, с тобой, глупенький!

— Ну почему я раньше не узнал!

— А ты хотел бы знать?

Я улыбнулся и сжал ее в объятиях.

— Конечно, хотел бы.

— А когда?

— С той минуты, как впервые увидел тебя, — сказал я и подумал, что эта фраза вполне в духе Росса.

«А правда ли это? — подумал я, когда мы снова начали целоваться. — Или я просто так ответил, потому что именно это она и хотела услышать?»

Наш второй раз был более познавательным и длительным и привел нас обоих в полусонное удовлетворение, лишив ощущения времени.

Когда мы наконец очнулись и поняли, что за окном темно и скоро нагрянут родители, то в спешке оделись и выбежали из дома.

Люси отвезла меня на станцию, и мне пришлось бежать, чтобы успеть на поезд в Лондон.

В перерывах между спешными поцелуями мы договорились, что завтра Люси тоже вернется в город и мы будем вместе «готовиться к экзаменам».

Она бежала по платформе и держала меня за руку, пока поезд набирал ход, а потом махала вслед.

— Жду не дождусь подготовки к экзамену! — крикнул я ей.

С того дня это стало нашим тайным кодом.

Я сидел в вагоне, уткнувшись в темное окно. Я еще чувствовал запах Люси на своей коже и ощущал ее там, внизу, и, закрыв глаза, вспоминал ее прерывистое дыхание. В шумном холодном вагоне я вдруг понял, что жизнь не так уж невыносима. Отражение в темном стекле улыбнулось, и я не сразу узнал в нем себя.

Часть вторая

9

1998 г.

ГУС

Ах ты везунчик!

Мы сидели с моим другом Маркусом на веранде паба, глядя, как Люси в джинсовой мини-юбке и розовой майке исчезла в дверях, чтобы заказать новую порцию пива.

По какой-то непостижимой причине Маркус не сказал этого вслух, но я знал, что именно так он подумал, — эта практически идеальная во всех отношениях девушка запала на меня. От его нескрываемого одобрения я еще больше гордился своей подружкой. И не только потому, что она была хороша лицом и телом, но и потому, что она очень умело втянула его в разговор об учебе на юридическом факультете в Бристоле. Кажется, вся его студенческая жизнь состояла из дебатов и попоек. Скромный молчаливый парень в ее обществе и благодаря ее наводящим вопросам превратился едва ли не в болтуна.

Поставив перед нами еще две пинты, Люси ушла, оставив нас проводить остаток вечера вдвоем. Сама же она запланировала поход в кино с подружками.

— Уверена, вам есть что обсудить, — сказала она.

Мы смотрели ей вслед, на ее золотистые волосы в свете заката. Внутри паба транслировали полуфинал Кубка мира на большом экране. Вдруг все вокруг взорвалось восторженными криками. Мы все, как один, вытянули шеи, пытаясь разобрать, кто забил гол.

— Как думаешь, дойдет до пенальти? — спросил Маркус.

— Шанс есть.

— Бразильцы должны победить, я уверен.

— Ну да, вероятно.

В основе нашей дружбы всегда лежало скорее общее молчание, нежели общие разговоры. Оба мы были более склонны наблюдать, чем участвовать, и познакомились в конце очереди в столовую в первый день учебы в школе-интернате. Оказалось, что мы оба болеем за «Арсенал», хотя быстро поняли, что лучше этого не выказывать в местном обществе. В нашей школе футбол был уделом слабаков, а настоящие мужики играли в регби. На поле моя скорость и ловкость Маркуса позволяли нам избежать самых серьезных потасовок. В спальне и раздевалке мы всегда вступались друг за друга и всегда были готовы друг друга подстраховать. Тот факт, что мой брат был выбран старостой, никак не защитил меня от периодических побоев и унижений. Росс вообще был ярым сторонником философии «что тебя не убивает, делает сильнее». Как в любой мужской дружбе, между мной и Маркусом, конечно, не обошлось без соперничества. Оценивая путь, пройденный нами за минувший год, я решил, что повзрослел больше, чем он. В выпускном классе мы представляли себе прелесть студенческой жизни в диких вечеринках, предвкушая, как девицы будут сами прыгать к нам в постель, а наутро, протрезвев и осознав содеянное, по-тихому выбираться из спальни мужского общежития. Теперь же я часто говорил «мы» вместо «я» и многое знал о стимуляции клитора, причем не только из книжек. Как я понял, летний роман Маркуса на Ибице был не слишком удачным, и, хотя после этого он успел переспать с парой девушек, серьезных отношений у него не было, и секс он до сих пор называл «перепихом».

О студентах-медиках часто говорят, что веселятся они так же много, как и учатся, но мы с Люси были до смешного благоразумны. Почти каждое воскресенье я просыпался оттого, что она приносила мне кофе в постель и, нырнув обратно в нашу узкую кровать, целовала меня, обдавая мятным ароматом зубной пасты. Люси абсолютно все делала обдуманно и с тщательной подготовкой. Секс не был исключением. Она много читала о нем, и во всех статьях говорилось, как важно все обсуждать открыто и без стеснения. Так что мы очень быстро стали настоящими экспертами по части доставления друг другу гарантированного наслаждения. Иногда Люси спрашивала, какие у меня сексуальные фантазии, а я всегда отвечал, что меня все устраивает и ничего другого не хочется, поскольку был уверен, что это единственно правильный ответ на такой вопрос.

Конечно, ничего из этого я Маркусу не рассказывал.

На втором курсе они с парнями с его потока решили снять вместе дом. Мы же с Люси на будущий год тоже решили вместе снять квартиру.

— Ну так что, у вас любовь-морковь? — спросил Маркус, слегка погрустнев.

Мы с Люси не «занимались сексом», мы «занимались любовью». Мы могли сказать другу «люблю, когда ты так делаешь» или «люблю, когда ты так смеешься/хмуришься/дурачишься». Но вот фраза «я тебя люблю» была словно под запретом, мы не произносили ее, как будто это могло все испортить. Однажды, во время совершенно дикого оргазма, мне показалось, что она прошептала что-то такое, но я не был уверен и решил не переспрашивать.

— Ну, если это так называется, то да, — ответил я, давая Маркусу понять, что меня это слово нисколько не смущает.

Хотя, говоря по совести, я совершенно не был уверен в том, люблю ли я Люси. Мне она очень нравилась. С ней было легко, она думала обо мне больше, чем кто-либо в моей жизни: запоминала то, что я ей рассказывал, даже если это были совсем неважные мелочи, вроде того, что я люблю арахисовую пасту с кусочками орехов. Может быть, просто такова женская натура? Мне не с чем было сравнивать, она была моей первой девушкой. Я все время думал о том, что это удивительно и здорово, что она — моя девушка. Можно ли это считать любовью? В задумчивой тишине мы молча пили пиво.

— Я не рассказал Люси о Россе, — вдруг признался я.

Почему не рассказал, я и сам не мог понять. Не хотел, чтобы она стала мне сочувствовать и вести терапевтические разговоры об этом? Или боялся, что Росс и после смерти может испоганить то, что мне дорого, как это было всю мою жизнь: когда он вывихнул мне плечо и я вынужден был отклонить предложение стать голкипером школьной футбольной команды, или когда он «нечаянно» оставил открытой дверь домика моей любимой морской свинки Тоффи?

Маркус так долго молчал в ответ на мое признание, что я уже начал сомневаться, слышал ли он меня. Наконец он сказал:

— Пожалуй, и ни к чему.

Это было такое облегчение.

— Для тебя это новая жизнь.

— Да.

— И Росс был бешеный псих, пусть земля ему будет пухом, — сказал Маркус.

Матч тем временем продолжился серией пенальти. Разговор замер, пока мы смотрели, как бразильцы выходят в финал.

— Еще играешь в сквош? — спросил я.

— Ага. А ты еще бегаешь?

— Каждое утро.

Мой обычный маршрут — а иметь обычный маршрут очень важно, чтобы медитативный вакуум в голове, возникающий во время бега, не прерывался необходимостью думать, куда бежать, — вел меня через закопченные улицы Камдена, к воротам в тихий райский Риджентс-парк. Зимой траву покрывал иней, а небо розовело в лучах восходящего солнца, тонкие силуэты деревьев виднелись через пар моего дыхания, и все вокруг напоминало картину какого-нибудь импрессиониста. Весной я начинал замечать небольшие детали, придававшие изящество ландшафту: каменные вазы-клумбы с шапкой тюльпанов в Итальянском саду на Юстон-роуд, восковые лепестки цветущей магнолии. Летом розы обильно заполняли перголы на Иннер-серкл, где мой маршрут делал поворот и выводил меня на длинную прямую дорогу через поля, мимо вольеры жирафов зоопарка, через канал и обратно, через нижний склон Примроуз-Хилл.

В солнечную погоду владельцы кафе начинали выставлять столики на широкую извилистую улицу, которая вела меня на железнодорожный мост. Это был один из новых фешенебельных районов, где традиционный бизнес не мог конкурировать с высоким спросом на кофе и вкусную еду. В течение года я видел, как закрылась прачечная самообслуживания и на ее месте после ремонта открылось итальянское кафе.

Однажды владелец, который почти весь ремонт делал собственными руками, стоя на стремянке, тщился выровнять вывеску, когда я пробегал мимо. Я остановился и предложил помочь. С тех пор мы регулярно обменивались итальянским приветствием «Бонджорно!», когда он писал меню дня на черной доске у входа в кафе. В меню были простые блюда — полента с трюфелями, колбаса сальсичча с фенхелем, мороженое «гранат с миндалем», но от запахов, идущих с кухни, рот наполнялся слюной.

В тот день, когда на двери кафе появилось объявление «Требуется официант», я, как обычно, пробежал мимо, потом остановился и повернул обратно. Сальваторе дал мне испытательный срок — один вечер — и в конце дня, расплачиваясь за отработанные мной часы, предложил работу. Кажется, я даже первой успешной сессией не гордился так, как тем, что он принял меня на работу.

— Так ты летом в Лондоне останешься? — спросил Маркус.

— Да, планирую.

Квартира, которую нашла для нас Люси, освобождалась уже в конце этого учебного года, и теперь, когда у меня появилась работа, я мог вовсе не ехать домой на каникулы.

— А как родители?

— Наверное, нормально.

Я звонил домой раз в две недели. С тех пор как я навещал родителей в последний раз, отец поменял плитку в прихожей и установил сигнализацию с датчиками движения. Подозреваю, что и то и другое было затеяно исключительно для того, чтобы не думать о более сложных проблемах. Мама же увлеклась шитьем лоскутных одеял. Когда они спрашивали, все ли у меня в порядке, я отвечал утвердительно. Я не знал, чем могу порадовать их, кроме как получив диплом врача. Мой портрет в квадратной академической шапочке, поставленный на каминной полке, мог стать для них поводом похвастаться сыном перед друзьями. Будь я сам по себе, наверняка бы уже сломался под тяжестью непосильного груза наук, но Люси всегда следила за тем, чтобы работы я сдавал вовремя, а мои курсовые и итоговые документы были в полном порядке.

— Не надо писать философских трактатов вместо профессионального эссе, — сказала она. — Преподавателям всего лишь нужно понимать, по каким предметам ты можешь добиться лучших результатов. Твоя работа в будущем — лечить людей, а не менять их жизнь.

— Ну а какие у тебя планы на будущее? — спросил я Маркуса.

— Да вот, думал отправиться в путешествие на каникулы, — пожал он плечами, и я понял, что именно по этой причине он ко мне и приехал. На мгновение я подумал, что здорово было бы вернуться в Италию и все-таки отправиться в путешествие с ним вдвоем, как мы планировали в прошлом году. Но здравый смысл и необходимость самому зарабатывать деньги на жизнь отрезвили меня. Хотя родители ни разу не заикнулись о том, сколько стоит им мое образование, я решил для себя, что буду стараться стать независимым от них финансово, насколько это было возможно.

Провожая Маркуса на вокзале Паддингтон, Люси обняла его на прощание. И когда он обернулся ко мне, чтобы пожать руку, как это принято у мужчин, я немного пожалел, что в мужской среде не принято обниматься. Конечно, в университете у меня появились новые друзья — Тоби, например, хотя с тех пор, как мы съехались с Люси, мы с ним стали реже видеться. Джонатан — тот серьезный парень, с которым мы познакомились в день собеседования, — мы с ним иногда ходили в бар пропустить по стаканчику, но редко, когда он не был занят игрой в шахматы. Но никто из них не знал меня так, как Маркус. Нэш была, пожалуй, моим самым близким другом, но Люси нервничала, когда я с ней проводил время. Самое критическое замечание, которое при этом Люси позволила себе в ее адрес, было то, что «Нэш уж слишком заметная». Нэш, напротив, не сдерживала себя, особенно в подпитии, и обвиняла меня в том, что я выбрал девушку, которая никак не усложняла мне жизнь, на что я обычно отвечал:

— А что в этом плохого?

Этой фразой я злил ее еще больше, хотя, скажу честно, все наши с ней споры всегда заканчивались неудержимым хохотом.

Наша квартира была на седьмом этаже большого многоквартирного дома в квартале между Камден-роуд и Юстон-роуд. Больница была всего в десяти минутах ходьбы, а из окон, выходивших на север и на восток, открывался вид на большую дорогу и на районы Камден, Госпел-Оук и Хэмпстед-Хит. В первое время наш серый, испещренный граффити квартал внушал ужас, но потом, когда мы освоились и нашли удобные улицы, он перестал казаться таким уж жутким.

Мы с Люси занимали одну комнату, а ее подруги Харриет и Эмма — две другие. До поступления в университет я не сталкивался с женщинами в быту, но в итоге оказалось, что делить жилплощадь с девушками куда приятнее, чем с толпой парней, как в частной школе. В школе мой отказ принимать участие в обрядах инициализации, например в «макании чайного пакетика», когда ты должен взять в рот мошонку другого студента, считалось признаком недостойной мужика слабости. Здесь же мне достаточно было проводить субботний день за просмотром старого боевика, чтобы остальные обитатели квартиры сочли меня настоящим мужиком.

Обязанности по домашнему хозяйству делились по справедливости. Я вызвался выносить мусор (правда, еще до того, как узнал, с какой частотой ломается лифт) и ходить за покупками раз в неделю. Я старательно выискивал места, где можно подешевле купить молоко и туалетную бумагу, и ходил на рынок на Инвернесс-стрит по субботам после обеда, когда продавцы сворачиваются и отдают все почти за бесценок.

Под руководством Стефании, жены Сальваторе и шеф-повара кафе «Piattini», где я все еще работал по выходным, я начал проявлять интерес к кулинарии.

— Сколько помидоров могут съесть четыре человека? — спросила меня Люси, когда я принес домой ящик помидоров, уплатив за него всего один фунт.

Но даже она должна был признать, что, поджаренные с небольшим количеством оливкового масла, спелые помидоры превращаются в изумительный соус для спагетти, особенно если сверху их посыпать тертым пармезаном.

Я стал с нетерпением ждать выходных, с их методичным ритмом мойки и нарезки овощей, помешиванием, снятием проб и волшебством создания удивительных вкусных вещей — например, риболлиты из нескольких простых ингредиентов. Это был отличный способ отвлечься дома вечером от суеты больницы, и это было дешевле и полезнее, чем покупать готовую еду на вынос. И еще это была возможность для меня отплатить за все хлопоты по домашнему хозяйству, которые выполняли девушки, — уборку и чистку сантехники.

В октябре, когда родители решили удовлетворить свое любопытство и посмотреть, как я устроился на новом месте, они приехали в Лондон на один день в воскресенье и попросили заказать столик в хорошем, но недорогом месте, «в котором я и сам мог бы себе позволить поесть». Я удивил их тем, что пригласил домой и подал поркетту, фаршированную фенхелем, с чили и чесноком, а к ней картофель, запеченный с розмарином, и хрустящий салат.

— Люси, как удивительно вкусно! — нарочито восторженно воскликнул папа с некоторым неуместным намеком на флирт.

— Это все Гус, — ответила она. — От меня на кухне никакого толка!

— Гус? — спросила мама. — Вот так сюрприз. И какой приятный сюрприз!

Я так и не понял, к чему относилось ее удивление: к тому, что друзья зовут меня Гусом, к тому, что я гетеросексуален, или к тому, что умею готовить. Детская гордость от того, что наконец-то я открыл в себе таланты, которыми Росс не обладал, тут же сменилась страхом, что мама может сказать это вслух, а не только подумать. Она промолчала. День прошел удачно. Но повторять такой день мне бы не хотелось.

— У тебя приятные родители, — сказала потом Люси.

У тебя. Я представил их как «моя мама» и «мой папа», а не Кэролайн и Гордон. Я даже не был уверен, что они нормально воспримут, если она будет называть их по имени.

— Как думаешь, я им понравилась? — спросила Люси.

Я даже не знал, нравлюсь ли им я.

— Конечно. Просто они не из тех людей, которые выражают свои чувства.

Никогда не задумывался отчего. Возможно, поскольку они сами росли единственными детьми в семье, им не с кем было делиться чувствами, а возможно, как люди, выросшие в семьях среднего класса, они не были уверены в том, как нужно себя вести.

— Ты не такой, — сказала Люси.

— Какое облегчение, — ответил я, втайне радуясь, что мне не пришлось везти ее к родителям, в их холодный и безжизненный дом.

Родители Люси привыкли, что дочери приводят домой своих парней, так что они отнеслись ко мне с должным уровнем симпатии и недоверия. Мама Люси, очень дружелюбная и приветливая женщина, с ходу объявила, что я могу ее звать Ники. Пока она готовила обед, то и дело спрашивала меня, достаточно ли долго готовится мясо и не слишком ли острое карри. Когда я подскочил, чтобы помочь убрать со стола, она сказала, что очень приятно встретить мужчину, который не думает, что помыть посуду — это значит сложить ее в раковину и залить водой. Отец Люси, напротив, не предложил, чтобы я называл его по имени, и под его неприветливым взглядом я чувствовал себя неуклюжим, то обмакнув рукав в миску с хлопьями, то споткнувшись о грабли, пока мы убирали листья на газоне.

В их доме порядки были менее строгими, чем у нас. В воскресенье утром можно было спать сколько влезет, а в течение дня можно было пойти на кухню и в любое время сделать тост или еще чем перекусить. Когда Ники пригласила меня провести с ними Рождество, я с почти неприличным энтузиазмом его принял. Родителям я сказал, что буду до самого позднего вечера работать в кафе, так что ехать к ним накануне Рождества будет уже бессмысленно. И это было почти правдой, если не считать того, что я с легкостью мог взять выходной, стоило только попросить.

Перед обедом в семье Люси играли в «подарки тайного Санты», когда все заранее вытягивают бумажку с именем своего подопечного и потом каждый готовит ему подарок. В этой игре важно сохранить все в тайне. Итак, мне подготовили подарок в виде огромных мягких тапочек в форме собачки Громита[15]. Я же должен был придумать подарок для Хелен, старшей сестры Люси. После долгих мучений я купил машинку для надувания мыльных пузырей, которая привела в полный восторг ее маленькую дочку Хлою. Из сестер Хелен мне нравилась меньше всех. У нее был отстраненный взгляд доктора, и когда она смотрела на меня, казалось, что она видела во мне какие-то нехорошие симптомы. Как-то я в шутку (ну и немножко всерьез) сказал ей, что вряд ли смогу стать терапевтом, потому что с ужасом представляю себе ситуацию, что мне нужно будет самому поставить диагноз, даже если человек пришел с банальной простудой. Она же в ответ вполне серьезно заметила, что в большинстве случаев простуда бывает вызвана вирусом и пациенту можно помочь только советом больше пить жидкости и ждать, пока его иммунная система сама справится с болезнью.

— Ну а как же тот случай, один из тысячи, когда простуда может развиться в менингит?

— Ну что ж, мы все этого боимся.

— В том-то и дело, что я, наверное, не смогу принять решение даже в тех самых девятистах девяноста девяти случаях…

— Придется, когда за дверью твоего кабинета сидят в очереди тридцать человек, — сказала она. — Над такими вопросами лучше не слишком задумываться.

Средняя сестра, Пиппа, нравилась мне гораздо больше. Слегка суетливая и обидчивая, она тем не менее легко выказывала и радость, и симпатию. В сравнении с сестрами она была этакой бунтаркой. Перенеся в подростковом возрасте булимию — да, в семье врачей эта тема считалась вполне приличной для обсуждения за столом, — теперь она поддерживала свою невероятную худобу курением, выкуривая сигареты одну за другой в дальнем углу сада. В этой семье за ней прочно закрепился ярлык «трудного» ребенка.

— А кто же тогда Люси? — спросил я у Ники, когда наши с ней отношения стали достаточно доверительными для обсуждения подобных вопросов.

— О, Люси — это ребенок, с которым никогда не было никаких хлопот, — ответила она.

— Наверное, потому, что за мной все время кто-то приглядывал, — сказала Люси.

— Видишь, о чем я? — подтвердила Ники.

Но на самом деле с Люси тоже бывало временами трудно. Например, когда я рассказывал смешные случаи с нашими клиентами в кафе «Piattini», Люси всегда недовольно морщилась и говорила:

— Такое чувство, что работа в кафе тебе нравится куда больше, чем учеба в медицинском.

И приходилось уверять ее в том, что мне очень-очень нравится учиться в медицинском, что, конечно, означало «быть с тобой», но на самом деле в кафе у меня есть возможность заглянуть в жизнь самых разных людей и увидеть множество разных историй.

— В больнице тоже, — уточнила она.

— Да, но в больнице все люди больные!

Люси часто смеялась над моими словами, думая, что я пытаюсь острить.

Рождественский обед мы ели довольно поздно, на головах у всех были бумажные короны, подливку и блюда с овощами то и дело передавали туда-сюда по столу, а клюквенный соус накладывали прямо из банки. Я представил, как мои родители сидят в холодной столовой, чинно вкушая закуску из копченого лосося с помощью правильных столовых приборов, и мне стало нестерпимо стыдно.

После обеда все взрослые собрались перед растопленным камином, открывая настоящие рождественские подарки. После сложных и длительных поисков мне наконец удалось найти идеальный подарок для Люси, во всяком случае, я так думал. Мы с ней были на костюмированном балу в университете в стиле пятидесятых и оделись как Сэнди и Дэнни из фильма «Бриолин». Люси выглядела потрясающе, с высоким хвостом, в приталенном платье с пышной юбкой и широким белым пластиковым поясом, который мы с ней нашли в каком-то секонд-хенде. И все говорили, что она выглядела роскошно. И когда на Нил-стрит в витрине американского винтажного магазина я увидел настоящую сумочку времен пятидесятых, которая была выставлена рядом с манекеном практически в таком же платье, я не думая отдал за нее все деньги, которые отложил ей на подарок, и даже больше.

Но без должного антуража белая сумочка выглядела не как винтажный предмет, а как находка с помойки — легкая ржавчина на застежке, треснутые пластиковые ободки. И пока я пытался объяснить, что меня подвигло купить такую вещь, Пиппа не сдержала смешок, а Хелен глянула на меня так, словно я занес на обуви с улицы какую-то вонючую дрянь.

— Мне нравится, — сказала преданная Люси и, аккуратно вернув сумочку в коробку, протянула мне тяжелый сверток с моим именем.

Внутри свертка были блокнот для скетчей, карандаши и акварель в деревянной коробке. Этот подарок полностью отражал ее щедрость и практичность. Люси совершенно не интересовалась искусством — мы пару раз с ней ходили на выставки, где она очень скоро начинала скучать и поглядывать на часы. Но она знала, что я увлекаюсь рисованием, и поддерживала мой интерес как могла.

— Гус в детстве хотел стать художником, — объявила она родным.

— Не представляю Гуса маленьким, — сказала Хелен.

— А я представляю, у него совсем мальчишечье лицо, — заметила Пиппа.

— Кто такой Гус? — спросила бабушка Джи.

— Ну же, нарисуй что-нибудь! — предложила Пиппа.

И под пристальным вниманием всей семьи я нарисовал Мармелада, который спал у камина.

— Вот это да! — воскликнула Люси, когда я повернул к ним рисунок.

Не знаю даже, польстило мне ее удивление или слегка обидело.

Я вырвал страницу из альбома и отдал Люси.

— Я поставлю его в рамку!

— А людей ты рисуешь? — спросила Пиппа.

— Не знаю, не пробовал.

— Попробуй! — воскликнула она. — Давай!

Держа блокнот почти перпендикулярно коленям, чтобы никто не смог подсмотреть, я как мог набросал лицо Люси. Я заметил, что в ее чертах была какая-то напряженность, независимо от того, радуется она, злится или скучает. До того как я начал рисовать ее портрет, я этого не замечал, но теперь, отметив это, я начал находить своим наблюдениям подтверждение в ее фотографиях на каминной полке. На всех ее лицо выглядело одинаково. Я же на фотографиях в своей гостиной имел самые разные выражения лица — раздраженное, счастливое и даже идиотское.

Когда я показал рисунок ее семье, им он понравился. Я даже был горд, что смог уловить ее выражение довольства.

— Ты похожа на куклу, которая закрывает глаза, если ее положить, — сказала Пиппа, заглядывая через плечо Люси. — Впрочем, ты как раз так и выглядишь! Гус, ты мог бы стать художником!

— На художествах не разбогатеешь, так говорят, кажется? — спросил я, как мне показалось, с нужным оттенком скромности.

— Даже Ван Гог при жизни не продал ни одной своей картины, — сказала Люси.

Эта была одна из двух расхожих фраз, которые любили вставлять в разговор люди, абсолютно ничего не знавшие об искусстве. Вторая: «Современное искусство, которое нынче продается за бешеные деньги, считать искусством на самом деле нельзя». Но я не хотел портить веселое настроение дебатами об инсталляциях из постельного белья или скелетов животных.

— Извини за Пиппу, — сказала Люси, когда мы лежали, свернувшись уютным калачиком на ее узкой односпальной кровати.

— Да ты что! Мне она нравится. Она веселая.

Я тут же пожалел о сказанном, потому что Люси сразу добавила:

— Мне тоже надо постараться быть веселой.

— Ну что ты! Мне с тобой всегда очень весело! — тут же заверил я, надеясь, что Люси не предложит оценить ее веселость по шкале от одного до десяти.

— Через неделю будет ровно год, — произнесла Люси.

Я не сразу понял, о чем она говорит, а когда догадался, что о нас, задумался, что же я должен купить! Открытку? Цветы? Открытку и цветы?

— Да, — ответил я.

— А по твоим ощущениям, прошло больше времени или меньше?

Наверное, на этот вопрос был правильный ответ, но я не знал какой. Обычно время летит незаметно, когда тебе хорошо, так что, наверное, надо было бы ответить, что меньше. Но я не был уверен. Я вообще никогда об этом не задумывался.

— По ощущениям, примерно год, — неуверенно сказал я, почувствовав себя подлым обманщиком, когда Люси весело рассмеялась, снова решив, что я удачно пошутил.

10

1999 г.

ТЕСС

Нарядное розовое платье, которое я купила для Хоуп, уже было ей тесновато, и трикотажная ткань с блестками невыгодно обтягивала ее во всех местах, хотя размер был по этикетке 7–8 лет. Хоуп нельзя было назвать толстушкой, но у нее было плотное телосложение и короткие ножки иксом. После очередной вспышки вшей в школе я подстригла ее густые темные волосы довольно коротко, и теперь они, наэлектризовавшись от надетого через голову платья, стояли торчком. Хоуп оглядела свое отражение в зеркале.

— Ты — просто картинка, — проговорила она. Именно так сказала ей миссис Коркоран, когда Хоуп надевала это платье в школу на праздник в прошлый раз. Хоуп перестала повторять мамины слова, их полностью заменили слова утешения и похвалы, которые использовала ее учительница, миссис Коркоран. Как будто мама совсем покинула ее.

— У тебя найдется один фунт для рака груди? — спросила она меня, когда мы вышли из дома и отправились в школу.

— Да, — уверила я ее и похлопала рукой по сумочке. — Но это деньги не для, а против рака груди, Хоуп.

Не знаю, может быть, только меня смутило, когда девчушки по всей школе радостно закричали «Ура!» в ответ на объявление о том, что в школе будет благотворительный сбор, посвященный борьбе с раком груди, и можно прийти в розовом. И этот день был важным не только для меня и Хоуп. Коснувшись темы ближе, открываешь для себя, что практически у каждого найдется подруга или родственница с таким диагнозом. И кажется, что на этом фоне трагедия твоей семьи будет казаться меньше, но почему-то так не получается.

Хоуп была не слишком разговорчива, в отличие от своих сверстников, так что по пути в школу мы не болтали, а играли в разные игры. Считали животных, или цветы, или машины, которые встречались нам по пути. Обычно Хоуп меня обыгрывала — она обращала внимание на все цветочки в расщелинах асфальта или стенах домов, замечала все одуванчики и маргаритки на газонах.

Больше всего Хоуп любила играть в тишину — первую половину пути мы с ней шли молча, а потом рассказывали друг другу, какие звуки услышали по дороге. И опять же выигрывала Хоуп, потому что она слышала не только шуршание шин и хлопанье дверцы автомобиля, но и щелканье поворотника машины и отрывок песни по радио из открытой двери, причем песню она тоже всегда могла угадать.

— Поднимите руки, кто принес фунт для рака груди, — попросила учительница, рассадив девочек перед собой на коврике.

— Это не для рака груди, а против рака груди, — заметила Хоуп.

— Спасибо, Хоуп, это важное замечание, — сказала учительница. — Поможешь мне собрать денежки с класса?

— Нет.

По классу прокатился смешок.

Отличие Хоуп от остальных детей стало заметнее, чем в подготовительном классе, когда каждый был на своей волне. Даже примерные девочки — а в классе всегда есть такие, обычно самые умные, которым мамы объясняют, что некоторым ребятам знания даются сложнее и надо быть к ним терпеливее, — так вот даже они перестали звать Хоуп в свои игры, потому что она никогда не соглашалась с ролью, которую ей предлагали, и не играла по общим правилам.

Первое время Хоуп приглашали на детские дни рождения, но теперь эти приглашения сошли на нет. Дети дружили маленькими группками, собирались небольшими компаниями для похода в кино или на горки. Пригласить Хоуп означало также пригласить и меня, а это было неловко — я не была ни девочкой, ни мамой, и дети звали меня мисс Костелло.

С другой стороны, в этом были и плюсы — мы не тратились на подарки и мне было удобно сохранять профессиональную дистанцию. В должности ассистента учителя есть некоторые преимущества: ты многое знаешь о семьях детей твоего класса. Например, что шестнадцатилетняя сестра Шантель родила ребенка ради права на отдельную жилплощадь. Или что мама Кайли считала кого-то в семье «сраным дармоедом» (эта фраза всякий раз звучала из уст Кайли, когда та играла роль мамы в кукольном домике).

Хоуп, похоже, и не замечала, что остается аутсайдером, а я всякий раз страдала, раскладывая конверты с приглашениями по шкафчикам ребят и понимая, что для Хоуп конвертика нет.

Та же картина была и на школьной дискотеке, что, в общем, было странно, потому что Хоуп обожала музыку больше всего на свете. Но она танцевала одна, словно вокруг нее был невидимый забор, отделявший ее от других детей.

Обычно у нас диджеем был Брайан Лири — он же отвечал за музыку и вечеринки в нашей церкви, но на этот раз миссис Коркоран пришлось найти ему замену, поскольку у Брайана чинили дома водопровод. На афише праздника был анонсирован некий «Веселый Музыкант».

Этот новый диджей был гораздо моложе. Сначала он поставил песню про «веселого музыканта», словно фокусник доставая на каждом куплете новый инструмент из-под стола. А потом сразу перешел к хиту Бритни Спирс «Детка, ударь меня еще разок», чем вызвал некоторое удивление моих старших коллег.

Потом он уменьшил громкость и спросил в микрофон:

— А кто умеет играть в «музыкальную статую»?

Лес рук. Он снова увеличил громкость музыки: «О, детка, детка!»

Песня Хоуп очень нравилась, но играть в эту игру она не умела. И поэтому, вместо того чтобы замереть на месте, когда музыка затихла, Хоуп неодобрительно смотрела на диджея, который портил ей песню.

Я про себя молилась, чтобы Веселый Музыкант не сразу ее заметил.

— Так, ребятки, это была только репетиция, — сказал он. — Теперь, когда музыка смолкнет, все должны замереть на месте. Понятно?

Инструкция была исчерпывающая, но Хоуп витала где-то в облаках. Видимо, Веселый Музыкант заметил отчаяние на моем лице, пока я подкрадывалась поближе к Хоуп, чтобы быть рядом, когда он ее объявит.

— Так, детки, теперь надо слушать очень-очень внимательно…

Музыка смолкла, но четверо ребят продолжали двигаться. Эмма и Кайли сами вышли из круга и сели на стульчики, Патрика пришлось похлопать по плечу, чтобы напомнить правила игры.

— Хоуп, ты должна сесть, — шепнула я ей.

— Хоуп жульничает! — последовал хор детских голосов.

Я в отчаянии посмотрела на Веселого Музыканта. Он поставил музыку и практически тут же ее остановил, так что все дети в зале не успели вовремя сориентироваться.

— Кто хочет другую игру? — спросил он. — А ну-ка пошумим! Это что, шум? Не слышу вас! Кто хочет играть в другую игру, крикните!

Это была такая непривычная команда, что некоторые, особенно хорошо воспитанные, детки сначала посмотрели в сторону миссис Коркоран, ища одобрения, и только потом прокричали: «Я!»

— Итак, у нас конкурс на лучший танец! Кто знает эту песню?

Он включил первые аккорды «Трагедии» группы «Степс». Рука Хоуп взметнулась вверх вместе с руками всех девочек в зале.

— Кто станцует нам под эту песню?

Рука Хоуп осталась решительно поднятой.

— Ну что ж, начинаем! И помните, я всех вижу!

Хоуп начала танцевать, идеально следуя ритму музыки и беззвучно напевая слова. Некоторые девочки пытались за ней успеть, но никому не удалось так точно скопировать все движения и попасть в такт. Учителя стали толкать друг друга в бок и показывать на нее. Затянутая, словно сосиска, в розовую блестящую оболочку, с юбкой, задиравшейся почти до самых трусиков, Хоуп самозабвенно танцевала, абсолютно не замечая, что на нее кто-то смотрит.

— Я танцую лучше всех, — объявила Хоуп папе в тот вечер.

— Правда?

— Да. Так сказал Веселый Музыкант.

— Веселый Музыкант?

— Это правда, — подтвердила я. — Она выиграла сладкий приз в конкурсе на лучший танец, скажи, Хоуп?

— А где ты научилась так танцевать? — спросил папа.

— На хит-параде! — пояснила Хоуп.

— На хит-параде? — повторил папа.

Он никогда не слушал. В большинстве случаев его разговор с нами сводился к бессмысленному повторению конца предложения.

— Как бестолковый попугай, — говорила мама.

Папа принес домой еду из кафе, значит, выиграл на скачках.

— Может быть, отправить Хоуп в балетную школу? — предложила я. — Многие девочки уже выступают.

— Балет? — переспросил отец. — Тесс, ты посмотри на нее.

Я уже раскаивалась, что произнесла это слово. Отец считал, что балет был причиной падения Кевина.

— Папа, в этом возрасте все сводится к умению двигаться в такт музыке, — сказала я. — Правда, ты бы видел сегодня, как она танцевала.

— Балетная школа! — фыркнул отец. — Ты что, думаешь, я деньги печатаю по ночам? — спросил он недобро, и по его тону я поняла, что лучше ему сейчас не перечить, иначе хуже будет.

Когда Хоуп уснула, я пошла в ванную, чтобы прибрать там. Подняв с покрытого линолеумом пола ее платье, которое так и валялось, где она его бросила, я подумала, что не понимаю, как у людей такой цвет мог ассоциироваться с раком груди. У меня рак ассоциировался с черным или темно-серым цветом, но уж никак не с розовым. Наверное, смысл был в том, что такой цвет придает сил. Когда речь шла о раке, люди часто говорили, что нужно быть сильной, сражаться, победить, как будто речь шла о том, чтобы побороть какого-то внешнего врага. Но ведь если все дело было всего лишь в боевом настрое, то, наверное, большинство больных могли бы выжить. Разве нет?

Мне рак представлялся тайным агентом, который где-то прячется и которого надо перехитрить. В журналах писали, что я должна тщательно и регулярно ощупывать свои молочные железы, чтобы не упустить рак на ранней стадии. В первые несколько месяцев после смерти мамы я не раз убеждала себя, что нащупала какое-то уплотнение, и потом, придя к врачу, чувствовала себя полной дурой, потому что все уплотнения исчезли.

На третий раз я попала не к мужчине-врачу, а к женщине.

— Грудь очень чувствительна к изменениям гормонального фона, — пояснила она мне. — Так что достаточно проводить самоосмотр всего раз в месяц. Обычно мы рекомендуем это делать через несколько дней после месячных. Ты можешь показать, как ты проводишь самообследование?

— Лежа в кровати, — сказала я и легла на кушетку, положив руки на грудь. Мне было неловко ощупывать себя при ней.

Я воспитывалась в католической школе, и мне было стыдно ощупывать себя даже в темноте под одеялом. В голове все время всплывали грозные слова отца Майкла про «удовольствия плоти».

— Думаю, удобнее делать это стоя, — непринужденно произнесла доктор. — Обычно я встаю перед зеркалом, чтобы видеть, нет ли изменений в форме груди или цвете кожи, и методично ощупываю каждую молочную железу отдельно.

Я успокоилась, узнав, что и она тоже это делает. И даже для врача это нормально.

— Да, но вы же знаете, что искать, — сказала я.

— Послушай, Тереза, — улыбнулась она. — Никто не знает твою грудь лучше, чем ты сама. Со временем ты привыкнешь и научишься. Попробуешь?

Вооруженная ее советом, я смогла сократить количество самоосмотров до одного раза в месяц, но раз уж это был день борьбы с раком молочной железы, я закрылась в ванной и разделась до пояса.

Я всегда стеснялась своей груди, потому что развилась очень рано — в возрасте двенадцати лет я за полгода вдруг выросла с нулевого размера до четвертого. И всякий раз мне приходилось сделать глубокий вдох, прежде чем приступить к осмотру. Сердце от страха билось все чаще, пока я круговыми движениями прощупывала каждую грудь, двигаясь от периферии к соску. Потом я подняла руку и ощупала подмышки. Никаких изменений не было. Я с облегчением выдохнула. Если мне удастся прожить еще сто тридцать пять месяцев, пока ей не исполнится восемнадцать, то потом уже не будет иметь большого значения, умру ли я от рака.

Я подумала: неужели все, у кого на попечении есть маленькие дети, тоже все время обречены на волнения и тревоги? Или только я такая? В своих переживаниях сложно признаться, правда? Не хочется, чтобы кто-то волновался из-за тебя, зная, что ты переживаешь, и ты держишь все в себе, и от этого становится только хуже.

В последний учебный день перед летними каникулами мы с Хоуп задержались в школе — искали потерянный ботинок и остались совсем одни. Мы шли через пустую площадку, наши шаги отдавались эхом в тишине опустевшей школы, все четыреста учеников которой уже разъехались по домам, и я радовалась, что закончился еще один учебный год. Нам удалось прожить его без особенных проблем. Успех на дискотеке буквально сотворил чудо, подняв самооценку Хоуп. Погода стояла жаркая, и перспективы были самыми замечательными.

— Веселый Музыкант! — Хоуп его заметила первой.

— Привет, Хоуп! — сказал он, присев на корточки и подняв ладонь. — Дай пять!

Но Хоуп этого не умела.

— Три, это Веселый Музыкант!

— Три?

— Так она сокращает мое имя. Меня зовут Тереза, и я ее сестра, — сказала я, чувствуя, что должна пояснить, отчего Хоуп не называет меня мисс Костелло, как другие дети.

— Не сказал бы, что вы похожи на дерево[16], — проговорил он.

Я улыбнулась в ответ на его улыбку.

— Может, и похожа, но все равно спасибо.

— Надеялся вас тут застать, — сказал он.

— Почему?

— Кажется, я забыл в зале кое-что.

— Понятно. А что? — поинтересовалась я.

Он неловко потупился.

— Забудем мою последнюю фразу.

— Так вы ничего в зале не забыли? — спросила я, как настоящая учительница.

— Нет, просто надеялся вас тут встретить.

До меня наконец дошло, что он со мной флиртует. Долл знала бы, что делать в такой ситуации, — похлопала бы глазками, тронула его за плечо.

— А зачем? — спросила я холодно.

— Хотел спросить, не согласитесь ли вы выпить со мной чашечку кофе в удобное время, — ответил он.

— Мне придется прийти с Хоуп, — выпалила я.

— Я не против, Три, — согласился он.

— Тесс, — поправила я. — Все зовут меня Тесс.

— Что за красавчик? — спросила Долл.

Она ждала нас у ворот школы в своем розовом «жуке»-кабриолете. Крыша на машине была сложена, и Долл в руках держала мороженое для Хоуп.

Так он был красавчиком? Веселый Музыкант, у которого я от стеснения даже забыла спросить имя, был примерно моего роста, с короткими каштановыми волосами, гладко выбрит и, если честно, напоминал человека, который носит униформу — пожарного или медработника, но уж никак не диджея.

— Веселый Музыкант, — ответила Хоуп.

— Поня-я-ятно, — протянула Долл, кинув на меня многозначительный взгляд, пока я пристегивала Хоуп, пряча глаза.

— Хотел спросить, не согласитесь ли вы выпить со мной чашечку кофе в удобное время, — повторила Хоуп слово в слово, сохранив даже интонацию.

— Понятно, — снова произнесла Долл, включая зажигание.

Мне хотелось сказать, что все совсем не так, но я промолчала, потому что на самом деле было здорово и необычно познакомиться с кем-то старше тебя. Не с мальчиком, а со взрослым мужчиной, у которого к тому же такая творческая профессия. Если бы Долл его не увидела, то я, пожалуй, оставила бы наше знакомство в тайне до тех пор, пока наши отношения не закрепятся. Впрочем, я, кажется, слишком торопила события.

Розовый «жук» был подарком от Фреда на их с Долл первую годовщину. Фред теперь играл в Премьер-лиге, и они с Долл собирались переехать в новый дом, который они купили на этапе строительства.

Долл нажала кнопку пульта, и ворота медленно открылись.

— В саду еще нужно будет оформить ландшафтный дизайн, — сказала она. — Ну, что скажешь?

Две белые колонны поддерживали крыльцо, как вход в храм.

— Здорово!

Миссис О’Нил часто говорила, что просто диво, как это Фреду удалось так преуспеть в жизни, зная, как он учился в начальной школе.

— Я предполагала, что тебе понравится римский стиль, — сказала Долл. — Еще есть джакузи и бассейн в спортзале.

— Здесь есть спортзал?

— Ну, пока это просто комната с зеркалами, оборудование не установили. Еще столько работы!

За входом открывался просторный холл высотой в два этажа с голливудской лестницей посередине, уходившей на балкон.

— Хоуп, может, пойдешь осмотришься? — предложила Долл, но Хоуп даже ухом не повела.

— А Фред может себе все это позволить? — спросила я.

Я знала, что доходы Фреда буквально взлетели до небес после того, как прошлым летом прошел слух о том, что его выбрали для участия в чемпионате мира во Франции. В те времена удача улыбалась молодым фотогеничным английским нападающим. И все равно — дом стоил целое состояние.

— Я на это очень надеюсь, — сказала Долл. — Финансами занимается его агент. Он говорит, что купить жилье здесь дешевле, чем в Лондоне, к тому же для его имиджа важно, что он все еще живет в родном городе и с подружкой юности. Через две недели к нам приедет журнал «Хелло!» брать интервью. Я просто не представляю, как мне успеть все подготовить!

— А как же твоя работа в салоне? — С тех пор как Долл стала встречаться с Фредом, мы с ней чаще болтали по телефону и реже виделись. Я уж и не могла вспомнить, когда она в последний раз упоминала работу в разговоре.

— У меня теперь просто нет на это времени. Со всей этой суетой — благотворительные аукционы, приемы Лиги. Смотри, какой розовый бриллиант Фред подарил мне для рака груди! — Она вытащила из декольте тонкую золотую цепочку с блестящим камнем.

— Против рака груди, — поправила ее Хоуп.

Долл зыркнула в ее сторону.

— На каждый выход мне нужно новое платье, постоянно приходится делать эпиляцию ног и все такое. Так что я все равно полдня провожу в салоне! Слушай, как думаешь, может, мне завести парочку беленьких собачек? — спросила она. — В журнале «Хелло!» всегда на фотках все с собачками. Или лучше ребеночка? Хотя не хочется, чтобы в доме кто-нибудь гадил на полу. Ты знала, что мрамор впитывает все пятна? И декоратор мне, конечно, сказала об этом только после того, как мы уже положили мрамор на пол! Знала бы заранее, лучше бы беленый дуб положила. Так что теперь придется отказаться от красного вина. Во всяком случае, на первом этаже.

— Завести ребенка за пару недель будет сложновато… — сказала я, размышляя, не упомянула ли она о ребенке нарочно, чтобы посмотреть, как я отреагирую на новость.

— Да ну что ты, какие дети! Моя мама такого не перенесет. Хватит с нее и того, что я переезжаю жить к Фреду. Когда она увидела рекламную брошюру с домом, то сказала: «Ну хотя бы там пять спален». Представляешь, она думает, что мы с Фредом откладываем секс до «после свадьбы».

— А вы планируете свадьбу?

— Агент Фреда говорит, что надо подождать до того, как его включат в сборную Англии. Тогда нам не придется платить за свадьбу!

— То есть это решил агент Фреда?

— Тесс, не волнуйся, он полностью на моей стороне. Он не хочет, чтобы Фред ошивался по клубам с неизвестными девицами, чтобы не было скандалов в прессе.

Я молча кивнула в сторону Хоуп. Никогда не знаешь, какая фраза западет ей в память.

— О боже, Хоуп! — завопила Долл.

По рукам Хоуп стекало растаявшее мороженое.

— Прекрати капать на мой мрамор! — рявкнула Долл.

В другой ситуации мы с ней, наверное, посмеялись бы над тем, как глупо это звучит, но на Хоуп накатил приступ гнева. Как будто на ее лицо опустилась черная тень. Она стояла, злобно глядя на нас. Кажется, я бы предпочла, чтобы она разразилась криком, чем вот такое.

— Слушай, может, она того, не совсем нормальная? — шепнула мне Долл.

Такое пренебрежение к сестре буквально подняло меня на дыбы:

— Ты сама купила ей это чертово мороженое!

— Да просто Фред так говорит.

— А Фред у нас теперь кто, педиатр?

По лицу Долл я поняла, что слово «педиатр» она понимает в другом значении.

— Педиатр — детский врач.

— Вечно ты со своими умными словами!

Меня бесило, когда Долл так говорила, словно я выставляла ее тупой. И не потому, что она на самом деле чувствовала себя тупой, просто так она заставляла меня почувствовать себя виноватой.

— Она должна научиться, — сказала Долл.

— Чему? Тому, что мрамор впитывает пятна? Этому в школе не учат. Ты и сама об этом понятия не имела, пока твоя дизайнерша тебе не сказала!

— Я не в том смысле…

— Это же простой пломбир, — сказала я, вынимая салфетку. — Посмотри, даже следов не видно. — Я стояла на коленках, вытирая пятно, готовая расплакаться.

Долл вдруг поняла, что перегнула палку.

— Тесс, прости…

Что с ней стало? Она как будто вдруг потеряла настоящие ориентиры в этом новом мире полированного камня и подогреваемых полов. Или она просто поднималась выше и дальше, двигалась вперед, оставляя нас позади.

— Мне не нравится Долл, — произнесла Хоуп, когда мы шли домой.

Может, она того, не совсем нормальная? Слова Долл не шли у меня из головы. Я знала, что некоторые именно так о Хоуп и думают. Я и сама иногда об этом задумывалась. Но Хоуп во многом была такая способная, не могла она быть отсталой. Она знала наизусть слова всех песен с дисков, имевшихся в доме. Мы теперь тоже знали, особенно те, где Хоуп, не зная взрослых слов, заменяла их на понятные. Однажды я застала папу напевающим песню со словами, которые изменила Хоуп, когда он брился перед зеркалом. Увидев меня, он сконфузился.

Странное слово «сконфузиться», да? Похоже на «конфеты», и в словаре написано, что оно заимствовано из французского языка.

Мама всегда говорила, что Хоуп — просто такая, какая есть. И что мир был бы скучным, если бы все люди были одинаковыми. Но мне иногда так хотелось спросить у нее открыто, не считает ли она, что Хоуп не совсем здорова.

Веселый Музыкант позвонил в тот же вечер. Мне понравилось, что он не стал «выдерживать пару дней», чтобы «девушка не подумала, что он слишком уж в ней заинтересован». Не люблю я все эти дурацкие условности. Оказалось, что зовут его Дейв Ньюбери и по профессии он — сантехник. Так что с папой проблем не будет, подумала я и опять попрекнула себя, что опережаю события.

Когда мы встретились под часами на центральной площади на следующий день, я подумала, что ни разу не была на свидании с кем-то, кто не был со мной знаком с детства. Я сильно нервничала и совершенно не знала, о чем говорить. Подумала: интересно, что пришло бы в голову тому, кто смотрит на нас со стороны? Были мы похожи на пару или с первого взгляда было понятно, что мы недавно познакомились?

— Тебе идет это платье, — сказал Дейв.

На улице было жарко, и я пришла в цветастом платье без рукавов, которое купила на распродаже. Но тот факт, что он упомянул платье, не означал ли, что было бы лучше прийти в джинсах? Или что в платье я выглядела лучше, чем в обычных брюках, которые носила на работу? И что я должна была ответить? Тебе тоже идет эта рубашка? Тогда могло показаться, что я обиделась. Хотя рубашка ему и правда была к лицу — в широкую бело-синюю полоску, она подчеркивала цвет его голубых глаз. Сегодня они казались ярче. Рубашка была хорошо выглажена. Интересно, он все еще живет с мамой, и она стирает и гладит ему одежду, или отдельно?

— Хоуп была в восторге от танцевального конкурса, — сказала я, когда мы шли по обе стороны от моей сестры. В одной руке у Хоуп был подаренный Дейвом огромный леденец, а в другой она держала за веревочку наполненный гелием шар в форме дельфина.

— Значит, ты поклонница группы «S Club 7», да? — спросил Дейв и начал напевать припев их последнего хита, пританцовывая рядом с ней.

За мгновение до того, как Хоуп подняла руку вверх, я поняла, что произойдет, но не успела что-либо предпринять. Хоуп отпустила шарик, и он взмыл вверх. Мы все смотрели ему вслед, и потом вдруг, как будто только осознав, что произошло, Хоуп стала прыгать в тщетной надежде его достать и разревелась.

— Не расстраивайся, — пытался успокоить ее Дейв, — мы купим тебе другой.

— Не надо, все в порядке, — сказала я.

С его стороны и так было огромной щедростью купить ей сразу два подарка, и мне не хотелось, чтобы он покупал ей что-то еще. Но теперь, когда Хоуп услышала про другой шарик, она легла на асфальт, словно приклеившись к нему, и продолжала реветь. Это было ужасно, даже когда мы с ней были вдвоем, а в присутствии малознакомого человека это было невыносимо. Теперь на нас оборачивались люди, потому что Хоуп была уже слишком взрослым ребенком для такого поведения. Больше того, у продавца шариков не оказалось другого дельфина, а рыбка, пони или пиратский корабль Хоуп не устраивали.

— Хоуп, прекрати! Хватит! — Меня доконала ее выходка, и мне было неловко перед Дейвом. Он уже предложил взамен вертушку, огромную конфету и даже надувной мяч, но все зря, и теперь он с растерянным лицом стоял поодаль и держал в руке недоеденный леденец.

— Знаешь, куда направился этот дельфин?

Хоуп тут же перестала реветь и повернулась ко мне в ожидании сказки.

— Я думаю, он полетел в зоопарк. Ему, наверное, было ужасно одиноко среди надувных пони, и он решил вернуться домой.

— Дельфины не живут в зоопарке, — уточнила Хоуп.

Я посмотрела на Дейва, и он пожал плечами, как бы говоря: «Ну, тут она права!»

— Да, Хоуп, ты права, — согласилась я, размышляя, что мы еще знаем о дельфинах. — А где они живут?

— В море? — спросила Хоуп.

— Точно. А я не рассказывала тебе, как однажды видела дельфина? Это было в Ирландии, в городе Дингл. Там в бухте живет дельфин. Его зовут Фунги, и он любит плавать рядом с людьми. Я была еще очень маленькая и не могла с ним поплавать, но видела его из лодки. Может быть, твой дельфин отправился в гости к Фунги?

Хоуп все еще не знала, как ей реагировать.

— А мой дельфин — шарик или настоящий?

— Ну, твой дельфин — редкий вид, шариковый, потому что он плавает не в море, как все остальные, а по воздуху. Кстати, ты придумала ему имя?

— Дельфин Шариков, — сказала Хоуп.

Да, с именами у нас все обстояло именно так. Жирафа, которого мы купили в магазине игрушек «Хэмлис», звали Раф Жирафов.

— Ну и куда же отправился Дельфин Шариков? — спросила я.

Мы обе посмотрели на небо. Где-то высоко-высоко солнце отражалось от круглой блестящей точки. Интересно, а если он продолжит подниматься, улетит ли он в космос, как те шары, что запускают синоптики?

— На небеса, в рай? — спросила Хоуп.

Я представила улыбающуюся дельфинью мордочку рядом с лицом принцессы Дианы, матери Терезы и нашей мамы — именно о них Хоуп каждый вечер молилась перед сном.

— По-моему, он направился в сторону Херн-Бей.

Вообще-то шарик полетел в противоположном направлении, но я промолчала.

— Что такое Херн-Бей? — спросила Хоуп, успокоившись достаточно для того, чтобы не заметить, как ее подняли и поставили на ноги.

— Это городок дальше по побережью. Если хочешь, можем поехать вслед за Шариком Дельфиновым в моей большой машине, — предложил Дейв.

— Дельфином Шариковым, — поправила я его.

Хоуп сидела на переднем пассажирском сиденье минивэна, а я сидела в кузове на полу, что, вероятно, было грубым нарушением правил. Но Дейв вел машину очень аккуратно, а потом со словами «А теперь включаем настоящую музыку!» открыл окна и врубил проигрыватель на полную мощность, так что Хоуп и думать забыла о своем Дельфине Шарикове.

Я смотрела на отражение Дейва в зеркале заднего вида и подпевала Хоуп в припевах. Он догадался, что громкая музыка поможет исправить ситуацию или просто инстинктивно предложил поехать куда-нибудь? Как бы то ни было, у него получилось. Вдруг я заметила, что он тоже смотрит на меня в зеркало и улыбается. Я засмущалась, словно он прочитал мои мысли.

Херн-Бей — это маленький, полинявший курортный городок. Он сильно сдал свои позиции с тех пор, как дешевые чартерные рейсы сделали отдых на теплых водах доступным для англичан. А чему удивляться? Разве вы предпочли бы отдых на галечном берегу холодного грязного моря в дельте Темзы, если бы могли уехать на южные моря? Впрочем, те же условия не помешали соседнему Уитстейблу набрать популярность у лондонских модников, которые стремились туда толпами на выходные.

— Говорят, скоро люди потянутся и в Херн-Бей, — проговорил Дейв, когда мы гуляли по берегу.

— А Дельфина Шарикова не видать, — уныло сказала Хоуп.

— Может быть, он решил отправиться во Францию? — на ходу придумала я.

— А Франция — это где?

— Там, за морем, — махнула я рукой. — Во Франции есть очень красивый город Париж. Может быть, Дельфин Шариков решил посмотреть Эйфелеву башню? Или пролететь над крышей собора Нотр-Дам?

— Или побывать в Диснейленде? — подхватил Дейв.

— А я могу поехать во Францию? — спросила Хоуп.

— Однажды сможешь, — ответила я, потому что знала, отвечать «нет» ей нельзя.

Я вдруг подумала, что потеря шарика может оказаться находкой — теперь мы могли бы вечером сочинять истории о путешествии Дельфина Шарикова. И Хоуп кое-что узнала бы из географии. Дельфин Шариков мог полететь к пирамидам, когда в классе будут проходить Египет. Или в Рим, или даже во Флоренцию. Приключения Дельфина Шарикова могли бы наконец отвлечь Хоуп от книжки «Джеймс и гигантский персик», которую мы перечитывали уже в пятый раз. Просто Хоуп очень хотела в Нью-Йорк, к Кевину, и мысль о том, что мы с ней однажды туда полетим, пусть и не на персике, не давала ей покоя.

Недалеко от пирса были две детские карусели.

— Не хочешь прокатиться на пожарной машине? — предложил Дейв. — Я вернусь через минутку.

Я думала, он побежал в туалет.

Карусель не была рассчитана на детей возраста и размера Хоуп, и она еле влезла в машинку и всякий раз хмурилась, проезжая мимо меня, а я предлагала ей погудеть в пожарную сирену.

— Веселый Музыкант нашел Дельфина Шарикова! — вдруг закричала она, показывая на бегущего к нам Дейва.

На этот раз он привязал веревочку на запястье Хоуп.

Солнце начинало опускаться за горизонт, окрашивая небо в розовые, голубые и серые тона. Хоуп радостно бежала впереди нас, над ней вился новый Дельфин Шариков.

— Нет места лучше, чем здесь, и вечера лучше, чем сегодня, — сказал Дейв.

Его фраза меня слегка покоробила, потому что мой отец всегда говорил что-то подобное, отказываясь везти нас в отпуск. Когда я намекала, что есть дешевые туры на Тенерифе, куда мы ездили отдыхать, когда старшие братья разъехались в разные концы света, папа всегда говорил:

— Какой смысл лететь так далеко ради пляжа, если мы живем всего в километре от моря?

Сначала я подумала, что у нас, наверное, нет средств, но потом он два года работал над проектом строительства нового торгового центра и получил неплохие деньги. И тогда я поняла, что ему просто невыносима мысль о том, что он будет вынужден провести со мной и Хоуп бок о бок целых две недели.

— Где ты нашел Дельфина Шарикова? — шепотом спросила я Дейва.

Сначала он нахмурился, подумав, что я действительно поверила в то, что он нашел и поймал тот самый шарик, но потом догадался, что я продолжаю говорить в таком тоне на случай, если нас услышит Хоуп.

— На прошлой неделе я ремонтировал трубы в местном магазине товаров для вечеринок. Ну и вспомнил, что они среди прочего продавали шары. А их они наверняка покупают у одних и тех же поставщиков.

Ему повезло, подумала я. Не этого ли нам всем так не хватает временами — чуточки везения?

— Кто хочет рыбы с картошкой? — предложил он, и это было идеальное решение для окончания вечера.

Мы сидели на набережной, ели из бумажных пакетиков традиционную рыбу в кляре с картофелем фри, над нами висели гирлянды вечерних огней. И было полное ощущение отпуска.

Хоуп заснула по дороге домой. В темноте, с приглушенным звуком музыки, атмосфера в машине вдруг стала совсем интимной.

— Ты знаешь, что у тебя потрясающая улыбка? — тихо произнес Дейв, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Обычно такой комплимент говорят людям толстым или несимпатичным, — ответила я.

— А ты разве такая? — рассмеялся он. — Ты не толстая, так? И ты очаровательная, и я все равно говорю, что у тебя потрясающая улыбка…

— О-о…

— Тебе стоит почаще улыбаться.

И, конечно, после этих слов улыбка не сползала с моего лица.

Мы рассказали друг другу о себе.

— Ты так здорово с ней справляешься, — заметил он, когда я рассказала, каким образом Хоуп оказалась на моем попечении.

Он был старше меня на четыре года, родом с острова Шеппи, что расположен чуть дальше, неподалеку от побережья. Живет с родителями и копит деньги на собственное жилье. Идея стать диджеем пришла к нему еще в детстве, когда они отдыхали всей семьей, и он надеялся со временем превратить это хобби в работу. У него были две старшие сестры, и обе уже обзавелись детьми.

— Наверное, поэтому ты так здорово умеешь находить подход к детям, — сказала я, вернув комплимент.

В свободное от работы время Дейв занимался в спортзале и дважды в неделю играл в гольф.

— Спорт дает мне возможность вырваться из дома, — пояснил он. — А ты?

— А я люблю читать. Это тоже дает мне возможность вырваться из дома, правда, в другом смысле…

— Ты читаешь книги о путешествиях? — спросил Дейв.

— Нет, в основном романы.

Я всегда с нетерпением ждала вечера, когда Хоуп ляжет спать и я смогу закрыться у себя в спальне и погрузиться в мир времен королевы Виктории, или в графство Уэссекс Томаса Гарди, или в Ирландию шестидесятых годов двадцатого века. Эдна О’Брайен была любимой маминой писательницей. И когда я читала ее трилогию «Деревенские девчонки», то часто думала, не так ли мама представляла себе дружбу, мужчин и вообще взрослую жизнь в моем возрасте.

У Дейва тоже была красивая улыбка. И дело было не только в правильной форме губ. У Фреда красота улыбки была в его ослепительно-белых зубах. А у Дейва — в выражении глаз. У Дейва были потрясающие, добрые глаза.

— Забудьте вы про своих высоких темноволосых красавцев, — говорила моя мама в те времена, когда мы с Долл сохли по Робби Уильямсу. — В жизни нужно найти мужчину, который будет вас понимать, доброго и нежного человека.

При этих словах она всегда тяжело вздыхала. Все мы знали, что мой отец не был ни добрым, ни нежным, ни понимающим. Он был симпатягой. По крайней мере в молодости. Обаятельным парнем, с которым было легко и весело проводить время, когда он бывал в хорошем настроении. Но я никогда не видела, чтобы он сделал что-то доброе от сердца. Отец всегда думал только о себе. Когда Кевин получил работу в танцевальной компании в Нью-Йорке, отец говорил только о том, как он разочарован, но никогда — что Кевин молодец и все-таки преуспел в своем деле. Когда мне предложили место в университете, он переживал только о том, сколько это будет стоить. Мама говорила нам, что таким образом он, конечно же, хочет сказать, что гордится нами, но нет, мы знали, что она выгораживает его по доброте душевной. По своей доброте. У отца доброты не было.

Когда врач сказал, что у мамы рак четвертой стадии, то есть неизлечимый, отец воскликнул:

— Господи, ну за что мне это?!

* * *

Дейв остановил машину возле нашего дома и не выключил двигатель. Я не знала, как это понять: он торопится уехать или ждет моего приглашения в дом. В доме было темно, отец наверняка еще не вернулся. Но я не хотела рисковать. Не хватало еще наткнуться на него в неприглядном виде и дурном настроении. Или, наоборот, в отличном расположении духа. Отец у нас был совершенно непредсказуемый. Так что перспектива того, что он подружится с Дейвом, была едва ли не хуже того, что он вышвырнет его из дома при первой встрече.

— Знаешь, я давно не проводила время так приятно, как сегодня, — сказала я, первой нарушив неловкую и нервную тишину, и тут же подумала, что он может решить, будто я напрашиваюсь на продолжение.

Дейв, наверное, уже и не знал, как от нас отделаться. Мысленно я уже приготовилась к тому, что это было наше единственное свидание, поэтому, когда он заговорил, я не сразу поняла, что он имеет в виду.

— А ты не согласилась бы помочь мне с работой в следующую субботу? Меня пригласили поработать диджеем на свадьбе, ну знаешь, там шатер в саду, танцплощадка. И я подумал, что было бы неплохо, если бы ты могла приехать и провести день со мной. Помочь мне с настройкой оборудования и все такое.

— На подобное мероприятие я не смогу привести с собой Хоуп.

— Нет, — подтвердил он.

Я вдруг поняла, что со стороны может показаться, будто я ищу повод отказаться.

— Я спрошу подругу, сможет ли она присмотреть за Хоуп, хорошо? — быстро предложила я.

— Отлично! — сказал Дейв. — Значит, увидимся через неделю.

Я подумала, что, если бы сидела рядом с ним, он бы наклонился меня поцеловать, но я сидела сзади, и это было неудобно. Дейв выключил двигатель и вышел, чтобы выпустить нас с Дельфином Шариковым.

— Хоуп, приехали, пора идти спать, — похлопала я ее по плечу.

— Я не устала, — заявила Хоуп, едва открыв глаза.

— А вот Дельфин Шариков наверняка устал, и ему пора спать, — сказала я.

— Три, шарики не спят! — рассердилась Хоуп.

— На свадьбу, значит? — сказала Долл.

— Ты же знаешь, что не совсем на свадьбу, — ответила я.

После долгих примерок мы с ней решили, что лучше всего будет надеть черные джинсы и белую рубашку. К ней Долл одолжила мне красивые жемчужные сережки, которые сразу придали образу утонченность. К тому же Долл подарила мне кружевное белье, и, хотя его не было видно, оно придавало мне уверенности в себе.

Утром в субботу она приехала ко мне пораньше, чтобы уложить волосы. Она их выпрямила, разделила на прямой пробор и собрала в гладкий хвост. У меня получился очень строгий вид. Но потом она нанесла мне на губы нежно-розовую помаду, которая сразу смягчила образ. Долл отступила на несколько шагов, чтобы оценить работу.

— Строгая, но соблазнительная, — заключила она.

Девушка в зеркале была совершенно на меня не похожа.

— Не слишком шикарно для раннего утра? — спросила я.

— Вот это да! — только и сказал Дейв, когда я села в машину.

Было непривычно сидеть рядом с ним на переднем сиденье. Время от времени я тайком поглядывала на его профиль. Разглядывала карту и говорила, куда ехать, в остальное время мы просто молчали. Может быть, в отсутствие Хоуп у нас не получится сблизиться?

Наконец я придумала, о чем можно его спросить:

— А как ты получил этот заказ?

— Один из моих приятелей потянул ахиллесово сухожилие, пошел в больницу, разговорился с доктором, и она рассказала, что у нее свадьба на носу, а диджей ее кинул. Ну и он рассказал ей про меня. Это будет моя первая работа на свадьбе.

«Он тоже нервничает, — подумала я. — Может быть, он поэтому меня и позвал».

— У тебя все получится, — сказала я. — Ты гораздо круче, чем Брайан Лири.

— Высочайшая похвала! — ответил он.

Мы рассмеялись, и атмосфера в машине разрядилась.

Хотя мы уехали всего за несколько миль от нашего дома, я ни разу не бывала в этих краях — в этой части побережья не ходили автобусы.

— Кажется, здесь, — сказала я, увидев въезд в частные владения.

У ворот одного из больших домов были привязаны огромные связки серебристых шаров в форме сердца. У входа стоял фургон флориста, а из другого фургона официанты выгружали белоснежную посуду и разные столовые принадлежности.

— Да, другая жизнь, — произнес Дейв.

11

1999 г.

ГУС

— Может кто-нибудь заняться этим? — крикнула Ники сверху.

Я ждал внизу, пока женщины наряжались, но не был уверен, что это «кто-нибудь» относится ко мне. Все утро кто-то что-то привозил: десять больших круглых столов и восемьдесят стульев; кипу белых скатертей; торт в несколько отдельных ярусов, которые теперь складывали в одну башню в шатре; и цветы, горы цветов — белый вьющийся плющ, вазы с лилиями, метры и метры гирлянд из жасмина, плоские корзинки с композициями из белых роз на каждый стол. Я, в общем, знал, что делать, но это был не мой дом. Так что, пока я мешкал, сверху прибежала Хелен в шелковом халате и бигуди.

— В боковую калитку и на задний двор, — скомандовала она людям, ожидавшим у входа. — Там вас встретит распорядитель.

Она закрыла дверь и крикнула:

— Пип, диджей приехал!

— Что? А, ну слава богу! — раздался сверху приглушенный отклик.

— А не рановато? — спросил я Хелен.

— Лучше раньше, чем позже, — сказала она, возвращаясь бегом наверх.

Я принял замечание на свой счет — я приехал сегодня утром, а не вчера вечером, и пропустил семейный ужин. В пятницу в кафе всегда была полная загрузка, и мне пришлось отработать день до самой ночи, чтобы взять в субботу выходной. Пока мы закрыли кафе и убрали посуду, был уже час ночи. А потом, и об этом я решил не рассказывать Люси, я поехал к Нэш, потому что ее бросил какой-то очередной актер и ей нужна была жилетка, чтобы выплакаться. К утру мне удалось разговорить ее и даже заставить улыбаться, так что за всю ночь только и получилось, что урвать пару часов сна на диване у Нэш, а потом мчаться в прокатную контору за фраком и успеть на поезд в пригород.

И вот теперь я стоял умытый, выбритый и нарядный, в полной готовности, а они все еще наводили марафет. Служба должна была начаться через сорок минут, а наверху слышались перебежки, но не было видно ни самой невесты, ни ее подружек. Было как-то неловко торчать посреди холла, но присесть и почитать газету я не мог, поскольку раньше никогда не носил фрак и не знал, куда девать его «хвосты».

— Ты в порядке, чувак?

Коренастый парень в футболке, на которой было написано «Веселый Музыкант», стоял в дверях кухни с мотком кабеля в руках.

— Не знаешь, где тут можно подключиться?

— По-моему, в шатре есть распорядитель свадьбы, — сказал я, стараясь не нарушать протокола.

— Да там никого, кроме флористов, чувак!

— Погоди…

Я позвал Хелен.

— Да господи боже мой! — воскликнула она, сбегая по лестнице в шелковых бледно-голубых туфлях в тон платью. Она быстро вывела парня на улицу и вернулась через пару минут.

— Не понимаю, зачем нам вообще распорядитель, если все приходится делать самой!

— Ты просто справляешься с этим бедламом лучше всех, — заметил я.

Скажи я такое Люси, и она приняла бы это за похвалу. Но те же слова, сказанные в адрес Хелен, звучали как грубая лесть.

Она выглянула через окошко входной двери.

— Флористам придется убрать от входа свои фургоны до приезда гостей, — проговорила она.

— Хочешь, я им скажу?

Она смерила меня холодным взглядом:

— А ты разве не должен быть шафером на свадьбе?

— Вроде да.

— Тогда почему ты еще не в церкви?

— Я думал, что поеду туда с Люси.

— Для тебя не хватит места в машине с подружками невесты. И поехать в машине невесты ты тоже не можешь. Тебе нужно было отправиться с папой и бабулей, — сказала она.

— Ну тогда я пойду, пожалуй?

— Вообще-то это неблизко…

— Ничего, я успею, — сказал я, не желая причинять лишних хлопот. Но когда мимо меня проехал винтажный «Роллс-Ройс» невесты Пиппы, я понял, что недооценил силы и расстояние.

Трудно не привлекать к себе внимание, если в тебе почти два метра роста и ты во фраке мчишься галопом по улице, держа цилиндр в руках. Когда я наконец прибежал в церковь, Люси и Хелен готовы были меня слопать от злости, а Пиппа расхохоталась:

— Как предусмотрительно с твоей стороны, Гус. Я так боялась, что ты опоздаешь, что перестала волноваться обо всем остальном!

— Прости, пожалуйста, — пробормотал я. — Кстати, ты сегодня роскошно выглядишь.

В обычном состоянии я бы не осмелился сказать «роскошно» в адрес Пиппы, потому что это было немного фамильярно, но я совсем запыхался и не думал, что говорю. А выглядела она действительно шикарно.

В церкви было прохладно, но у меня по вискам стекали капли пота, а рубашка прилипла к спине под фраком. Увидев впереди Ники, я заметил, что она машет мне и жестами пытается что-то сказать. Но тут грянул орган, и я понял, что Пиппа под руку с отцом стоит прямо позади меня, а я мешаю им пройти. Теперь все гости смотрели на меня, и я быстро нырнул на скамейку одного из задних рядов.

Когда процессия проходила мимо, я смотрел на хрупкую фигурку Пиппы, которая крепко держалась за руку отца. Люси кинула на меня недобрый взгляд, а Хелен даже не повернулась в мою сторону. В своих бледно-голубых платьях с высокой талией, идущие вместе с гордым отцом, они были похожи на кинозвезд. У алтаря стоял Грег со своим братом-близнецом Джефом. Оба были огромными и в высоту, и в ширину. Я даже подумал, что для Пиппы не хватит места у алтаря, но тут Джеф отступил в сторону.

В семье считали, что Грег отлично подходит для Пиппы. Она познакомилась с ним в интернатуре в Канаде. Румяный и крепкий, «легко можно представить, что он победил бы медведя в рукопашной», сказал я Люси несколько месяцев назад, когда у них был банкет в честь помолвки. Грег обожал Пиппу, готов был носить ее на руках, и ей это нравилось. Хотя, будь на его месте англичанин такой же комплекции, Пиппа сочла бы его деревенским увальнем. Я решил, что, наверное, он в постели — просто тигр.

— Тебе он нравится? — спросила меня Люси.

— Не в моем вкусе, — манерно ответил я, и она захихикала.

Похоже, все прежние парни Пиппы были подонки, все как на подбор. Один даже оказался конченым наркоманом. Так что семья вздохнула с облегчением, когда она выбрала надежного человека, способного о ней позаботиться. Но когда я слушал, как она произносит клятву верности, с легким смешком, словно не принимая эти слова всерьез, то не мог прогнать мысль о том, как наутро она проснется в постели рядом с этим Халком и ужаснется тому, что наделала.

Пока невеста, жених, шафер и родители молодоженов подписывали брачные документы, мне удалось проскользнуть к Люси.

— Правда, красиво? — спросила она меня, и лицо ее вдруг из романтического стало тревожным. — У тебя нет цветка в петлице!

Тут зазвонили колокола, орган заиграл марш Мендельсона, и церемония, на которую были потрачены месяцы приготовлений, закончилась. Хотя впереди еще, конечно, была официальная фотосессия, целый альбом фотографий в обязательных позах.

Сначала — семья невесты. Тут для меня был слегка неловкий момент, потому что ни мне, ни Люси было непонятно, включает ли семья меня. Джеймс, муж Хелен, и его дочери были в составе семьи невесты, конечно. После нескольких кадров, сделанных без меня, Ники крикнула:

— Гус, иди к нам. Может ему кто-нибудь одолжить бутоньерку, пожалуйста?

Потом была серия снимков с семьей жениха. Они вчетвером заняли на ступенях церкви столько же места, сколько понадобилось нам девятерым. Потом подружки невесты. Невеста с подружками — маленькими и взрослыми. Потом отдельно невеста со взрослыми подружками, приподняв подолы платьев, чтобы была видна голубая подвязка Пиппы. И наконец, дружки жениха — в смокингах, в едином «внезапном» порыве бросающие вверх свои цилиндры.

— Зачем бросать цилиндры? — спросил я Джеймса, когда мы ехали обратно к дому.

— Думаю, это единственное применение цилиндру, которое люди смогли придумать, — ответил он.

На газоне перед входом в дом был накрыт приветственный фуршет с шампанским. Молодые сделали серию фотографий с тортом.

Я не мог не заметить, что стал объектом всеобщего внимания родственников Люси. Они то и дело подходили ко мне, чтобы оценить мой рост.

— Так ты, значит, Гус? Ого, ну и высок же ты, парень!

— Вместе с цилиндром выше двух метров!

— А ты тоже медик?

— Да.

— Здорово!

Никто открыто не спросил, будет ли наша свадьба следующей, но было очевидно, что все взвешивают эту мысль в голове и одобрительно улыбаются.

В шатре нас посадили за главный стол. Нам налили белого вина. Я сначала опустошил свой, затем выпил бокал Люси и только потом пошел к шведскому столу за едой. От похмелья и недосыпания меня мучила жажда, и я, вместо того чтобы пить воду, накачивался вином. К тому моменту, когда пришла пора говорить тосты, я был уже порядком пьян.

Папа Люси говорил о том, что Пиппа была самой непредсказуемой из дочерей. Если он хотел предупредить об этом Грега, то, пожалуй, теперь было уже поздно. Грег говорил в основном о Канаде и о том, как ему не терпится показать жене все богатства своей страны. Они с братом оба прицепили на лацканы пиджаков маленькие значки в форме кленового листа, почти как американские президенты, которые всегда носят на лацкане свой звездчатый флаг.

— А зачем они это сделали? — шепотом спросил я у Люси. — Можно подумать, мы не помним, откуда они родом.

— Шш, — шикнула она в ответ.

— Там, откуда я родом, — продолжал Грег, — утром ты можешь плавать в море, а к вечеру уже кататься на горных лыжах.

— Вот уж куда мне совсем не хочется, — пробормотал я.

— А по-моему, это замечательно, — раздраженно возразила Люси.

Поднялся Джеф. Его широкое лицо отличалось от лица брата только усами.

— Их что, двое? — спросила бабуля Синтия.

— Слушай, как думаешь, Джеф специально отрастил усы к свадьбе? — спросил я Люси.

— Прекрати…

Джеф рассказал смешную историю про то, как они с Грегом в детстве ездили на рыбалку. И Грег, как ни старался, не смог поймать ни одной рыбы. И вот теперь ему повезло — в его руках лучший улов сезона!

— Бедная Пиппа, — прошептал я Люси, когда она громко аплодировала тосту за жениха и невесту.

— Это еще почему?

— Она не только большая, но еще и рыба! Она — большая рыба!

— Он просто имел в виду, что Грегу повезло, — сказала Люси. — Слушай, ты слишком громко говоришь. Это может быть слышно на видео, будь аккуратнее, пожалуйста.

Оператор фланировал по залу. Я еще раньше приметил, как он крупным планом снимал майонезные завитки на запеченном лососе. Может быть, он потом смонтирует этот план вместе с тостом про рыбалку?

Мама Грега, сидевшая через два стула от Люси, постучала вилкой по бокалу. Но когда все уважительно смолкли и обратили на нее взгляды, смутилась.

— Я не буду произносить длинный тост, — сказала она.

— Какое облегчение! — пробормотал я.

— Замолчи! — прошипела Люси.

— У нас в Северной Америке, когда стучат по бокалу, жених и невеста должны найти друг друга, где бы они ни были, и поцеловаться! — сказала мама Грега.

Пиппа и Грег, которые на тот момент сидели рядом, послушно поцеловались. Все зааплодировали.

Пришла пора резать торт. Невеста с женихом взяли большой серебряный нож и встали, чтобы сделать еще несколько снимков. Отец Грега постучал по бокалу, и им пришлось снова поцеловаться. Молодожены торжественно разрезали нижний ярус торта, после чего официанты увезли его на кухню разрезать на маленькие кусочки.

Гости тем временем вернулись к шведскому столу, где уже выставили десерты. Грег и Пиппа подходили к гостям, чтобы поздороваться с каждым по отдельности. Стучать по бокалу оказалось даже весело, если сначала дождаться момента, когда они находятся в противоположных концах шатра. Но когда я в третий раз задумал стукнуть по бокалу, то слегка перестарался и разбил его вдребезги. К счастью, единственным, кто это заметил, оказалась высокая девушка в белой блузке и темных брюках, у которой волосы были убраны в хвост. Ее лицо тут же озарила хитрая, почти заговорщическая улыбка.

— Вы не могли бы раздобыть мне другой бокал? — спросил я.

— Я не официантка, — ответила она.

— А я — официант, — невпопад ляпнул я.

— Тогда вы знаете, где можно найти новый бокал, — снова улыбнулась она.

На секунду наши взгляды пересеклись, и на лицах застыло удивленное выражение. Я что, раньше ее уже видел?

— Ты кто? — вдруг спросил я.

И тут рядом со мной появилась Люси, в руках у нее был совок для мусора.

Значит, все-таки другие тоже заметили.

— Кажется, мне нужно на воздух, — сказал я.

— Хорошая идея, — холодно поддержала Люси.

На улице было уже темно, и прохладный вечерний воздух был напоен ароматом цветущего табака. В пустом темном саду звучала популярная «Ла вида лока»[17], и я внезапно ощутил, что теряю чувство пространства и времени. Вдруг я обнаружил себя сидящим на поскрипывающих качелях. На другом конце газона шатер был полон света и громких звуков, казалось, он находится далеко-далеко. Проснулся я с жуткой головной болью, лицо замерзло на холодной полосатой подушке. Судя по музыке, прошло несколько часов — пары плавно двигались в медленном танце.

И тут я увидел, как откинулась пола шатра и кто-то вышел, выпустив яркий свет наружу. Я узнал высокий силуэт официантки, которая оказалась не официанткой. Треугольник света за ее спиной закрылся, но я все еще различал ее силуэт. По ее позе мне показалось, что она думает о чем-то печальном.

Уголок света выпустил из шатра еще один силуэт.

— Все в порядке? — спросил мужчина.

— Все нормально, — ответила она.

— Я бы не справился без тебя, — сказал он.

— Но я ничего не делала, — ответила она.

Он подошел к ней ближе.

— Ты не похожа на других женщин, — услышал я.

— И как ты это узнал?

— У тебя потрясающая улыбка, а в голове тем временем роятся все эти мысли.

— Послушать тебя, так я совсем сумасшедшая!

— Достаточно сумасшедшая, чтобы стать моей девушкой?

Долгая пауза.

— Как много звезд, посмотри, — проговорил он, положив руку ей на плечо.

Потом она повернулась к нему, и он поцеловал ее. И я сидел тихо, не шевелясь, молясь, чтобы никто не включил в доме свет и не выдал моего присутствия.

— Где тебя носило? — спросила Люси, когда я зашел в дом через заднюю дверь.

— Я уснул в саду.

— Серьезно?

— Я что, многое пропустил?

— Ты пропустил, как Джеф учил меня танцевать сальсу. Пиппа скоро уедет, и мы с Джефом привязали к машине все серебристые шары.

— Ты вместе с Джефом, да?

— Знаешь, что говорят о главной подружке невесты и шафере?

— А разве не Хелен была главной подружкой невесты?

— Мы обе главные!

— Везунчик Джеф!

Люси игриво шлепнула меня по руке.

— Мне начинать волноваться? — Я быстро поцеловал ее в шею.

— Уж и не знаю, — она оттолкнула меня. — Подумай.

— Думаю, пока он не сбреет усы, я могу быть спокоен, — сказал я.

Она снова шлепнула меня, уже не так игриво.

И тут мы увидели на лестнице Пиппу — на ней были легкое летнее платье и джинсовая куртка. К ней подошел Грег в отглаженных слаксах и футболке поло. Волосы у него были влажные после душа. Выглядели они как после бурного секса.

У дома их ждал белый «Ягуар», который должен был отвезти молодоженов в гостиницу при аэропорту. И когда Пиппа уже собиралась сесть в машину, к ней подбежала Хелен, неся в руках букет, с которым Пиппа была в церкви. Я видел, как Пиппа быстро глянула на Люси, и та в ответ едва заметно мотнула головой. Поэтому Пиппа бросила букет в другую сторону — туда, где стояла ее лучшая школьная подруга. Та поймала его и завизжала от радости.

— И что все это значило? — спросил я, когда мы стояли и махали вслед машине.

— Кто поймает букет невесты, следующей выйдет замуж, — пояснила Люси.

Это я знал и без нее. Я имел в виду обмен взглядами. Люси была уверена, что я ничего не заметил. Неужели я так ее разозлил, что она потеряла ко мне интерес? Впрочем, я с самого начала не мог понять, что она во мне нашла.

— Мы с тобой не танцевали, — сказал я и потянул ее к шатру.

На танцполе играла песня «Flying without Wings» группы «Westlife». Поначалу Люси не очень охотно двигалась, но я прижал ее крепче к себе, и она расслабилась на моей груди. Я понял, что прощен.

— Я люблю тебя, — вдруг прошептал я ей на ухо.

Она отодвинулась на шаг от меня:

— Правда?

У нее был такой счастливый взгляд, что я подумал: наверное, да, правда.

12

2001 г.

ТЕСС

— Синдром Аспергера? — повторил отец, как будто знал, что это вообще такое.

Впервые в жизни мне его стало немного жаль. Он всегда упрямо отказывался верить, что у Хоуп есть какие-то проблемы. И теперь для него было унизительно слышать подтверждение своей неправоты, да еще в моем присутствии. Я старалась не смотреть на него, но даже кожей чувствовала, как его самоуверенность испаряется и он словно съеживается.

— Так, значит, это не аутизм? — спросил он, удивив меня. Может, он переживал гораздо больше, чем показывал?

Врач посмотрел на нас поверх очков. У него было непроницаемое, безразличное лицо, такое больше подошло бы управляющему банком, чем детскому специалисту. Его кабинет был совершенно безликим — все чисто и формально, за исключением портрета в серебряной рамке на столе, но портрет был повернут к нам обратной стороной, так что я не могла его видеть.

— Синдром Аспергера считается одной из форм аутизма. Но поскольку у Хоуп нет никаких сложностей в учебе, будем считать, что у нее легкая форма заболевания.

— То есть все-таки не аутизм? — настаивал отец.

— Если хотите, можно и так сказать.

— И в чем заключается синдром Аспергера? — Я решила, что не уйду домой, пока не получу полной информации, только потому, что отец решил упереться в точное определение.

У нас ушел месяц на то, чтобы получить направление в детскую больницу в Лондоне. Потом все утро мы потратили на тесты. И сейчас Хоуп ждала нас в холле под присмотром студентки медицинского факультета, которая приняла меня за мать Хоуп. Эта студентка была моей ровесницей, можно представить, насколько я плохо выгляжу, если с виду гожусь в матери такому большому ребенку. Отец обещал Хоуп, что мы пойдем в зоопарк, если она будет себя хорошо вести, но надолго ее не хватит, так что у меня было мало времени на вопросы.

Сейчас всю информацию можно найти в Интернете. А в те годы еще не у каждого дома был ноутбук. Слово «гуглить» еще не вошло в обиход. Я каждую неделю ходила в местную библиотеку за новыми книжками, но выбор научной литературы там был невелик. И хотя я прочла все, что было написано в статье про аутизм в Большом медицинском словаре, я ни разу не встречала там упоминания о синдроме Аспергера.

— Этот синдром характеризуется сложностями в социальном общении и взаимодействии, — пояснил доктор.

— Вы не могли бы привести пример? — попросила я.

Отцу все сказанное было даже менее понятно, чем мне.

— Конечно, все люди разные. У некоторых могут быть очень хорошо развиты речевые навыки, но они понимают все, что им говорят, буквально. Им бывает трудно найти друзей. Им интересно говорить только о чем-то одном, о предмете, который их интересует…

— Тесс, это же как наша Хоуп со своими дисками и музыкой! — воскликнул отец.

Его признание проблемы как факта уже было огромным шагом вперед.

— Им может нравиться играть в одну и ту же игру, выполнять одну и ту же последовательность действий, — продолжал доктор. — У них могут быть проблемы с координацией действий. Бывает, что такие дети страдают депрессией или повышенной возбудимостью…

Это как раз объясняло ее резкую смену настроения.

Я подумала: интересно, он выбирает те симптомы, которые касаются именно Хоуп, чтобы прояснить ситуацию для отца, или у Хоуп просто был классический случай?

На безымянном пальце его худой руки было обручальное кольцо. Может быть, в рамке на столе был портрет его жены? Или детей? И если с детьми было что-то не так, замечал ли он эти признаки первым или отказывался их видеть до последнего?

— А почему возникает синдром Аспергера? — спросил папа.

— Этот синдром стали диагностировать отдельно совсем недавно, в девяностых, так что точные причины его возникновения до сих пор неизвестны.

— Знаете, наша семья пережила большое горе, у меня умерла жена, — сказал отец. — Моя дочь Тесс делает все, что может, но она совсем юная, понимаете, доктор?

Я просто поверить не могла в то, что он говорит. Я отказалась от всего в жизни ради того, чтобы воспитывать Хоуп, а его жизнь при этом не изменилась ни чуточки, и он смеет винить меня в болезни Хоуп! Внутри меня все кипело от ярости, и мне приходилось постоянно стискивать челюсти и крепко сжимать руками ручки кресла, чтобы удержаться, не встать и не уйти. Но я понимала, что если встану и уйду, Хоуп от этого лучше не будет.

— Причина не в воспитании, мистер Костелло, — сказал доктор.

При этих словах мне захотелось встать и крепко обнять его.

— Боюсь, что это врожденное и ей придется жить с этим всю жизнь.

Да, обнимать не за что.

— Это нельзя вылечить? — спросил отец так растерянно, что мне снова стало жаль его.

— Мы можем только подсказать варианты поведения для Хоуп и людей, которые ее окружают.

— Варианты! — заорал отец. — Мы приехали в такую даль ради вариантов! Да вы хоть представляете, во сколько нам обходится платная парковка, пока мы здесь?

По дороге в зоопарк мы остановились на детской площадке в Риджентс-парк, и отец купил нам мороженое в киоске. Мы все устали от этой больницы, устали слушать, как чужие люди говорят нам то, что навсегда изменит нашу жизнь. Ни я, ни отец не сказали ни слова, но можно было почти услышать, как в голове роятся мысли о том, как мы теперь будем жить дальше.

Мне было легче от того, что наконец появился диагноз, потому что теперь мы могли получить от государства помощь, но в глубине души я корила себя за то, что нам пришлось подвергнуть ее официальной экспертизе. И если ничего нельзя было ни вылечить, ни исправить, то какой в этом толк? Тут я была согласна с отцом.

В душе образовалась какая-то пустота — у меня больше не было возможности утешить себя тем, что все это глупости, с ней все в порядке и все пройдет.

Я видела, как Хоуп пытается протиснуться между детьми на лестнице, чтобы забраться на горку. Я знала, что, если договориться по-хорошему ей не удастся, решимость на лице сменится гневом. Разве гнев — это не эмоция? И почему вместо любви, сопереживания или любых других эмоций, способных сделать ее жизнь легче, она могла испытывать только гнев?

— Ну-ка, детка. — Папа поднял ее над головой и посадил прямо на вершину горки, чтобы она могла прокатиться. Кажется, на какое-то мгновение он смягчился, услышав диагноз.

— Мы идем в зоопарк, зоо-зоо-зоо-парк, — пропел он.

— Мы идем. Мы вдвоем, в зоо-зоо-зоо-парк, — подпела Хоуп.

Я подумала, что, может быть, стоит оставить их на какое-то время вдвоем.

— Ты не против, если я встречусь с вами после зоо парка? — спросила я отца.

— А куда ты? — тут же насторожился он.

— Да так, прогуляюсь по округе…

— Мы будем ждать тебя у входа в зоопарк ровно в четыре, иначе попадем в час пик, — предупредил меня он.

— Что такое час пик? — спросила Хоуп.

— С пяти до половины седьмого на улицах ужасные пробки, потому что все люди едут с работы домой, — пояснил отец.

— С пяти до полседьмого не час, а полтора, — уточнила Хоуп.

— Умница, — сказал отец со слезами в голосе. — Она умница, раз может все это подсчитать, правда, Тесс?

Папа, Долл и даже Дейв сочли бы меня сумасшедшей, если бы узнали, что я пошла в университетский городок. Мне хотелось просто постоять там и представить, какой могла бы быть моя жизнь в университете. Группы студентов сидели на траве, ели бутерброды, кто-то лежал и читал книгу, подняв ее над собой и закрывая глаза от сентябрьского солнца. Я подумала, что они все выглядят моложе меня, уверенные и свободные. Люди, которые могут себе позволить в рабочий день расхаживать в шортах и вьетнамках, в то время как на мне были строгие темно-синие брюки и белая блузка — мы же были на приеме у врача. Я видела, что на меня косятся, и, конечно, чувствовала себя не в своей тарелке. Но, думаю, они просто глазели на меня из любопытства — какая-то сумасшедшая тетка стоит и пялится на вход в библиотеку, как на древнюю святыню.

Что мне нравится в Лондоне — это его мозаика районов с разными характерами. Элегантные постройки времен короля Георга в университетском квартале; строгие ионические колонны Британского музея; узкие мощеные улочки перекрестка семи дорог в Ковент-Гардене, где на витринах лежат такие вещи, которые, кажется, могли бы изменить всю твою жизнь, будь у тебя деньги их купить: жестяные коробочки для чая с росписью, оберточная бумага из Флоренции или винтажная байкерская куртка, накинутая поверх платья в стиле пятидесятых с огромными желтыми розами на юбке.

Я повернула к реке и остановилась на середине моста Ватерлоо. Передо мной расстилалась панорама города, ветер трепал волосы, внизу журчала река цвета кофе с молоком. Я уже забыла то ощущение пьянящего счастья, которое испытывала в юности, приезжая в город с Долл. Мы тогда бродили с ней по улицам, фантазировали, какое нас ждет будущее.

Новое тысячелетие изменило облик города. Огромное колесо обозрения казалось колесом гигантского парохода, застрявшего на Южном берегу. На востоке росли небоскребы Сити, поблескивая стеклянными гранями на солнце. Внизу по течению старую электростанцию переделали в галерею Тейт Модерн.

Я взглянула на часы. Сегодня пойти туда у меня времени уже не было. Но кто помешает мне это сделать в другой день? Дейв всегда говорил, что ему не нравится Лондон, но он был в городе всего один раз — с классом приезжал на экскурсию в Национальный исторический музей. Нам с ним не обязательно идти в музей или галерею. Я могла бы показать ему все тихие деревенские уголки города, которые мы с Долл отыскали, или найти вместе с ним новые. Кентиш-Таун, Пимлико, Свисс-Коттедж — интриговали уже сами названия. Дейв даже не слышал о Портобелло-роуд. А что там может не понравиться? Пабы, антикварные лавки, рынок с лотками, которые ломятся от разных экзотических фруктов?

Я села на 168-й автобус в сторону Чок-Фарм. Когда мы учились в школе, я настояла, чтобы мы с Долл выучили карту метро и основные маршруты автобусов, так что в поезде по дороге в город устраивала Долл экзамен:

— Я нахожусь на Чаринг-Кросс, как мне быстрее всего добраться до Холланд-парка?

— Ну зачем нам это знать? — ныла Долл. — На каждой станции есть карта.

— Но если мы все время будем смотреть на карту, мы не будем похожи на лондонцев!

Автобус полз через Блумсбери и Юстон-роуд в Камден-Таун. Я вышла на конечной остановке, перешла через железнодорожный мост на улочку, огибавшую нижнюю часть Примроуз-Хилл. Люди сидели за столиками на улице, лениво потягивая кофе, дети резвились рядом, прямо на дороге, как это принято в Италии. Аппетитные ароматы гриля и печеного чеснока доносились из открытых дверей кафе, на табличках у входа белело меню дня, написанное мелом.

Каково это, жить в таком месте, где на ужин можно выбрать что угодно — итальянское, греческое или даже русское блюдо, где каждый вечер можно пойти в театр на новый фильм или пьесу? Где никто тебя не знает и ты вольна решить или узнать, кто же ты есть на самом деле?

Последнюю пару сотен метров мне пришлось бежать, чтобы успеть к зоопарку вовремя.

Отец поглядывал то на дорогу, то на часы.

— Три, а лев спал, — сказала Хоуп, когда мы шли к машине.

— Но там же были сотни других животных! И они не спали! — В голосе отца слышалось напряжение человека, который не привык проводить с Хоуп три часа кряду.

— Лев спал, — повторила Хоуп.

Я начала напевать мелодию про спящего льва.

— Нельзя ли побыстрее? — крикнул отец, ускоряя шаг, так что нам пришлось бежать, чтобы успевать за ним. — С такой скоростью я не успею в караоке.

— Караоке? — спросила Долл, когда мы встретились в воскресенье.

Команда Фреда только что вернулась со сборов в Эмиратах. Мы с Долл сидели сзади, Дейв на переднем пассажирском сиденье и Фред — за рулем своего «Рендж Ровера».

Предполагалось, что мы вчетвером мило пообедаем, но поскольку Долл отвечала за все приготовления, просто обед не получился. Когда она прочитала, что есть в отеле, она не раздумывая забронировала нам, девочкам, сеанс в спа и мальчикам — поле для гольфа.

— До женитьбы папа пел, и, надо сказать, слух у него есть, — призналась я. — Он недавно пел в ванной песню «Острова на реке». Так что Хоуп есть в кого пойти музыкальностью…

— У нее период увлечения Кайли, — сказал Дейв Фреду. — Надевает простынь на голову, крутится и поет «Не могу выкинуть тебя из головы». Кстати, очень удачно подражает, скажи, Тесс?

Мне не нравилось, когда Дейв вот так рассказывал Фреду о Хоуп. Даже не могу объяснить почему. Хоуп и Дейв отлично ладили — по части популярной музыки он обладал просто энциклопедическими знаниями, и если нужно было перечислить все песни альбома, он точно знал их, причем по порядку. Иногда Хоуп доставала из бардачка машины диск и называла номер трека, проверяя знания Дейва. А он проверял ее знания на ее коллекции дисков у нас дома. На девятилетие он подарил Хоуп личный CD-плеер, и она носила его на шее как гигантскую медаль. К плееру прилагались наушники, что значительно облегчило всем нам жизнь. Потому что есть предел для всего, даже для того, сколько раз ты можешь прослушать лучшие хиты группы «ABBA».

— Ну и с кем поет дуэтом твой папаша? — спросила Долл.

— В смысле?

— Эта песня, «Острова на реке», — дуэт Долли Партон и Кенни Роджерса. Ты что?

Теперь, когда она это сказала, я поняла, что действительно все очевидно. В последнее время папа стал внимательнее относиться к своей внешности — чаще мыться, купил пару новых рубашек. Но мне и в голову не приходила мысль о том, что в его жизни могла появиться женщина. Может быть, поэтому он сегодня так неохотно согласился посидеть с Хоуп?

Я представила, как мой отец и какая-то женщина с высокой прической обесцвеченных волос поют друг напротив друга в караоке. Интересно, давно ли это продолжается? И серьезно ли это? Не пора ли мне готовиться к тому, что она поселится с нами? И как она отнесется к Хоуп? А Хоуп к ней? А может, они сейчас сидят втроем за нашим обычным столиком в кафе?

Впереди Дейв и Фред обсуждали, кого надо было бы взять в команду на открывшееся место, будь они менеджерами футбольной сборной.

До того как мы их познакомили, я не могла представить, смогут ли они общаться. Когда я рассказала Дейву о Фреде, он был потрясен до глубины души — он с детства болел за команду Фреда, и я даже боялась, что Дейв попросит у него автограф. К счастью, этого не случилось. Поскольку Дейв был немного старше и умел делать настоящую мужскую работу, например установить бойлер или разобраться с сантехникой, Фред проникся к нему уважением. Они оба из рук вон плохо играли в гольф, и хотя Фред был профессиональным футболистом, о гольфе он знал ничуть не больше Дейва. Когда они обсуждали футбол, я вдруг поймала себя на мысли, что говорят они точно с такой же интонацией, как при общении с Хоуп. И вспомнила, что врач говорил о синдроме Аспергера — у мальчиков он встречается чаще, чем у девочек. Может, у обоих был такой синдром? Может, этот синдром есть у нас всех?

— У них полное взаимопонимание, согласись? — сказала Долл, взяв меня под руку и направившись к входу в спа-зону. Там нам вручили пушистые халаты, тапочки и подарочные корзинки с миниатюрным набором ароматических масел.

— Смешно, — сказала она, пока мы переодевались. — Когда ты богат, люди все время дают тебе что-нибудь бесплатно: подарочные наборы, шоколадку на подушке в отеле… а в дешевых хостелах и гостиницах такого не дождешься, хотя там это было бы более уместно. Кстати, о подарках, — она порылась в розовой кожаной сумке, — я кое-что привезла тебе из Дубая.

В маленьком бумажном пакете был купальник бикини от «Gucci» флуоресцентного желтого цвета.

— Ты уверена, что это мой размер? — спросила я, приложив к халату крошечные треугольники.

— Я себе тоже купила. — Долл достала из сумки точно такой же купальник флуоресцентного розового цвета, слегка меня успокоив, потому что подарок все-таки был слишком дорогим.

Я не могла не заметить, что Долл полностью избавилась от волосяного покрова на теле. Это меня слегка шокировало, потому что при своей миниатюрной фигуре Долл теперь выглядела как маленькая девочка. Стоя перед зеркалом и совершенно не стесняясь своей наготы, Долл попыталась свести вместе свои крошечные груди, чтобы создать ложбинку для декольте.

«Вот уж у нее, наверное, нет проблем с регулярным самоосмотром, — подумала я. — Там и ткнуть-то некуда, так что никакое уплотнение не укроется».

— Что скажешь? — спросила она. — Фред предлагает увеличить грудь.

— Что?

— Тебе хорошо, — кивнула она в мою сторону. — А остальным приходится выкручиваться.

Я плотнее запахнула халат. Я свою грудь достоинством не считала. Одежда всегда сидела на мне не так, как задумано. Вот почему у всех моделей плоская грудь — чтобы одежда сидела. До знакомства с Дейвом я была девочкой строгих католических нравов и считала, что позволить мужчине трогать грудь можно только при очень серьезных отношениях, потому что всем известно — мужчинами движет похоть. Мне даже в голову не приходило, что женщине это тоже может быть приятно.

— Тебе придется полностью обновить гардероб, — сказала я.

— Я думала, ты будешь меня отговаривать, а не уговаривать! — рассмеялась Долл, и я вздохнула с облегчением, потому что на секунду поверила, что Долл всерьез думает о пластической операции. А я не могла к этому остаться равнодушной. У мамы удалили одну молочную железу, и это было некрасиво и больно. И я просто не могла понять, как совершенно здоровая женщина может добровольно лечь под нож.

Наши массажные столы стояли рядом. Свет в комнате был приглушенный, откуда-то доносился звук льющейся воды, вероятно, из скрытых динамиков.

— Дейв любит порно? — спросила вдруг Долл, когда массажистки начали с нами работать.

Я не была уверена, что правильно ее расслышала из-за шума водопада, но и повторить слово «порно» вслух тоже не решилась.

— Ну, когда вы начинаете отношения, хочется экспериментировать и все попробовать, так? — продолжила Долл. — Но Фреду все время хочется чего-то новенького. И теперь нам почти всегда приходится все снимать на камеру!

После трех лет регулярного ухода в салонах — полная эпиляция, массаж лица, оформление бровей, причем непременно ниткой, а не пинцетом, — Долл так привыкла к тому, что ей все время кто-то что-то делает, что перестала замечать этих людей. Она стала вести себя именно так, как раньше вели себя ее самые ненавистные клиентки.

— Они разговаривают друг с другом так, словно тебя вообще там нет! — плакала она от обиды.

В том, что касается секса, мне за Долл было не угнаться, но я думала, что, лишившись девственности с Дейвом, я почти сравняла счет. Но, похоже, моя невинность все еще была со мной, потому что мне и в голову не приходило смотреть порно и уж тем более сниматься в нем.

— Нет, Фред, конечно, не садо-мазо какой-нибудь, ты не подумай. Но просто я же не гимнастка, понимаешь?

С одной стороны, был соблазн признаться, что нет, я не понимаю, и напроситься на объяснения, потому что было действительно интересно, о чем это она. Но, с другой стороны, секс — запретная тема, ее сложно обсуждать даже с лучшей подругой, так что говорить о таких делах напрямую как-то не получается.

Интересно, а Дейв с Фредом сейчас тоже обсуждают порно за игрой в гольф или, еще похлеще, обсуждают наши успехи на интимном поприще? Ну нет, это вряд ли. Я доверяла Дейву. Он всегда был со мной очень нежен и терпелив. После откровений Долл я порадовалась, что мне встретился такой человек.

— Как работа? — спросила Долл, когда мы лежали с какой-то морской маской на лице и кружочками огурца на глазах.

Новый учебный год только начался, и на фоне историй Долл о сексе и шопинге рассказ о школьном празднике в честь Викторианской эпохи был явно скучен. Мы с Хоуп нарядились трубочистами, даже измазали сажей лица и всю дорогу до школы пели песню из мюзикла «Мэри Поппинс» под названием «Дым в трубу!». Хотя, строго говоря, «Мэрри Поппинс» относился к эпохе короля Эдуарда, но Хоуп почему-то боялась мюзикла про Оливера Твиста.

Когда мы пришли в школу, все на нас странно смотрели, потому что, как выяснилось, я все напутала и в тот день всем учителям нужно было одеться в строгие костюмы классных дам той эпохи. Миссис Коркоран, вся в черном и с регалиями королевы Виктории, приказала Хоуп пойти умыться, что тоже стало причиной скандала — Хоуп никак не могла понять, что учительница играет роль. Так что я весь день провела в запачканной рубашке и старых отцовских брюках, подвязанных на талии веревкой.

Долл так смеялась, что ее маска потрескалась в крошку.

— Мне так этого не хватает, — призналась она.

— Школы? — удивилась я.

— Работы. Я правда очень скучаю по работе. Дура, да? Скучаю по сплетням. Бывают дни, когда Фред на сборах, а мне целый день не с кем даже поговорить.

— А ты разве не ходишь на тусовки с другими подружками футболистов?

— Они не такие, как ты и я, Тесс, — вдруг печально сказала она. — Я не могу бесконечно обсуждать покупку новых туфель. Я вообще не понимаю, как человек может покупать столько туфель. Ты только послушай, о чем я говорю, — никогда в жизни не подумала бы, что скажу такое!

Поры очистились, отмершие клетки отшелушились, и теперь мы сидели, опустив ноги в бассейн с рыбками. Они обкусывали отмершие частички кожи с ног. Это было щекотно и приятно.

— А почему ты не можешь вернуться к работе? — спросила я.

— Ну, если бы я была моделью, то конечно, но младший стилист салона красоты недотягивает до уровня, понимаешь?

Помню, было время, когда почти все девочки в нашем классе хотели стать парикмахерами. Тогда эта профессия казалась очень даже гламурной.

— Фред говорит, если бы у нас был ребенок, мне было бы чем себя занять…

По тому, как аккуратно она затронула эту тему, было ясно, что она ее действительно тревожит.

— А что ты сама об этом думаешь? — осторожно поинтересовалась я.

Трудно быть объективной к парню твоей лучшей подруги. Потому что ни один парень не покажется тебе достойным ее, но и слишком критиковать его тоже нельзя — а вдруг они останутся вместе?

— Мне всего двадцать один, а Фред сам еще большой ребенок, — вздохнула она. — И потом, я, наверное, старомодная, но мне бы хотелось сначала выйти замуж.

— Нет, если ты действительно этого хочешь, — сказала я, а сама подумала, что увеличение груди, порно и заказ на детей — все вместе — это уже слишком, неужели она не видит?

— Фред говорит, надо сначала родить ребенка и потом посмотрим, как пойдет.

— Но ведь это не только Фред должен решать, правда?

Долл расплылась в улыбке.

— Как хорошо, что ты это сказала, Тесс, — обрадовалась она. — Но ведь я могу сделать вид, что пытаюсь забеременеть, да?

Вообще-то я совсем не это имела в виду.

Когда мы собрались вместе за обедом, я уже не могла воспринимать Фреда как прежде. Да, он был хорош собой, не самый умный парень в округе, но с хорошим чувством юмора. Наверное, он был бы хорошим отцом. Если забыть о порно. Но забыть об этом не получалось. Завидный дом, машины, украшения, роскошный отпуск — да, но стоит ли ради этого выходить за него? Осталась бы Долл с ним, если бы у него не было этой роскоши и он имел бы обычный доход, как Дейв, например? Да и какое право у меня было судить, после спа и обеда, которые он оплатил?

— Я ходила в церковь с миссис О’Нил, — с порога объявила мне Хоуп. — И мы пели гимны.

Расслабляющий эффект спа тут же испарился.

— Отец Майкл сказал, стыдно, что девочка так редко бывает в церкви! — добавил папа. — И что ей надо бы петь в церковном хоре.

— Мог бы спросить меня, — пробормотала я.

Как только у Хоуп заводилась новая привычка, было трудно ее изменить.

Я перестала водить Хоуп в церковь после смерти мамы. Мне казалось, что я и без этого достаточно для нее делаю. Знаю, что маме бы это не понравилось, но она сама говорила мне, что не обязательно ходить на службу, чтобы верить в Бога. Хотя я уже и не знала, верю ли я. Да, я часто неосознанно начинала молиться — когда хотела, чтобы дети приняли Хоуп в игру, или чтобы она не выкинула истерику, или чтобы у нее случилась истерика, когда мы проходили обследование у врача, чтобы те увидели, какая она на самом деле, и не думали, что мы на нее наговариваем.

— Она моя дочь, Тесс! — сказал отец.

— Так ты ходил с ней в церковь? — тут же спросила я, догадываясь, что его там не было. Я знала, что он был в пабе — от него пахло спиртным и табаком.

Как говорила мама, он где-то «шлялся». И в напряженной тишине Хоуп произнесла:

— Он ездил к Энн.

— К своей подружке по караоке? — Я встретила его гневный взгляд с тем же выражением.

Это его удивило. У него словно на лице было написано: «Кто тебе сказал?!» Внутри я торжествовала.

— А какая она, Энн? — спросила я Хоуп.

— Она любит клубничный чизкейк, — ответила Хоуп.

По правда говоря, Энн была для нас просто находкой, как я выяснила в следующий выходной, когда она пригласила нас в гости. Муж у нее умер от сердечного приступа во время финального заезда на скачках в Сандаун-парке. Когда лошадь, на которую он поставил, пересекала финишную прямую, он испустил последний вздох.

— Так что, можно сказать, он умер счастливым, — проговорила Энн. — И потом, все мы рано или поздно умрем.

А Энн осталась с выигрышем. Теперь у нее был новенький отдельный дом, красная «Мазда»-кабриолет, которую она разрешила водить моему отцу, как только их отношения перестали быть тайной. (Я так и не поняла, сколько их отношения длились до этого, и решила не выяснять.) Но круче всего был музыкальный автомат, который стоял у Энн на кухне. Самый настоящий, с дизайном времен пятидесятых, только он проигрывал не пластинки, а компакт-диски.

— Хоуп может приходить сюда столько, сколько захочет, — сказала Энн.

Конечно, на тот момент она еще не знала, что Хоуп все понимает буквально, она просто хотела поддержать отца. Я этого не понимала, мне казалось, в их отношениях он выигрывает гораздо больше, чем она, но отцу удавалось привести себя в порядок и показать с лучшей стороны, когда это ему было нужно.

Энн считала, что жить нужно сегодняшним днем, беря от жизни все по максимуму, и, пожалуй, отцу именно это и было сейчас нужно. Она была, безусловно, заметной женщиной. Копна платиновых волос, каждый день новое облегающее платье. По ее словам получалось, что ей, как и отцу, пятьдесят один год, но кожа на ее шее говорила о том, что она в этом возрасте пребывает уже не первый год. Хотя Долл уверяла меня, будто от избытка ультрафиолета кожа на шее действительно старится быстрее. Ее можно было бы назвать вульгарной, с этой ярко-розовой помадой, глубоким декольте и жирной складочкой, выпиравшей над утягивающим бельем. С ее глубоким смехом, запахом сигарет, который она приносила в дом, она была полной противоположностью моей мамы.

Но я решила, что Энн — это хорошо, и старалась не замечать ее попыток втереться ко мне в доверие, заговорщически шепнуть, положив пухлую, унизанную кольцами руку мне на плечо:

— Твой папа говорит, что даже и не знает, как бы он без тебя справился.

Потому что я-то точно знала: отец на такие слова был не способен.

Это Энн нашла в журнале статью, где говорилось о том, что, вероятно, у Альберта Эйнштейна был синдром Аспергера. И это было очень умно, потому что теперь отец мог не только говорить о болезни Хоуп открыто, но даже хвастаться ею.

13

2001 г.

ГУС

Утро начиналось как обычно, ну, разве что мы старались не опоздать — был первый день интернатуры. Мы начинали работать в больнице, практически как самые настоящие врачи. Мне посчастливилось сразу попасть в отделение скорой помощи — у меня, как и у моих пациентов, вопрос стоял ребром. И если я был не способен иметь дело с покалеченными людьми, то лучше уж узнать об этом как можно раньше. Оказалось, что меня не тошнит при виде раздробленной руки рабочего со стройки или гноящихся ран на заднице старика, которого обнаружили привязанным к стулу в одном халате посреди квартиры, полной голубей и старых газет.

Но вот чего ни я, ни Люси не ожидали — так это того, как тяжело быть все время под пристальным вниманием окружающих и делать вид, будто знаешь, что делаешь. И рядом нет твоих однокурсников, с расслабленным черным юмором обсуждающих урок в анатомичке. Здесь все было по-настоящему. В первый же вечер мы пришли домой изможденные и хотели было заказать еду в соседнем индийском кафе, но Люси вовремя спохватилась, что завтра от нас будет такой душок, что бедным пациентам, которым и так плохо, от нашего присутствия станет еще хуже. Так что мы поужинали тостами с сыром.

— Ну и как у тебя все прошло? — спросила Люси, когда мы бухнулись на диван.

— Никто не умер, — ответил я. Это было распространенное клише у студентов-медиков, но вдаваться в подробности прошедшего дня сил не было абсолютно.

К моему изумлению, пациенты педиатрического отделения поликлиники показались Люси почти невыносимыми.

— Понимаешь, тебя никто не предупреждает, что помимо больных детей тебе придется иметь дело с их родителями. Сегодня один папаша устроил у психиатра форменную истерику, а я сидела в коридоре, смотрела за его ребенком и делала вид, будто не слышу, как он там орет… Я не знала, что делать и куда деваться. Просто бестолочь какая-то!

— Ты не бестолочь, и из тебя получится отличный врач, — я пытался ее подбодрить. — Честно. Готов поставить на это что угодно.

— Серьезно?

— Ну, не больше пяти фунтов, конечно.

Рассмешить ее было легко, но на следующее утро она собиралась на работу совсем не с таким энтузиазмом, как я.

На перекрестке у Юстон-роуд наши пути расходились. Мы быстро поцеловались, и она пошла дальше. Я же стоял на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора и смотрел ей вслед, надеясь, что она обернется и помашет мне рукой. Но по ее фигуре я видел, что она погружена в свои мысли и не обернется, и моя рука, почти поднявшись, упала.

Удивительно, как запоминаются некоторые моменты. Я и сейчас ясно помню то свежее сентябрьское утро. Я стою на оживленном лондонском перекрестке, ветер ерошит мои волосы, и я смотрю вслед уходящей девушке. Кажется, в ту секунду случился поворотный момент моей жизни.

В отделении скорой помощи стояла обычная суматоха. Одна девушка, японка, упала в обморок прямо в метро, но никаких серьезных симптомов не было, видимо, причиной было то, что она не успела в этот день позавтракать. Маленького мальчика ужалила в зоопарке пчела, и ухо распухло до неузнаваемости. Малышу дали антигистамины и оставили под наблюдением, а маме рекомендовали обратиться к своему врачу и получить рецепт на эпипен — шприц с однократной дозой антигистамина на случай подобной экстренной ситуации. Потом привезли курьера, который упал с велосипеда и получил сотрясение мозга. Ему сделали снимок головы и положили в стационар.

Когда у меня был перерыв, я пошел к выходу — хотел подышать свежим воздухом. Но по пути увидел пожилую даму — она сидела одна в инвалидном кресле рядом с входом в больницу, возле приемного покоя.

— Я жду санитаров из «Скорой помощи», — пояснила она мне.

Я совершил ошибку, заговорив с ней, потому что теперь от нее оказалось почти невозможно уйти. Старушка была на редкость словоохотлива и, как многие пожилые люди, начала извиняться за то, что причинила всем столько хлопот. Она сказала, что позвонила дочери на работу, а та велела ей вызвать «Скорую». А уж сама-то она не стала бы по таким пустякам беспокоить врачей. Просто у нее в руке какие-то непонятные ощущения.

— А что значит «непонятные ощущения»? — спросил я как настоящий доктор.

— Ну, она стала вся холодная, а на улице не так уж холодно, да?

В больнице забываешь, какая погода на улице и который теперь час, но я помнил, что утром, когда мы выходили из дома, светило солнце.

— А когда вы это заметили? — спросил я.

— Да часа два назад. Вдруг почувствовала себя как-то нехорошо, и потом вся рука похолодела. И я не могла ее согреть. Дочь велела вызвать «Скорую». Ну и было как-то неловко, что я вызвала «Скорую» из-за холодной руки, понимаете?

— Вы все правильно сделали.

— Думаете, это что-то серьезное?

Мои попытки успокоить растревожили ее еще больше. К счастью, появились два фельдшера из «Скорой».

— Ну как вы, миссис Коллинз?

— Вот я только что поговорила с доктором. Он говорит, это, наверное, что-то серьезное.

Они бросили на меня уничтожающий взгляд.

— Мы сейчас вас отвезем к медсестре в приемное отделение, она все оформит.

Меня вызвали к другому пациенту — студент хореографического училища упал и потянул или порвал связки на лодыжке. А потом у меня был обеденный перерыв. Так что к тому времени, когда я снова увидел миссис Коллинз, прошло больше часа.

— Как ваша рука?

— Она такая бледная, почти белая…

— Доктор вас осмотрел?

— Все еще жду. Доктора все очень заняты, да?

Единственная причина, по которой у человека рука могла похолодеть и стать белой, — недостаточное кровообращение. И поскольку у нее не было ни манжеты, ни жгута, причиной могла быть только закупорка артерии. И единственной причиной закупорки артерии мог быть тромб. А тромб — это плохо.

Я ломал голову, чтобы придумать другое объяснение. Кто я против опытной медсестры приемного отделения, годами принимающей пациентов со «Скорой»? И все же, стоило мне задуматься о причинах ее состояния, я уже не мог перестать беспокоиться о миссис Коллинз. Я подошел к регистратуре и спросил, как там дела с миссис Коллинз, делая вид, что это меня прислала старушка. Медсестра посмотрела на экран и сказала, что бабуся ожидает кардиолога.

— А кардиологу сообщили, что дело срочное?

В ответ я получил многозначительный взгляд, в котором читалось, что я явно превышаю свои полномочия. Это я и так понимал. Но раз уж я все равно навлек на себя славу занозы в пятке, отступать я был не намерен.

В школе я никогда не мог выиграть в «гляделки», да и Росса я ни разу не переиграл, но тут я решил во что бы то ни стало заставить эту медсестру поднять трубку и позвонить в кардиологию.

— Можете сами объяснить, — мстительно прошептала она и передала мне трубку.

Кардиолог, судя по голосу, была женщиной, с которой шутки плохи.

— Да? — произнесла она коротко и твердо.

— Алло… Э… Я тут на практике и могу ошибаться, но думаю, здесь у вас пациентка, которую нужно срочно осмотреть.

— И в чем срочность?

Где-то на середине описания руки миссис Коллинз я вдруг понял, что абонент на том конце провода уже бросил трубку. На лице медсестры появилась злобная ухмылка.

Ну что ж, я предупредил специалиста. Больше я ничего сделать не мог. Если это был тромб, то я не мог прописать нужный препарат. А если это не тромб, а я прописал бы такой препарат, то возник бы риск кровотечения. Да я и внутривенную инъекцию нормально сделать не мог. Я несколько раз пытался, но всякий раз мне приходилось звать на помощь медсестру. И в конце концов в голове остается одна-единственная мысль: если она сейчас умрет, то это будет не моя вина.

Все, я сделал что мог.

Фраза отвратительная.

По сути, она должна означать: «Мы делали все, что было в наших силах, мы обдумали все варианты, стараясь помочь этому человеку». Но в реальности почти всегда это ложь. Я не хочу сказать, что врачи ленивые или нарочно стараются совершить ошибку. Нет. Просто, когда вокруг такая суета, легко что-то упустить или отложить на потом. И часто вероятность выжить — просто дело везения.

Я вышел на улицу и стоял в выхлопах машин «Скорой помощи», представляя, как сейчас сниму халат и пойду отсюда свободным человеком.

На первом курсе медицинского у меня была задача — не подвести родителей. На втором Люси меня убедила, что у всех студентов есть такие же страхи и опасения. На третьем, когда студенты других специальностей получили дипломы и пошли работать, я понял, что мало кто из людей в принципе любит свою работу. А уж специальность врача по крайней мере гарантировала неплохой заработок. Но мне так и не удалось до конца заглушить внутренний голос, который в стрессовых ситуациях вопил: Я не хочу этого делать! Ненавижу эту работу!

Возвращаясь в отделение, я наткнулся на стройную женщину в белом халате, который, в отличие от многих врачей, был у нее застегнут на все пуговицы. Что меня заинтересовало, так это то, что под халатом не угадывалось никакой одежды, кроме тонких черных чулок.

— Ангус?

Меня уже несколько лет никто не называл Ангусом, кроме моих родителей.

— Шарлотта!

— Для тебя — доктор Грант.

Я так и не понял, шутка это была или нет.

— Доктор Грант, — улыбнулся я.

Ее лицо осталось серьезным.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

Было очевидно, что она здесь работает, но я раньше не встречал ее в отделении скорой помощи и не видел ее имени в списках врачей в приемном покое.

— Я — кардиолог. Только пришла, и вот меня уже вызвал какой-то студентик. А ты что?

— Я тот самый студентик.

Она нетерпеливо вздохнула:

— Ну ладно. Где она?

Я отвел ее к кушетке, где лежала миссис Коллинз, и отошел в сторону, когда она задвинула штору вокруг кровати. Никогда не мог понять, к чему эти шторы. Они создают совершенно неправильную иллюзию личного пространства, а на самом деле из-за шторы люди еще больше стараются подслушать, что там происходит. Я топтался рядом, надеясь уловить что-нибудь в равнодушном профессиональном тоне Шарлотты.

— …Так, понятно. Миссис Коллинз, сейчас медсестра поставит вам капельницу, и мы посмотрим, как она подействует. Надеюсь, что очень быстро мы сможем привести вашу руку в порядок.

Штора откинулась раньше, чем я был к этому готов, и, конечно, я почувствовал себя так, словно меня поймали за подслушиванием.

По ее голосу в беседе с пациенткой я не мог понять, что она взволнована и ситуация критическая, но по ее лицу теперь и по тому, как она ринулась к стойке регистратуры, было понятно, что она в ярости. Она приказала медсестре немедленно поставить старушке гепарин внутривенно.

— А потом привезите ее в мое отделение, ясно? Какая тупица должна была зарегистрировать пациентку и вызвать врача?

Медсестра за стойкой явно струсила:

— Ее нет, она на обеде.

— Считайте, что ей очень повезло!

И опять Шарлотта повернулась быстрее, чем я мог ожидать, так что оказалось, что я преследую ее, и пошла в мою сторону.

— А вы молодец, доктор Макдоналд! — сказала она строго и едва заметно подмигнула, проходя мимо.

Аромат ее экзотических духов еще пару секунд стоял в воздухе после того, как она ушла, хотя бы немного отвлекая от привычного тяжелого запаха антисептиков, которые мало маскируют вонь в переполненном приемном покое отделения скорой помощи.

Под конец учебного дня к нам с футбольного матча привезли несколько мальчиков с разными спортивными травмами, но временного затишья в начале вечера, которое бывает до того, как начинают поступать пострадавшие от алкоголя люди, в этот раз не случилось — произошла серьезная авария: пострадало семнадцать человек, один с летальным исходом.

В пять меня попросили остаться еще на одну смену, и у меня было всего несколько минут, чтобы быстро позвонить Люси на мобильный — мы как раз только купили себе телефоны, узнав, что будем проходить интернатуру в разных больницах. Сложно представить, но еще совсем недавно телефоны не имели выхода в интернет и использовались только для связи в экстренной ситуации. Я стоял у входа в приемный покой, поскольку пользоваться мобильными телефонами внутри здания больницы было запрещено, и слышал приближающийся вой сирен. Когда я говорил о том, что меня не коробило от вида травм, это было до того, как я увидел людей с обгоревшими лицами. Странно, но чувство ужаса не заставило меня бежать прочь, потому что я знал: моя помощь сейчас очень нужна. Адреналин добавляет сил. Ты просто делаешь то, что должен. Живешь текущим моментом. Перед прибытием следующей кареты «Скорой помощи» у тебя есть только время отдышаться. И, стоя на том же месте у входа, я вдруг понял, что я обожаю эту работу!

В этот вечер я начал курить. Вам кажется, врачи не должны курить, раз они так хорошо знают, насколько это опасно для здоровья. Но все не так. Когда ты видишь, насколько хрупка человеческая жизнь, ты теряешь интерес к какому-то своему будущему здоровью. Я курил в школе. Это было обязательно, иначе прослывешь слабаком. И когда медбрат, стоявший рядом со мной у входа, предложил сигарету, для меня это был как жест солидарности, который нужно принять.

Я был на ногах до половины двенадцатого ночи. То есть шестнадцать часов кряду. Усталости я не чувствовал, но я бы сразу вернулся в свою квартиру, если бы не встретил Шарлотту на выходе из больницы.

— Ангус! — окликнула она меня. — Ангус!

Я не мог понять, почему она повторно окликнула меня: раздраженно или просто настойчиво?

Она только освободилась после смены.

— Как дела у миссис Коллинз? — спросил я.

Кажется, дело с этой старушкой было так давно, с тех пор я словно прожил несколько жизней.

— Думаю, нам удалось спасти ее руку, — проговорила Шарлотта. — Можно сказать, ей повезло, что ты ее нашел. Моему коллеге не сообщили, что у старушки срочный диагноз.

Я подумал: интересно, она прикрывает коллегу или это правда?

— Ну и как тебе тут, нравится? — спросила она, идя немного впереди и слегка наклонив голову в мою сторону. Серый кашемировый кардиган был небрежно накинут поверх черной майки и юбки выше колена, облегавшей ее ноги в черных чулках. Ее каблуки цокали по мостовой.

— Нравится — пожалуй, не совсем точное слово…

— Ты про аварию? — Слухи явно быстро распространились. — Что, ужас?

— Да, жуть.

Мы дошли до перекрестка Тоттенхэм-Корт-роуд. Дальше ей было на юг, а мне на север.

— Ты торопишься? — вдруг спросила Шарлотта. — Мне кажется, тебе бы сейчас не помешало выпить.

Это, в общем, было даже не предложение, а диагноз. Я подумал: интересно, есть ли какие-либо правила взаимоотношений со старшими коллегами? Но потом подумал: это же Шарлотта. Я ее знаю с тринадцати лет.

Я посмотрел на часы. Было далеко за одиннадцать, и все пабы закрылись давным-давно.

— Даже не знаю, куда мы в такой час можем пойти, — сказал я.

Она легко рассмеялась.

— Мы пойдем в мой клуб, — предложила она, вскидывая руку, чтобы остановить такси.

Клуб оказался одним из тех мест в Сохо, куда пускают только своих: на входе домофон с видеокамерой, а на рецепции тебя встречает вышколенный персонал. В заведении было не протолкнуться от молодых, богатых и перспективных — все в возрасте двадцати — тридцати с небольшим.

— В основном телевизионщики и журналисты, — пояснила Шарлотта, пока мы продвигались через толпу, — но у меня в здешнем комитете есть связи.

Интересно, мужчина или женщина? — подумал я, не спуская глаз с ее черных волос. Скорее всего, мужчина. Шарлотта была слишком строгая, ее сложно было представить хохочущей в окружении подружек, как Люси. Я оглядел бар, картины современных художников на стенах, открытую кухню, меню на меловой доске — равиоли с тыквой и спаржей, томленая свиная грудинка, салат радичио на гриле, — пытаясь запомнить все детали, чтобы потом описать этот удивительный ночной мир, другую жизнь, о существовании которой мы даже не подозревали.

— Здесь всегда так? — Мне пришлось кричать, чтобы она меня услышала.

— Думаю, здесь сегодня больше «упадка и падения Римской империи», — ответила Шарлотта.

Мы протиснулись через комнату, где на большом плазменном экране собравшиеся смотрели какой-то фильм-катастрофу.

Я на мгновение остановился, вдруг осознав, что это прямая трансляция американского новостного канала, по которому снова и снова повторяют одни и те же кадры — самолет летит над пожарным патрулем и врезается в башню Всемирного торгового центра. И потом длинный план обеих башен в полный рост — одна дымится, а к другой приближается самолет, крошечный, размером с птицу, и врезается прямо в нее.

— Черт побери! — слышен голос репортера за кадром.

— Что происходит?

Шарлотта нахмурилась, подумав, что я прикидываюсь дурачком, но потом поняла, что мое изумление подлинное.

— Господи, ты — единственный человек на планете, который не знает, что произошло? Как думаешь, не слишком холодно сейчас на улице?

— Нет, давай выйдем…

Я шел за Шарлоттой по узкой лестнице, которая привела к террасе на крыше. Там стояла роскошная садовая мебель, имелись фонари с мягкой подсветкой. После спертого воздуха клуба здесь было свежо и приятно.

Как только мы опустились на мягкие льняные подушки ротангового дивана, к нам подошла официантка:

— Что будете?

— Мне сухой мартини «Грей Гус», с лимоном.

— Мне то же самое, — сказал я, когда официантка повернулась ко мне.

Как выяснилось, «Грей Гус» был маркой водки, причем, несомненно, очень дорогой. После первой порции я сильно волновался, кто будет платить по счету, но после второй мне сделалось хорошо и стало все равно. Коктейль был очень холодным, расслабление после него наступало почти мгновенно, наверное, это сравнимо с введением морфия внутривенно.

И пока Шарлотта поведала мне то, что знала о случившемся в Нью-Йорке, я выкурил вторую сигарету за вечер. Она курила красный «Мальборо». Помню, я еще подумал, что в ней все круто. Никаких этих дамских сигареток или облегченных «Мальборо Лайтс». Все в ней круто, думал я и старался не смотреть на ее губы.

— Удивительно, что они не перекрыли воздушное пространство над Лондоном, — сказала она.

Мы проследили взглядом за мигающими огнями самолетов в ночном небе, снижавшихся в направлении Хитроу.

— Как думаешь, это конец света? — спросила она.

И помню, что я подумал: если да, то это чертовски классный способ его встретить. Сидеть с Шарлоттой на этой классной крыше, скрытой от посторонних глаз, потягивая коктейль. Интересно, что бы подумал Росс, увидев, как я болтаю тут с Шарлоттой, как она периодически смеется над моими шутками и как живо…

— Давно ты в этом клубе? — спросил я.

Она подумала:

— Пожалуй, пару лет.

Значит, нет, это было не при Россе.

Я заметил, что она докуривает сигареты только до половины, а потом решительно их тушит, словно говоря самой себе, что этого достаточно.

— А твой знакомый, тот, что в комитете?

У меня была та стадия опьянения, когда я слышу свой голос, но кажется, что говорю не я, а кто-то другой.

Она по-кошачьи растянулась на подушке.

— Ты же не пытаешься разведать про мою личную жизнь, да, Макдоналд?

— Нет, что ты!

— Ты часто бываешь в театре? — спросила она.

Вопрос был таким неожиданным, что я даже усомнился, не упустил ли какую-то часть нашего разговора.

— Никогда, — ответил я.

— О, просто в прошлый раз ты говорил, что был в Национальном театре…

В прошлый раз? Она имела в виду то первое Рождество после смерти Росса? Это было четыре года назад, практически в прошлой жизни. Я был еще совсем мальчишкой, полным восторгов по поводу возможностей большого города. Вот уж не думал, что она может это помнить.

— …Вот я и подумала…

— Ну да, я до сих пор люблю театр, — сказал я. — Но не хожу туда.

— Нам надо обязательно сходить, — проговорила она.

Я посмотрел на ее пустой бокал и подумал, что не только я несу околесицу. Она что, флиртует со мной?

— Еще? — спросила она.

— Почему бы и нет? — согласился я.

Я достиг того состояния, когда тебе кажется, что ты себя полностью контролируешь, стадия, предшествующая полному забвению.

Не помню, сколько мы еще выпили. И кто оплатил счет. И о чем мы говорили до того момента, как я оказался идущим с ней по улице посреди Сохо, через пустынную Оксфорд-стрит по улице, параллельной Тоттенхэм-Корт-роуд, на которой было множество греческих ресторанчиков, закрытых в этот час.

— Шарлотт-стрит, — прочел я указатель, подумав, не сон ли все это.

— Да, идеально подходит, согласись? — Она рассмеялась своим легким, обезоруживающим смехом. — А вот и мой дом, — она указала на дверь рядом с газетным киоском.

Я вспомнил, что, кажется, до этого тем вечером она рассказывала, что переехала в другой район, поближе к больнице.

— Зайдешь на чашку кофе?

* * *

У нее была студия на мансардном этаже с встроенными шкафами под скосами крыши и французским окном, которое выходило на маленькую террасу на крыше.

— Присаживайся, — скомандовала Шарлотта и пошла набирать воду в чайник.

Кухня была такая маленькая и низкая, что я не мог в ней выпрямиться во весь рост. Единственным местом, где я мог сесть, были два венских стула у круглого столика либо большая кровать, накрытая тяжелым белым покрывалом с кружевом. С потолка свисала люстра, украшенная цветами из разноцветного стекла. По стилю квартира была похожа на один из антикварных магазинчиков в переулках квартала Сен-Жермен, куда, кажется, не пускают простых посетителей.

Шарлотта вернулась с двумя разными фарфоровыми чашками.

— Здесь, конечно, не шикарно, но все равно, взгляни, какой вид. — Она прошла мимо меня и открыла французское окно.

С одной стороны виднелась телевизионная башня, неожиданно близкая и огромная, а с другой — темные крыши домов. Здесь царила почти загородная тишина, не сравнимая с той, что была на крыше в Сохо, лишь изредка вздыхали и клацали поезда с железной дороги из Юстона. Их мы тоже иногда слышали из своей квартиры, когда летом открывали окна.

— Слушай, мне, пожалуй, пора домой.

— О…

Не «ладно», а просто «о…».

Терраса была такая крошечная, что я чувствовал запах ромашкового чая в ее кружке, который смешивался с мощным ароматом ее духов. Она что, только что брызнула на себя духами? Зачем? Я ей нравлюсь? Да нет, конечно! Уж не в этом смысле. Или что, это шутка? Пока мы были на улице, я отлично соображал, мне казалось, я совершенно протрезвел. Но теперь, заново активированный черным горячим кофе, алкоголь в моем теле снова вступил в силу. Мне было не по себе, почти страшно, потому что я понимал, что, если повернусь к ней хоть на один градус, я в опасности.

Она пошевелилась первой. Вошла, скинула туфли, взяла пульт от телевизора.

— Господи! — воскликнула она.

— Что? — Я сел на кровать рядом с ней.

На экране башни падали, эти два символа города разбивались в прах, а по улицам бежали люди, настигаемые огромной волной пыли и обломков, и это была картина мира, который рушится и никогда уже не будет прежним.

Мы оба молча смотрели на экран. Потом Шарлотта повернулась ко мне, ее лицо от страха было еще прекраснее. И в этот момент я понял, что да, можно. Потом мы целовались с закрытыми глазами, словно отгораживаясь от реальности, срывая друг с друга одежду.

Да, это были не колготки — чулки. Те, что держатся на ноге без подвязок, с широкой полосой кружева по верхнему краю бедра.

Трахаться с Шарлоттой было так же необыкновенно, как с кинозвездой. Ее податливое тело, жадные губы, ее желание отдаться искушению довели меня до такой степени наслаждения, которая граничит с болью, которой я никогда не испытывал раньше и о существовании которой даже не подозревал.

Я лежал, распластавшись, с тонкой и восхитительно красивой девушкой моего брата, прижавшейся к моей груди, и не мог поверить в то, что произошло, боясь пошевелиться, чтобы этот фантастический сон не обернулся неловкой ошибкой.

Наконец Шарлотта подняла голову, ее губы были темными от поцелуев, волосы небрежно распущены по плечам.

— Ты совершенно точно повзрослел, — произнесла она.

Я боялся сказать даже слово.

Она откатилась, подвинув мою руку так, чтобы удобно лечь рядом.

— Знаешь что… — Она взяла мою руку и провела ею между ног. — Думаю, это еще не все.

Грешить — все равно что лгать. Если ты сделал это однажды, то от второго раза грех больше не становится.

В первый раз я старался уловить, чего она хочет, и глаза мои были закрыты. Но в этот раз я видел тот момент, когда она достигла пика удовольствия, и мне хотелось, чтобы это не кончалось. На руках и в голове я чувствовал и слышал только Шарлотту и ее дыхание.

— Спасибо, — наконец сказала она.

И что я должен был ответить? Я промолчал.

— Ты такой красивый. Ты знал? С возрастом стал только лучше.

— Как сыр?

— Или вино, — рассмеялась она.

Я пытался придумать ответный комплимент, но все, что приходило на ум, было пошло или слишком наивно. А мне не хотелось выглядеть ни наивным, ни пошляком.

— Мне пора… — Я поцеловал ее в кончик очаровательного носа.

— Правда? — Она натянула простыню, прикрывая свою идеальную грудь.

Она заскучала? Потому что я уходил? Потому что я первым сказал это, а не она?

— Правда, — ответил я.

Она смотрела, как я одеваюсь.

— Увидимся, — сказал я.

Она промолчала.

Я вышел из квартиры и спустился вниз по тесной лестнице. Домой я пришел уже на рассвете. Сразу пошел в душ и набрал воду в ванну. И я лежал в очищающей воде и не мог поверить в то, что смог так поступить.

Это было случайно.

Все из-за водки.

И из-за этого апокалипсиса в Нью-Йорке.

И этого никогда не повторится.

Итак, что я скажу или не скажу Люси? И тут я наконец осознал, что в момент полного опьянения я поставил под удар всю свою жизнь. Что удивительно, до того момента я совершенно не чувствовал себя виноватым, потому что Шарлотта была так невозможно далека от моей настоящей жизни с Люси. Если я и предавал кого, то Росса.

Может быть, стоит во всем признаться и забыть? Я был почти уверен, что, если все объясню, Люси меня поймет. Или нет? Это ее ранит? Этого никогда больше не будет. Я ни разу не встречал Шарлотту раньше, так что и теперь это маловероятно. И даже если бы мы и встретились, она будет делать вид, что ничего не было. И я тоже. Она уже наверняка жалеет о том, что произошло. Это был просто миг в наших жизнях. Волна из прошлого накатила, подмяла нас под себя и снова отступила.

Вытираясь после ванны, я стал думать, что же скажу. Так, если не говорить про секс, то нельзя рассказывать и про квартиру на верхнем этаже, и про клуб, и про Шарлотту. Поднеся ладони ко рту и принюхавшись к своему запаху, я прикинул, можно ли будет выкрутиться, вообще не упоминая алкоголь. Нет. И вероятно, по сюжету следует вложить бутылку водки в руки тому медбрату, что угостил меня сигаретой. У нас был ужасный день, и нам нужно было расслабиться после работы.

Я прилег на диван в гостиной, и, когда Люси разбудила меня спустя два часа тяжелого забытья без снов, предыдущий вечер казался уже совершенно нереальным.

— Очень мудро с твоей стороны было лечь спать здесь, — сказала Люси, поднеся мне чашку горячего чая. — Но, если честно, я бы не обиделась, если бы ты меня разбудил.

Так что я совсем ничего ей не сказал.

Голова у меня была на удивление ясная, но в теле ощущалась какая-то липкость и вязкость, как будто водка сочилась у меня из пор вместо пота. Я понимал, что уровень алкоголя в крови наверняка был выше всех допустимых норм и к пациентам мне нельзя, но взять больничный в первую же неделю работы было немыслимо, так что я сделал себе тост и яичницу с большим количеством масла, а Люси съела тарелку мюсли.

— Какой ужас, правда? — сказала она, когда мы слушали новости по радио.

— Да, просто невероятно, — согласился я.

Весь день превратился в сплошное похмелье, и я ушел сразу же, как только закончилась моя смена, пришел домой, и к тому моменту, как Люси вернулась с работы, я уже давно и крепко спал. Я проснулся до рассвета и решил пойти на пробежку, впервые за неделю. Вернувшись, принял душ, сделал оладьи на завтрак и почувствовал, что кусочки моего «я», разбившегося вдребезги, снова склеены.

Мы поговорили о том, что хорошо бы поехать на выходные к родителям Люси в Бродстейрс, если погода позволит. Уходя от меня на перекрестке Юстон-роуд, Люси подняла руку и помахала. Мир не рухнул. Все было в полном порядке. Я пообещал себе, что никогда больше не буду пить мартини с водкой.

Где-то ближе к обеду, когда я слушал дыхание мальчика стетоскопом, а у меня до сих пор сохранился детский восторг от этого действа, вдруг у меня запищал пейджер. Я проигнорировал сигнал и продолжил разговор с матерью ребенка. В легких было чисто, так что следовало исключить возможность астмы. Тревога, отразившаяся на лице матери, заставила меня вспомнить слова Люси о родителях маленьких пациентов. Взрослые гораздо спокойнее реагируют, когда слышат свои собственные диагнозы, чем когда говорят о здоровье их ребенка.

Пейджер снова запищал. Пришло сообщение, что меня вызывают по внутренней линии.

— У вас есть пять минут, доктор Макдоналд?

У Шарлотты был такой строгий тон, что я сразу испугался, будто в чем-то провинился.

— Жду вас на верхнем этаже, — сказала она.

Лифты были ужасно медленными, так что я пошел по лестнице, что позволило мне пару секунд наблюдать ее застегнутый наглухо халат и чулки через стеклянные двери. В ней было какое-то нетерпение, в том, как она переминалась с ноги на ногу, поглядывая на часы.

— Доктор Грант?

— Доктор Макдоналд? — удивленно развернулась она ко мне на каблуках, словно не ожидала меня увидеть. — Пойдемте, мне нужен ваш профессиональный совет.

Она пошла к лестнице, но вместо того, чтобы спуститься, поднялась на один пролет вверх, где находился пожарный выход на крышу. Прислонившись спиной к двери, она взяла меня за руку и засунула ее к себе под халат.

Я слышал голоса людей, идущих вниз и вверх по лестнице, шум лифтовой шахты. Когда она начала дышать прерывисто, я инстинктивно закрыл ей ладонью рот, чтобы она не шумела, и это распалило ее еще больше.

Резко расстегнув молнию на моих брюках, она обвила меня ногами, вдавив каблуки мне в ягодицы, и мне ничего не оставалось, как излиться в нее, когда она исходила в экстазе.

Я никогда раньше не делал этого стоя. И одетым. И в больнице. И на лестнице, прижавшись к двери пожарного выхода, с зеленым бегущим человечком перед глазами. Это было развратно, плохо и восхитительно.

Мы стояли, сцепленные вместе, дыша друг другу в шею, пока она не оттолкнула меня. Я застегнулся и стал смотреть, как она причесывает растрепавшиеся волосы руками и закручивает их в пучок на затылке, расправляет белый халат.

— Ты вообще когда-нибудь носишь одежду под халатом? — спросил я.

— Я не все время этим занимаюсь, если ты об этом спрашиваешь.

Нет, я спрашивал не об этом. Но теперь я не знал, хорошо это или плохо.

— Я так не могу, — сказал я. — У меня есть девушка.

— И это проблема? Почему?

— Потому что я ее люблю, — ответил я.

Она слегка приподняла бровь. Этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя лицемером.

Шарлотта провела ладонью по моей щеке. Это вызвало даже более интимное чувство, чем все то, что мы делали до этого. И мне пришлось ее снова поцеловать. Она потрясающе целовалась. Медленно и чувственно.

— Ты такая необыкновенная, — проговорил я.

— Ты тоже, — ответила она. — Ты лучше всех, Ангус. Лучше всех на свете.

14

2002 г.

ТЕСС

На третью годовщину наших отношений Дейв устроил мне сюрприз — выходные в Лондоне. Он договорился с Энн, чтобы Хоуп пожила пару дней у нее, поскольку наш папа практически переехал к своей подруге на постоянной основе. Он спросил у Долл, в какой гостинице нам лучше остановиться. И все это без моего ведома. В поезде до Лондона мы ехали с полным вагоном болельщиков «Арсенала». В девять утра они уже вовсю распивали пиво, и Дейв отлично проводил время в разговорах о предстоящем матче. Когда мы доехали и группа болельщиков весело побрела в сторону метро, я видела, что Дейву больше всего хотелось пойти вместе с ними на матч.

Как выяснилось, Долл предложила Дейву забронировать от ее имени «Хилтон», но, к моему огромному облегчению, он отказался от столь щедрого предложения. Однако тот отель, что он выбрал сам на Саутгемптон-роу, был слегка обшарпанным и безликим, и мне стало немного обидно за Дейва. Окна нашего номера выходили на угрюмый двор-колодец, в него же выходила кухонная вытяжка отеля, щедро сдабривая воздух ароматом жареного бекона.

— Мы все равно не будем тут проводить много времени, правда? — Я старательно искала положительные стороны. — Это же так здорово! Я еще ни разу не ночевала в Лондоне! И цветы просто замечательные!

Дейв заранее позвонил в гостиницу, чтобы в номере нас ждал букет белых роз. Он всегда дарил мне на нашу годовщину белые розы, потому что тот свадебный шатер, где мы впервые поцеловались, был украшен белыми розами. Так что я решила не говорить ему, что белые розы украшали мамин гроб на похоронах.

В обед мы перекусили сэндвичами и капучино в кафе, а в те времена, когда кофемашины с капучинатором не стояли в каждом супермаркете, капучино был еще немножко роскошью. Дейв сказал, что я сама могу решить, чем мы с ним займемся в этот день, потому что город я знала лучше, чем он.

— Может, прокатимся на колесе обозрения? — предложила я, зная, что он об этом мечтал.

— Не хочется терять время в очереди, — сказал он, убеждая меня, что ему было бы приятнее прогуляться по улочкам, как мы с Долл когда-то. Но, проходя с Дейвом мимо паба, я заметила, как он вытянул шею, чтобы увидеть экран с трансляцией матча.

— Слушай, давай я погуляю одна, а с тобой мы потом встретимся в отеле?

— Уверена?

Я пошла к мосту Ватерлоо, потом вдоль берега реки к галерее Тейт Модерн.

Огромная кроваво-красная скульптура авторства Аниша Капура заполняла широкое пространство Турбинного зала, словно грузовой самолет в ангаре. Мне показалось, что скульптура была похожа на гигантский человеческий орган, что было недалеко от истины, потому что фигура, как выяснилось, называлась «Марсий» — тот самый сатир, с которого снял кожу Аполлон.

В галерее я долго рассматривала «Улитку» Матисса. Спираль ярких цветовых пятен вызывала во мне чувство неудержимой радости, и я даже обрадовалась, что со мной не было Дейва. Он бы непременно вставил комментарий, дескать, он в четыре года рисовал не хуже. Всякий раз, когда по телевизору был репортаж о современном искусстве, он не мог удержаться от подобных комментариев. И даже когда речь шла о рекордных суммах, полученных за работу Пикассо на аукционе. А я читала, что Пикассо всю жизнь учился рисовать именно так, словно ребенок.

В холле галереи была небольшая выставка детских работ — дети делали аппликации из цветной бумаги на альбомном листе, подражая работе Матисса. Удивительно, насколько разные оказались у всех «улитки». Пара работ была действительно достойна внимания, а остальные, хотя и полностью повторяли цветовые сочетания, почему-то в результате не впечатляли. И я подумала: интересно, что бы из этого сделал Пикассо? Я купила открытку с репродукцией картины, решив, что в классе Хоуп мы могли бы сделать такую же работу на уроке рисования.

У входа висели афиши на вечерние лекции в галерее в будние дни. Если бы я жила в Лондоне, я бы ходила на эти лекции, изучала искусство, а летом стояла бы в очередях за билетами на «Променадные концерты»[18] и постигала классическую музыку. Здесь столько было разных возможностей учиться, даже если ты не студент вуза.

Стоя на шатком мосту, я могла разглядеть шекспировский театр «Глобус», дом, где жил сэр Кристофер Рен, когда он строил собор Святого Павла, и дальше весь город до Тауэрского моста. Я прошлась по северному берегу реки и села на автобус, идущий по Флит-стрит до Олдвича. Проходя по Ковент-Гардену, я остановилась напротив величественного фасада Королевской оперы с его кремовыми колоннами, залитыми золотым светом. Вдоль стены висели в рамках афиши нового балетного сезона.

Несколько недель назад Кевин прислал нам программку вечера из трех балетов. Я не могла понять зачем, он уже не раз участвовал в разных представлениях, но ни разу не присылал нам программку, но потом я увидела его имя в списке исполнителей. У него впервые была главная роль. В программку была вложена открытка с небоскребом Эмпайр-стейт-билдинг, а на обороте оказалась всего одна фраза: «Когда вы к нам приедете?» Я давно обещала Хоуп, что мы с ней полетим в Нью-Йорк, и даже скопила денег на путешествие, но потом было 11 сентября, и мысль о полете в Штаты отпала сама собой. Было бы здорово увидеть его на большой сцене. И я понимала, что надо набраться храбрости лететь сейчас, пока Хоуп еще можно купить детский билет.

Толпа, направлявшаяся ко входу в оперу, была такой же роскошной и нарядной, как само здание. Тот, кто сказал, что женщина не может быть слишком богатой или слишком худой, наверняка был оперным завсегдатаем. Некоторые мужчины были в галстуках-бабочках, а женщины несли в руках украшенные камнями сумочки, как в глянцевых журналах. Они вышагивали в шикарных туфлях на высоких каблуках, каких не встретишь в обычном обув ном магазине. Я прошла внутрь, смешавшись с толпой, и поднялась по ступеням, покрытым красным ковром.

Справа было фойе, где под светом хрустальных люстр люди перед спектаклем ужинали, и зеркала на дальней стене превращали зал в бесконечное блестящее пространство. Слева находился зал, похожий на оранжерею, и в нем эхом витал гул голосов богатых людей, попивавших шампанское.

Я прошмыгнула за дверь и поднялась вверх по ступеням с красным ковром по плавно сворачивавшему коридору, вдоль стен которого друг за дружкой красовались деревянные двери. Набравшись храбрости, я открыла одну из дверей. Войдя внутрь, я оказалась в прихожей одной из лож. Там были крючки для верхней одежды. Я зашла в ложу и села, оглядывая огромный пустой зал. По ярусам шли ряды ламп и золотых завитушек. Тяжелый бордовый занавес из бархата, отделанный золотым кантом, украшала вышивка с инициалами королевы. Наверное, требуется немалое мужество, чтобы выйти на сцену, навстречу тысячам лиц, смотрящих на тебя в ожидании. Неудивительно, что Кевин был таким нервным.

Я подскочила, когда открылась дверь в ложу.

— Ой, простите! — сказал высокий мужчина, пятясь назад из ложи.

— Нет-нет, я просто зашла посмотреть, — пробормотала я и выскочила, проскользнув между ним и его спутницей, опустив глаза. Ощущение было такое, словно я зашла в дорогой магазин, где ничего не могу себе позволить купить.

Дейв не захотел поесть в одном из ресторанов китайского квартала — ни утка по-пекински, ни удивительные и странные колбасы, видимые через окна, его не впечатлили. Так что мы сели ужинать в «Абердин Стейк-хаус», где понятно, что за еда лежит у тебя на тарелке, и ее очень много, в том числе огромный плоский гриб и горка луковых колец.

Мне нравилось разглядывать спешивших куда-то прохожих: группы иностранных школьников с одинаковыми рюкзаками за спиной; семьи с хнычущими от усталости детьми; повара перед дверями ресторанов, вышедшие на быстрый перекур; молодые пары на первом свидании; пожилые пары, переругивавшиеся друг с другом.

— Вот эти явно опаздывают на представление, и она вся на нервах, потому что билеты покупала за несколько месяцев, — сказала я о чете, которая спорила прямо за нашим окном.

— Ты что, знаешь их? — спросил Дейв.

— Нет, конечно!

— Тебе известно, что ты иногда очень странно себя ведешь? — спросил он.

Официант принял у нас заказ и принес по бокалу белого вина к салату из креветок.

— Вот это жизнь, вот это я понимаю! — воскликнул Дейв. — Ну, твое здоровье!

Мы чокнулись.

Он наклонился ко мне через стол:

— Ты можешь поверить, что уже три года прошло?

Говорят, что обычно женщины настаивают на том, чтобы узаконить отношения. Но в нашей паре эта роль принадлежала Дейву. Я, если честно, всегда немного смущалась, когда он начинал говорить о «нас» — он же был моим первым парнем, первым мужчиной, и я не была уверена, что он и есть тот самый, единственный, с кем я хочу провести остаток жизни. Все мои знания о романтических отношениях я почерпнула из книг, а героини романов обычно должны были пройти испытания и разочарования на пути к истинной любви. Батшеба Эвердин и Габриэль Оук, Доротея Брук и Уилл Ладислоу, Мэгги и Ральф де Брикассар — ни у одной из этих пар не было таких простых и легких отношений, как у меня с Дейвом. Поймите меня правильно, мне он очень нравился, и мы прекрасно ладили. Он был симпатичным и щедрым и иногда, как в эти выходные, удивлял меня своей внимательностью, но я не была еще готова к следующему этапу отношений, а он, как я часто подозревала, ожидал именно этого.

Трудно долго увиливать от темы, если вы сидите лицом к лицу в отдельной кабинке и он заказал ужин из трех блюд. Я несла чепуху про прохожих, про то, как хорошо режется мясо, и вот интересно, в остром ноже тут дело или в качестве мяса, заказала к нему красного вина себе и Дейву. И поскольку он весь день пил пиво, то стадия сентиментального легкого опьянения быстро перешла к бурной, и он стал возмущаться тем, как несправедливо назначили серию пенальти команде соперников.

Когда мы выходили из ресторана, в театре закончился мюзикл «Мамма мия!», и веселая публика повалила из дверей, многие напевали финальную песню. Общее радостное настроение смешивалось со сладким ароматом орехов в карамели, которые продают с лотков. Я ни разу не пробовала орехи в карамели, боялась, что вкус меня разочарует, как в случае с настоящим кофе — на вкус он совсем не такой, как обещает его запах.

— Мне кажется, Хоуп бы здесь понравилось.

Хоуп всегда была с нами, даже когда ее не было рядом.

— Если хочешь, можем привезти ее на рождественское представление, — предложил Дейв.

Но я сомневалась, что результат будет стоить потраченных денег на билеты. Когда мы водили ее на рождественское представление в Зимний сад, она так громко подпевала, что главный актер — комик, известный своими экспромтами, — пригласил ее на сцену спеть вместе с ним. На Хоуп было желтое летнее платье, плотные красные колготки и шапка Санта-Клауса с огоньками на белой опушке, потому что на праздники я разрешала ей самой выбирать себе наряд. Комику удалось соблюсти тонкую грань и не сделать из нее всеобщее посмешище, но после этого было сложно заставить ее уйти со сцены. К тому же это могло войти в опасную привычку. В Лондоне такое поведение в зале точно бы не стали терпеть.

Когда мы вернулись в гостиницу, Дейв включил спортивный канал, стоило только мне уйти в душ. Поскольку дома у меня была лишь ванна, душ был для меня непривычным удовольствием. Я стояла под мощной струей воды, теплый поток лился на спину, в крови еще играло выпитое за ужином вино. Когда Дейв отодвинул пластиковую дверь и проскользнул ко мне в душ, я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Я до сих пор смущалась своей наготы при полном освещении. У Дейва было упругое сильное тело. Он говорил, что рост у него метр восемьдесят, то есть чуть выше моего, но рядом с ним без одежды я чувствовала себя неуютно, словно мои руки и ноги были длиннее, чем положено. И мне было неловко разглядывать его сверху донизу открыто, так же как он разглядывал меня. У мужчины же все на виду, это как-то слишком откровенно. Дейв поцеловал меня. Сначала легонько. Потом его поцелуи стали все настойчивее и продолжительнее, он прижал меня к стенке душевой кабины, его эрекцию я чувствовала на своем животе. Во взгляде был какой-то блеск, вместо нежности в нем появилась похоть. Он хотел меня прямо там и прямо сейчас, пока вода лилась на наши тела. Он поднял меня и, пытаясь примоститься на скользкой плитке, ногой нечаянно переключил воду с теплой на горячую.

— Черт! — Дейв дернул рычаг в противоположную сторону, и на нас обрушился поток ледяной воды.

В итоге нам пришлось вовсе выключить душ, и момент был упущен.

— Все не совсем как в кино, да? — рассмеялся Дейв.

Это была одна из тех фраз, которыми он любил разрядить момент, пытаясь все обратить в шутку, так что я тоже рассмеялась. Но от этих его слов мне всегда казалось, что по части секса я не очень-то молодец.

Дейв завернул меня в большое белое полотенце, поднял и понес на кровать, затем лег рядом. Я вытерлась как могла, завернула полотенце в тюрбан на голове, чтобы мокрые волосы не промочили подушку. Дейв взобрался на меня, запечатлев еще один долгий поцелуй. Он был очень нежен, но я всякий раз напрягалась, когда он ласкал мою грудь, словно боялась, что он нащупает что-то, чего я сама не заметила при осмотре. И я лежала затаив дыхание, как будто он был сапером на минном поле. Дейв всегда хотел, чтобы я получила удовольствие, но иногда мне хотелось ему сказать: «Слушай, давай уже кончай по-быстрому, я не против, честно».

Однако вместо этого я добросовестно стонала и прерывисто дышала ему в ухо, как в кино.

Больше всего я любила момент после — когда я лежала в его объятиях, теплая и умиротворенная, зная, что смогла его удовлетворить.

— Помнишь тот день, когда мы познакомились? — спросил Дейв, приподнявшись на локте. — Когда у вас был последний учебный день перед каникулами.

— Да…

— И я сказал тебе, что оставил кое-что в зале…

Конечно, я помнила и подумала, что вспоминать об этом глупо, потому что прошло уже три года и теперь этого уже даже в потерянных вещах не найдут — наверняка выбросили.

— Так вот, я тогда оставил свое сердце, — сказал Дейв. — Я оставил его тогда у твоих ног, в тот самый вечер, когда впервые увидел тебя. Это была любовь с первого взгляда, Тесс.

Я растерялась, не зная что ответить, тишина растянулась слишком надолго. И тогда я сказала:

— Я тоже тебя люблю.

На следующий день нежелание Дейва стоять в очереди на колесо обозрения получило объяснение — он заказал нам билеты в экспресс-очередь.

Мы были почти на самом верху, и я показывала ему, где находятся самые известные городские достопримечательности: вот, смотри, там колонна с памятником Нельсону, а вот там — телебашня, когда осознала, что в нашей кабине, полной туристов, воцарилась тишина. Обернувшись, я увидела, что Дейв стоит на одном колене и протягивает мне синюю бархатную коробочку с кольцом.

— Мы вместе уже три года, Тесс, — начал он свою явно отрепетированную речь. — И это были лучшие три года в моей жизни, потому что ты — самая милая и смешная из всех людей, которых я встречал.

Его голос дрожал. «Боже, — молила я, — прошу, не дай ему расплакаться!»

— Я знаю, ты думаешь, что я не считаю тебя красивой…

И зачем надо об этом при всех говорить?

— Но для меня ты — красавица. Я хочу сделать твою жизнь счастливой, так что ты, конечно, уже догадалась, что я скажу дальше. Ты выйдешь за меня замуж?

Толпа умиленно выдохнула, как будто они все не дышали. Даже тем, кто не понимал по-английски, было ясно, что происходит. Фотоаппараты, направленные до этого на виды Лондона, теперь смотрели на меня. Мне хотелось крикнуть: «Смотрите по сторонам! Через минуту вы все будете уже на земле и второго круга на колесе обозрения вам не видать!»

— Выходные были такие замечательные…

Осознав, что короткого «да» он от меня не дождется, Дейв перебил меня до того, как я успела сказать «но». — Я понимаю, тебе нужно подумать, — сказал он, добавив для англоговорящей публики: — Эта девушка много думает!

Никто не ответил. Почти все вокруг были китайцами невысокого роста, глазевшими на меня снизу вверх, как дети на скелет динозавра в музее.

— В любом случае возьми кольцо, — подсказал Дейв.

И я взяла, потому что это был для него единственный шанс встать с колен, не потеряв лицо. Потом мы быстро поцеловались, чем заслужили короткие аплодисменты.

* * *

— Дейв не говорил тебе, что собирается сделать мне предложение? — спросила я у Долл, когда та заглянула ко мне в понедельник. Ей не терпелось узнать, как прошли наши выходные.

— Нет, но я догадывалась. Он так старался все сделать правильно, такой душка! Ну, показывай кольцо.

Я поднялась наверх и принесла синюю бархатную коробочку. Жемчужина в обрамлении крошечных бриллиантов. Таких скромных в сравнении с бриллиантовым браслетом на руке Долл, что я даже растрогалась.

— Потому что на мне были жемчужные сережки в тот день, когда мы впервые поцеловались, — сказала я.

— Те самые, мои сережки?

— Да, твои.

— Ну ладно, — нетерпеливо произнесла Долл, как будто это я перебила ее рассказ. — Ты ответила «да»?

— Почти.

— Почти?

— Ну это сложно, понимаешь? Ну вот куда мы переедем жить? Сюда? Квартирка у него маленькая, и там нам будет тесно. Мне нужно подумать и о Хоуп.

Мы сидели с ней на кухне, потому что в гостиной Хоуп смотрела по телевизору «Шоу талантов».

— Дейв отлично ладит с Хоуп, — сказала Долл.

— Я знаю. Просто… Я думала, что замужество будет выглядеть по-другому. Не так, как сейчас, — призналась я.

— Ты странная, знаешь об этом?

— И Дейв все время так говорит. Но я же не сказала «нет». Я просто хочу все обдумать.

— Если он сам не передумает. Об этом ты не подумала? — Долл почти кричала. — Дейв — красавчик, да еще и хороший парень. Он добрый, Тесс! Твоя мама была бы счастлива!

Пожалуй, да. Но откуда мне знать наверняка? А Долл и подавно. Кроме всего прочего, она забыла первую часть маминой фразы — что нужно найти мужчину, который тебя понимает. Я не сомневалась, что Дейв меня любит. Но он не знал ту часть меня, которая хотела жить в Лондоне, учиться, понять, кто я есть на самом деле и чего хочу от жизни.

— Кто бы мог подумать, что из нас двоих ты будешь первой? — сказала Долл так грустно, что на пару секунд между нами повисла тишина. — Мы с Фредом расстались.

И вот тогда я поняла, каких усилий ей стоило выслушать мои хорошие новости.

— Хочешь чаю? — предложила я.

Так уж была устроена наша дружба: мне всегда было проще выслушивать ее жалобы на жизнь, чем выносить ее советы насчет моей. Наверное, это можно объяснить тем, что я росла старшей, а она младшей сестрой в семье.

— Мы поссорились из-за того, что я захотела выйти на работу, — начала Долл. — И я ему говорю: «Мне нужно как-то зарабатывать себе на жизнь, раз уж ты не собираешься на мне жениться». А он мне знаешь что ответил? Не «давай поженимся», нет! Он мне говорит: «Да валяй!» Четыре долбаных года жизни, и «валяй»! Четыре года, Тесс! И я ему тогда говорю: «Ну тогда считай, что я уже свалила». И все. Вот так закончились наши четыре года вместе! Представляешь? Не хочу я больше во всем этом дерьме возиться. Меня достало, что я все время должна быть у него под боком, как… как…

— Придаток?

— Да как не знаю что. Ну что меня ждет с Фредом? Ботокс и дети — вот что.

И если я должна была сейчас, как хорошая подруга, привести ей аргументы против ее решения, то с этим у меня был полный провал. Потому что меня невыносимо раздражало то, как Фред ею помыкал и все время командовал, что ей можно и чего нельзя.

— Так ты уверена, что все решено?

— Я уже перевезла свои вещи домой.

И я эгоистично порадовалась, что она снова будет жить неподалеку от меня.

— Вернешься на работу в салон?

— Не совсем, — улыбнулась загадочно Долл. — Я вижу будущее, Тесс. И оно за ногтями.

— За ногтями?

Я не поняла, о чем она, и посмотрела на ее холеные руки. На каждом ногте поверх бледно-розового лака красовались зигзаги из стразов.

— Каждому нужна прическа, как ты знаешь, — сказала Долл. — Но теперь помимо ухоженных волос у человека должны быть и ухоженные руки. Только открыть маникюрный салон гораздо дешевле — не нужно много места и оборудования, да и парикмахеры не нужны.

— А ты знаешь, как вести бизнес?

— Тесс, благодаря Фреду я познакомилась с кучей бизнесменов, и если ты думаешь, что они все умные, образованные и все такое, то могу сказать, что нет. Агент Фреда говорит, есть два способа заработать деньги. Или у тебя имеется огромная блестящая идея, как у Билла Гейтса, или у тебя есть небольшая идейка, и ты ее воплощаешь в жизнь много раз. Так вот, я буду заниматься ногтями. Только ногтями, и ничем больше. Я буду делать их красивыми и по такой цене, которую каждый сможет себе позволить. И в наших краях я буду первая с таким бизнесом.

— А разве мода на маникюр не пройдет со временем?

— Тесс, поверь, я хорошо разбираюсь в индустрии красоты. Мода на ногти не пройдет никогда. Это как с Хэллоуином.

Тут я опять не поняла, о чем она.

— Когда мы были маленькими, мы и слыхом не слыхивали ни о каких открытках специально к Хэллоуину, ни о каких костюмах, подарках и вообще не ходили ряжеными по домам за конфетами. А теперь? Хочешь не хочешь, а ты участвуешь в Хэллоуине.

А ведь она была права. Теперь у нас в начальной школе даже устраивали вечеринку в честь этого праздника.

— Как назовешь свой салон? — спросила я.

— Я думала назвать «Ноготок Марии». Что скажешь?

— А может быть, «The Doll’s House»?[19] — предложила я, еще больше подогрев ее энтузиазм.

— Тесс! Это круто!

Она вынула розовую записную книжку из дорогой розовой сумочки и записала: «The Dol’s House».

— Ты пропустила одну «L», у тебя же в имени две буквы «L».

— К чертям грамматику! — сказала Долл. — Кому какое дело? Хотя слушай, а если я назову салон «The Doll’s House», значит, он будет всего один?

— А ты не слишком забегаешь вперед?

— Впрочем, у бренда «The Body Shop»[20] огромная торговая сеть, несмотря на название, — размышляла Долл. — И сначала открылся лишь один магазин, тоже в маленьком прибрежном городке… Так что нужно просто выстроить бренд!

Знаете, может быть, у моей подруги действительно было то качество, которое нужно для бизнеса. Она всегда умела видеть выгоду. В возрасте тринадцати лет она начала по субботам подрабатывать уборщицей в парикмахерской, а через несколько недель уже не только подметала пол, но и получала чаевые за мытье волос клиентам. В пятнадцать лет она уже делала укладки подругам своей матери и брала с них по пять фунтов. А день нашего выпускного бала у нее был расписан по минутам — к ней домой на укладку и макияж были записаны чуть ли не все девчонки параллели. И неудивительно, что все эти годы, пока она бездельничала в роли холеной подружки футболиста, Долл брала на заметку все, что касается индустрии красоты.

— Конечно, потребуется реклама, но у меня есть связи в глянцевых журналах, — продолжала Долл. — Хотя придется поторопиться, потому что уже через пару месяцев из «Марии О’Нил, бывшей подружки известного футболиста, которая запускает сеть салонов The Doll’s House», я превращусь в «Кто такая Мария О’Нил?».

— Правда, есть одна проблема, — пыталась я хоть как-то опустить ее с небес на землю. — Тебе разве не нужны деньги на открытие бизнеса?

Я заметила, что бриллиантового браслета на руке не было, значит, она вернула его Фреду. Интересно, сколько эти бриллианты стоили.

— Нужны. И тогда я достаю «Chanel» и иду в банк.

— Номер пять? — спросила я, а в голове звучал голос мамы: «Тесс, если выйдешь замуж за богатого человека, он подарит тебе духи Chanel № 5».

— Да не духи, дурочка! Костюм от «Chanel»! Помнишь, тот, в черно-белую клеточку, — жакет с круглым вырезом и юбка идеальной длины, когда ноги видно, но все прилично? Во всяком случае, костюм сработал, потому что менеджер сказал, проблем с кредитом не будет.

Я поняла, что сильно выпала из процесса — она зашла уже так далеко, а я даже не была в курсе.

— Ты же поможешь мне, Тесс? — спросила Долл. Уж она-то знала меня хорошо и читала по моему лицу все мои мысли.

— Конечно, — сказала я. — Если от меня будет какой-то прок.

— Да ты уже придумала мне название!

Я поставила перед ней кружку чая.

— Вот она, настоящая жизнь! — воскликнула Долл, открывая пачку карамельных вафель. — Знаешь, Тесс, вот ты думаешь, что где-то там, далеко, мир прекрасен и полон приключений, но вот что я тебе скажу: я была в Дубае, в Сан-Тропе, во Флориде, жила в самых клевых пятизвездочных отелях, но, по правде говоря, ничто не сравнится с нашими посиделками на кухне за чашкой чая с печеньем, когда хочется поговорить. Иногда самое лучшее, что есть в жизни, оказывается прямо у тебя под носом. Понимаешь?

15

2003 г.

ГУС

Через несколько недель клинической практики Люси решила устроить нам мини-отпуск.

— Я нашла в интернете горящую путевку! Четырехзвездочный отель в Брайтоне, номер с видом на море и все такое, — сообщила она, когда я вернулся в пятницу с ночной смены.

— Ого!

— И мы можем наконец устроить себе приличные развратные выходные, — сказала она.

— А разве приличные и развратные не противоречат друг другу? — спросил я.

Она засмеялась.

— И когда мы едем? — поинтересовался я.

— Сегодня вечером, конечно! Это же горящее предложение! Две ночи по цене одной. Сегодня мы приедем поздно, но у нас будет целая суббота и воскресенье! Можем заниматься чем угодно, — со значением сказала она.

Идея разврата на выходных так мало походила на Люси, что я запаниковал.

— Что? — спросила она, увидев выражение моего лица.

— Ничего, — ответил я. — Шарлотта купила нам билеты в театр, но она найдет с кем пойти вместо меня.

— Точно? — спросила Люси. Вопрос был риторический.

Я быстро ее поцеловал на прощание, и она ушла на работу.

Когда я позвонил, Шарлотта не взяла трубку, так что я оставил короткое сообщение. Положив трубку, я почувствовал облегчение. В эти выходные у нее день рождения. Она взбесится, что я уехал, и между нами все будет кончено.

Я решил рассказать Люси о Шарлотте спустя несколько недель после нашей с ней ночи. Сказал, что она — друг семьи, и описал ее как несчастную, всеми покинутую женщину, которую я вынужден был иногда сопровождать в театр или оперу.

Если бы Люси хоть раз увидела Шарлотту, то у нее наверняка закрались бы подозрения. Но, как это ни смешно, Люси сама обрадовалась, что у меня появился «компаньон» для походов в оперу, потому что она, наверное, с ужасом думала, что иначе я предложу ей самой составить мне компанию.

Я убеждал себя, что не такое уж это вранье, что Шарлотта «гораздо старше» меня и что она «очень одинокая женщина». Как и курение, к которому я пристрастился в тот же день, Шарлотта стала моей зависимостью, и от нее оказалось не так-то просто избавиться.

Когда у меня кончилась фантазия и я уже не мог придумать оправдания, почему от меня пахнет сигаретами, пришлось сознаться Люси, что я курю. Она пришла в ужас.

— И давно? — спросила она.

— С одиннадцатого сентября, — вывернулся я. Я уже наловчился говорить полуправду.

Поначалу я просто не мог поверить, что это происходит со мной. Когда события стали развиваться дальше, я начал уверять себя в том, что Шарлотта вряд ли всерьез захочет строить со мной отношения. Я был моложе ее на пять лет и, что еще хуже, приходился младшим братом ее бывшему парню. В сравнении с Россом я был тощий, зеленый и неопытный, так что в моем понимании для нее я был развлечением в ожидании настоящего претендента на роль спутника жизни.

Я не пытаюсь уйти от ответственности за свои поступки, но для тощего, зеленого и неопытного парня в возрасте слегка за двадцать отказаться от секса, который ему предлагает невероятно красивая бывшая подружка старшего брата, практически невозможно.

Несколько раз я пытался все это прекратить. Один раз мне даже удалось продержаться почти две недели, правда, пришлось выходить на пробежку не один, а два раза в день и бегать очень быстро. Но потом я наткнулся на Шарлотту во время утренней пробежки, в шесть утра. Ее идеальная челка сбилась набок и прилипла ко лбу, а идеальные скульптурные плечи блестели от пота, и это было уже слишком, я не смог устоять. Мы занялись этим прямо там, в парке, за кофейным киоском, она прерывисто дышала мне в ухо, ее длинные гладкие бедра обнимали меня, я входил в нее, шелковистую и влажную, ударяясь лбом об рассохшиеся доски киоска.

Я был абсолютно уверен, что рано или поздно она решит, что с нее хватит этих глупостей. И как-то умудрился убедить себя в том, что после первой ночи наши отношения не усугубляют степень моей измены Люси, что я не продолжаю изменять ей снова и снова, а просто иду по накатанной дорожке.

К тому времени как мы с Люси приехали на море, было уже поздно. Мы взяли такси от станции. Такие приступы мотовства были еще для нас внове после долгих лет студенческого безденежья, и я чувствовал восторг и возбуждение Люси.

В отеле чувствовался слегка поистертый лоск Викторианской эпохи. Подходя к рецепции, я шепнул Люси:

— Нам, наверное, надо зарегистрироваться как мистер и миссис Смит?

Сначала я увидел в ее глазах недопонимание, но потом она смущенно засмеялась. Мы были вместе уже почти шесть лет и совсем скоро должны были стать полноправными врачами с приличной зарплатой, но вопрос свадьбы по-прежнему обходили стороной.

Я распахнул большое французское окно и вышел на балкон. С моря дул свежий бриз, пирс блестел в огнях иллюминации, иногда порыв ветра приносил отголоски музыки или чей-то крик с одной из яхт в море. Я чувствовал, как тяжесть бремени города испаряется с моих плеч.

— Ты не можешь не курить? — спросила Люси, когда я зажег сигарету.

Она нахмурилась, переживая за мое здоровье, и я в очередной раз подумал, как мне повезло, что она со мной, и какой я говнюк. Я решительно затушил сигарету, пообещав себе, что это последняя, но вслух этого не сказал, потому что обещал Люси бросить уже не единожды, и всякий раз, когда я снова брался за сигареты, чувствовал себя неудачником, так что порочный круг снова замыкался.

Мы стояли вместе, смотрели на море, ее тело удобно прижималось к моему, и во мне было к ней столько нежности, сколько в первый день наших отношений, и я почти так же нервничал по поводу предстоящего секса. Я понимал, что мы сюда ради этого и приехали. Как я вообще мог решить, что она не заметит все более редкого секса, или мог подумать, что ее это устраивает?

Утром мы гуляли по старому пирсу, держась за руки. Люси болтала о том, на каких аттракционах она каталась в детстве, и вслух рассуждала, стоит ли ей прокатиться на карусели, если мы только что плотно позавтракали. В общем, она болтала о чем угодно, лишь бы вопрос о моей половой несостоятельности минувшей ночью не повис в напряженной тишине и не вызвал других версий, помимо моей усталости после тяжелой недели.

В кармане настойчиво вибрировал мобильный телефон, пока Шарлотта пыталась до меня дозвониться. И вдруг я поймал себя на мысли, что Люси меня о чем-то спросила, а я даже не услышал.

— Что, прости?

— У тебя есть мелочь для размена на жетоны? Гус, ты иногда словно проваливаешься в параллельную реальность! У тебя что, кислород в мозг не поступает?

Я разменял десять фунтов, и мы обошли почти все аттракционы, решая, на чем покататься. Самый опасный был «Бустер» — четыре кресла на конце высоко поднятой и вращающейся стрелы. В сравнении с ним все остальные аттракционы выглядели детскими каруселями.

— Пошли, — я схватил Люси за руку и потащил ее туда. — Вид сверху будет классный.

Люси кричала от страха и восторга, и меня ее крики заводили, потому что в жизни она всегда была сдержанной. Чем быстрее и выше крутились наши кресла, тем меньше оставалось страха, и в конце концов мы оба просто хохотали от чистого детского восторга. Потом машина стала замедлять скорость, и мы успокоились, а я понял, что, оказывается, не думал о Шарлотте целых пять минут.

Мы зашли в игровую аркаду, где Люси несколько раз обыграла меня в аэрохоккей. Раньше мы играли с ней только в теннис, где у меня было преимущество в росте и скорости, так что, несмотря на то что технически Люси играла лучше, она могла у меня выиграть, только если я поддавался. В аэрохоккее она брала точностью расчета угла, так что, несмотря на мою силу и скорость, сделала меня всухую. После решающего гола на ее лице расплылась такая счастливая улыбка, что я чуть не умер от нежности к ней.

В торговых рядах большинство магазинов были ювелирными или антикварными. Витрины сияли бриллиантами. И хотя Люси не задерживалась возле витрин с кольцами, как некоторые другие девушки в сопровождении парней, я вдруг понял, что хочу загладить свой промах прошлой ночи, что мне хочется встать перед ней на колено и предложить руку и сердце. Смешно сказать, но меня остановило чувство гордости — я не хотел просить Люси выйти за меня, пока не закончу отношения с Шарлоттой честно и навсегда.

* * *

Я купил для Шарлотты подарок на день рождения — шелковый шарф от «Пола Смита». Она поблагодарила, но не надела его.

— У меня для тебя тоже есть подарок, — сказала она.

В коробке из дорогого бельевого бутика «Агент Провокатор» под шуршащей бумагой лежала пара тончайших чулок цвета слоновой кости и шелковый комплект белья в тон.

— Ну это для тебя, разве нет?

Она покачала головой:

— Нет. Надену это я, но только для тебя. Мне надеть чулки или ты хочешь привязать меня ими к кровати?

Иногда я думал, что Шарлотта могла бы работать или даже работала высококлассной проституткой, иначе как она научилась всему этому?

Секс был просто невероятным, но еще и потому, что я знал — это в последний раз. Потом я встал, принял душ и оделся, потому что говорить с ней начистоту раздетым я просто не мог — был слишком беззащитен.

— Ну вот, — сказала она, когда я стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Я знаю, что говорил это и раньше, но теперь я серьезно. Это был наш последний раз, — промолвил я.

— Ты же не рассказал обо мне жене, я надеюсь?

— Не называй ее так.

— Она не залетела, надеюсь?

— По моим сведениям, нет, — сказал я холодно. Хотел показаться уверенным в себе, а получилось, что говорю как подонок.

— А то неловко бы получилось…

— Что? — ощетинился я. Беременная Люси или нет, Шарлотты это вообще не касалось, не ее дело. Хотя я был бы не против, если бы это было так, но Люси слишком умная и аккуратная, чтобы залететь.

— Потому что я — да, — произнесла Шарлотта. — Я беременна.

И потом, после долгой паузы:

— Ты не мог бы сделать лицо чуть посчастливее?

— Как?

— Милый, это же курс средней школы — пестики и тычинки.

— Но… — Неужели она не предохранялась?

— Поликистоз. У меня практически не было шансов забеременеть.

— Но ты же должна была…

— Ты никогда не спрашивал меня об этом.

Как это могло случиться? Господи, я же врач! Почему я забыл обо всех мерах предосторожности? Да потому, что каждый раз мне казалось, что это невероятная удача, что одно мое неверное движение или действие, и сказка закончится.

— Какой срок? — Голос звучал эхом в голове, как будто кто-то говорил мне в ухо.

— Не стану утруждать тебя подробностями своего менструального цикла или его полного отсутствия, но поскольку никаких надежных примет для подсчета у меня нет, то примерно месяца три, может быть, четыре.

Живот у нее был абсолютно плоский. Это что, дурацкая шутка? Вид у меня был, наверное, обескураженный.

— И да, он твой.

— Что?

— Ребенок твой.

— И ты его?.. — На этом этапе мне все еще казалось, что беременность — это ее личное дело и не имеет ко мне никакого отношения.

— Я серьезно об этом подумала. Конечно, это неожиданно, но мне уже тридцать, и с моим диагнозом я вряд ли снова смогу забеременеть естественным путем. Упущенное время сейчас отразится на моей карьере меньше, чем если я получу статус кардиохирурга и потом решу сделать ЭКО.

— И что я теперь должен, по-твоему, делать?

— Разве ты не хочешь сделать меня честной женщиной?

Она что, издевается?!

— Ты хочешь за меня замуж?

— А почему тебя это удивляет? У нас потрясающий секс. Ты умный и образованный. Думаю, из тебя получится отличный отец.

Все, что она говорила, было для меня странно. Мне казалось, у меня галлюцинация и передо мной лежит какая-то голограмма в шелковом белье, ее соски и губы, темные от секса, а внутри ее живота находится существо, отчасти и мое. Разглядывая ее живот, я даже смог заметить некоторую округлость в том месте, где должен находиться плод.

В одном из учебников Люси по педиатрии была таблица развития плода на разных стадиях беременности. В четыре месяца ребенок был уже куда крупнее горошины, но еще не дорос до размера грейпфрута.

Когда я не нашелся что ответить, Шарлотта проговорила:

— Но это может быть даже здорово… нет?

И голос у нее был такой жалобный, я ни разу не слышал, чтобы она говорила таким тоном. На секунду она показалась мне совсем беззащитной, и мне захотелось прижать ее к себе и уверить, что все будет хорошо. Но ощущение, что это какая-то хорошо продуманная игра, меня не покидало. Однако я не мог придумать ничего лучше, чем спросить:

— Ну так что, ты выйдешь за меня?

Порой, когда мы пили с ней шампанское в буфете театра, я думал, что со стороны мы можем быть похожи на супружескую пару. Но я никогда не думал о том, как мы с ней придем к такому статусу, и уж тем более представить не мог, что все обернется вот так.

— Ох, Ангус, ты такой милый!

Она привстала на коленях, взяла мою руку и серьезно сказала:

— Выйду. — А потом подарила мне самый чувственный из всех возможных поцелуев.

Как рассказать своей девушке, с которой ты прожил вместе шесть лет, что ты неожиданно сделал предложение женщине, которая нечаянно от тебя забеременела? Женщине, которая была подружкой твоего старшего брата, о котором ты ни разу не обмолвился своей девушке?

По пути домой с Шарлотт-стрит я глубоко вздыхал, пытался составить в голове речь, но многоэтажная ложь, которую я так старательно строил все это время и которая казалась не такой уж огромной, вдруг приобрела чудовищные и непреодолимые размеры. До меня наконец дошло, что вся та ложь, которая, как я думал, касалась только меня, теперь разрушит и жизнь Люси тоже. Я не представлял, что способен причинить ей такой вред. Но именно это я должен был сделать. Между нами был ребенок. И Шарлотта…

Когда я вернулся домой, Люси была в кино с подружками, а потом они пошли в кафе, и когда она пришла домой, начинать серьезный разговор было уже поздно, потому что я притворился, что лег спать.

Надо было сказать ей на следующий день, но ей предстоял тяжелый разговор с беременной пациенткой, у которой выявили замерший плод, и я не смог рассказать ей обо всем.

Я пообещал себе, что расскажу ей на выходных, но в четверг мне позвонил отец и сказал, что они с мамой хотят со мной поговорить о чем-то важном.

— Ты болен?

— Нет, разговор не об этом.

Но похоже, речь шла о чем-то более важном, чем выход на пенсию или переезд.

— Мне нужно съездить к родителям, — сказал я Люси.

— Можно мне с тобой?

— Не думаю, что это хорошая идея.

Она ни разу не была у меня дома, и сейчас случай для этого тоже был неподходящий.

— Почему?

И поскольку я не смог придумать уважительную причину, то подумал, что, может быть, это станет поводом для Люси пересмотреть наши отношения до того, как я расскажу ей свою ужасную новость.

Отец ждал нас на перроне.

— Скажу без обиняков, — объявил он, как только мы сели к нему в машину. — Мы с твоей матерью решили развестись.

— У твоего отца интрижка с его медсестрой, — была мамина версия событий, которую она нам поведала, едва мы переступили порог.

— Может быть, мне лучше… — смущенно начала Люси, поскольку не ожидала такого поворота событий.

— Нет, пожалуй, тебе лучше сразу услышать, что тебя ждет, когда твоя красота и либидо угаснут, — огрызнулась мама.

Такое поведение было настолько не свойственно маме, что я подумал, уж не пьяна ли она или, может быть, насмотрелась дневных ток-шоу по телевизору.

— Мы с мамой уже давно несчастны вместе.

— И как это возможно после?.. — спросила мама.

— А теперь мне выпал шанс… и я думаю, что должен им воспользоваться…

— Ей тридцать семь! — сказала мама.

Не зная, что ответить, я совершил ошибку — посмотрел на отца.

— Ясно! — обрушилась на меня мама. — Значит, ты все знал, да?

— Не знал я! — тут же запротестовал я.

— Честно, он не знал, — поддакнула Люси.

Мама уставилась на меня. Я не знал, что мне теперь делать, чего она от меня ждет. Я должен убедить отца в том, что он не прав? Попытаться уговорить его остаться? Что сделал бы Росс? Я увидел, что Люси заметила фотографии моего брата на каминной полке. Росс в костюме выпускника держит в руках диплом. И рядом мое фото — в таком же костюме, с таким же дипломом.

Тишина, казалось, длилась вечно.

— И что дальше? — наконец спросил я.

— Я из этого дома не уйду! — тут же сказала мама. — Я в него всю жизнь вложила.

— Перееду я, — проговорил отец.

— Не надо делать из себя жертву! — закричала на него мама.

— Но я тоже много вложил в этот дом, — растерянно заметил отец.

— И теперь ты сам все разрушил! — крикнула мама и выбежала из комнаты.

Я много раз слышал, как она плачет, но теперь это было по-другому. Словно стон и вой раненого животного.

— Ты маму без денег не оставишь? — спросил я, понимая, что кто-то должен защитить ее интересы.

— Нет, конечно, деньги у нее будут, — нетерпеливо ответил отец. — Слушай, я, наверное, оставлю все организационные вопросы на тебя. Если что, я позвоню, когда потребуется все уладить.

— Ладно, — сказал я. И потом, поскольку больше ничего не смог придумать, протянул ему руку, и он, обрадованный, благодарно ее пожал.

— Она не могла просто взять и отпустить меня. — Его голос непривычно дрожал. — Она не могла даже позволить мне хотеть жить дальше.

Я думал, они едины в своем горе, а оказалось, что мы все переживали его поодиночке.

— Надеюсь, ты будешь счастлив, — только и смог я сказать.

По его глазам я понял, что он думает, будто я издеваюсь, но было слишком поздно что-то объяснять.

— Как-то это все неправильно, — сказала Люси, когда автоматические ворота закрылись за его «Лексусом». — Ты бы не смог представить свою маму с тридцатисемилетним мужчиной, согласись?

Она подошла к камину, чтобы получше разглядеть фотографии. Вот Росс с дыркой на месте выпавшего молочного зуба; Росс в ученической форме частной школы — в шортах и пиджаке; Росс получает кубок регби; Росс и его команда гребцов — стоят и держат лодку над головой; Росс в зеркальной горнолыжной маске на фоне заснеженных гор.

Я сделал глубокий вдох.

— Это мой брат, — решился я. — Он погиб в горах в результате несчастного случая на Рождество накануне моего поступления в универ. Я не хотел никому говорить, чтобы люди не чувствовали себя неловко рядом со мной из-за того, что у меня траур, понимаешь?

— Гус, мне так жаль! — воскликнула Люси со слезами на глазах. И это никак не вписывалось в воображаемую мной сцену. — Это, наверное, было так ужасно…

— Да, но сейчас ты говоришь и делаешь именно то, из-за чего я скрывал его смерть.

— Извини.

Это не она должна была просить прощения, она должна бы сейчас расстроиться, что я ей врал.

— Что случилось? — осторожно спросила она.

Последний раз об этом меня спрашивали родители, спасатели и полиция в тот день. Больше никто. И я старался не думать об ответе на этот вопрос.

— Он катался на целине, врезался в дерево. Мозг был поврежден настолько серьезно, что его решили отключить от аппарата искусственного дыхания.

— Ты был там?

— Когда его отключили? Нет, только родители.

Люси ничего не сказала, но я знал, что она спрашивала не об этом.

— Ты, наверное, теперь никогда не простишь меня, что я тебе о нем не рассказал?

Уже произнеся эту фразу, я понял, что поторопился — надо было дать время, чтобы она осознала все последствия.

— Но тут нечего прощать! — воскликнула Люси. — Мне ужасно жаль, что я не была с тобой рядом, чтобы помочь!

Она повернулась и обняла меня, но я не мог сомкнуть руки на ее спине. То, что она пыталась облегчить ситуацию, делало ее для меня еще хуже.

— Он был красивым, — произнесла она, взяв фото, на котором он стоял с рюкзаком на спине — отправлялся путешествовать по миру в год перед поступлением в университет.

— Да. Он был красивым. И крутым. И успешным. Все его просто обожали.

— А это его подружка?

Не знаю, как Фрейд объяснил бы мое нежелание или неспособность заметить вовремя фотографию, где Росс и Шарлотта были переодеты в костюмы Мартиши и Дядюшки Фестера из «Семейки Аддамс».

— Да.

— Очень красивая.

— Да.

Остаток дня Люси была очень молчаливой, хотя, когда мама спустилась и приготовила нам ужин, сумела взять себя в руки и притвориться веселой. Мама приготовила пирог с курицей и луком-пореем. Если бы мама была в нормальном состоянии, она обязательно приготовила бы для Люси гостевую комнату, но она была так рассеянна, что нам с Люси пришлось лечь спать в моей детской. Поначалу было даже мило лежать в моей односпальной кровати, тесно прижавшись друг к другу, как в тот первый раз, у нее дома, хотя настроения для секса ни у нее, ни у меня не было. Но после долгой тишины я понял, что она тоже не может уснуть.

— Ты как? — спросила она.

— Бывало и лучше.

— Извини, дурацкий вопрос.

— Да нет. Ты извини, что втянул тебя в эту историю.

— Ты не виноват. Жаль, что я не знала раньше. Так странно, что ты не рассказал мне о Россе. Получается, в твой жизни есть огромная и важная часть, о которой я даже не догадывалась, а ведь я думала, что хорошо тебя знаю.

Мы снова какое-то время притворялись спящими.

— У тебя сердце колотится, — сказала Люси. — Ты уверен, что все нормально?

— Нет! Не нормально! — закричал я, не в силах сдерживать свой страх.

Я сел на кровати. Люси тоже. Она потянулась к выключателю, но я не был уверен, что смогу сказать это, глядя ей в глаза.

— Не включай!

— В чем дело?

— Ни в чем. Нет, все плохо. Я — говнюк!

— Гус, успокойся, все нормально. У тебя шок. Ну же, Гус, перестань, у тебя паническая атака. Просто дыши. Я принесу тебе воды.

— НЕ НАДО МНЕ ВОДЫ!

Я никогда раньше не кричал на нее. Теперь в ответ была обиженная тишина.

— Люси, прости. Прости, но мы должны расстаться. Я пытался сказать тебе всю неделю, до того как учудили все это мои родители.

— Ну, не глупи!

— Я серьезно.

Мне плохо видно было ее лицо, но я понимал, что она еще не верит в серьезность моих намерений. Наверное, думает, у меня временное помешательство на почве психологического шока.

— У меня была связь с другой женщиной, и я собираюсь на ней жениться.

Трус! Даже не смог сказать это при свете.

Теперь я не стал останавливать ее, когда она потянулась к выключателю. Люси включила ночник и посмотрела на меня. По моему лицу она поняла, что я не шучу. Она не заплакала. Нет, в тот момент нет. Этого я не ожидал.

— Почему? — спокойно спросила она.

О, из нее действительно получится хороший врач.

— Она беременна, — вздохнул я. — И хочет оставить ребенка.

— А ты любишь ее?

Удивительно, но мне этот вопрос ни разу в голову не приходил. Интересно, а Шарлотта об этом думала? Ни один из нас ни разу не заговорил о любви. Она была слишком крутой для этого, а я пытался ей соответствовать.

— Да.

Сказав это, я больше не мог быть рядом с Люси. Я выскочил из кровати и схватил с крючка халат с символикой футбольного клуба «Арсенал», чтобы прикрыть наготу. Халат купили, когда мне было лет двенадцать, так что он едва прикрывал нужные места.

Я снова присел на кровать.

— Нет! — вскрикнула Люси, и я снова вскочил. Чувствовал себя голым дураком.

— Вы что, не предохранялись? — По мере того как факты моей лжи складывались в пирамиду, Люси начала думать в нужном направлении.

— Я думал…

— То есть ты мне не только изменил, но еще и поставил под опасность заразиться?

— Я уверен, что…

— Так же, как был уверен, что она принимает противозачаточные? Кстати, как ее зовут?

— Шарлотта.

— Твоя компаньонка по опере? О господи! Какая я была дура! Я же доверяла тебе, Гус! Думала, ты такой милый! Я даже в мыслях не допускала, что ты можешь мне изменить!

— Я знаю, — подтвердил я.

— Шарлотта знает обо мне?

— Мы не говорили о…

— То есть вы просто трахались? Или все-таки ходили в оперу? Господи, Гус! Ты что, совсем ума лишился?

— Наверное.

— Ты же живешь со мной! Ты же не знаешь, каково тебе будет жить с ней! Ты просто псих, Гус! Псих!

Мне казалось, что меня заморозили. У меня не было объяснений. У меня не было никаких разумных причин.

Вдруг Люси набросилась на меня и начала бить кулаками мне в грудь.

— Да что с тобой, Гус? — кричала она. — Ты что, не в своем уме?! Тебе отключили мозг?

Не получив от меня никакой реакции, она опустилась на колени, ее рот скривился в безмолвной боли, и наконец безутешно разрыдалась.

Я не мог видеть ее такой несчастной, разбитой, мою безупречную подругу, задушевного друга. Благодаря Люси я почувствовал себя нормальным человеком и чем отплатил ей? Я даже не мог ничего сказать ей в утешение, настолько плохо и бесчеловечно я с ней обошелся.

В конце концов она сделала глубокий вдох и взяла себя в руки.

— Это все из-за Росса, да? — спросила она.

Я подумал, что она говорит о моем влечении к Шарлотте. Какая же она умная, сразу все поняла.

Я представил себе Шарлотту в белом бикини, в тот день, когда Росс привез ее познакомиться с семьей и испытать новое джакузи. Но, хотя Люси и заметила, что у Росса была красивая подружка, она же не знала, что это Шарлотта. Я понял, что так и не открыл ей правды о том, что это — Шарлотта.

— Когда ты лжешь, то теряешь уважение к тому человеку, которому ты лжешь, — размышляла Люси вслух. — Ты соврал мне по поводу брата, потерял уважение ко мне, и вся остальная ложь прошла для тебя уже гораздо легче.

Какая же она все-таки проницательная.

— Надо было мне слушать Хелен, — сказала Люси с отвращением. — Она сразу раскусила, что твоя мечтательность на самом деле прикрывает твое дерьмовое нутро. — Люси оглядела меня, застывшего в ожидании, в дурацком детском халате. — Гус, уйди.

Я ушел в комнату Росса, лег на его кровать, и его трофеи смотрели на меня, а я слушал приглушенный голос своей девушки, которая всю ночь говорила по мобильному за стеной.

Примерно в семь часов в дверь позвонили. Я спустился и открыл дверь. Там была Ники. Люси молча прошла мимо меня и села в машину матери.

— Я не хотел делать ей больно, — пробормотал я.

— Неужели? — Ники оглядела меня с таким разочарованием, что я понял — я обманул всю их семью.

— Что случилось? — спросила мама, стоя в халате в прихожей, когда я закрыл дверь и вернулся в дом.

— Я расстался с Люси.

— Здесь? Но почему?

— Потому что я ее подвел.

— Как твой отец?

Я хотел сказать, что нет, не так. Но разве была разница? Молчание только подтвердило мою вину.

— Почему? — вдруг закричала мама, задрав голову к потолку.

— Росс тоже был не ангел, и ты знаешь это! — сказал я и тут же пожалел об этом.

Пустой взгляд матери был гораздо хуже, чем то разочарование, которое было в ее глазах, когда она обычно на меня смотрела. Меня передернуло от мысли, что как минимум в тот момент она меня искренне ненавидела.

— Я не знаю, что ты здесь до сих пор делаешь, — сказала она, нетерпеливо махнув мне, развернулась и пошла наверх. — Ты не мог бы уехать?

В поезде по пути в Лондон я не находил себе места. Я смотрел на свое отражение в окне и думал, что тот, кем я был, оказался иллюзией, и мне стало нестерпимо тошно от стыда и жалости к себе.

Приехав в нашу квартиру, я на автомате собрал в чемодан свои вещи. Размышляя, что будет хуже — оставить то, что мне подарили, или забрать это с собой, решил, что все оставлю.

Я обходил комнаты, не в состоянии поверить, что я никогда больше не лягу спать в этой кровати, никогда не приготовлю Люси завтрак, никогда больше не устроюсь рядом с ней на диване уютным зимним вечером и наши дурацкие меховые тапки не будут торчать из-под пледа.

Поддавшись порыву, я набрал номер ее мобильного.

— Ты как?

— А ты как думаешь? — устало спросила она.

Молчание.

— Не волнуйся, Гус, я не наделаю глупостей…

— Я не думал…

— Нет.

Снова тишина.

— Не звони мне больше, Гус, — сказала она и повесила трубку.

Свой ключ от квартиры я опустил в почтовый ящик. Лифт впервые работал исправно.

Пока я вез свой чемодан по людной улице, меня охватило беспокойство. Я вдруг подумал: что, если все это — розыгрыш? Мы с Шарлоттой не говорили за неделю ни разу. Кажется, сто лет прошло с тех пор. А что, если она рассмеется мне в лицо? Что я буду делать? Куда пойду? Нэш, конечно, приютит меня на своем диване и даст выплакаться, но сначала прочтет мне лекцию о том, что обращаться с женщинами так — недопустимо. А я не мог вынести, чтобы из-за меня огорчился кто-то еще.

Шарлотта не сразу ответила на звонок домофона. А когда нажала кнопку, голос ее звучал холодно:

— Да?

— Это Ангус!

Она открыла дверь. Я с грохотом поднял по лестнице чемодан. Дверь в ее квартиру была открыта. Она лежала на кровати в розовом белье.

— Я уж думала, что ты струсил, — она похлопала по кровати рядом с собой.

Удивительно быстро адаптируется мозг человека. Минуту назад я стоял на улице, несчастный и бездомный, а теперь взбирался на свою шикарную любовницу, и мозг погружался в невероятную эйфорию, словно у человека, выигравшего миллион.

Люди, выигравшие в лотерею, обычно говорят, что это было как в сказке, забывая, что у любой сказки есть и темная сторона. А я всегда предчувствовал, что случится беда. Не бери яблочко, оно отравлено.

За три недели до свадьбы мы с Шарлоттой узнали друг о друге то, что можно узнать, только когда люди живут вместе. Шарлотта не умела готовить. И я уже жалел, что не взял с собой шикарный сотейник, подаренный Ники мне на день рождения. Шарлотта была неряхой. Идеальная чистота в ее квартире поддерживалась исключительно усилиями домработницы, приходившей к ней два раза в неделю. А в дни между визитами домработницы Шарлотта никогда не вешала одежду в шкаф и не складывала грязное белье в корзину для стирки. У нее на это было «экономическое» объяснение: если эта работа стоит меньше, чем ты зарабатываешь, зачем тратить на нее свое драгоценное время, лучше нанять того, кто сделает ее за тебя.

По той же причине либо просто потому, что я долго работал официантом, я иногда чувствовал себя прислугой в ее доме — когда я гладил ее одежду или приносил ей завтрак в постель. Хотя, конечно, прислуга не ходит по дому в трусах, не удостаивается поцелуя масляными губами после завтрака и не лежит на хозяйской постели, вдавливая спиной крошки в кровать, пока хозяйка бесстыдно ерзает на нем сверху.

Мы решили расписаться в отделении Мэрилебон. Если бы можно было жениться в тот же день, мы бы так и сделали, пригласив в свидетели первых встречных, но до регистрации брака дается время для раздумий, так что мы решили позвать родителей. Родители Шарлотты были давно в разводе. Отец жил в Шотландии, и у него была новая семья. Он не приехал, но прислал нам открытку и чек на тысячу фунтов. Мать Шарлотты недавно переселилась на Балеарские острова к Робби, своему возлюбленному ранней юности, с которым она списалась в Facebook, и она решила приехать к нам на регистрацию брака.

Я же решил не приглашать своих родителей, после того как каждый из них отреагировал на новость.

— Но Люси — такая милая девушка!.. — Отец пытался уяснить цепь событий и решил, что даже такому старому повесе, как он, мой поступок кажется неподобающим.

— Ты же не имеешь в виду Шарлотту Росса? — спросила мама.

Я позвонил Маркусу, который к тому времени уже работал на большую юридическую фирму в Сити, и попросил его быть моим шафером на свадьбе.

— Почту за честь, — сказал он. — Давай проверим дату. Событие будет в этом году?

— В среду на следующей неделе, — сообщил я. — Свадьба экспромтом.

— Ого. Ну, тогда пойду готовить торжественную речь.

— Не трудись. Мы только зарегистрируем брак и потом пообедаем в «Piattini». Тем же вечером мы вылетаем в Нью-Йорк.

— Молодцы! — обрадовался он. — Те свадьбы, на которых я в последнее время бывал, стоили как целый дом! Насколько я понимаю, дресс-кода нет?

— Дресс-кода нет.

Я купил в «Marks&Spenser» черный костюм, единственный, который подошел мне по росту и размеру. Шарлотта приобрела себе кремовый смокинг и новое маленькое черное платье, поскольку она слегка поправилась в талии. Ее наряд висел на карнизе французского окна.

— Разве это не плохая примета — жениху видеть наряд невесты до свадьбы? — спросил я, когда мы легли спать в ночь перед свадьбой.

— Слушай, терпеть не могу все эти условности. Когда взрослые женщины наряжаются словно девственницы, которых папа ведет к алтарю. Господи, на дворе двадцать первый век!

Я вспомнил о месяцах подготовки свадьбы Пиппы и о том, что мне с Люси предстояло бы пройти через то же самое, и подумал, что наш вариант — гораздо более взрослый.

На следующее утро я лежал на кровати и смотрел, как Шарлотта надевает новое черное белье и чулки, размышляя, смогу ли я когда-нибудь равнодушно смотреть, как одежда скользит по ее телу, закрывая его от глаз. Это был словно стриптиз наоборот, но не менее возбуждающий.

Мы взяли свои маленькие чемоданчики, с которыми пускают на борт, и сели в такси. Для медового месяца мы выбрали Нью-Йорк, потому что оба в нем не были и потому что он отлично подходил для нашего сексуального уик-энда. На более длительный отпуск я не мог рассчитывать — мой год специализации в клинике только начался.

Маркус ждал нас на крыльце загса, когда подъехало такси. Я видел, как он смотрел на Шарлотту, выходившую из машины. О да, я знал, какой эффект она производит на мужчин — на нее было невозможно не смотреть. Потом он увидел, как из такси вышел я и расплатился.

— Маркус, знакомься, это Шарлотта, — представил я их.

— Приятно познакомиться. — Он пожал ей руку и улыбнулся уверенно и учтиво; я и не знал, что он так умеет. Затем он повернулся ко мне и не мог скрыть мальчишеского восторга, на лице его словно было написано: «Ну ты даешь, как тебе удалось такую подцепить!» Я почувствовал себя победителем гонки, в которую даже не вступал.

Мать Шарлотты подарила ей маленький букетик бледных роз, перевязанных лентой, который контрастировал с безвкусным обилием искусственных цветов на столе регистрации. Когда мы вышли из загса на улицу, нас осыпали рисом, который тоже привезла мать Шарлотты. Он цеплялся за волосы и одежду, попадал в рот, когда мы смеялись. И потом мы вчетвером поймали такси до «Piattini».

Я обслужил здесь сотни ужинов, много раз ел на кухне с персоналом, но ни разу не сидел в зале как гость. Стефания приготовила нам свадебный завтрак — сливочное ризотто с шафраном, украшенное тоненьким листом золота, затем нарезанный ломтями роскошный стейк с зеленым салатом и соусом «Бальзамико», а на десерт — шоколадно-ореховый семифредо с тонкими листиками карамели, которые таяли, едва успев хрустнуть во рту. Когда она вышла из кухни, чтобы поздравить нас, мы встретили ее аплодисментами.

Я заметил, что она внимательно оглядела Шарлотту, когда я ей представил новобрачную. Они расцеловались в обе щеки, как это принято у европейцев. Стефания и Сальваторе не были мне как родители, но я несколько лет был частью их семейного бизнеса, так что отношения между нами были гораздо более доверительные, чем между шефом и подчиненным. Под легким эффектом кьянти я заметил, что Стефанию удивила утонченность и искушенность моей жены. Когда я увидел этот взгляд на лице Маркуса, я почувствовал гордость, но такая реакция со стороны Стефании меня смущала.

На подаренные отцом деньги Шарлотта купила нам билеты в бизнес-класс, так что у меня было достаточно места, чтобы вытянуть ноги. Я и так выпил больше нее — из-за беременности она ограничивала себя в алкоголе, а тут нам еще без конца предлагали шампанское.

— Я могу к этому привыкнуть, — сказал я сонно, когда в салоне приглушили освещение и стюардесса принесла нам подушки в свежих хлопковых наволочках.

— Я тоже, — ответила Шарлотта, нащупав мою руку в темноте.

Я имел в виду роскошь. Она имела в виду нас.

Мы держали друг друга за руки, и этот жест казался интимнее, чем все то, что мы делали с ней раньше.

— Пошли, — шепнула она мне в ухо.

Я пошел за ней в туалетную кабинку, и мы консуммировали наш брак на высоте десять тысяч метров, и рис сыпался из складок нашей одежды.

16

2003 г.

ТЕСС

Кажется, это называется «клуб Десятитысячников». Я уверена, что в кабинке туалета люди занимались сексом, хотя вряд ли они были на седьмом небе, учитывая, что к ним в дверь довольно долго ломилась с криками Хоуп. Я подумала, что в туалете бизнес-класса будет больше места — не могла же я отпустить Хоуп туда одну: вдруг запрется там и не сумеет открыть дверь, но ждать нам было некогда, и мы пошли через весь салон экономкласса в туалет в хвосте самолета. Свет везде был приглушен, люди спали, а Хоуп в полный голос объявила:

— У меня трусы мокрые!

— Почему ты не сходила в туалет в аэропорту, когда я тебя спрашивала?

— Я не хотела.

У Хоуп давно уже не случалось «инцидентов», и я не упаковала в ручную кладь смену белья, а попросить стюардессу дать полотенце, чтобы постелить на сиденье, у меня не хватало смелости. Но когда мы зашли в кабинку, все стало еще хуже — Хоуп сняла трусики и увидела кровь.

Ни в одном пособии для родителей не рассказано, как объяснить слегка больному аутизмом ребенку, в условиях туалета в самолете, что у нее начались месячные. Хоуп было всего одиннадцать лет, и я не ожидала, что у нее могут начаться месячные, хотя и слышала, что у полненьких девушек созревание наступает еще в начальной школе. Этот вопрос сложно обсуждать даже в самых удобных обстоятельствах, особенно человеку, который все понимает буквально. Могу только сказать, что в нашей ситуации была одна положительная сторона — к тому моменту, когда мы выбрались из кабинки, плотно упаковав внутрь трусов Хоуп слои туалетной бумаги, она уже выдохлась от долгого крика и мирно проспала весь остаток пути.

Кевин и Шон ждали нас в зале прилета с табличкой «Добро пожаловать, Тереза и Хоуп Костелло!» на ирландском. Что еще раз подтверждает известный факт: живя за границей, ирландцы свою национальность не только не забывают, а культивируют.

Встреча после нескольких лет разлуки всегда бывает неловкой. Ты смотришь на человека и думаешь, что он постарел и, наверное, думает сейчас о тебе то же самое.

Я никогда не понимала, почему мужчины так страшатся выпадения волос, что готовы при первых признаках лысины обрить голову наголо. Но, пожалуй, неприятно видеть, как блестящий купол безжалостно простирается все шире, начинаясь в итоге от самых бровей, особенно если местами остаются островки волос. Ну и, наверное, у мужчин считается, что бриться налысо круче, чем зачесывать лысину. И тут я, пожалуй, соглашусь. Интересно, а во время представлений Кевин надевает парик? — подумала я. Я в жизни не видела лысого балетного танцовщика, впрочем, я вообще не могу сказать, что видела много танцовщиков балета, за исключением передач по Би-би-си в праздничные дни и еще танца маленьких лебедей в исполнении мужчин в конце фильма «Билли Эллиот» — но у них головы закрывали венки из перьев.

Понятия не имею, что думал Кевин, глядя на меня. Или имею, потому что они с Шоном обсуждали необходимость моего «преображения» задолго до того, как Шон предложил мне это вслух в конце нашего отпуска.

— Как долетели? — спросил Кевин.

— Из моего тела течет кровь, потому что у меня не будет ребенка, — объявила Хоуп.

Думаю, что в этот момент Кевин вынужден был согласиться с тем, что Хоуп сильно отличалась от остальных девочек ее возраста.

— У нее начались месячные… Да, прямо в самолете… Нет, конечно, неожиданно… Помимо этого? Прекрасно, отлично долетели. Спасибо!

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, или, как его называют местные, Большое Яблоко.

Похоже, он был хорошим и чувствительным человеком. И хотя мы только познакомились, я почувствовала, что мне с ним общаться в некотором роде легче, чем с Кевином, которого я знала с рождения. Кевин всегда как будто оправдывался. Я не собиралась обвинять его в том, что он бросил меня одну со всем этим грузом, но он все равно перечислял всякие причины, по которым он совершенно никак не мог приехать домой, даже на праздники.

Мы сели в желтое такси и поехали на Манхэттен. Сначала я была разочарована. На окраине Нью-Йорк ничем не отличался от других городов — обшарпанные безликие здания, пыльные парковки, рекламные щиты. Хотя, если подумать, это я могла уяснить еще из «Великого Гэтсби». Но как только нам открылся Манхэттен, залитый огнями, словно в заставке к сериалу «Друзья», все изменилось. Мы ехали по Бруклинскому мосту, и перед нами открывался вид, знакомый по многочисленным фильмам и передачам, и я вдруг поняла, что башен-близнецов больше нет. И подумала, как этот пустой клочок неба, наверное, все время напоминает ньюйоркцам о том, что мир никогда больше не будет прежним.

Кевин и Шон жили в лофте в районе Трибека. Шон объяснил, что название района складывается из первых слогов слов «треугольник-ниже-канал-стрит», хотя и звучит это довольно экзотично, как название русской усадьбы. Кевин сказал, что Роберт Де Ниро — он называл его Бобом, как будто они были знакомы, — живет буквально за углом. Квартира мне показалась довольно темной, когда Шон открыл дверь и показал нам комнаты на пятом этаже. Для нас с Хоуп выделили отдельную комнату с видом на Уоллстрит, с большой двуспальной кроватью и футоном, развернутым на паркетном полу.

Кевин и Шон спали в соседней комнате с огромной кроватью. Я понятия не имела, как на это отреагирует Хоуп. Ее смущало все, что было связано с «поцелуйчиками» между мужчиной и женщиной, так что предсказать ее реакцию на это между двумя мужчинами было невозможно. Я понимала, что надо было ее как-то подготовить, но не знала, с чего начать, и поэтому довольно большую часть отпуска провела в мучительном страхе, что она задаст неловкий вопрос. Как будто это была моя вина.

Гостиная располагалась на пятом этаже, но перекрытия между пятым и шестым этажом не было, и лестница вела наверх, в кухню, в которой был выход к террасе на крышу. Везде было стекло, и это придавало помещению простор и воздушность.

— А почему кухня наверху? — спросила Хоуп.

— А почему нет? — Кевин опять оправдывался.

— Три, почему кухня наверху?

— Потому что Кевину и Шону так нравится. Смотри, можно есть и разглядывать город. Видишь, какой вид открывается?

По ее лицу я видела, что она думает: «Зачем есть и смотреть на город?»

Мы не смотрели ни на какие виды во время еды ни дома, ни в школе, ни еще где-либо.

— У вас дом перевернут вниз головой? — спросила Хоуп у Шона.

— Пожалуй, можно и так сказать, — засмеялся он. — Но ты все равно располагайся и чувствуй себя как дома.

Хоуп не очень-то понимала идиомы.

— У нас дома все как положено — вверх головой.

Мы немножко погуляли по району перед ужином, потому что у нас дома в это время было уже за полночь. Район был из тех, где витрины магазинов одежды похожи на художественные инсталляции — под неоновым освещением стоит одна пара обуви или висит одна вещь на вешалке и нет ни одного ценника. Шон заказал нам столик в хорошем ресторане, но для людей, которые не видят разницы между сибасом и дорадой и даже не знают, что то и другое — название рыбы, можно было не так уж стараться. Мы знали только три разновидности пасты: с сыром, с мясом и консервированная. Официанты были очень понимающие и дружелюбные, думаю, если бы мы попросили, они бы сбегали в магазин и купили нам банку консервированных спагетти «Хайнц», но я уверила Шона, что Хоуп вполне устроит тарелка фарфалле[21] — хотя лучше бы называть их «бантиками», чем «бабочками», — с помидорами черри и козьим сыром.

Я не могла не заметить, что чаевые, оставленные Шоном в ресторане, были больше, чем стоимость целого обеда, когда-либо съеденного мной в ресторане. По пути домой, когда Кевин впервые пошел рядом с Хоуп и мы с Шоном немножко отстали, чтобы дать им время побыть вдвоем, я сказала ему, что нас вполне можно было бы сводить поесть в «Макдоналдс» или «KFC».

Он улыбнулся:

— А чем бы ты хотела заняться, пока вы здесь?

— Нам обязательно нужно подняться на вершину Эмпайр-стейт-билдинг.

Это здание было видно с их террасы.

— Как думаешь, Хоуп понравится мюзикл? — спросил Шон. — Кевин говорил, она любит петь.

Я растерялась. С одной стороны, конечно, она будет счастлива пойти на мюзикл, но, с другой стороны… И я решила сказать все как есть:

— Дело в том, что, если Хоуп знает песню, она начнет подпевать. А она знает все песни, понимаешь?

— Не волнуйся, Тесс, — ответил Шон. — Я всю жизнь нахожусь рядом с трудными и капризными людьми.

Шон был режиссером, так что он, наверное, имел в виду актеров и танцоров, с которыми он работал, но он при этом кивнул в сторону Кевина, и мы с ним обменялись понимающими взглядами.

На следующий вечер Шон достал нам билеты на мюзикл «Король Лев». У нас было четыре места прямо посередине партера. Места для своих, как он назвал их. Эти места оставляют в резерве на тот случай, если какая-нибудь знаменитость вроде Джорджа Клуни решит прийти на спектакль в последний момент. Хоуп сидела между мной и Шоном, и когда в зале погас свет и начала играть музыка, он ласково, но твердо сказал ей:

— Хоуп, теперь запомни, ты — зритель. А зрители должны сидеть тихо и не мешать представлению, иначе нас выгонят, и мы не сможем его посмотреть.

Это был рискованный шаг, но умный, потому что времени на возражения у нее не осталось. К моему невыразимому удивлению, она действительно сидела тихо и не мешала. Конечно, Шон был мужчиной, а мы с ней привыкли слушаться отца, но и зрелище было таким захватывающим, что ей было не оторваться от сцены. Актеры так замечательно двигались, изображая африканских животных, а музыка переполняла чувствами и заставляла плакать. Это было волшебно.

Потом, как только мы вышли на улицу, Хоуп спросила:

— А теперь мне можно петь?

— Да, теперь можно, — сказал Шон.

И всю дорогу домой мы слушали песню «Акуна матата», к удовольствию всех пассажиров метро и к явному неудовольствию Кевина. Думаю, если бы Кевин снял кепку и пошел по вагону, мы бы в тот вечер насобирали целую кучу денег.

После этого Шон водил нас с Хоуп на дневные и вечерние представления на Бродвее. Мы посмотрели «Злую», «Лак для волос», «Отверженные» и ее любимый мюзикл «Мамма мия!». Кевин готовился к спектаклю и почти все время проводил на репетициях, так что не мог сопровождать нас, но я думаю, что он еще немного дулся. Он любил быть в центре внимания, и, думаю, у него было право ревновать — если честно, я почти влюбилась в Шона. Конечно, не как в мужчину, хотя он был красив и хорошо одевался — например, мог надеть яркий желтый кашемировый свитер и идеально чистые джинсы, от него всегда приятно пахло. Но я влюбилась в него как в человека — он был таким внимательным, умел находить в людях хорошее. И не только в Хоуп; я рядом с ним тоже становилась лучше.

Шон был первым человеком, с которым я говорила об искусстве. Мы вместе сходили в музей МоМА[22], пока Кевин водил Хоуп в зоопарк. В музее были замечательные произведения Матисса и Уорхола. И было здорово видеть эти работы в том городе, где они были созданы (я раньше всегда говорила «нарисованы», но он сказал, что так говорить неправильно). Он открыл для меня современную американскую литературу. Брал с полки очередную книгу, и я проглатывала ее за вечер, а на следующий день обсуждала с ним прочитанное. Мой мозг был как пустой сосуд, жаждущий быть наполненным. И когда я привела такое сравнение, он не посмеялся надо мной, а сказал, что мне нужно идти учиться в университет.

— Я поступила в университет на филологическое отделение, — гордо ответила я. — Но я не смогла пойти учиться из-за того, что случилось с мамой.

— Ну вот, опять та же песня, — встрял Кевин.

Мы сидели в Центральном парке, потому что погода была солнечная и подходящая для пикника. Захватив провизию из соседней кулинарии, мы уселись на траве, но после этих его слов мне вдруг показалось, что сидеть на траве холодно, ветер тоже стал холодным, и, пожалуй, нам пора идти.

Не то чтобы мне хотелось, чтобы люди думали, какая я молодец, и все время меня за это хвалили, но я чувствовала, что ежедневно борюсь с трудностями и мне приходится кое-чем жертвовать. Мне не нужны были сочувствие или жалость, но поскольку окружающие отказывались признавать существование самой проблемы (потому что тогда им бы пришлось признать и разделить со мной ответственность за ее решение), мне казалось, что это нечестно, что они не признают и все то, что я делаю.

Ну и я сказала что-то в этом роде. Кевин тут же обиделся.

— Можно подумать, что ты собиралась изучать что-то стоящее, — сказал он.

И это было так похоже на то, что говорил отец по поводу увлечения Кевина танцами.

— По-твоему, танцы — это что-то стоящее! — возразила я.

— Ну почему все в нашей семье всегда против моих танцев!

— А почему ты всегда все переворачиваешь на себя? Это же ты сказал, что я ничем полезным заниматься не собиралась!

Как легко взрослые братья и сестры превращаются в детей. Ты первый начал! Нет, ты! И вскоре разгорается ссора, и ты даже не помнишь, с чего она началась.

— Просто я имел в виду, что ты не лишилась возможности читать книги, — сказал Кевин.

Мне стоило бы понять, что он пошел на попятную и готов мириться, но во мне уже бушевал праведный гнев:

— Но лишилась возможности получить высшее образование! Я была лучшей в нашей параллели, а теперь у меня нет вообще никакой специальности!

— Ты еще можешь пойти учиться, Тесс, — вмешался Шон. — И обязательно должна. Правда, Кевин?

— Обязательно должна. Правда, Кевин? — повторила Хоуп.

В тот день мы поехали кататься на катере вокруг острова Манхэттен.

Кевин, стоя на палубе, показал в сторону:

— А вот там…

— Статуя Свободы, — сказала Хоуп.

— Точно. А откуда ты знаешь? — спросил он, удивленно глядя поверх нее на меня.

— Ты присылал нам открытку.

Я видела, что он был польщен и приятно удивлен.

По пути он показывал нам другие достопримечательности: паром на Стейтен-Айленд, Южный морской порт, Бруклинский мост, Манхэттенский мост…

— А вот это здание — штаб-квартира ООН, — сказала Хоуп, когда мы плыли вверх по Ист-Ривер. — Так было написано на полосочке под дикторами в телевизоре.

Большинство людей смотрят на диктора и слушают, что он говорит, а Хоуп смотрела на здания и надписи на полосе внизу экрана. Это просто два разных взгляда на одни и те же вещи. И я видела, что Кевин наконец-то понял: Хоуп была умной девочкой, просто умной по-другому. И это было очень приятно, потому что ведь такое толком никому не объяснишь, надо, чтобы человек сам это понял.

— А это что? — спросил он.

— Эмпайр-стейт-билдинг, здание, куда приземлился гигантский персик, — ответила она таким тоном, словно только идиот мог не знать, что это за здание.

— Точно! А это? — Он показал на Крайслер-билдинг.

— Я не знаю.

— Ну тогда я тебе расскажу, хочешь?

Я чуть не расплакалась от умиления, когда Кевин обнял за плечи сестру и начал рассказывать ей о своем любимом городе. Наверное, Кевин впервые увидел, что Хоуп — это не проблема и не наказание, это наш подарок свыше. Звучит высокопарно, но на самом деле правильно воспринимать ее именно так.

Мы с Шоном удалились, оставив Кевина с сестрой на палубе.

— Что будешь делать, когда она перейдет в старшую школу? — спросил меня Шон.

В старшей школе не было должности помощника учителя, но даже если бы и была, не думаю, что мне стоило сопровождать ее и в старших классах. Рано или поздно Хоуп должна научиться отвечать сама за себя, и хорошо бы начать уже сейчас. Если она не будет нервничать, то сможет успешно сдать выпускные экзамены начальной школы и поступить в общеобразовательную среднюю. У нас теперь есть медицинские документы о ее диагнозе, и ей от государства положен в школе помощник хотя бы на первое время. Так что все складывалось к лучшему. Оставался только один вопрос: что буду делать я?

— Ты не думала поступить на педагогический факультет? — спросил Шон.

— Меня все об этом спрашивают!

Конечно, это было самым разумным выходом из ситуации — я все равно должна была находиться рядом с Хоуп, когда она не в школе. Папа практически переехал жить к Энн, а та вовсе не хотела, чтобы Хоуп жила с ней.

— Думаю, ей хватает и того, что отец живет у нее, — сказал Кевин, когда я описала ему Энн, и мы оба понимающе улыбнулись. Такое взаимопонимание может быть только у родственников — когда братья и сестры из соперников в один момент превращаются в союзников.

У меня было несколько причин не идти на педагогический. Во-первых, нужно было получить специальность, а это значит минимум три года учиться на вечернем и продолжать днем работать ассистентом учителя в начальной школе. Во-вторых, мне нужно будет пройти педагогическую практику, а это еще год работы без зарплаты. Но самая главная причина — я не хотела быть учителем.

— Я провела в школе все свое детство и юность. Потом, вместо того чтобы пойти учиться в университет, застряла там еще на несколько лет. И теперь я что, должна провести в этой долбаной школе всю оставшуюся жизнь? — спросила я Шона. — Да я ничему еще в этой жизни не научилась!

Шон поднял обе руки вверх в знак того, что он все понял и другие аргументы ему не нужны.

— Ну хорошо. А кем же ты на самом деле хочешь быть? Ты знаешь?

И вот я сижу на туристическом катере в чужой стране, напротив почти незнакомого мне человека и впервые произношу то, в чем я не признавалась никому и никогда, не считая мамы, когда мне было десять лет. Я не говорила об этом ни Долл, ни Дейву. Я решила произнести эту фразу и понять, как она звучит и как ее воспримут окружающие. Ведь если Шон и поднимет меня на смех, то остальные об этом никогда не узнают, так что риск невелик.

— Я хочу быть писателем.

Он не засмеялся. На самом деле, если бы я не была уверена в том, что он меня поймет, я бы и не сказала, так что не такая уж это была храбрость с моей стороны.

— А ты пробовала писать? — спросил он.

— Я писала стихи в школе и все время сочиняю какие-то истории. Ты думаешь, я ненормальная?

— Если ты хочешь узнать мое мнение, умеешь ли ты писать, я не могу тебе ответить, пока не прочту что-либо написанное тобой. Но что я точно про тебя знаю — ты любишь читать, а писатели всегда любят читать. И ты точно умеешь рассказать историю, и у тебя есть свой взгляд на вещи, Тесс. Но это все, что я могу пока сказать. Остальное — за тобой. Пробуй писать. Вступи в какую-нибудь группу начинающих писателей.

У меня было такое чувство, как будто мне разрешили начать писать, и это было здорово. Но вопрос о том, как я буду зарабатывать на жизнь, все еще оставался открытым.

— Я всегда могу пойти работать к Долл.

— Кто такая Долл?

— Моя лучшая подруга.

Просто невероятно, что Шон знал меня так хорошо и понятия не имел о Долл. Я вкратце рассказала ему о нашей дружбе. Долл оказалась права, и ногтевой сервис стал действительно развиваться. Она очень много работала, тратила все сбережения и все свое время на развитие бизнеса. Она так в этом преуспела, что уже готовилась открывать четвертый салон в сети «The Doll’s House».

— Похоже, у нее есть предпринимательская жилка.

Во мне зашевелилась ревность. У Долл и так были толпы поклонников. Она была красотка, тут ничего не скажешь, и мужчины готовы были на все, чтобы ей помочь, чем она беззастенчиво пользовалась. Менеджер в банке, выдавший кредит, парень, который разработал ей логотип, даже Дейв, установивший ей сантехнику в салонах, не взяв ни гроша за работу, — она использовала всех и каждого. И делить с подругой Шона я была не намерена, хотя вероятность того, что они когда-нибудь встретятся, была нулевая — Шон жил в Нью-Йорке.

— Название придумала я.

— Но ты не хочешь работать с ней? — спросил он, уловив мое замешательство.

— Ну, во-первых, люди не зря говорят: если хочешь сохранить дружбу, не стоит заводить совместный бизнес. А во-вторых, меня не интересуют все эти ванночки, скрабы и прочая дребедень…

— А может быть, работа не обязательно должна приносить эмоциональное и интеллектуальное удовлетворение? Может быть, ты могла бы заниматься делом, которое оставит тебе силы и время на возможность писать?..

А ведь он отнесся к моей идее всерьез.

— Ну и что в-третьих? — спросил он.

— Внешность у меня для индустрии красоты не подходящая, согласись?

Шон рассмеялся:

— Ну, милочка, если это твоя единственная проблема, то давай-ка я расскажу тебе, что мы с Кевином для тебя придумали.

Полное преображение. Звучит, наверное, жутковато, но все было не так уж страшно — никакой пластической хирургии, ботокса или еще чего-то подобного.

— Ты — как чистый лист, — сказал Шон.

— Вот уж спасибо.

— Дорогуша, это значит, что у тебя есть нереализованный потенциал. Можно я помогу тебе его реализовать?

Нам с Хоуп сделали стрижки, причем Шон следил за процессом и отдавал точные команды стилисту, что и как делать. Хоуп сделали аккуратное каре-боб — за такой прической легко ухаживать, и она отлично подошла к форме ее лица. А мне какую-то замысловатую стрижку, после которой на полу осталась куча кудрявых волос самой разной длины. Я же не узнала свое отражение в зеркале.

У меня всю жизнь были темно-каштановые кудрявые волосы и прямой пробор. В школе я делала хвостики или косы, потом Долл постоянно дарила мне какие-то выпрямители и маски для разглаживания волос, но ничего на них не держалось дольше одного дня. Обычно я просто собирала волосы на затылке в большой пушистый хвост или, по особым случаям, закручивала их в пучок. Когда я укладывала волосы в пучок, люди часто говорили мне, что я похожа на маму. С одной стороны, это хорошо, потому что она была очень красивой женщиной, но с другой — не очень, потому что, наверное, эта прическа просто делала меня старше.

Теперь же на меня из зеркала смотрело очень юное лицо. Кудряшки каким-то образом превратились в блестящие локоны. С короткой стрижкой глаза почему-то стали казаться больше. Шон сказал, что теперь у меня был образ «девчонки-сорванца».

Потом мной занялась визажист танцевальной студии. Она оформила мне брови и научила правильно выделять скулы. Затем мы с Шоном отправились в магазин, где под его личным руководством я примеряла такие наряды, на которые сама в жизни бы не решилась. И почувствовала себя другим человеком. Ну и, наверное, мне прибавили уверенности американские размеры — по их шкале у меня был размер 8, что мне в Англии и не снилось.

От каблуков я отказалась наотрез. В Америке люди гораздо выше, но дома-то будет по-другому. Дейву и так сложно будет привыкнуть ко мне в коротких платьях и облегающих капри, не нужно искушать его тем, что на каблуках я буду выглядеть выше его.

— А кто такой Дейв? — спросил Шон.

Кажется, тот факт, что я ни разу в разговоре не упомянула своего жениха, говорил о многом. Впрочем, дату свадьбы мы с ним так пока и не назначили.

— Дейв — это Веселый Музыкант, — пояснила Хоуп, как будто этого было достаточно, чтобы человек составил себе о нем представление.

В тот вечер мы сидели с Шоном на террасе крыши, пили «Космополитен», внизу простирались залитые огнями улицы, и я чувствовала себя героиней сериала «Секс в большом городе». В моем высоком бокале позвякивал лед, лайм и клюквенный сок давали приятную кислинку, и алкоголь совершенно не ощущался. Наверное, поэтому я пила довольно быстро и заметно опьянела.

— Так ты собираешься за этого Дейва замуж? — спросил Шон.

— Он милый. У него есть своя квартира в Херн-Бей, все его просто обожают…

Я смотрела на соседний многоквартирный дом. За каждым из этих окон, подумала я, разворачиваются свои истории. Много разных историй. Как же мне нравятся большие города!

— Но? — спросил Шон, наклоняясь и наполняя мой бокал.

Неужели так очевидно, что есть это «но»?

Я вздохнула:

— Не могу избавиться от дурацкой мысли, что должно быть что-то еще. Я понимаю, что в жизни все не так радужно, как мне кажется, но я хочу увидеть все это сама. Хорошо говорить Долл, она жила словно в сказке несколько лет, теперь у нее есть работа, о которой она мечтала, но почему я должна знать жизнь только по ее словам? Я хочу все увидеть своими глазами. Все испытать сама.

Шон молчал.

— С другой стороны, я люблю Дейва. Его все любят. Он уже будто часть нашей семьи. Он даже папе нравится! И Энн его обожает. И что бы делала без него Хоуп? Даже представить не могу. Так что… не знаю, почему я не могу просто принять это и всех наконец осчастливить…

Если мне нужно было одобрение этой идеи, то от Шона я его не дождалась.

— И Дейв в этом не виноват, — пыталась объяснить я. — Он меня любит. Но все дело в том, что он меня совсем не знает!

— А что он о тебе не знает? — спросил Шон.

Я сделала большой глоток из бокала.

— Когда Дейв впервые увидел меня, я была на работе, с детьми. И ты же знаешь, как маленькие дети обступают тебя, все хотят тебе что-то рассказать и показать. И Дейв решил, что я такая — заботливая, любящая, женщина-мать, понимаешь? Думаю, он даже не заметил, что на студенческой вечеринке я стояла в стороне от всех…

Шон меня не перебивал, давал мне высказать все то, что раньше я ни разу не произносила вслух.

— Дейв представляет в будущем нас в милом уютном домике, окруженными детьми… Но дело в том, что я не хочу детей!

Молчание.

— Я никогда и ни за что не рожу ребенка.

Слова повисли в воздухе, словно эхо церковных колоколов.

— Почему? — наконец спросил Шон.

— Потому что я не могу умереть и оставить ребенка в этом мире одного! Я не могу так поступить с живым существом!

Я вдруг почувствовала, что по моим щекам струятся слезы, я даже не поняла, откуда они взялись.

— Ты понимаешь, как это ужасно — воспитывать ребенка? Я живу в постоянном страхе за Хоуп, мучаясь от мысли, что с ней может случиться, если меня не будет рядом!

Слезы душили меня.

— Наверное, мама тоже об этом думала, не могла не думать! Но почему, почему она не пошла вовремя к врачу? Как она могла поступить так эгоистично! Не могу ей этого простить, не могу! О чем она думала? Она хотя бы задумалась о том, что будет с нами?

Я больше не могла сдерживать слезы, я рыдала, содрогаясь всем телом, от своих всхлипов я даже перестала слышать шум машин на улице внизу.

— Мама, прости меня! Я знаю, ты не хотела… прости, мамочка!

Я почувствовала, что Шон подошел и мягко положил ладонь мне на спину, отчего я разрыдалась еще сильнее. Потому что он был такой милый и понимающий, а через два дня я уже буду дома и не смогу с ним поговорить, и у меня уже не будет впереди отпуска, в ожидании которого я могла бы коротать свои дни.

И потом вдруг я сделала глубокий вдох, и слезы кончились.

Однажды, когда мы все еще были маленькими, мы ездили на каникулы в Ирландию и отдыхали на море. И мы, дети, построили дамбу, запустив туда ручеек воды. К тому времени, когда пришла пора уходить с пляжа, из ручейка уже набрался целый водоем. Тогда мы вместе встали у дамбы и на папин счет «раз-два-три» лопатками разрушили всю дамбу, отпустив ручеек в море. И вот на месте водоема снова оказался песок, вода вся утекла в море, и я смотрела на закат, и мне было отчего-то грустно, как будто ручеек унес в море частичку меня.

— Наверное, я только что пережила стадию гнева, да? — спросила я Шона.

— Тесс, горе — это череда состояний, это процесс, — ответил он.

— Я не злюсь на маму, в общем-то, — сказала я. — Ведь я любила ее больше всех. Просто я хотела бы, чтобы она не ставила всех превыше себя, потому что в итоге нам всем от этого стало только хуже, потому что лучше бы она была жива и рядом с Хоуп, она была ей так нужна…

— А тебе она была нужна?

— Но, если бы она не умерла, я не чувствовала бы такой потребности в ней!

— Тесс, ты иногда говоришь как Хоуп.

Люди, рассуждая о воспитании, часто забывают, что это обоюдный процесс. Не только взрослые воспитывают детей, но и дети влияют на взрослых. Все говорят о том, как дети подражают взрослым, забывая, что и взрослые часто подражают детям. Смешные словечки, которыми часто оперируют в семье, они же исходят от детей. И уж если мы с Хоуп в чем-то похожи, то еще неизвестно, она у меня этому научилась или я у нее. А может быть, это просто генетика.

— Ну, давай-ка мы теперь со всем этим разберемся, — предложил Шон.

Я кивнула.

— Похоже, твой основной страх — это страх смерти, — сказал он. — Ты думаешь, что можешь умереть молодой, потому что твоя мама умерла в молодом возрасте?

— И ее мама тоже…

— То есть, наверное, есть какой-то тест, который может определить твои риски?

— Есть. — И тут я процитировала статью, прочитанную недавно в журнале: — Но только у пяти процентов пациентов с раком молочной железы причины его появления можно объяснить генетикой. И в настоящий момент тест назначают только в том случае, если есть подтверждение мутации генов у ближайших родственников…

Я уже консультировалась с врачом по этому поводу. Та приятная женщина, к которой я обычно ходила, ушла в декрет, и я попала на прием к заведующему отделением, старому доктору, который знал меня с детства и все еще воспринимал как маленькую девочку.

— Сколько тебе лет, Тесс? — спросил он, разглядывая записи в моей карте. — Двадцать четыре! Ты слишком молода. У теста на генетическую предрасположенность много серьезных последствий…

Иногда бывает страшно спросить, какие же это «серьезные последствия», как будто, если ты произнесешь эти слова вслух, они обязательно сбудутся. Поэтому я спросила:

— А в каком возрасте мне можно будет его пройти?

— Можно подумать об этом, когда тебе будет за тридцать и у тебя уже будут дети. Наслаждайся жизнью, Тереза! Не волнуйся!

— Это просто безумие, — сказал Шон. — Если такой тест существует, ты должна потребовать, чтобы тебе его провели. А что по этому поводу думает Дейв?

— Он говорит, что доктор наверняка лучше знает. Очевидно, в этом есть резон.

Этот доктор не диагностировал у моей мамы рак яичников, но она к нему и не обращалась, так что я не могу его в этом винить. Та молодая врач, у которой я была до него, сказала, что, если я буду принимать оральные контрацептивы, у меня хотя бы снизится риск развития рака яичников.

— Ты говорила Дейву, что не хочешь детей?

— Нет, — призналась я.

— Почему?

— Потому что тогда он начнет говорить, что у меня еще нет детей, поэтому мне кажется, что я не хочу быть матерью, но потом…

— А вдруг он скажет, что тоже не хочет детей и просто хочет быть с тобой?

— Не скажет.

— А вдруг скажет? — Шон не сводил с меня глаз.

— Тогда я не знаю…

Но вдруг мне все стало понятно.

В наш последний вечер мы втроем пошли на балет с участием Кевина — «Ромео и Джульетта». У него была не роль Ромео, но Бенволио, с большим сольным выходом во втором акте. Кевин был просто бесподобен, но что мне понравилось больше всего, так это юношеский задор, который он привнес в роль, подшучивая и подтрунивая над своими друзьями, Меркуцио и Ромео. Я сразу вспомнила, как они с Бренданом в детстве гоняли мяч на заднем дворе, и чуть не расплакалась, потому что, если бы наш папа мог увидеть его на сцене сейчас, он бы понял, что в балете нет ничего женственного, и он бы гордился старшим сыном. И еще я знала, что в глубине души именно этого Кевину и хочется больше всего до сих пор — чтобы папа им гордился.

Я пыталась ему сказать об этом на приеме после балета, но, конечно, это было не то. Такие слова гораздо важнее услышать из уст отца. И кстати, да, он выступал в парике.

Я в жизни не видела Хоуп такой воодушевленной, как в тот вечер, когда она рассказывала папе и Энн о нашей поездке. Конечно, ее впечатления сильно отличались от моих. Например, ей запомнился шум, с которым поезда прибывали на станции метро. Я этого шума не заметила вовсе. Она запомнила, как странно американцы произносят слово «кофе». Она спела папе все песни из мюзиклов, и папа поверить не мог, что мы были на бродвейских шоу девять раз, хотя уж он-то знал, что Хоуп никогда не обманывает.

— А кто же платил за билеты? — спросил он меня.

— Шон доставал нам места из резерва «для своих», — ответила я со знанием дела. Честно говоря, я понятия не имела, означало ли это, что он получал их бесплатно или покупал, но отец больше вопросов об этом не задавал.

— Знаете, есть кое-что необычное в Кевине и Шоне, — вдруг сказала Хоуп.

А я только подумала, что нам удалось обойти стороной скользкую тему. Я чувствовала, как атмосфера в комнате накаляется и отец ждет, что вот сейчас мы узнаем, что его младшая дочь познала суть смертного греха. Он бросил в мою сторону гневный взгляд.

— У них кухня наверху! — провозгласила Хоуп.

Дейв говорил по мобильному у входа в ресторан и не видел, когда я подходила к нему. На секунду я смотрела на него словно чужими глазами, со стороны. На Дейве были простая темно-синяя футболка-поло и облегающие джинсы, и он действительно был хорош собой, даже очень. Вся уверенность, которую я привезла с собой из Нью-Йорка, куда-то улетучилась. Неужели я готова отказаться от этого замечательного мужчины ради смутной надежды, что где-то там, впереди, меня ждет нечто лучшее? Мечтать об этом в Нью-Йорке было легко, но сейчас передо мной была моя настоящая жизнь. Дейв меня любил, он заботился обо мне, и вдруг все это показалось мне так важно и ценно, неужели я могла поставить что-то выше этого? Наверное, мне просто нужно было взглянуть на наши отношения с расстояния.

Он услышал мои шаги, когда я побежала к нему навстречу, и убрал телефон в карман.

— Ого! — Он оглядел меня. — А ты изменилась!

— Нравится? — спросила я, поворачиваясь кругом.

— Супер! — воскликнул он.

Вообще-то я ожидала более бурной реакции. Мы неловко чмокнули друг друга в щечку. Прошла всего неделя, а мы словно успели забыть, что нужно делать.

За столом я отдала ему бейсболку клуба «Янкиз», купленную в Нью-Йорке. Он ее надел, затем снова снял.

— Что ты будешь? — Он взялся за меню.

Жаль, что он выбрал для свидания пиццерию, потому что пицца в Нью-Йорке была гораздо вкуснее, и я почему-то болтала об этом не замолкая. Наверное, на меня так подействовала разница во времени.

— Закуски? — Он подозвал официантку.

— Нет, спасибо.

Мне казалось, что мы словно опять на нашем первом свидании и мне очень хочется ему понравиться, но я не знаю, о чем с ним говорить. Я обещала себе, что ничего ему не скажу о своих планах по поводу писательства и новой работы, пока мы не привыкнем друг к другу, но внезапно выдала всю информацию залпом.

— В группу начинающих писателей? — переспросил Дейв.

— Да, просто посмотреть, получится ли у меня.

— Но зачем тебе это?

— Потому что у меня не реализован творческий потенциал, — ответила я, надувшись, как Кевин.

— Вечно ты со своими умными словечками!

Фраза слово повисла эхом между нами.

— Ты в последнее время часто бывал у Долл? — спросила я, подразумевая, что у него с открытием нового салона наверняка было много работы с сантехникой, но у Дейва все было написано на лице, и я поняла, что да, у Долл он бывал часто, и да, занимался он там вовсе не сантехникой.

— Ты с Долл? — опешила я.

Я звонила ей сказать, что мы приехали, и оставила на автоответчике сообщение, а она до сих пор не перезвонила.

— Прости, Тесс…

— Ты собирался сказать мне, если бы я не спросила, или вы планировали продолжать это за моей спиной?

— Все не так, как ты думаешь…

— А как?

— Все серьезно, — сказал он.

Вот уж точно, этого я не могла предположить. Я думала, что это так, интрижка. Но теперь даже и не знала, лучше это или хуже.

Все происходило будто не со мной. Словно я смотрела кино и героиня должна была задать вопрос:

— И давно это у вас?

— Нет, только на этой неделе. Мы допоздна работали, готовились к открытию салона и…

Я остановила его жестом, детали мне были не нужны.

— Все началось на этой неделе и все уже серьезно? — Мне удалось придать голосу издевательский тон.

— Мы с Долл знакомы много лет. Я, конечно, и думать не мог, что такое возможно.

Да, разумеется, суть в том, что любой здравомыслящий мужчина предпочел бы мне Долл. И тут он подумал о сексе или о чем-то еще, не знаю, но по его лицу расплылась улыбка.

— Да имей же совесть! — закричала я.

Других слов у меня просто не было. Так что я вскочила и ушла, оставив его разбираться с чеком.

Полчаса назад я казалась себе такой повзрослевшей, с новой прической и в новой одежде, а теперь я сидела в автобусе, ехала домой и словно вернулась в день первой школьной дискотеки, когда мальчишки наперебой приглашали Долл потанцевать, а я стояла одна, словно невидимка.

Большие голубые глаза Долл округлились, когда она открыла дверь и увидела на пороге меня. Она явно ждала Дейва. Видимо, они договорились встретиться после его разговора со мной. Они что, хотели обсудить мою реакцию на новость? Или планировали просто подняться наверх и трахнуться?

— Просто так случилось… — произнесла Долл.

— Как «так»?

— Ты что, правда хочешь знать?

— Не-е-ет!

Она огорчилась, увидев, как сильно я расстроена.

— Зайди, нам надо поговорить, — она коснулась моей руки.

Я оттолкнула ее руку.

— Не о чем тут говорить, — с горечью сказала я.

— Прошу, не заставляй меня выбирать, — заныла она.

— Не смей сваливать на меня вину, словно ты — злополучная жертва.

— Злополучная?

— Значит «несчастная».

— Прости меня, — сказала она. — Я предполагала, что ты рассердишься, но я подумала…

— Что ты подумала? Что я благословлю вас? — Я рассвирепела. — Какие проблемы, Долл! Вот тебе мой жених! Бери, пожалуйста, пользуйся в свое удовольствие! Ты же всегда все делаешь только в свое удовольствие. Ты всегда берешь, берешь, берешь, у тебя же все просто, да? Ой, мне нужно вот это, и вот это, и дайте мне вот это, и да, я возьму оба цвета! Да, и пожалуйста, пусть кто-нибудь другой за все это заплатит…

— Ах ты дрянь! — воскликнула Долл. — Да я хоть раз в жизни что-то взяла у тебя?

— Мои контрольные, мои идеи… моего чертова жениха! — крикнула я.

— Да он же тебе был не нужен! — сказала Долл.

Здесь она была права, и она это знала. И то, что она воспользовалась моим доверием, чтобы себя оправдать, показалось мне последней каплей вероломного предательства.

— Не уходи, прошу тебя, Тесс! — Она бежала за мной по дороге. — Ты найдешь свою мечту, я знаю, что найдешь…

— Зачем? — обернулась я к ней. — Чтобы ты смогла у меня ее забрать?

— Это нечестно!

Она остановилась.

Я продолжала идти, в глубине души надеясь, что она пойдет за мной и дальше. Но она не пошла. И потом, позже, она не пришла ко мне мириться.

До этого мы с ней крупно поссорились всего один раз. Нам было по восемь лет, и Долл вдруг объявила, что теперь ее лучшая подруга — Чериз Маккари.

— Без нее тебе будет лучше, — сказала тогда моя мама.

— Да, мама, может, ты и была права, — прошептала я. — Только теперь у меня не осталось вообще никого.

Часть третья

17

2005 г.

ГУС

— Тебе нравится быть отцом? — спросил меня Маркус.

Мы смотрели, как моя двухлетняя дочь Флора в одном подгузнике и розовых резиновых сандаликах подошла к кромке воды. Она присела с тем удивительным чувством равновесия, которое развивают в себе дети, едва научившись ходить, и стала набирать воду в пластмассовое желтое ведерко.

Маркус пригласил нас на воскресный обед в свой новый дом на побережье в Уитстейбле. Старую рыбацкую хижину, переделанную в жилой дом, он купил, чтобы иметь возможность отдохнуть на выходных и вырваться из своего новомодного лофта в историческом центре Лондона. Он работал в большой юридической фирме в Сити, где ему вот-вот должны были предложить стать партнером. Его зарплаты хватало на роскошную жизнь, а щедрые годовые бонусы он вкладывал в престижную недвижимость. Финансово он был не просто гораздо благополучнее меня, мне до такого уровня было не добраться никогда в жизни. Но я уже успел стать отцом. Нельзя сказать, что мы неистово соперничали, но всегда сравнивали свои достижения друг с другом.

— Безусловно, — ответил я.

— Но разве это не мешает тебе заниматься некоторыми вещами? — спросил он, подняв камушек и запустив его по воде. Мы оба смотрели, про себя ведя подсчет прыжкам. Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь.

Я хотел бы, конечно, сказать, что теперь мы не занимаемся сексом прямо в ложе оперного театра, но знал, что это будет уже не дружеский мужской разговор, а бахвальство.

Я тоже подобрал камушек и запустил его по воде. Семь.

— Ты просто начинаешь по-другому думать, — сказал я. — Твои потребности оказываются гораздо менее важными в сравнении с потребностями ребенка.

— Каким образом? — спросил Маркус, как опытный адвокат на перекрестном допросе.

Я снова подобрал камушек, потом бросил его, поскольку он оказался недостаточно плоским, и все думал, как же ему лучше объяснить.

— Ну, например, я рассчитывал, что, как только начну зарабатывать, мы поедем в отпуск в Италию. Но Флоре было бы не очень весело мотаться с нами по древним храмам. Честно говоря, здесь она точно так же счастлива, как была бы на Мальдивах, в дорогом отеле, — добавил я, вспомнив, что Шарлотта как раз собиралась отправиться на Мальдивы, пока не представила себе десятичасовой перелет с Флорой на руках.

— То есть ты ни о чем не жалеешь?

— Нет, — подтвердил я.

Не знаю, как бы он отреагировал, если бы я ему рассказал, что больше всего я жалею, что кончился мой отпуск по уходу за ребенком. Перед тем как начать общую хирургическую практику, я взял отпуск по уходу за ребенком, и оказалось, что поддержание домашнего очага — это гораздо более вдохновляющее занятие, чем я представлял. Я записался в группу занятий для малышей, и мы два раза в неделю ходили туда с другими мамами и младенцами, где удивленные детки сидели на коленях родителей и под стишки и песенки вращали ручками и ножками. Днем я с удовольствием ходил с Флорой на рынок, перед самым закрытием, и показывал ей настоящие фрукты и овощи, которые любит есть Большая Голодная Гусеница. Каждый день я готовил для Шарлотты вкусный ужин и старательно делал пюре из органических продуктов для Флоры, когда пришла пора вводить прикорм. Когда я принес на занятия в группу печенье собственного приготовления, то сразу же стал, по словам Шарлотты, «всеобщим любимцем».

— Конечно, мне не хватает встреч со старыми друзьями, — признался я, думая, что, может быть, к этому клонит Маркус. Мы с ним виделись всего второй раз с тех пор, как родилась Флора.

В первые месяцы после рождения ребенка Нэш осталась моим единственным другом с холостых времен. У нее находилось время на меня в течение дня, пока я выгуливал Флору в коляске. Но теперь она получила роль в американском телесериале про врачей и улетела в Лос-Анджелес.

— Как работа? — спросил Маркус.

— Нормально. Трудно, но, как говорится, тяжело в учении…

Мне было трудно доверить Флору чужому человеку, но после стольких лет учебы было бы чистым безумием не закончить интернатуру по специальности терапевта. Мы взяли на работу Касю, выпускницу философского факультета из Польши. У нее не было специального образования для работы с детьми, но она была умная, ответственная и очень хотела подтянуть английский, так что Флора теперь посещала множество специальных занятий для малышей: беби-фитнес, плавание и все такое. Шарлотта, наверное, была права, когда говорила, что я скучаю по Флоре гораздо больше, чем она по мне.

Вокруг не было ни души, ритмичный плеск волн о гальку убаюкивал, и я готов был сознаться Маркусу, что ненавижу специальность терапевта, но решил промолчать из уважения к Шарлотте. Это она по пути из Нью-Йорка предложила мне перейти с курса экстренной медицинской помощи и хирургии на курс общей медицинской практики. Зарплата врача, ведущего частную практику в качестве семейного доктора, не шла ни в какое сравнение с теми копейками, что получают врачи «Скорой помощи» в государственных клиниках. К тому же график работы семейного доктора гораздо удобнее. И конечно, она подкинула мысль о том, что с точки зрения интересов семьи мне взять отпуск по уходу за ребенком будет правильнее, чем ей. К сожалению, мне действительно приходилось иметь дело с бесконечным потоком пациентов с самыми разными состояниями, всем требовалось поставить диагноз, даже если я видел их впервые в жизни, и это было похоже на дурной сон. Я слишком много времени тратил на каждого пациента, это приводило к тому, что у меня скапливалась огромная очередь, меня ненавидели коллеги, и я работал дольше, чем хотел и чем следовало.

Маркус запустил еще один камушек. Одиннадцать, почти двенадцать касаний.

Я наклонился, чтобы поднять устричную раковину, отполированную приливом.

— Малышка, иди посмотри, какая ракушка.

— Лакуска, — повторила Флора.

— Только не надо в рот, Флора, — предупредил я. — У нее острые края.

— Остлые.

— Принесем домой, покажем маме?

— Ведло.

— Отличная идея. Давай соберем в ведерко ракушек и привезем в наш сад в Лондоне, да?

— Был у Мэли саааадик, сааадик, — стала петь Флора, не попадая ни в мотив, ни в ритм.

— Как растет у Мэри садик? — подхватил я, пораженный тем, как она связала в уме ракушки с садом.

Маркус посмотрел на меня как на полоумного.

— А что, у вас в Вандсворте есть сад? — спросил он.

— Очень маленький, — ответил я.

Пока мы жили на Шарлотт-стрит, мы словно витали в облаках, но переезд в Вандсворт нас приземлил. Район мы выбрали потому, что там в основном селились молодые пары, средний класс, которые, как и мы, едва тянули на то, чтобы купить целый дом. Сидя у окна, можно было видеть, как множество молодых родителей совершают спортивные пробежки с модными трехколесными колясками вроде нашей, но сама улица была угрюмой, да и наш дом, таунхаус в самой ее середине, был темным.

— Почему вы не хотите оттуда переехать? — спросил Маркус.

— Потому что районы, куда мы хотели бы переехать, нам не по карману, пока я не начну получать полную зарплату, — объяснил я. — Тебе, конечно, такой проблемы не понять, — добавил я, раздумывая, почему он задает мне все эти вопросы.

Он недавно женился на Кейко, она работала в банке, и я подумал, что, наверное, они взвешивают все «за» и «против» решения родить ребенка.

— А как же секс? — шепотом спросил Маркус, чтобы Флора нас не услышала.

На секунду я почувствовал, словно мы снова в средней школе и секс кажется чем-то загадочным и волшебным, которым занимаются только везунчики.

У нас с Шарлоттой по-прежнему был отличный секс, только он случался реже и никогда за пределами дома. И если теперь мы занимались сексом под оперу Пуччини, то это был не живой звук, а диск в проигрывателе.

— Знаешь, секс тоже перестал иметь такое большое значение, — сказал я и тут же пожалел об этом, потому что теперь получалось, будто у нас вообще все глухо на интимном фронте.

Маркус сделал грустное лицо:

— Но вы же с Шарлоттой счастливы, да?

Я замешкался. «Счастливы» — было слово не из лексикона Шарлотты. Каждый день я просыпался утром и думал, что я счастливчик, видя ее, спящую рядом со мной, но если бы я спросил ее, счастлива ли она со мной, она бы, пожалуй, рассмеялась, словно я спрашиваю о каких-то глупостях. Она была выше этого. И все же мы оба были удивительным образом связаны нашей общей любовью к Флоре.

Я понимаю, что для каждого родителя его ребенок — самый-самый, но в случае с Флорой могу сказать, что она была объективно очень красивой и развитой девочкой. При рождении ребенка всем родителям выдают брошюру, в которой указаны основные вехи в развитии ребенка. Большинство родителей либо теряют ее, либо со временем забывают заполнять. Но наша Флора по всем параметрам этой брошюры опережала в развитии среднестатистических сверстников. Она начала ходить раньше, чем ей исполнился год, и к возрасту полутора лет уже обладала достаточным набором слов, чтобы попросить все, что ей было нужно. От матери у нее была удивительная красота и черные волосы, а от меня — голубые глаза. Редкое сочетание, и это неизменно привлекало к ней всеобщее внимание.

— Мама, класивая лакуска! — закричала Флора, когда увидела Шарлотту и Кейко, идущих к нам вдоль пляжа с корзиной свежих устриц, купленных в заливе.

— Да, красивая, — сказала Шарлотта, поднимая на руки Флору. Жалко, что у меня не было с собой фотоаппарата, чтобы запечатлеть эти два похожих лица, улыбавшихся друг другу, и черные волосы, развевавшиеся на морском ветру.

Бывшую рыбацкую хижину полностью переделали и декорировали в стиле минимализма — с огромными окнами и открытой лестницей, которая прекрасно смотрелась в интерьере, но была совершенно непригодна для малыша. Я с ужасом заметил, что резиновые сандалии Флоры оставляют за собой следы из мокрого песка на дорогом дизайнерском ковре.

— Какое счастье — проводить время с людьми, которых не интересуют памперсы и горшки! — сказала Шарлотта, принимая от Маркуса бокал дорогого шампанского и откидываясь на спинку дивана, обитого светло-бирюзовым бархатом, слишком светлым и в опасной близости от нашей Флоры. — Мы стали такие зануды, да, Ангус?

На лице Маркуса отразилось легкое удивление. В свете внимания моей жены я увидел его не другом детства, прыщавым подростком, каким он был, а тем, кем он стал, — состоятельным и привлекательным мужчиной. Шарлотта знала его только таким — обаятельным, успешным и богатым. Я заметил, что она оценила новый «Порше» Маркуса, когда мы парковались рядом.

— Мама ест лакуску! — закричала Флора, когда Шарлотта опрокинула в рот устрицу.

— Это называется устрица, малышка, — сказала Шарлотта.

— Лакуска, лакуска, лакуска! — кричала Флора, выдергивая свою руку из моей.

— Малышку с курса не собьешь! — сказал Маркус, пытаясь загладить неловкое проявление темперамента нашей дочери.

— Ну-ка, попробуй, — сказала Шарлотта, взяв еще одну устрицу и вылив немного жидкости в рот Флоры.

Флора мгновенно ее выплюнула, чуть-чуть промахнувшись мимо бирюзового дивана, с криком:

— Остлая!

Я восхитился, как она применила слово, обозначавшее опасное качество ракушки, к тому вкусу, который считала для себя неприятным.

Я разложил детский стульчик и усадил Флору на кухне, чтобы она могла поесть, а сам стал помогать Кейко готовить еду для взрослых.

— Это японский рецепт? — спросил я, когда она достала из холодильника сибас, пока я выжимал сок лайма.

— Рецепт Джейми Оливера, — улыбнулась она.

Тем временем разговор в гостиной стал чуть громче, чтобы мы с кухни тоже могли в нем поучаствовать.

— Венеция! Ах вы, везунчики! — говорила Шарлотта.

— Да, будем там во время биеннале, — ответил Маркус.

— Мне всегда хотелось поехать на биеннале! — воскликнула Шарлотта. — Ангус! — крикнула она мне. — Давай тоже поедем на биеннале? Я уверена, Кася справится и без нас.

Я даже представить не мог, как можно уехать из страны и оставить Флору здесь, но решил промолчать, зная по опыту, что, если я начну возражать, Шарлотта только еще крепче вцепится в свою мысль.

— Кэролайн будет в восторге, Ангус! — не унималась Шарлотта. — Не понимаю, почему в народе столько анекдотов на тему свекрови, моя — просто подарок! — говорила она Маркусу.

Неприятие мамой нашего брака полностью испарилось, как только родилась Флора.

— Она — копия Росса в детстве, — сказала мама, появившись у нас на пороге без предупреждения на следующий день после того, как мы позвонили ей из роддома и сообщили, что она стала бабушкой.

— И я так подумала, — согласилась Шарлотта.

— Какое счастье, что у нее не рыжие волосы! — заметила мама.

— Точно!

— Не обращайте на меня внимания, — сказал я.

— Ангус, но для девочки быть рыжей — это не то же самое, что для мальчика! — хором сказали они.

Не стану отрицать, что нам действительно нужна была помощь в присмотре за малышкой — Кася не работала по выходным. Но, как я ни был рад тому, что мама снова вошла в нашу жизнь, в ее присутствии мне все время казалось, что я лишний. Особенно меня бесило то, как она говорила о Флоре «мы», будто знала, что хочет или думает мой ребенок, тем более что мнение Флоры волшебным образом совпадало с ее собственным.

— Мы любим морковку, да? Мы не любим рататуй, фу! Папа кладет слишком много чеснока в свою еду, да?

— Может быть, стоит взять Флору с собой в Венецию? — крикнул я в гостиную.

— Ну, ты понимаешь, о чем я? Он просто не осознает смысла этой поездки, — сказала она Ангусу.

— Сейчас вам уже не удастся забронировать место в приличном отеле, — ответил Маркус, не желая вступать с ней в коалицию против меня. — Мы бронировали несколько месяцев назад.

— А тебе нравится современное искусство? — спросил я Кейко, пытаясь наладить нашу собственную, отдельную беседу.

— Да.

То ли дело было в том, что она не слишком комфортно себя чувствовала, говоря по-английски, то ли была замкнутой от природы, но разговорчивой ее назвать было нельзя. Интересно, всегда ли в отношениях один из партнеров доминирует? Смог бы Маркус ужиться с такой женщиной, как Шарлотта?

— Присмотри, пожалуйста, за Флорой, пока я схожу к машине за сменной одеждой, хорошо? — попросил я Кейко.

Когда я вернулся, она сидела на корточках рядом со стульчиком Флоры и играла с ней, прячась за блестящим потоком своих черных волос и выглядывая из-за него со словами: «Ку-ку!»

Флора была в восторге и кричала:

— Кей-ко! Кей-ко!

— Ух ты, сколько добра! — сказал Маркус, когда я понес Флору и сумку с ее сменной одеждой и прочими вещами наверх.

— В нашем доме столько пластика, что мне кажется, одна наша семья способствовала расцвету промышленности Китая, — сказала Шарлотта.

Маркус встал и пошел за мной наверх.

— Хочешь потренироваться? — спросил я, расстилая пеленальный коврик на полу в ванной.

— Как ты догадался?

— Я же врач.

— Ну, пока для подгузников рановато, — улыбнулся он.

— Как думаешь, Маркус и Кейко планируют ребенка? — спросила Шарлотта по дороге домой.

— Думаю, у нее уже третий месяц или больше, — сказал я.

— Правда?

Иногда мне казалось, что Шарлотта пошла учиться на кардиохирурга потому, что ей требовалось вскрыть человека, чтобы понять, что у него там внутри происходит, а без этого люди и их внутренний мир были для нее полной загадкой.

— Может, нам родить второго? — вдруг спросила она.

— Ребенка? — Я был крайне удивлен.

— А что еще я могу родить, по-твоему? — обиделась Шарлотта.

— Ну ты даешь, — сказал я.

Конечно, существует общепринятое мнение, что иметь только одного ребенка — это неправильно и даже эгоистично. Когда я гулял с Флорой, меня всегда спрашивали:

— Это ваш первый ребенок?

То есть предполагалось, что будут и другие. Некоторые из мам нашей малышовой группы уже были беременны вторым, но мне и в голову не приходила мысль, что это может случиться с нами. Шарлотта и сама всегда говорила, что она не склонна к материнству. Какой уж тут второй ребенок.

Возможно, я тоже не разбирался в людях.

— Было бы хорошо, если бы у Флоры был друг, — вкрадчиво продолжала Шарлотта.

Я не мог понять, чего она от меня хочет: чтобы я согласился на второго ребенка или чтобы уверил ее в том, что Флоре отлично живется и без братьев-сестер. Да и в своих чувствах на этот счет я не был уверен. Рождение Флоры было самым лучшим из всего, что случилось в моей жизни, и то, что Шарлотта завела разговор о втором ребенке, вероятно, означало, что наша жизнь ее тоже полностью устраивает. Но стоило ли рисковать и что-то менять, когда у нас наконец-то все устаканилось?

Я посмотрел в зеркало машины — Флора на заднем сиденье уже спала.

Смогу ли я любить второго ребенка так же сильно, как ее?

Пока мы нашли свободное парковочное место на нашей улице, уже смеркалось. Я перетащил из машины вещи и Флору вместе с ее автокреслом. У Каси был выходной. И дома втроем было так тепло и уютно.

— Выпьем чего-нибудь? — спросил я Шарлотту. — На террасе.

Громким словом «терраса» риелторы называли наш скромный балкон, но сидеть на нем теплыми летними вечерами действительно было приятно. Это было единственное место в доме, где мы могли позволить себе выкурить по сигарете, если Флоры не было рядом.

— Мне водку с тоником, пожалуйста, — заговорщически улыбнулась мне Шарлотта, доставая из сумки пачку «Мальборо».

Я набрал в бокалы льда.

— У нас кончилась водка, — сказал я, выглядывая из-за дверцы шкафа.

— Тогда давай джин.

Джина у нас тоже осталось только на одну порцию, и я вылил его в бокал Шарлотты, добавив тоника. Лед в бокале потрескивал и шипел.

Мы сидели с бокалами на балконе, кончики сигарет горели красными точками в сгущавшихся сумерках.

— Быть единственным ребенком грустно и одиноко, — завершила наш разговор Шарлотта.

«Быть одним ребенком из двух тоже может быть грустно и одиноко», — хотел возразить я.

— Все равно беременность в моем случае маловероятна, — сказала Шарлотта.

— В прошлый раз получилось без особых проблем, — ответил я.

Мое невысказанное согласие словно зарядило воздух между нами.

В случае первой беременности Шарлотты мысль о том, что мы можем зачать ребенка, меня не посещала в принципе, и теперь я узнал, каким невероятным может быть секс с целью продолжения рода. Понятно, что мы генетически запрограммированы получать удовольствие от этого, но когда первобытная страсть сопровождается желанием зачать, весь процесс получается каким-то другим, одухотворенным.

Потом у меня было дикое желание позвонить Маркусу и сказать, что я был не прав и секс все еще имеет значение.

18

2005 г.

ТЕСС

Мобильный телефон для меня еще был непривычной новинкой, и я всякий раз вздрагивала, чувствуя вибрацию в кармане. У меня была перемена, а в учительской не принято было болтать по телефону, так что я ушла в женский туалет и ответила на звонок:

— Алло?

Первое облегчение от того, что звонили не из школы по поводу Хоуп, быстро сменилось паникой, когда я поняла, что звонят из больницы. После четырех недель ожидания я уже успела слегка побороть свой страх, но теперь он вернулся ко мне в полной мере.

— Есть результаты? — спросила я, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

По тону медсестры я поняла, что она мне ничего не расскажет по телефону. Но это было и не обязательно. Как только она предложила мне следующим утром встретиться с врачом и обсудить результаты теста, я и так все поняла — отрицательный результат нечего было бы и обсуждать.

Положив трубку, я тут же начала придумывать причины для моего визита к врачу и при отрицательном результате. Мой врач, Джейн, очень милая женщина, мы с ней установили довольно хорошие отношения, и, может быть, она так рада за меня, что хочет лично сообщить хорошую новость. Или, может быть, она хочет мне напомнить, что такой тест нужно будет в определенный момент пройти и Хоуп, и обсудить стратегию, как ее к этому подготовить.

— Эй, милашка, у тебя все в порядке? — подмигнул мне Льюис, проходя мимо.

Наш заведующий овощным складом питал ко мне слабость. Если честно, овощной склад был для него не самым лучшим местом, потому что он давал парню безграничные возможности для разных похотливых инсинуаций. Бананы и огурцы еще ничего, но то, что он делал с инжиром, навсегда отвратило многих из нас от желания когда-либо пробовать этот фрукт. Хотя в целом парень он был неплохой, просто шутки у него были своеобразные.

— Что-то серьезное? — спросил мой супервайзер, когда я попросила разрешения прийти на работу позже на следующий день из-за назначенного визита к врачу.

— Да нет, все нормально, так, женские дела…

Коллектив у нас на работе был дружный, мы даже раз в месяц ходили вместе в боулинг, но доверительных отношений у меня на работе ни с кем не сложилось.

Я работала на кассе нового супермаркета «Уэйтроуз» со дня его открытия. На собеседовании меня спросили, не хотела бы я пройти обучение на управляющего, поскольку я окончила школу на «отлично». Я ответила, что мне это, в общем, не интересно, мне нужна работа, а делать карьеру я не собираюсь. Мне нужен был тот самый простор для творчества, о котором говорил Шон, да и зарплата в этом супермаркете была выше, чем в других. Здесь нам выплачивали премии, и мы назывались не «сотрудниками», а «партнерами по бизнесу», что, впрочем, меня не особенно волновало. Подошло мне и то, что тут лояльно относились к тому, чтобы я могла работать в удобную мне смену, то есть я могла быть с Хоуп, когда это требовалось. У одного из сотрудников, работавшего на парковке — он собирал тележки, — была задержка психического развития, так что руководство супермаркета понимало мои сложности с Хоуп.

Хотя Хоуп уже не так сильно нуждалась во мне, как раньше. Как и любой другой подросток, она требовала больше самостоятельности, но если в случае с обычными ребятами речь шла о свободе проводить время с друзьями у игровых автоматов на набережной, то у Хоуп были другие потребности. Друзей, с которыми она могла бы тусоваться, у нее не было, так что она просто хотела ходить в школу без сопровождения и иметь карманные деньги на покупку музыкальных дисков и, как я подозревала, конфет.

В тот вечер в школе был день открытых дверей и родители могли встретиться с учителями и задать вопросы о своем ребенке. Поначалу у нас в школе были проблемы — Хоуп обижали другие дети, но сейчас все, кажется, наладилось. Теперь с небольшой помощью своего ассистента на уроках и большой моей помощью в домашних заданиях ей удавалось успевать по программе.

Обычно я с радостью приходила на встречу с миссис Гуди, учительницей музыки и руководителем школьного хора, потому что по музыке у Хоуп была твердая пятерка. В голове у меня в тот вечер крутились совсем другие мысли, и я не сразу поняла, что миссис Гуди мне говорит. Речь шла о том, что Хоуп запретили ходить на занятия общешкольного хора из-за ее агрессивного поведения и нелицеприятных высказываний в адрес других детей. Когда до меня дошло наконец, что в данном случае обижали не Хоуп, а сама она выступала в роли обидчицы и на нее поступали жалобы, я пришла в ужас. Я повернулась к Хоуп — та сидела понурив голову и уставившись в пол.

— Может быть, вместо хора у Хоуп будут индивидуальные занятия по игре на каком-нибудь инструменте? — предложила миссис Гуди, желая найти выход из положения. — Тебе же нравится фортепиано, Хоуп?

— Не уверена, что частные уроки нам по карману, — сказала я. — И у нас дома нет инструмента.

— Я поговорила с руководством, и мы решили, что школа выдаст вам домой в пользование синтезатор. Уверена, что со своим талантом Хоуп быстро всему научится. Можно взять самоучитель, а если у нее пойдет хорошо, мы подумаем о частных уроках.

Она упомянула что-то о «Музыкальной лавке Мартина» — магазине, где более состоятельные родители нашей школы покупали детям музыкальные инструменты. Это был небольшой темный магазинчик в переулке центра города. Как раз напротив музыкальной лавки была мастерская по ремонту обуви, где мы меняли набойки. Мы часто проходили мимо магазина, но ни разу не заходили внутрь, потому что папа боялся, что Хоуп доберется до блокфлейты или маленькой скрипки, хотя, думаю, ей бы удалось извлечь из них гораздо более приятные звуки, чем большинству детей.

— Можно мы пойдем в «Музыкальную лавку Мартина»? — спросила Хоуп по дороге домой.

— Она сейчас уже закрыта.

— А можно пойти, когда она будет открыта?

— Можно, но только если ты пообещаешь больше не обижать других ребят.

Хоуп промолчала. И я задумалась: а может ли она вообще испытывать сожаление? Хотя я знала ее с рождения, мысли и чувства сестры оставались для меня загадкой.

— Помнишь, когда мы шли мимо магазина конфет, мальчишки кричали тебе, что ты — толстая? — спросила я ее. — Тебе же тогда было неприятно?

— Да, неприятно!

— То есть тебе было обидно?

Я приняла ее молчание за согласие.

— Так вот, Хоуп, когда ты на занятиях хора говоришь Эмили, что она неправильно поет, ей тоже обидно. Так что это не очень хорошо с твоей стороны, да?

— Но она действительно неправильно поет.

«Но ты действительно толстая», — хотелось сказать мне, но, конечно, такое ребенку говорить нельзя, я это понимала.

Той ночью я не могла уснуть и задремала только под утро. Мне снилось, что я открываю дверь в кабинет и мой врач Джейн стоит там с бутылкой шампанского в руках. Пробка с хлопком вылетает и летит прямо на меня. Я проснулась, вздрогнув, с чувством облегчения, которое тут же сменилось страхом.

Я посмотрела на будильник: еще четыре часа до подъема. Одевшись, я отправилась на прогулку по спящему городу. Я шла вдоль утеса, смотрела, как восходит солнце и окрашивает небо в розовый цвет. Красное небо с самого утра. И если до того момента я еще сомневалась, то теперь была полностью уверена.

Хоуп, конечно, ничего не знала о происходящем, а я, как обычно, надела с утра свою униформу, поэтому, когда на прощание перед выходом в школу я ее обняла крепче обычного, ей это не понравилось. Она теперь сама добиралась до школы, но я все равно не находила себе места до девяти утра, зная, что, если Хоуп вдруг не пришла в школу, примерно в это время мне уже позвонят.

Водитель автобуса сказал:

— Эй, смотри веселей, может, все еще и обойдется!

По-моему, это было не совсем вежливо, учитывая, что я попросила у него билет до больницы. Я принужденно улыбнулась в ответ и села на свободное место. Вот интересно, подумала я, а женщина позволила бы себе сказать такое незнакомому парню? И что вообще думают мужчины, говоря такую фразу? Ну, они говорят это, чтобы действительно тебя подбодрить, или это такой способ сказать «убери с глаз свою унылую рожу», не выглядев при этом хамом?

Когда я открыла дверь в кабинет врача, Джейн, не отрывая глаз от экрана компьютера, сказала:

— Входи, Тесс! Присаживайся, — предложила она, уже глядя на меня и улыбаясь. Но по глазам я видела — она в ужасе.

На мгновение я подумала, что мне не обязательно проходить через все это. Я могу сказать, что передумала и готова уйти без результатов. Я всегда говорила, что неведение — это худшее, что может быть, однако теперь мне вдруг показалось, что это не такой уж плохой вариант развития событий. Но дело в том, что в глубине души я уже знала. Знала.

— К сожалению, результаты теста положительные.

Я думала, что уже представила себе, какие чувства охватят меня при этих словах. Знаете, когда чего-то боишься, начинаешь себя готовить к худшему, на самом деле надеясь, что этой хитростью ты обманешь судьбу и худшего не случится. Но, как бы я ни готовилась, я оказалась не готова. Теперь я понимаю, почему перед тем, как сказать что-то страшное, человеку предлагают присесть. Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног и я проваливаюсь куда-то. Я бы упала, если бы не сидела. Джейн что-то говорила, я видела, как двигаются ее губы, но моя голова была словно в тумане. Я ничего не слышала.

Я много читала об этом. Перед нашим отъездом из Нью-Йорка Шон подарил мне ноутбук, чтобы я могла начать писать. Но как только я подключилась дома к интернету, я поняла, что передо мной словно открылись все библиотеки мира. И я начала читать. И не только о раке. Я знала, что если результаты теста на мутацию генов BRCA 1 или 2 положительные, то есть два сценария развития событий. Можно провести превентивную двустороннюю мастэктомию, затем удалить оба яичника, что приведет к раннему началу менопаузы. Или можно просто каждый год делать маммограмму и МРТ, чтобы вовремя выявить возможные новообразования и сразу их удалить.

У меня, по словам Джейн, присутствовала мутация гена BRCA 2, и она считала, что мне не нужна была операция. Хотя с каждым поколением возраст, в котором проявляется рак, становится немного моложе, они не хотели направлять меня на радикальную операцию по удалению молочных желез и яичников, поскольку мне всего двадцать пять лет и у меня еще не было детей.

— Но если вы говорите, что каждый год мне нужно проходить маммографию и МРТ, значит, шансы развития рака у меня есть? — возразила я.

— Очень маловероятно.

— По поводу теста вы тоже мне говорили, что положительные результаты очень маловероятны, насколько я помню.

Джейн заглянула в свои записи.

— Твоя бабушка умерла в возрасте пятидесяти одного года. Маме было сорок восемь. У тебя еще есть время.

— Но маме было сорок три, когда у нее впервые диагностировали рак. Так что в моем случае мы получаем возраст… сорок лет…

— Тесс, никакие подсчеты тут неуместны, — сказала Джейн. — Есть шанс, что у тебя вовсе не будет рака. Или он появится, когда тебе будет семьдесят.

— Но он может появиться и завтра!

Джейн вздохнула. Она не собиралась меня обманывать.

— Если я сделаю операцию, то риск развития рака у меня снизится до среднего по стране, да?

— Да.

— Но не до нуля?

— Нет, не до нуля, — вздохнула она. — Знаешь, Тесс, чтобы все это обдумать, нужно время… Не надо принимать серьезных решений прямо сейчас. Я только хочу, чтобы ты продолжала верить в то, что в знании — твоя сила.

Так мы с ней договорились на предыдущих консультациях. Я настолько обрадовалась, когда мне наконец-то дали направление на тест, что и забыла, что тест — только начало.

В знании — сила. Да уж. Я шла к автобусу и ощущала собственное бессилие. По какой-то невероятной биологической случайности гены объявили мне смертный приговор, а я ничего не могла с этим поделать.

Наверное, коллеги узнали, что я была в больнице, потому что сегодня все были какие-то тихие. Возможно, просто все мои страхи отражались на моем лице. Я отработала смену на автопилоте. Варианты развития болезни все время крутились у меня в голове, и я забывала выдавать покупателям купоны и начислять баллы на карты. Когда у меня застряла в кассе лента, пришла моя начальница и спросила, все ли со мной в порядке.

— Да, все нормально, — ответила я.

Но это же правда. Со мной все нормально. Просто внутри меня зреет какая-то инородная дрянь, как в фильме «Чужой». Только в моем случае это был не пришелец, а моя собственная ДНК. Это было внутри меня, частью меня, как ген, отвечающий за кудрявость моих волос. Я просто не могла в это поверить.

«Наблюдение» — слово, которое обозначает, что я должна ждать и наблюдать, что же будет дальше. Только мне казалось, что это не я наблюдаю за тем, чтобы не проявился рак, а он наблюдает за мной, выбирая подходящее для себя время.

Обычно, работая за кассой, я сочиняла в голове истории про покупателей, взяв за основу товары в их тележке. По тому, что у человека в тележке, можно многое о нем узнать. И я говорю не только о том, собирается ли он сегодня устроить вечеринку и есть ли у него кошка.

Теперь же каждый предмет, попадавший ко мне на ленту, начинал приобретать дополнительный смысл.

Кажется, я читала, что зерна граната помогают предотвратить рак.

— А как вы его используете? — спросила я молодую женщину в костюме, поскольку нас поощряли устанавливать контакт с покупателями.

— Да, в общем, как угодно, — рассеянно ответила она. — Могу посыпать зерна сверху на салат, например.

Тогда почему она взяла диетическую колу? В Америке на этикетке диетической колы написано, что один из ее ингредиентов вызывает рак у подопытных крыс.

«Правда ли, что приливы — это так ужасно?» — хотелось мне спросить у женщины средних лет, у которой в корзинке лежала упаковка специальных витаминов «Менопейс», пачка одноразовых трусов для взрослых и банка низкокалорийного какао.

А вот этот парень, взявший три пачки чипсов, банку соуса к ним и четыре банки пива, он, видимо, никогда не слышал о том, что для здоровья важно контролировать свой вес и есть свежие овощи и фрукты.

— Уютный вечер дома? — спросила я.

— Хотите составить мне компанию? — был ответ.

Я сделала вид, что не услышала. Вы не представляете, как часто меня пытались закадрить покупатели. Я бы с гораздо большим удовольствием составила компанию вон тому парню, который взял пармскую ветчину, чиабатту и зеленый салат. Но у него явно есть девушка и это серьезно, потому что в его корзинке лежала еще и пачка тампонов, которые он не пытался спрятать за рулоном туалетной бумаги.

— Тесс, у тебя все в порядке? — спросил Льюис, когда я шла мимо овощного отдела.

«Интересно, понравилась бы я ему с плоской грудью?» — подумала я.

Поскольку парня у меня сейчас не было, может быть, именно теперь было самое подходящее время для операции? Или, наоборот, самое неподходящее? Если весь смысл операции сводится к тому, чтобы дальше жить долго и счастливо, отсутствие груди не сильно способствует личному счастью.

Я шла домой и думала, что, наверное, со временем все уложится в моей голове и ответ придет сам собой. Но, кажется, становилось только хуже.

Допустим, я сделаю операцию, однако все равно могу умереть от чего-то другого. Мутация гена BRCA также повышала риск развития рака поджелудочной железы, а его обычно диагностируют уже только на самой последней стадии.

Когда же мне сделать операцию?

И разве хирургическое вмешательство не несет рисков само по себе? С моим-то везением я могла умереть и прямо на операционном столе. И что тогда станет с Хоуп?

Если сделать операцию сейчас, то пути назад уже не будет, а если отложить ее на потом, кто знает, может, изобретут лекарство от рака?

«Не знаешь, что делать, — не делай ничего», — говорила моя мама.

Впрочем, к чему это ее привело?

Да, в этом и заключается проблема — когда у тебя есть свободное время для творчества, ты начинаешь слишком много думать.

Проходя мимо дома О’Нилов, я чуть было не зашла, чтобы посидеть на кухне за чашкой чая и поболтать, как раньше после школы. Но что мне скажет миссис О’Нил? Только то, что у Бога на все есть свои причины. Нет, не с ней мне хотелось поговорить. Мне нужна была Долл — это она всегда была моим противовесом, останавливая меня, когда я слишком далеко заходила в своих размышлениях. Но Долл здесь больше не жила.

Они оба получили то, о чем мечтали. Долл — свадьбу, а Дейв — жену. Наверное, кажется, что я ревную или завидую, но на самом деле нет. В глубине души я всегда знала, что они будут отличной парой. Их свадебная фотография была в местной газете, свадьба состоялась в загородном отеле с джакузи. По иронии судьбы, в том же выпуске был и заголовок «Фред вне игры», потому что Фред серьезно повредил связки и не мог играть до конца сезона.

Я подумала, что, наверное, надо бы поздравить их, послать открытку, но не смогла найти нужных слов, потому что мне все еще было больно от того, что мы друг другу наговорили. Я говорила так, словно ненавидела ее, а это было не так. Но то, что она сделала, все еще разделяло нас, и невозможно было сделать вид, что ничего не случилось. Я думала, что, лишив Долл своей дружбы, накажу ее за вероломство, но получилось, что я забила гол в свои ворота, потому что из нас двоих я осталась без того единственного человека, с кем можно разделить и радость, и горе.

Иногда мне так хотелось, чтобы Долл просто пришла в супермаркет в мою смену, и мы бы пошли с ней пить кофе в мой перерыв, и все прошлое показалось бы нам ерундой. Но люди привыкают ходить за покупками в одно и то же место, к тому же ее сеть салонов «The Doll’s House» постоянно расширялась, и у нее наверняка не было времени на покупки.

Многим кажется, что если ты знаешь человека всю жизнь, то всегда можешь предугадать его реакцию. Но у Долл всегда был свой взгляд на вещи. Она была из тех, у кого стакан наполовину полон, в то время как я после смерти мамы все чаще оказывалась среди тех, у кого он наполовину пуст. Мы с ней прошли через все важные моменты в жизни вместе — первый день в школе, первое причастие, первые месячные, первый поцелуй, первый ушедший из жизни родитель, первый настоящий парень, и теперь было как-то странно, что у меня первый раз в жизни серьезная проблема со здоровьем, а она об этом даже не знает.

Я все еще верила, что, стоит мне позвонить ей и рассказать обо всем, она тут же примчится ко мне с бутылкой «Пино гриджио», или что она там теперь пьет, «Сансер»? Большинство моих покупателей с достатком обычно брали «Сансер». Но ведь потом она вернется домой и расскажет обо всем мужу, и я не могла вынести, что вот они дома лежат на своей широченной кровати после бурного секса и говорят: «Бедняжка Тесс!»

Вернувшись домой, я позвонила Шону. Он меня поддерживал во время всех консультаций и подготовки к тесту, и теперь я испугалась, услышав в ответ тишину. Я поняла, что он тоже верил — результаты теста будут отрицательными, и теперь у него был не просто шок, он чувствовал себя ответственным за ситуацию. Пришлось мне самой его подбадривать.

— В знании — сила, Шон. Это хорошо, что теперь мы знаем…

Но у него была и другая причина для беспокойства, помимо меня.

— Значит ли это, что Кевин тоже мог унаследовать этот мутировавший ген?

— Думаю, вероятность пятьдесят на пятьдесят, — ответила я слегка раздраженно. Просто поверить не могла, что опять мой братец будет строить из себя жертву, а не помогать мне.

— Пожалуйста, не говори Кевину, — попросила я.

— Я должен, Тесс, — сказал Шон.

Ощущение было такое, словно перед моим носом закрыли еще одну дверь.

Мне было так плохо, что я решила пропустить занятие группы начинающих писателей. Но потом пришла из школы Хоуп и привезла обещанный синтезатор на тележке. Она тут же начала с ним экспериментировать. Я решила, что, если останусь дома, просто сойду с ума.

Группа начинающих писателей была частью образовательной курсовой программы для взрослых в местном колледже. Руководил группой преподаватель из университета, Лео. Свои довольно длинные волосы с проседью он убирал назад от лица и не брился, а носил модную трехдневную щетину. В группе нас было пятеро. Лиз вынашивала идею романтической комедии, где действие разворачивалось на круизном лайнере. Виолетта — пенсионерка, которую дети просили написать ее воспоминания о войне. Эшли — старшеклассница, увлеченная компьютерами, писала роман в стиле фэнтези, главных героев которого звали Снорк и Годрун.

Мы все были совершенно не похожи друг на друга, но хорошо ладили. И еще был Дерек — отставной полицейский, который считал себя выше всех нас, потому что уже издал за свой счет криминальный роман. Однажды вечером он поймал меня по пути к автобусу и сказал, что мы с ним родственные творческие души, предложив пойти с ним в индийский ресторан. Но я ответила, что это может повредить нашему творческому росту. Я, конечно, знала, что в полиции рано уходят на пенсию, но в свои пятьдесят он все равно был старше меня в два раза, ну и еще меня слегка напугали яркие описания убитых женщин в его романе.

Мы не только зачитывали то, что написали. Лео давал нам практические упражнения, например приносил старые фотографии и просил придумать, кто эти люди и чем они занимались. Это было похоже на то, как мы с мамой сочиняли истории про посетителей кафе. У профессионалов это называлось «предыстория героя».

На следующем занятии мы должны были рассказать три истории из жизни, две правдивые, а одну — выдуманную, и посмотреть, догадаются ли другие, какая история фальшивая. Так мы практиковались в повествовательном жанре.

Я поняла, что самое главное — выстроить сцену. Нет смысла рассказывать, что ты встретила Джорджа Клуни, — без нужных деталей тебе никто не поверит. Нужно рассказать, как ты шла по Лестер-сквер, увидела перед входом в кинотеатр толпу ожидавших появления звезд на красной дорожке и вдруг поняла, что в суматохе оказалась по другую сторону кордона. И тут подъезжает лимузин, останавливается рядом с тобой, и к нему подбегает толпа фотографов, тесня тебя, и ты уже никуда не можешь деться. Из машины выходит мужчина, поправляет галстук, потом застегивает и снова расстегивает пиджак, как обычно делают мужчины по телевизору, когда выходят на сцену. Это, наверное, нервное, не знаю, или они пытаются так разгладить складки на одежде. И он стоит так близко к тебе, что ты чувствуешь аромат его одеколона, он смотрит на тебя, словно говоря: «Ты меня не узнала, да? О, минуточку, а теперь узнала!» — и на его лице появляется довольная улыбка, после чего он уходит.

Они все поверили в эту историю.

Домой Лео нам тоже давал задания. Например, слово «жадность» или «зима» или любое другое, и мы должны были написать что-то о нем — описание, диалог, стихотворение, рассказ — что угодно. Самое главное было — выполнить задание.

— А что делают писатели? — спрашивал он, когда кто-то приходил с несделанным домашним заданием.

— Они пишут, — хором отвечали мы.

Мне нравилось учиться. Наверное, это была моя форма эскапизма. Когда я садилась за компьютер, для меня больше не существовало ничего, кроме этой страницы с текстом. Обычно я писала слишком много, и Лео мне советовал выкинуть словарь и писать проще. Хотя у самого был очень обширный словарный запас. На занятии он частенько вбрасывал словечки вроде «контекстуализировать» или «кафкианский». К тому же он был очень начитанным. Когда он восторгался какими-нибудь авторами, я всегда записывала имена и потом брала в библиотеке их книги. Набоков, Кундера, Грасс — для меня это было не занятие для начинающих писателей, а почти курс европейской литературы. И я думала: если эти авторы такие замечательные, то стоит ли мне вообще пытаться писать? Но Лео говорил, что мы ходим на занятия не для того, чтобы стать великими писателями, а чтобы научиться писать лучше.

— Пишите о том, что вы хорошо знаете, — говорил он нам.

— Кому захочется читать о супермаркете? — засомневалась я.

Так уж получилось, что в нашей группе я стала главной шутницей, и это было совершенно на меня не похоже. Можно быть кем угодно, когда тебя никто не знает, согласитесь? Быть собой или быть тем, кем всегда хотел стать.

— А кто захочет читать о жизни домохозяйки в маленьком городке? — спросил Лео.

— Но я не домохозяйка, — возразила я.

— Вы — нет, а вот Эмма Бовари — да.

Иногда он смотрел на меня с удивлением, и в этой улыбке не было ничего отеческого или покровительственного.

— Но я — не Флобер, — сказала я.

— Нет, — просто ответил Лео, и я тут же пожалела, что полезла на рожон.

Он умел заставить меня почувствовать себя умницей либо полной дурой, и это напряжение между нами меня пугало и восхищало. «Напряжение», кстати, тоже слово в его стиле.

После занятий мы обычно всей группой шли в паб, и Лео иногда присоединялся к нам. Тогда мы весь вечер восхищенно слушали его рассказы и цитаты. Больше всего в нем мне нравился его голос — мелодичный, с легким уэльским акцентом, как у Энтони Хопкинса. И голосом он владел удивительно, как актер, — и шепот, и громогласный вопль удавались ему одинаково хорошо.

Однажды он рассказал, что написал роман и издательство сделало к нему ужасную обложку, которую обсмеяли в прессе, и в итоге его книгу теперь невозможно найти ни в одном книжном магазине.

— Да, не зря говорят: кто сам не умеет, тот учит, — сказал Дерек, когда Лео отошел к барной стойке. Мы же все подумали, что это было ужасно грубо с его стороны.

Я заказала книгу Лео в библиотеке. Это была черная комедия под названием «Чисто теоретически» про университетского профессора; действие в ней происходило в восьмидесятые. Я ее сразу прочитала. Тон повествования мне чем-то напомнил манеру американского писателя Джона Апдайка. Когда я сказала об этом Лео, он весь засиял, так что я не стала его разочаровывать тем, что стиль Апдайка мне не очень нравится.

Занятие отвлекло меня от результатов теста на пару часов, но, стоило мне выйти из аудитории, поток мыслей вернулся в прежнее русло. Я стояла на автобусной остановке и была так занята собой, что не заметила, как рядом остановилась машина. Пока Лео не открыл окно и не заговорил, я его даже не видела.

— Прыгай! — сказал он. — Подброшу тебя до дома.

— Нет, не стоит, это очень далеко.

— Пожалуйста, — сказал он. — Мне будет приятно.

Отказываться было невежливо.

Первые несколько минут я просто сидела и смотрела на лобовое стекло, замечая, что он время от времени поглядывает на меня, когда мы стоим на светофоре.

— Так ты скажешь мне, Тесс, в чем дело? — наконец спросил он. — Ты сама не своя, где твое искрометное веселье?

— Это долгая история, — ответила я.

— Почему бы тебе ее не рассказать?

Это было похоже на домашнее задание. Сначала я подумала, что нет, ни за что. А потом: а что я, в общем-то, теряю? Ехать нам минут тридцать, не будем же мы все это время сидеть в тишине. И рассказала, как моя мама умерла от рака. И как я боялась, что это наследственное. Как применила все возможные средства, чтобы добиться проведения теста. И как теперь жалею о том, что все-таки добилась своего.

— Но ведь рака у тебя нет? — спросил Лео. И голос у него был мягкий и вкрадчивый, точно как у Энтони Хопкинса. Не в «Молчании ягнят», а в «Стране теней», конечно.

— Нет, — ответила я. — Но высок риск, что он у меня рано или поздно разовьется.

Было облегчением сказать это вслух умному и внимательному человеку, особенно после того, как от Шона никакой поддержки я не получила.

— Есть меры, которые помогут предотвратить его, но они довольно жесткие, и я не могу перестать об этом думать.

— А тебе нужно принимать решение срочно?

— Нет, но я не смогу перестать об этом думать, пока не приму решение. Такая уж у меня натура.

Несколько километров мы ехали молча. Потом, когда мы подъехали к моему дому, он остановил машину, выключил двигатель и повернулся ко мне, серьезно глядя в глаза.

— На моем рабочем столе, — сказал он, — есть лоток с надписью «Входящие», лоток с надписью «Исходящие» и еще один с надписью «Текущие». И когда у меня появляется документ, с которым я не знаю что делать, я кладу его в «Текущие». И все, я с ним уже что-то сделал, понимаешь?

Он всегда объяснял что-то, начиная издалека. Сначала думаешь, что он просто выдает тебе какую-то информацию, но потом видишь, что все это — метафора.

— То есть вы считаете, что я сейчас могу принять решение ничего по этому поводу пока не решать? — уточнила я.

Он радостно улыбнулся. И я подумала: интересно, как ему удается поддерживать щетину всегда одной и той же длины? Это точно была не «вечерняя щетина». Он явно брился раз в два-три дня. Если так и в неделе семь дней, то к четвергу она должна быть немного другой длины. Или, может быть, он брился только раз в неделю — утром в понедельник? Тогда все ясно.

Я поняла, что смотрю на его рот.

— А почему ты никогда не пишешь вот об этом? — мягко спросил он.

— Но это слишком личное, — ответила я, вдруг осознавая, что физически нахожусь к нему ближе, чем когда бы то ни было до этого.

Из дома доносились звуки синтезатора. Хоуп успела подобрать на слух модную песню, которую крутили по всем радиостанциям.

— Грэм Грин говорил, что у писателя в сердце кусочек льда, — сказал Лео. — Как думаешь, почему?

— Потому что писатели на все смотрят отстраненно, со стороны? — предположила я.

— Точно! Писатель во всем происходящем видит материал.

Его взгляд задержался на моих глазах еще на секунду, и на мгновение мне показалось, что он сейчас меня поцелует, но он наклонился через меня и открыл пассажирскую дверь. Выпустив меня из машины, он уехал, не сказав больше ни слова.

«Да не мог он хотеть меня поцеловать!» — говорила я себе ошарашенная, стоя на тротуаре. Он был женат. Его жена работала в университете. Но внутри меня все дрожало, и его голос отдавался у меня в голове все время, пока я уговаривала Хоуп перестать играть и лечь спать.

Я села за компьютер. Лео дал нам задание написать что-нибудь на тему «отпуск».

Я вспомнила самый лучший отпуск, который мы провели всей семьей. Это было летом 1995 года. По иронии судьбы, именно в этом году был открыт ген BRCA 2. Помню, что это было невероятно счастливое время. Хоуп была совсем крошкой, в доме было просторно, потому что старшие братья уже съехали от родителей. Я отлично сдала итоговые экзамены средней школы. А мама закончила курс химиотерапии. И вот папа на радостях купил нам путевку на Тенерифе. Там он выиграл кубок за лучшее выступление в конкурсе талантов, спев песню Элвиса Пресли, а мама купила расписную сувенирную тарелку. И кубок, и тарелка с тех пор стояли рядом на нашей кухонной полке. И все это время где-то в глубинах лаборатории продолжали работать ученые в белых халатах, окруженные пипетками и пробирками, они приближались к открытию того, что станет причиной несчастья всей нашей семьи. Хотя, конечно, ученые в наших несчастьях совершенно не виноваты.

Я описывала семью, отдыхающую возле бассейна на Канарах. Было что-то успокаивающее в том, что я представляла себя на месте мамы. Вот она лежит в своем сплошном купальнике с искусственными вкладышами на месте груди, смотрит на безоблачное синее небо. Я даже не знала, будет ли это стихотворение или проза, но решила, что назову свое творение «Сегодня — первый день твоей новой жизни».

На следующем занятии я сильно нервничала, зачитывая свою домашнюю работу, потому что мне было важно, как ее воспримут.

Когда я закончила, в классе воцарилась долгая тишина.

Наконец Лео сказал:

— Вот так звучит желание читателя узнать, что же будет дальше. И это сильно отличается от желания не знать об этом ничего, — тайком подмигнул он мне, одновременно кивнув в сторону Дерека.

19

2007 г.

ГУС

Когда в жизни все хорошо, не стоит испытывать судьбу и пытаться сделать все еще лучше.

Появление нашей второй дочери оказалось не таким легким и прекрасным, как это было с Флорой. Во время беременности у Шарлотты был жуткий токсикоз, притом ребенок родился позже срока, сбив нам весь график.

Шарлотта хотела вернуться к работе сразу же после родов. А я на работе выпросил себе месяц больничного по уходу за ребенком в счет отпуска. Мы заранее решили, что, раз я буду дома месяц, Кася сможет на это время съездить к родителям в Польшу. Предполагаемая дата родов совпадала с началом работы детского сада Флоры, так что все складывалось как нельзя лучше. Нам и в голову не приходило, что малышка может не вписаться в наше тщательно продуманное расписание.

Роды прошли сложно из-за того, что положение плода было неправильным — голова у ребенка была не прижата к груди, а откинута назад. Мы заранее решили назвать малышку Беллой, но даже самый любящий родитель не смог бы назвать ее красавицей — она появилась на свет с синяками от щипцов и взъерошенными ярко-рыжими волосами.

Когда у тебя спокойный младенец, который много и хорошо спит, как это было с Флорой, то легко поверить, что ты — хороший родитель от природы. Я тайком лелеял эту мысль, слушая, как мои соратницы по детской группе жаловались друг дружке на недосып. Появление Беллы стало наказанием за мое тщеславие и гордыню. Шарлотта вернулась к работе уже через две недели после родов, а Флора не выказывала никакой радости от появления в доме орущего младенца, перетянувшего на себя все внимание родителей, до того безраздельно принадлежавшее ей одной. И вот так вышло, что рассветные часы я частенько встречал в машине — я ездил кругами по южной части Лондона, а рядом со мной в автокресле спала Белла, просыпаясь на каждом светофоре.

С тех пор как я ушел из «Скорой помощи» в поликлинику, я утерял навык бодрствования по многу часов, так что теперь постоянно существовал в состоянии зомби, словно не до конца приходя в сознание. Веки с трепетом раненой птицы начинали закрываться, стоило мне присесть. Я потреблял эспрессо в таком количестве, что сердце билось в бешеном ритме, и иногда казалось, что это — единственная мышца, еще способная шевелиться в моем организме.

Шарлотта не отрицала, что совершенно не занимается вторым ребенком, как будто у нас были варианты и мы сами себе выбрали свою участь. Так что если я уставал до изнеможения, что ж, это был мой выбор — так считала она. Шарлотта же решила посвящать все свое внимание Флоре, чтобы та не чувствовала себя заброшенной. Она читала ей книжки на ночь, водила на прогулки и на занятия танцами по выходным. Флора с каждым днем все больше походила на мать, перенимая ее манеры и выражения, вкус в одежде. Шарлотта любила всем рассказывать историю, как они с Флорой пришли в «Селфриджес» и в примерочной, примеряя розовое нарядное платье с пышной юбкой, Флора спросила у продавца:

— А есть такое же, только черное?

Когда Белле было полтора месяца, у нее началась экзема. Сначала я убеждал себя, что ее розовые щеки — это признак несомненного здоровья. Но когда пятна начали появляться по всему телу, я больше не мог игнорировать очевидное.

Экзема, или, проще говоря, диатез, — болезнь, которая не вызывает симпатии и сочувствия у окружающих. Она обычно не угрожает здоровью, если не запустить ее до развития стафилококковой инфекции на язвочках. Но она здорово портит жизнь — чешется, доставляет ребенку массу неудобств и выглядит просто ужасно. Когда у тебя здоровый ребенок, ты и не замечаешь, насколько часто прохожие заглядывают в коляску, чтобы полюбоваться на малыша и сказать тебе что-нибудь приятное. Когда у твоей дочки экзема, ты каждый раз видишь, как их улыбка тает, стоит им разглядеть мокнущие корочки на ее коже.

Стыдно вспомнить, с какой легкостью я говорил родителям, приносившим ко мне на прием в хирургическое отделение своих страдающих экземой детей, что с возрастом все пройдет, и выдавал крем с гидрокортизоном. Я понятия не имел, как тяжело иметь такого ребенка и сколько усилий требуется в уходе за ним. Конечно, у большинства детей диатез проходит уже к двум годам, но когда твоему ребенку всего шесть недель от роду, два года кажутся вечностью. А еще хуже то, что после того, как у ребенка пройдет диатез, велика вероятность, что у него разовьется астма.

Любую свободную минуту на работе я использовал для поиска информации о сообществах родителей детей с подобной проблемой. И их советы оказались куда более полезными, чем все то, что могли сказать мои коллеги-врачи. Кася пришила к рукавам комбинезончика Беллы маленькие хлопковые варежки, чтобы малышка себя не расчесывала.

Если это твой ребенок, то даже после полного рабочего дня ты найдешь в себе силы встать к малышке посреди ночи, понимая, что единственный шанс успокоить страдалицу — это долго качать ее на руках. Но если ребенок чужой, такой график выдержать непросто. Кася честно помогала нам пару месяцев, но потом у нее появился парень, который предложил ей вернуться в Польшу и помогать ему с работой в интернет-магазине. Так что оставаться в Англии она больше не хотела.

Когда она сказала нам, что уходит, у меня было такое несчастное выражение лица, что Кася пообещала подождать с уходом, пока мы не найдем ей замену. Но это было непросто. Мы с Шарлоттой оба работали. Единственная кандидатка, которая понравилась нам обоим, пришла на собеседование в тот день, когда диатез Беллы обострился пуще прежнего, и, увидев ребенка, попятилась от нее с нескрываемым отвращением.

Хотя всем известно, что диатез — это аллергическая реакция, Шарлотта придумала целую теорию, что и диатез, и отъезд Каси, и вообще все наши проблемы вызваны гнетущей атмосферой нашего дома.

— Здесь темно и сыро, и я уверена, что воздух напичкан разными вредными веществами, — вздыхала она с такой регулярностью, что до меня наконец дошло, чего она ждет.

— Ты хочешь переехать? — спросил я однажды.

Я думал, она хочет перебраться подальше от города, где воздух чище, — куда-нибудь в Суррей, где мы оба выросли. Но нет, она присмотрела дом в одном из переулков Лэдброк-Гроув — фешенебельный район, белые фасады, и сам дом — высокий, элегантный и совершенно нам не по карману.

— Не говори ничего, пока не увидишь его внутри, — шепнула она мне, когда мы поднимались на крыльцо с агентом по недвижимости.

В доме было четыре этажа, включая подвальный.

— И еще можно задействовать крышу, — любезно уточнил агент.

Он был не старше меня, но излучал уверенность человека, обладавшего красной спортивной машиной и модной стрижкой.

— В наше время многие предпочитают снизить планку, — сказал агент, подмигнув Шарлотте с намеком.

В ответ она неискренне рассмеялась.

Раньше дом принадлежал пожилой даме, и, похоже, его не ремонтировали с пятидесятых годов прошлого века. Кухня со старой плитой и пожелтевшими фасадами шкафов была похожа на декорацию к старому фильму. И в доме нестерпимо воняло кошками.

— Он слишком большой для нас, — шепнул я Шарлотте.

— Вот именно, — сказала она. — Я подумала, можно сделать две отдельные квартиры для сдачи внаем: одна в подвальном этаже и еще одна — на верхнем, а между ними будет наше собственное пространство.

— И верхние жильцы будут ходить к себе через наше пространство, — возразил я, недоумевая, зачем вообще ввязался в обсуждение этой темы. Практичность была совершенно не свойственна Шарлотте, а я за всю жизнь даже книжкой полки не прибил своими руками. Ремонт и строительство были нам просто чужды. Единственный из знакомых мне людей, кто мог бы помочь в этом деле, был мой отец. Но с ним мы давно утратили связь, поскольку ни он, ни я не слишком стремились поддерживать контакт. Ну и, наверное, я делал это из уважения к матери, с которой мы как раз виделись гораздо чаще, чем мне бы хотелось.

Шарлотта отмела мои возражения еще до того, как я их озвучил.

— У Каси полно знакомых строителей. Погоди, ты же еще не видел сад…

Сам садик был маленький и заросший, но в его конце была калитка, которая вела во внутренний частный парк, попасть в который можно было только из задних садов близлежащих домов. Даже в пасмурный ноябрьский день парк выглядел оазисом посреди большого города. На одном из больших и крепких деревьев были обустроены веревочные качели. Рядом с другим деревом был пристроен детский домик для игр. Воркование голубей доносилось откуда-то с крон деревьев, и я понял, что здесь почти не слышно звуков города. Тишина и умиротворение.

— Представляешь, как здесь понравится девочкам? — Шарлотта взяла меня под руку.

Мы стояли и представляли, как будем сидеть здесь летними вечерами, наблюдая, как резвятся наши дети, потягивая охлажденный «Сансер» и вдыхая ароматы барбекю из соседских садов.

— По воскресеньям утром можно ходить на рынок Портобелло. — Шарлотта знала все мои слабости. — И до лучших музеев можно пройти пешком через парк…

— Идти придется довольно долго, — уточнил я.

Она нахмурилась, раздраженная, что я испортил ей игру.

— Что думаете? — спросил агент, не отрывая глаз от мобильника.

— Нам нужно время все обсудить.

— Имейте в виду, наследники хотят продать дом побыстрее, так что цена на него невысока, и желающих его посмотреть много — у меня они в очередь выстраиваются. Поэтому не тяните с решением, если вы действительно заинтересованы в покупке, — сказал он Шарлотте, пока мы направлялись через холл к парадному входу.

Мы пожали на прощание друг другу руки и вышли из дома. Он повернул брелок в сторону припаркованной рядом спортивной машины, и она послушно чирикнула в ответ.

— Подожди, — процедила она мне сквозь натянутую улыбку, когда я полез в карман за ключами от нашей машины.

— Все, теперь можно, — сказала она, когда машина агента скрылась за поворотом. — Я не хотела, чтобы он подумал, будто мы из тех пар, что ездят на дешевом «Ситроене Пикассо».

— Но мы действительно ездим на «Пикассо».

— А я себя не отождествляю с дешевой машиной, — возразила она.

Шарлотта отождествляла себя с модной машиной и шикарным домом на Ноттинг-Хилл. И у нее, конечно, было на это право. Она теперь работала в частной клинике и зарабатывала очень приличные деньги. И, по логике вещей, должна была быть замужем за человеком, который зарабатывает как минимум на ее уровне, если не больше.

— Когда я получу должность в частной клинике, мы сразу же переедем в этот район, — пообещал я.

— Нет, будет уже поздно, — твердо возразила она, пока мы ехали домой через лондонские пробки. — Неужели ты не понимаешь, что это — наш шанс, Ангус? Через несколько месяцев таких цен уже не будет. Сейчас небольшое затишье на рынке из-за приближающегося Рождества, но весной рынок оживет и цены взмоют вверх. Да и этот дом стоит столько лишь потому, что там требуется ремонт.

— Вот именно! Он и без ремонта стоит больше, чем мы можем себе позволить, а прибавь к этому еще и стоимость всех работ!

— Но с ремонтом он станет еще дороже. Мы вернем все вложенные деньги, если продадим одну из квартир в доме.

— Я понимаю ход твоих мыслей, — мне не хотелось ей открыто перечить, — но не понимаю, откуда ты собираешься взять деньги на первый взнос?

— Вообще-то есть одна мысль, — сказала Шарлотта. — Если твоя мама продаст свой дом, а мы продадим наш таунхаус, у нас будет достаточно денег для первого взноса, а с моей зарплатой мы можем легко взять ипотеку. У цокольного этажа есть отдельный вход, так что из него можно сделать отдельную квартиру.

Наконец до меня дошло, к чему она клонит.

— Ты хочешь, чтобы моя мать переехала жить к нам?

— Она была бы в восторге, Ангус!

— Ты с ней это уже обсуждала?

— Ну нет, — неуверенно пробормотала она. — Хотя она сказала, что раз уж Кася уезжает и у нас такие трудности с поиском няни, она была бы не против сама присматривать за девочками. Не представляю, как это возможно, если она не будет жить с нами.

Шарлотта говорила, не смотря мне в глаза. Это значило, что на самом деле переговоры с моей матерью продвинулись гораздо дальше этого.

Пробка тронулась с места, и мы чуть проехали вперед, после чего снова встали.

— Это бы устранило многие наши проблемы, — продолжила Шарлотта, дипломатично подождав, пока это предложение осядет в моей голове. — И она замечательно справляется с Беллой. Выход напрашивается сам собой, Ангус!

Мать раньше работала медсестрой в стоматологической клинике. Когда она предложила нам присматривать за Беллой по выходным, она скрупулезно соблюдала гигиенический режим ребенка — от купания до смазывания детским кремом. И я понимал, что, если она действительно предлагает нам свою помощь вместо Каси, я должен преисполниться благодарности. Но я всеми фибрами души не желал ее постоянного присутствия в моем доме.

Шарлотта мирно и молча проехала весь остаток пути. А я пытался найти разумное обоснование моим неприятным предчувствиям, чтобы объяснить ей, отчего совместное проживание с моей матерью будет для нас полной катастрофой.

— Мы практически не будем с ней видеться, — Шарлотта нарушила тишину как раз в тот момент, когда я отчаялся найти хоть одну разумную причину. Она бы могла сделать состояние на игре в покер, потому что отлично знала, когда промолчать, а когда поднять ставку. — Уверена, она ценит свою независимость не меньше нас.

— У нас будет общий сад…

— Зато какой!

Иногда ты начинаешь верить, что если что-то одно в твой жизни изменится, то все остальные кусочки головоломки сложатся сами собой. Представляя свою семью под тихой сенью тех деревьев, я почему-то поверил, что наша жизнь волшебным образом наладится. Когда я получу специальность терапевта, сразу устроюсь на работу в поликлинике рядом с домом, так что мне не придется ехать через весь город в Кройдон. На новом месте коллеги не будут воспринимать меня как студента-неудачника, а будут видеть во мне надежного семейного человека. Я стану хорошо зарабатывать, и Шарлотте не придется больше пахать как проклятой. Девочки смогут кататься на велосипеде в нашем саду. По воскресеньям мы будем ходить вместе в музей или кататься на лодках по озеру в Гайд-парке. И у нас будет счастливая семья.

Когда мы наконец доехали до нашего района, уже стало темнеть. В сумерках улица казалась еще более угрюмой и неприветливой, особенно после просторных и светлых вилл в Ноттинг-Хилле.

— Хорошо, — согласился я, — давай посмотрим, что она скажет.

К выходным, когда приехала мама, я понял, что это предложение с ней неоднократно обсуждалось, и очень подробно.

— Ты разве не хочешь взглянуть на дом, прежде чем соглашаться на переезд? — спросил я ее. — Дом в ужасном состоянии.

— Ой, ерунда, почти все его недостатки можно исправить обычным косметическим ремонтом, — сказала мама и покраснела, осознав, что выдала секрет.

Утром в понедельник Шарлотта сделала заявку на дом, и наш таунхаус был выставлен на продажу, как и дом моей мамы. Неделю спустя, когда Кася от нас уехала, меня охватило смешанное чувство. Было и страшно, и интересно: мы вступали на новый путь и дороги назад уже не было.

Мама переехала к нам. С воскресенья по пятницу она жила в комнате Каси, а в пятницу уезжала к себе домой, чтобы постепенно собрать вещи и подготовить дом к продаже. Пару недель все шло на удивление хорошо. Я мог ездить на работу на машине, а не на общественном транспорте, поскольку мама в течение дня возила детей на своей машине. Белла практически сразу после появления мамы в доме начала отлично спать по ночам. По выходным Белла по-прежнему спала плохо, чем подтверждала теорию Шарлотты, что дело исключительно во мне — мое потакание требованиям ребенка приводит к таким результатам.

Мы с матерью аккуратно обходили острые углы в общении. Я старательно подавлял свои эмоции, когда мама говорила что-то неприятное. Она же послушно удалялась после ужина в свою комнату смотреть телевизор. Как-то поздно вечером мама уснула с включенным телевизором, и я попытался прошмыгнуть в ее комнату, чтобы выключить телевизор, но дверь в комнату оказалась запертой.

— Ты же сам хотел, чтобы она не зависела от нас, — сказала Шарлотта, когда я вернулся в кровать, ворча по поводу слишком громкого звука.

С тех пор как родилась Флора, мама всегда встречала Рождество с нами. Думаю, мы с ней оба боялись этого времени года. На всех каналах логотип появлялся с заставкой падающего снега, любой прогноз погоды сопровождался сводками с горнолыжных курортов, а в каждой рекламной паузе непременно фигурировало счастливое семейство из трех поколений, собравшееся за праздничным столом. И мне то и дело казалось, что дух Росса выследит нас и явится в нашу гостиную.

Каким бы терпеливым и понимающим сыном я ни старался быть, меня не покидало ощущение, что матери мое присутствие в тягость, так что в праздники я проводил большую часть времени на кухне — под предлогом того, что надо присмотреть за индейкой или помешать подливку. Время от времени я высовывал голову из-за двери в гостиную, спрашивая, не хочет ли кто-нибудь еще чаю или шампанского, и видел, что моя мать, жена и дочь прекрасно проводят рождественский вечер без меня, словно я вообще не часть их семьи.

Что удивительно, в свете перспективы нашего совместного житья в новом доме последнее Рождество, проведенное в Вандсворте, было не таким ужасным. Наверное, потому, что все мы старались приспособиться к будущей жизни под одной крышей. Мама приехала в сочельник и привезла с собой копченого лосося и традиционный торт-полено из супермаркета. Вместо того чтобы, как обычно, улизнуть в гостиную к Шарлотте, она осталась со мной на кухне, попивая джин с тоником и спрашивая меня о работе, о том, что я решил готовить в этом году — гуся или индейку.

Я же, в свою очередь, поблагодарил ее за хороший выбор подарков для Беллы и Флоры. Мы с ней как будто решили простить друг другу все обиды и недомолвки. Возможно, у обид тоже есть срок давности, подумал я, с удивлением осознав, что это было уже десятое Рождество после смерти Росса.

На следующий день я смотрел, как мама помогает Флоре собирать ожерелье из бусинок, и подумал, что горжусь тем, как она научилась находить радость в своих внучках.

Флора подбежала ко мне:

— Папа, на следующий год у нас будет такая высокая елка, что нам придется забираться на стремянку, чтобы надеть звезду на верхушку! — заявила она.

— Точно, детка! — сказал я, представляя высокие потолки в гостиной в нашем будущем доме с белым фасадом.

— Папа, а что такое стремянка?

— Это лестница, которая стоит сама по себе.

— Нарисуй мне в альбоме стремянку, пожалуйста!

Флора восхищалась новыми словами, и я купил ей альбом, где мы их записывали, часто снабжая слово иллюстрацией. Рядом со словом «стремянка» я нарисовал елку, стоящую в застекленном эркере, как на верхнем этаже нашего будущего дома, а рядом — стремянку и на верхней ступеньке — девочку, которая протягивает руку со звездой к верхушке елки.

Я отдал альбом Флоре.

— Стре-мян-ка, — прочитала она, водя пальцем по буквам.

— Четыре годика, а уже читает! — гордо произнесла Шарлотта.

— Росс рано научился читать, — сказала мама. — И Ангус тоже не сильно отставал, — спохватилась она.

— У бабушки будет своя елка внизу, и у нас будет даже две елки! — сказала Флора, явно повторяя слова моей мамы.

— А в саду у нас будет еще много елок! — подыграл я. — Мы можем и их тоже нарядить гирляндами!

Шарлотта улыбнулась мне. На коленях у нее сидела Белла. Малышка держала в руках мягкого слоника, у которого одно ухо шелестело, другое пищало при нажатии, а в тельце был спрятан шарик-погремушка, который звенел, если слоника потрясти. Кожа у нее в тот день была в сравнительно приличном состоянии, и с ярко-рыжими кудряшками на голове Белла была похожа на маленького ангелочка.

Я постарался запечатлеть в памяти этот нежный образ трех поколений женщин нашей семьи, понимая, что, если я достану фотоаппарат, их позы будут зажатыми и чары рассеются.

— Иди посиди с нами, — проговорила Шарлотта. — Ты все утро суетился на кухне.

— Папа, давай сделаем вместе браслетик, — сказала Флора.

Индейка доходила, подливка была готова. И если овощи будут слегка переварены, разве это так уж важно?

Не снимая полосатого сине-белого фартука, который мне как раз подарили, я сел на диван рядом с мамой, и она отдала мне коробку с бусинками, а Флора забралась ко мне на колени.

В газовом камине горел огонь. За окнами большого эркера затухали вечерние сумерки, а с ними ярче разгорались гирлянды на елке. И я подумал, что, если бы сейчас кто-то увидел нас со стороны, перед ним была бы картинка совершенно счастливой семьи.

20

2007 г.

ТЕСС

Кажется, что в период новогодних праздников население Великобритании удваивается. Я не понимаю, откуда у людей берется столько места в холодильниках для всех этих керамических формочек с заливным из курицы, украшенным клюквой. И если «Стилтон» — такой безумно вкусный сыр, то почему его никто не ест в другое время года? И почему обычная семья, которая весь год обходилась простыми крекерами, в Рождество вдруг непременно должна купить огромную пачку «специального сливочного печенья для сыра»? Какой дурак согласится выложить двенадцать фунтов за обычный шоколадный рулет только потому, что его сверху украсили кремом и сделали похожим на полено? Или доплатить за него еще больше, потому что внутри апельсин, если в этот сезон огромная сетка отборных апельсинов продается по три фунта за полтора килограмма? В этой стране вообще остались люди, которым действительно нравится рождественский пудинг?

Супермаркет — не то место, где накануне праздников царит мир и радость: кругом очереди, толкучка и бешеные цены. Меня продвинули до должности супервайзера, так что большую часть своего времени я проводила у стойки сервисного обслуживания, разбираясь с недовольным нытьем и периодическими скандалами из-за пудинга.

— Мисс Костелло, пройдите на четвертый ряд, пожалуйста.

Рядом с хлебной витриной двое мужчин ссорились из-за последней коробки пудинга.

— Зачем тогда у вас по телевизору идет реклама, если в итоге все уже распродано? — заорал на меня тот, которому пудинга не хватило. Лицо мужчины имело нездоровый красный оттенок.

«Неужели это стоит проблем с давлением? — хотелось мне его спросить. — Вас же того и гляди хватит удар, а вы еще и за праздничный стол не садились».

— Могу я предложить вам бесплатный штоллен в качестве компенсации за ваши переживания?

— А мне? — спросил его оппонент.

— Если вы готовы уступить этому джентльмену последнюю коробку пудинга…

В жизни бы не подумала, что я могу такое сказать. Я обнаружила, что самый эффективный метод разрешения конфликтных ситуаций — это подхалимаж и раздача бесплатных мелочей.

— Это разряжает обстановку, — объяснила я заместителю управляющего, который считал, что надо найти правых и виноватых, а не раздавать даром товары.

— Но в этом случае человек ушел с бесплатным кексом и всем будет рассказывать, как хорошо с ним обошлись в этом магазине. Он обязательно вернется к нам снова и уж точно не перекинется к нашим конкурентам.

— Вы не думали о том, чтобы заняться маркетингом? — спросил он меня.

Я сопротивлялась всем предлагаемым вариантам карьерного роста. Отчасти потому, что боялась — вдруг они меня поднимут по службе, а потом узнают, что на самом деле никаких особых лидерских или управленческих навыков у меня нет, а есть только обычный здравый смысл. Я не рассчитывала связать будущее с супермаркетом, хотя время шло, и я начинала думать, чего же я, собственно, жду. Я уже отказалась от своей безумной идеи начать когда-нибудь зарабатывать на жизнь писательством. Я сочинила рассказ о продавщице супермаркета, которая придумывает истории про своих покупателей, основываясь на содержимом их покупательских корзин. Рассказ я отправила в журнал, но получила отказ. Может быть, мне пора смириться с тем, что в этой жизни, кроме работы в торговле, мне не на что рассчитывать? Иногда самое лучшее находится прямо у тебя под носом, как говорила Долл.

В случае с ней, кстати, это оказалось правдой. Ее показывали в местных новостях — она торжественно зажигала городские гирлянды новогоднего освещения.

— Мария Ньюбери, предприниматель года графства Кент! — объявил журналист, поднося микрофон прямо к ее лицу. — Или надо было сказать «предпринимательница»?

— Не знаю, а надо было? — ответила Долл, как всегда флиртуя.

— Многие говорят о том, что в бизнесе у женщин словно есть невидимый стеклянный потолок, выше которого им не подняться. Как вам удалось преодолеть этот барьер?

— У нас в «The Doll’s House» нет никаких стеклянных потолков, — ответила Долл. — Я, можно сказать, и так уже сижу на крыше.

Репортер был в восторге от ее ответа.

— Мария Ньюбери, основательница сети «The Doll’s House». — Он повернулся к камере. — Где нет ничего невозможного!

Когда я спросила у Хоуп, что она хочет в подарок на Рождество, она попросила рояль. Видимо, потому, что у Мартина в его квартире над музыкальной лавкой стоял рояль.

Они с Мартином, кажется, отлично поладили. И если уж быть точной, с Мартином-младшим, поскольку его отец, Мартин-старший, основатель и владелец музыкальной лавки, страдал болезнью Паркинсона и переехал жить в дом инвалидов на набережной. Ее дружба с Мартином была похожа на дружбу с Дейвом — у обоих были обширные познания в области музыки. И, если честно, я была этому очень рада: мне казалось, что Хоуп скучала по Дейву, с тех пор как я с ним рассталась.

— Мне не нравится Долл, — сказала Хоуп, когда увидела в местной газете ее свадебную фотографию.

Мартину было всего двадцать один год, и, конечно, он был слишком молод, чтобы самостоятельно вести бизнес. Помимо магазина у него была еще мастерская по ремонту музыкальных инструментов. При первой встрече с ним, когда мы пришли к нему за самоучителем по игре на фортепиано, он был груб, поскольку мы отвлекли его от дел. Но, думаю, дело было не в характере, просто он смущался, так как был нелюдим. Его мать сбежала с заезжим саксофонистом, когда Мартин был еще совсем маленьким, наверное, это многое объясняло в его характере. Когда мы с Хоуп стали приходить к нему регулярно, покупая все новые учебники, он был настолько впечатлен ее талантом, что иногда давал частные уроки игры на фортепиано бесплатно.

Это Рождество мы с Хоуп отмечали вдвоем, поскольку папа с Энн уехали в ее таймшер в Альгарви. К тому же в сочельник я работала до самого закрытия магазина. Все рождественское утро мы провели в пижамах, объедаясь шоколадными конфетами. Хоуп, кажется, понравился мой подарок — новый полноразмерный синтезатор. Она сразу же собралась разучивать на нем новые классические пьесы, которые Мартин рекомендовал как подходящие для ее уровня. У этого синтезатора был хороший звук, гораздо лучше, чем у того, что нам дали напрокат в школе. У него был регистр со звуком фортепиано, рояля, органа, клавесина, были и готовые мелодии, которые она неуверенно выбирала, и мы с удивлением слушали знакомую по рекламным роликам музыку, у которой впервые узнали названия: «К Элизе», «Лунная соната».

Было приятно сидеть вместе с ней в расслабленном ничегонеделании. Я знала, что когда мы проголодаемся, то на готовку праздничного ужина у меня уйдет всего четыре минуты — я купила замороженные готовые праздничные наборы с индейкой, овощами и сардельками, в общем, все в одном подносе.

— А почему у нас три набора? — спросила Хоуп, увидев подносы в холодильнике.

Зная аппетиты Хоуп, я взяла три на тот случай, если она не наестся одним, но не решилась сказать ей это.

— Было специальное предложение: три по цене двух, — соврала я.

— Тогда можно мы пригласим Мартина?

Было уже четыре часа дня, на улице стемнело.

— Наверное, у Мартина свои планы на вечер, — предположила я.

— Он должен навестить папу, — сказала Хоуп. — И все, потом ничего.

— Если хочешь его пригласить, придется ему позвонить, — сказала я и с удивлением увидела, как Хоуп прямиком направилась к телефону.

Она не любила пользоваться телефоном, наверное, потому, что нельзя наверняка угадать, ответит человек на звонок или нет.

Если честно, мне ужасно не хотелось идти наверх, переодеваться из удобной пижамы во что-то приличное и убирать с пола обрывки подарочной упаковки перед приходом гостя. Но я была так воодушевлена тем, что Хоуп пригласила кого-то в гости, пусть и причиной для приглашения был всего лишь третий праздничный набор, а не мысль о том, что Мартин останется в Рождество один.

Он пришел через полчаса с подарком для Хоуп — сборником нот под названием «Песни из мюзиклов», конечно, без обертки, потому что он явно прихватил его с полки перед выходом.

Я сидела на диване и смотрела, как он играет, а Хоуп поет на фоне серебристой елки, и думала, что это похоже на сцену из книги Викторианской эпохи, когда семьи в рождественский вечер собирались вокруг фортепиано.

Хоуп спела «Отрицая притяжение» из мюзикла «Злая», и Мартин сказал, что у нее редкое колоратурное сопрано и ей нужно брать уроки вокала.

Я понятия не имела, что это означает, но сказала папе об этом, когда он позвонил поздравить нас с праздником.

— Уроки вокала? Но она ведь уже умеет петь, разве нет? — спросил он, перекрикивая шум бара.

Я купила пачку самых дорогих праздничных хлопушек с сюрпризом, поскольку в сочельник перед закрытием магазина их практически раздавали даром. И мы с Хоуп и Мартином сидели за праздничным столом в золотых коронах, которые были спрятаны в хлопушках. Я заметила, что Мартин относился к еде очень серьезно, словно еда сама по себе была важным событием, а не средством поддержания сил. Хоуп относилась к еде так же. На десерт у нас был торт со взбитыми сливками и малиной. Я поздно достала его из морозилки, и он не до конца успел разморозиться. Хоуп, доев свою порцию, не попросила добавки, как обычно, а вскочила из-за стола и побежала к синтезатору.

Я слушала, как они играют и поют, пока мыла посуду, и вдруг поняла, что решение проблемы нашлось само собой. Дело в том, что все ученики десятого класса должны были пройти две недели рабочей практики. Большинство ребят брались за работу помощников в доме престарелых, но от Хоуп в таком деле не было бы никакого проку. Некоторые, кто планировал связать свою профессию с преподаванием, шли работать помощниками учителей в начальную школу.

Истерики и вспышки гнева случались теперь с Хоуп очень редко, но невозможно было угадать, что их спровоцирует. Так что если бы ее и согласились принять на практику в школу, то пришлось бы брать и социального работника, чтобы тот присматривал за ней, а это совсем уж не рабочая практика. Получалось, что, пока все будут на практике, Хоуп две недели придется сидеть дома. Но теперь я подумала, что есть место, где от Хоуп не будет никакого вреда, — это музыкальный магазин Мартина. Она за первые несколько часов работы запомнит, где что лежит, и сможет точно найти любую книгу на любой полке. В таком случае Мартину не придется отвлекаться от работы в мастерской, чтобы обслужить клиента в музыкальной лавке.

— Я должен платить ей зарплату? — спросил Мартин, когда я подкинула ему эту идею перед уходом.

— Нет, — ответила я.

— Тогда я согласен.

После того как Хоуп ушла спать, я сидела в гостиной, смотрела на гирлянды и думала, как мама была бы счастлива, узнав, что у Хоуп появился друг. Я вдруг осознала, что это было наше десятое Рождество без мамы. Десять лет — это в два раза больше, чем то время, которое Хоуп провела с мамой. За эти годы она выросла из малышки в юную девушку. Но все остальное, даже наша серебристая елка, осталось прежним.

Я не брала с собой Хоуп на кладбище, пока она была маленькая. Я знала, что мысль о маме, лежащей в ящике под землей, приведет ее в ужас. А мама точно не хотела бы, чтобы Хоуп боялась ее могилы. Но в этом году на второй день Рождества я решила пойти с ней на кладбище. По пути мы зашли на автозаправку и купили там букет гвоздик, украшенных блестками.

— «Преданная жена Джеймса и любимая мать Кевина, Брендана, Терезы и Хоуп», — прочитала она на надгробии. — А кто такой Джеймс?

— Это полное имя папы.

— А папа все еще муж мамы?

— Ну… да.

— Мама никогда не перестанет нас любить, Три?

— Да.

— Я не помню маму, Три.

— Тсс, не надо здесь об этом говорить, — прошептала я.

Нет, конечно, я не думала, что мама может нас услышать.

Я оставила Хоуп за прилавком. Из динамиков доносился Моцарт, а за дверью мастерской насвистывал мелодию Мартин. Когда я выходила, дверь задела колокольчик, и Хоуп посмотрела на меня, махнув рукой: дескать, уходи, я в тебе больше не нуждаюсь.

Стоял солнечный январский день, морозный и ветреный. Ветер дул мне в лицо, когда я шла по набережной. Наверное, поэтому на глаза мне навернулись слезы, ведь причин плакать у меня не было. Наоборот, я вздохнула с облегчением, потому что поняла: Хоуп сможет найти свое место в этом мире. Это же здорово, что она нашла применение своим талантам? Я ничего не хотела в жизни больше, чем уверенности, что Хоуп сможет жить самостоятельно.

Ведь люди иногда могут плакать от счастья, правда? Помню, как мама провожала Кевина в аэропорту — она махала ему на прощание и одновременно плакала и улыбалась.

Разве не этой цели я добивалась последние десять лет — научить Хоуп быть самостоятельной? Но при этом я не могла отделаться от вопроса: а для чего же тогда нужна я?

Обычно Новый год — это очень оптимистичное время. Дни становятся длиннее, в магазинах появляются открытки ко Дню святого Валентина, шоколадные сердечки, просекко с розовыми этикетками. Но меня ничто не радовало. Почему-то эта цифра, «десять», не давала мне покоя. Хотя что в цифре «десять» такого особенного? Это всего на год больше, чем девять, и в прошлом году меня совершенно ничто не смущало в текущем положении дел.

У меня было такое мерзкое настроение, что я решила пропустить на этой неделе занятие в группе начинающих писателей. Но в понедельник вечером в магазине появился Лео. Сначала я увидела, что лежит в его тележке. Корм для собак по акции два по цене одного, но иногда акция не пробивалась на кассе автоматически.

— Я могу вам помочь, сэр?

— Очень на это надеюсь!

Этот голос, потом лицо, гладковыбритое, что подтверждало мою теорию о трехдневной щетине.

— Не знала, что у вас есть собака, — сказала я.

— Я пытаюсь по мере сил сохранять некоторую загадку в своем образе, — прошептал он игриво.

— Иногда система не вводит условия акции автоматически. — Я старательно нажимала кнопки на кассе, чтобы он не заметил румянца на моих щеках. — Если вы предъявите чек, то я смогу выдать вам компенсацию.

— Не проблема, — произнес он. — Слушай, а когда у тебя перерыв? Хотел тебя кое о чем попросить.

Все пятнадцать минут до моего перерыва я пыталась придумать, что за причина привела его ко мне. Но, как выяснилось, ни одна из моих версий не оправдалась.

В кафе при супермаркете Лео купил эспрессо для себя и латте для меня и принес их к нам за столик.

— У меня есть одна проблемка, — начал он. — Дело в том, что у меня на пятницу есть два билета на спектакль «Много шума из ничего» в Национальный театр. А у жены, оказывается, корпоратив, но она забыла про него.

Я кивнула.

— И вот она предложила: «Пригласи ту девушку из группы, про которую ты мне все время рассказываешь».

Я не сразу поняла, что он не просит меня об одолжении, а таким очаровательным образом предлагает мне пойти с ним в театр.

— Меня? — спросила я и была вознаграждена чудесной улыбкой.

Вернувшись с работы домой, я достала из шкафа всю выходную одежду и начала комбинировать вещи между собой. Мой комплект должен был выглядеть нарядно и практично, как выразилась бы Долл. В итоге я решила надеть приталенный бледно-голубой кардиган в стиле пятидесятых, который купила в комиссионке, но случая его надеть с тех пор так и не было. Кардиган был украшен вышивкой с бисером в пастельных тонах и посажен на шелковую подкладку. В сочетании с новыми узкими джинсами комплект получился одновременно гламурным для похода в театр и практичным для поездки на электричке. Поймав себя на том, что надуваю губки перед зеркалом, решила сделать самой себе внушение.

Это не свидание. Лео — просто замечательный педагог, который искренне интересуется своими учениками. К тому же он женат. Это взаимное влечение существует исключительно в твоем воображении. Так что не надо выставлять себя дурочкой.

Но я все равно не могла сдержать своего восторга.

Если рассуждать логически, то погода на юге Англии должна быть теплее, чем в других ее частях. Но почему-то если по радио объявляют, что в стране возможны снегопады, то снег непременно выпадет у нас, в Кенте. Из-за плохой погоды автобус, на котором Хоуп ездила от музыкальной лавки до дома, опоздал. Так что к ее приезду я уже порядком успела себя накрутить и наорала на нее, хотя она была ни в чем не виновата.

— Почему ты так себя ведешь? — спросила Хоуп. Именно этот вопрос я задавала ей, когда у нее случались истерики. Мне, конечно, стало стыдно.

— Пришлось ждать Хоуп, — извинилась я перед Лео на станции, когда мы чуть не пропустили электричку в Лондон.

— Хоуп?

— Это моя сестра.

Я ни разу в классе не упоминала Хоуп. Наверное, это может показаться странным, но мне хотелось иметь какую-то часть в жизни, в которой я была сама по себе, никак не связанной с Хоуп.

— У нее синдром Аспергера.

— Это тот, что был у героя романа? — спросил Лео.

— «Загадочное ночное убийство собаки»?[23] Да.

С тех пор как вышла эта книга, синдром Аспергера был на слуху.

— Ты никогда не думала о том, чтобы написать роман с точки зрения Хоуп? Каково это быть ею? — спросил Лео.

Я рассмеялась.

— Большую часть своей жизни я пытаюсь понять, что у нее на уме, но за эти годы не приблизилась к разгадке ни на шаг. Для меня ее душа такая же загадка, как, например, ваша.

— Но попытаться стоит, может получиться интересно…

— Возможно, я когда-нибудь попробую. Пока же я пытаюсь выяснить, каково это — быть мной!

Когда мы приехали в город, снегопад набрал силу. Плотный поток снежинок кружился в желтом свете фонарей вдоль Саут-Бэнк.

— Кажется, что мы попали в картину Моне, ту, на которой здание Парламента, — сказала я, желая показать свою осведомленность в области искусства. — Но, правда, сейчас не туман, а снег.

Он удивленно на меня посмотрел.

— А вы знали, что Моне переехал сюда, в Лондон, когда началась Франко-прусская война?

— Нет, не знал.

— На сайтах художественных галерей много интересной информации.

— Правда?

— Просто удивительно, что импрессионисты никому не нравились, когда они только появились, да? — спросила я.

— Настоящему художнику нет дела до популярности, — наконец заткнул меня Лео.

В Национальный театр мы пришли как раз вовремя, чтобы успеть выпить что-нибудь до начала. Мы сидели в фойе, слушали джаз-бэнд и пили джин-тоник. Мой наряд был очень уместен. На некоторых дамах были платья и каблуки, но были и те, кто пришел в обычных джинсах. Из-за снежной бури все заходили с улицы одинаковыми — с красными лицами и помятыми прическами, независимо от того, сколько времени и денег было потрачено на укладку и макияж.

Хотя я смотрела фильм «Ромео и Джульетта» и читала «Отелло» в старших классах, я ни разу не была на настоящем спектакле по пьесе Шекспира. Когда в зале погас свет, сердце мое забилось сильнее. Не знаю, что было тому причиной — мое волнение или я переживала за артистов, но в итоге оказалось, что волновалась я зря. Артисты, можно сказать, прекрасно проводили время на сцене. Я думала, будет что-то очень классическое и строгое, но представление оказалось смешным. Местами мы просто хохотали в голос.

В антракте, когда Лео ушел в туалет, я стояла, прислонившись к стене, со вторым бокалом джин-тоника в руке и слушала, что происходит вокруг. По моим наблюдениям, столичные театралы разговаривали очень громко, словно хотели, чтобы их услышали. Большая разница с теми, кто ходит в кино, — те ведут себя гораздо тише.

Рядом со мной стояли двое мужчин и женщина среднего возраста, а вместе с ними еще одна женщина, помоложе, которая явно была в центре их внимания. Ее комментарии по поводу пьесы были так умны, что я подумала, уж не актриса ли она. Красивая, с длинными черными волосами и томными манерами — казалось, ей самое место где-нибудь на богемной вечеринке, с длинным мундштуком в руке. Хотя одета она была просто — черные брюки по фигуре и черный кардиган, наверное кашемировый. Один из мужчин слушал ее особенно внимательно. У него был легкий иностранный акцент, и он говорил что-то о постановке, которую недавно смотрел.

— Вы ни разу не были на Зальцбургском фестивале? — удивленно спросил он. — Опера и горы, уникальное сочетание.

— Звучит заманчиво, — ответила она, восхищенно глядя на него зелеными глазами.

Может быть, это было свидание и та пара привела их сюда, чтобы познакомить? Он был староват для нее. Мужчина в возрасте, зато явно состоятельный. Богатый, это точно. Только богатый мужчина наденет черную водолазку под светло-коричневый твидовый пиджак.

— Нам не пора в зал? — спросил второй мужчина, когда прозвенел первый звонок.

— Как жаль, что муж не смог прийти на спектакль… — сказала красотка.

— …и как повезло мне, — шепнул ей богатый воздыхатель. Его рука неуверенно остановилась, не дойдя до талии красотки, когда он пропускал ее перед собой.

— Пойдем? — спросил Лео, приблизившись ко мне.

— Да, — переключилась я на собственную линию сюжета и прошла за ним в зал.

К тому моменту, когда закончился спектакль, снегопад превратился в настоящую снежную бурю. Нам удалось пробиться через метель пешком по набережной и пешеходному мосту через реку, но когда мы добрались до вокзала, оказалось, что все электрички на Кент отменили.

Я заволновалась по поводу Хоуп — как же она будет дома ночью одна, но, когда я позвонила Энн, оказалось, что они уже забрали Хоуп к себе.

— Что будешь делать? — спросила меня Энн.

Я представила себе кино про молодую женщину и профессора университета, застрявших в городе в волшебную снежную ночь, которые, сидя на ступенях Национального театра, цитируют друг другу Шекспира на фоне девственно-белого снежного покрова парка…

— Может, попробуем переночевать в «Премьер Инн»? — предложил Лео.

У них не осталось ни одноместных номеров, ни номеров с двумя отдельными кроватями. Но нам удалось отхватить последний номер на двоих с одной большой кроватью. На ресепшене я выпросила складную зубную щетку и одноразовый тюбик зубной пасты. Когда я вышла из ванной, Лео уже был в кровати. Мои джинсы были мокрыми от снега, а вышивка на кардигане была такой хрупкой, что спать в нем было просто невозможно. Поэтому я быстро разделась, оставшись в трусах, бюстгальтере и майке, и шмыгнула под одеяло, ни разу не взглянув в сторону Лео и погасив свет со своей стороны кровати.

— Хочешь, положу подушку между нами? — дохнул в мою шею Лео ароматом джин-тоника.

— Не надо, — засмеялась я. — Я не планирую на вас кидаться.

Я сказала это в шутку, чтобы показать, что даже и не думаю об этом, но получилось так, словно я приглашаю его к действию.

— Даже если я сделаю вот так? — спросил он, тихонько поцеловав меня в шею, отчего по спине у меня побежали мурашки и все тело сжалось.

Я боялась повернуться. А вдруг он шутит и, повернувшись к нему, я увижу удивленную улыбку на его лице?

— Или так? — спросил он, просунув ладонь у меня под рукой и мягко обхватив грудь.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня серьезно. Мы поцеловались. Сначала робко, потом страстно. Его щетина царапалась куда сильнее, чем я думала.

Лео сказал, что во мне сочетаются искренность Одри Хепберн и фигура Клаудии Кардинале. После того как я нашла в интернете фотографии обеих, определение польстило мне еще больше. Даже в униформе я не могла забыть о формах своего тела. Было такое ощущение, словно с меня содрали кожу и я чувствую открытыми нервами любое соприкосновение с тканью. Я стояла у стойки сервисного обслуживания и смотрела невидящим взглядом на ряд замороженных продуктов. Его тихий голос в моей голове медленно повторял по слогам слово «рос-кош-на-я». Мобильный телефон я переложила в верхний карман, и теперь, когда он слал мне смс, телефон вибрировал рядом с сердцем.

Почти каждый вечер после окончания моей смены Лео увозил меня в какой-нибудь загородный паб, где никто не мог нас узнать. Там он говорил со мной о поэзии, а потом мы занимались любовью в его машине.

— Ты — словно глоток свежего воздуха, — говорил он мне. — И я не могу насытиться твоим телом.

Я молча слушала его комплименты, не в силах найти нужные слова, чтобы выразить переполнявшие меня чувства. Как сказать мужчине, что я ждала его всю свою жизнь?

Я никому не рассказывала о наших отношениях. Мнение Шона меня не интересовало. Я запрещала себе думать о том, что сказала бы мама. Ее лицо сливалось с лицом статуи Девы Марии, которой мы молились, когда я была маленькой. Гладкая сияющая кожа, сомкнутые губы, взгляд, устремленный мимо меня, вдаль. Мамы не было рядом, и ее мнение было не важно.

Таинственность наших отношений укрепляла сладостную иллюзию того, что Лео принадлежит только мне одной.

Наверное, я как-то убедила себя, что его жена сама подтолкнула его на отношения со мной. Он почти не упоминал о ней, но я почему-то пришла к выводу, что у нее наступила менопауза и она потеряла интерес к сексу. На любую крупицу информации о ней я накидывалась с жадностью голодной чайки.

Они познакомились во время учебы в Оксфорде, когда играли в студенческой постановке пьесы «Оглянись во гневе».

Я заказала книгу на Amazon. Меня изумили тирады Джимми Портера.

— Ты тоже был «сердитым молодым человеком»? — спросила я Лео.

— Я был парнишкой из Уэльса, из рабочей семьи, вступившим на территорию среднего класса, — ответил Лео. — Мне было понятно его отчаяние.

— Но ты же теперь сам представитель среднего класса… — сказала я.

— В твоем понимании это скачок на ступень вверх, так? — нахмурился он, потом вдруг рассмеялся, сменив гнев на милость.

Его непредсказуемость меня восхищала. Я все время словно ходила по краю его восхищения, рискуя впасть в немилость. Но я всегда знала, что настоящая любовь должна быть головокружительной и страшной. Разве не сводились к редким моментам экстаза на грани агонии все великие истории любви, от «Доктора Живаго» до «Английского пациента»? Разве не всегда страсть означает страдание?

Если бы Лео был литературным героем, он был бы мистером Рочестером. Не только в силу его возраста и семейного положения, не подумайте, его жена не была сумасшедшей и не жила взаперти, просто в его натуре была темная, задумчивая сторона. Его творческая натура задыхалась в тесных рамках семьи и работы. Я решила, что мы с ним — родственные души. Джейн Эйр знала, что доставить радость удрученному человеку — это счастье, любая мимолетная улыбка его ценнее бурных радостей.

Однажды после утренней смены Лео отвез меня в Уитстейбл. Мы гуляли по набережной. Когда солнце село, серебристая поверхность моря приглушила свой цвет до свинцового. У воды ветер был пронизывающе-холодным.

— Закрой глаза, — вдруг приказал он мне.

Когда звук его шагов стал удаляться, я испугалась, что он оставит меня одну.

— Не смотри!

Я услышала скрежет металла, звук открывающегося замка, потом услышала, как он бежит ко мне, его теплая рука берет мою, и он ведет меня, послушно закрывшую глаза, куда-то.

— Вниз по ступеням! Нагни голову!

Дверь за нами закрылась. Верши для омаров, креозот и затхлый, почти сладкий запах влажных полотенец.

— Теперь можешь открыть глаза.

Мы были в какой-то старой хижине. Вокруг были книги, сломанная мебель, два походных стула и стол, на котором стояли два граненых бокала, бутылка «Риохи» и тарелочка миндальных орехов.

— Купил это место с первого аванса, — сказал Лео. — Место, где можно писать. Так и не дошли руки, чтобы его обустроить. Говорят, теперь эти рыбацкие хижины стоят целое состояние.

— Ты здесь пишешь? — спросила я.

— Нет, тут слишком холодно. Но, может быть, теперь, когда ты здесь…

Меня приводила в восторг мысль о том, что я — его муза. Вино было мягким, оно согревало, как ежевика летом, а миндаль — соленым и сладким одновременно. Лео взял меня за руку, и мы поднялись по старой лестнице на тесную мансарду, где он меня бережно раздел, глядя на мою бледную кожу в свете оплывающей свечи, и я легла на холодный, влажный матрас.

— Ты будешь моей одалиской, — прошептал он. — И сейчас я тебя так оттрахаю, что ты еще несколько дней будешь чувствовать меня внутри.

Он забрался на меня, сразу же вошел и заездил меня до полного изнеможения, пока наши тела не слиплись от пота. Удовлетворенные и уставшие, мы наконец разлепились и лежали, тяжело дыша и глядя на деревянные балки двускатной крыши. Потом он обнял меня и притянул к себе, гладя мое лицо с невыразимой нежностью.

Когда свеча догорела, мы на ощупь спустились вниз, закрыли за собой дверь, сели в машину в полной темноте, и холодный воздух обжигал мою кожу.

21

2008 г.

ГУС

По радио объявили, что будет снег.

Предчувствие беды не оставляло меня с самого утра. За ночь мне пришлось несколько раз вставать, потому что у Беллы начиналась простуда — не насморк, а инфекция в легких, которая отзывалась во мне мучительной тоской всякий раз, когда раздавался ее кашель.

Я в растерянности сидел над своей тарелкой хлопьев. Шарлотта уже ушла на работу — выскочила из дома, буквально зажав в зубах кусок тоста. Мама разговаривала с Флорой на кухне, сидя за столом. Я поднялся наверх, еще раз измерил температуру Беллы, почти надеясь, что она окажется высокой и у меня будет повод взять больничный, но температура была ровно тридцать семь.

— Пожалуйста, не забывай, что ей нужно много пить, — сказал я маме, натягивая поверх костюма теплое пальто.

— Если помнишь, я вырастила двоих детей, — ответила она, направив куда-то в пустоту отсутствующий взгляд, затем заставила себя вернуться с небес на землю.

— Позвони, если ей станет хуже, хорошо? — попросил я, выходя на нашу неприветливую Вандсворт-стрит. Небо было тяжелым и пасмурным. — Думаю, Флоре сегодня лучше не ходить в садик, чтобы не возить с собой Беллу в такую погоду.

— Все с ней будет нормально. Мы же не хотим пропускать садик, да, Флора? — сказала мама.

Транспорта на дорогах было меньше обычного, видимо, все прислушались к предупреждениям синоптиков, так что на работу я приехал рано, и мое утро тянулось бесконечной чередой простуженных малышей с симптомами точно как у Беллы. И я говорил их родителям то же самое, что и своей маме, — побольше пить и в случае повышения температуры давать парацетамол. И успокаивал их, как и самого себя, что вирусные инфекции не поддаются лечению антибиотиками.

К обеду наконец пошел обещанный снег. Густой и мягкий, он быстро закрашивал белым цветом дворик больницы. Я смотрел словно завороженный, вспоминая детские годы, когда снегопад означал веселье и радость. Я представил, как обрадуется Флора, впервые увидев снег. В эти выходные обязательно слепим с ней снеговика. Может быть, по пути домой стоит заехать в магазин и купить ей санки? Воображаю, как сейчас Флора и ее подружки в садике восторженно прижимаются носами к оконному стеклу и ждут, когда же их выпустят поиграть на свежем снегу, который будет сминаться под их резиновыми сапожками. Когда зазвонил мой телефон и оказалось, что звонят из садика, я подумал, что словно заставил их позвонить мне силой воли.

— Скажите, пожалуйста, а за Флорой сегодня придут? — спросила воспитательница.

— Что, простите?

— Она уже двадцать минут ждет, когда ее заберут домой.

— Моя мама едет, она, наверное, стоит в пробке из-за снега.

Мозг сразу заработал на повышенных оборотах. Я представил, что мама поскользнулась, упала и разбила голову. В снежном вихре за окном всплыло, замаячило лицо Росса, белозубая улыбка, глаз не видно за зеркальной маской.

— У нас тут нет снега, — сказала воспитательница.

— А вы ей звонили?

— Да, и на мобильный, и на домашний, дважды, — ответила она.

Воображение нарисовало маму, лежащую на полу в кухне с сердечным приступом.

Или Белле стало хуже? Теперь я представил, что они сидят и ждут приема врача в больнице.

Я же чувствовал, что мне не стоит возвращаться на работу.

— Вы не могли бы оставить Флору в садике, пока я не заберу ее? — спросил я, пытаясь взять себя в руки. — Я приеду, как только смогу.

— Флора может остаться на дневные занятия, если хотите. Можем мы накормить ее обедом?

Я и забыл, что в садике есть и вторая, дневная смена.

— Да, спасибо большое! Я заберу ее вечером.

Я положил трубку и трясущимися руками набрал домашний номер.

Нет ответа.

Заведующая клиникой ела сэндвич у себя в кабинете, когда я вошел. Я объяснил ситуацию, чувствуя себя провинившимся школьником в кабинете директора.

— Ангус, конечно, вы можете идти домой, — высокомерно произнесла она. — Но я думаю, что ничего страшного не произошло. Не накручивайте себя.

Кажется, необходимость на все смотреть отстраненно и не принимая близко к сердцу сильно влияет на личность врача, работающего в поликлинике. Или просто эту специальность выбирали люди, изначально обладающие такими качествами, а я просто был не из того теста.

Когда я приехал домой, мамина машина была припаркована у входа. Погода в этой части города словно не могла определиться и выбрать между снегом и дождем, так что сверху падало что-то среднее: не то мокрый снег, не то дождь. Отрыв дверь, я услышал телевизор, включенный на полную громкость, так что я даже подумал, что мама могла просто не услышать звонка. Она что, глохнет? Может быть, предложить ей проверить слух?

Мама мирно спала в гостиной, на подлокотнике рядом стоял стакан с водой. Я выключил телевизор. Наверху Белла спала в своей кроватке. Лоб у нее был горячий, но, несмотря на хрипы, которые я все еще слышал, дыхание было глубоким и более спокойным, чем с утра. Никто не умер. Я успокоился и спустился вниз.

Набирая воду в чайник, я встревожился, увидев на столе почти пустую бутылку дешевой водки из супермаркета. Шарлотта никогда не покупала такую — только «Грей Гус».

Я вспомнил наш разговор с Шарлоттой, когда она наливала себе водку с тоником несколько дней назад.

— Ты что, пытаешься намекнуть мне, что у меня проблемы с алкоголем? — спросила она.

— Что?

— Ты разбавил мою водку? — Она понюхала бокал. — Она явно не такая крепкая, как обычно.

— Ого! Тогда у тебя точно проблемы с алкоголем! — сказал я.

Мы с ней тогда посмеялись.

Я посмотрел на бутылку. Потом вспомнил стакан, стоявший рядом с мамой. В последнее время меня несколько раз посещала мысль, что мама стала больше пить. Три бокала шампанского перед ужином в Рождество, потом несколько бокалов вина за столом и еще несколько рюмок бренди перед сном. Я тогда ничего не сказал. Рождество все-таки.

Неужели она пьет каждый день? Днем? И когда садится за руль?

Я взял бутылку и пошел в гостиную.

Глаза мамы медленно открылись и постепенно сфокусировались на бутылке в моей руке.

— Всего капелюшечку, — запинаясь, протянула она, выпрямившись в кресле и смахнув стакан на пол.

Я поднял стакан и понюхал его.

— По-моему, явно больше капелюшечки, — сказал я.

— Она от этттого луччче спит, — ответила мама, плохо выговаривая слова.

Через мгновение до меня дошло: она говорит о Белле!

Я кинулся на кухню, где стояла неполная бутылочка со смесью. Открутив соску, я отхлебнул содержимое. Так и есть, смесь приправлена алкоголем. «Белый русский»[24] для малышки! Неудивительно, что она стала так хорошо спать!

Мама стояла у меня за спиной, оправдываясь:

— Она так кричит, что даже температура повышается. Сил нет слушать этот рев!

— Это же ребенок!

— И конечно, вся в тебя. У тебя тоже вечно были колики.

— И что, меня ты тоже поила? — с сарказмом спросил я.

— Нет, тебе я иногда давала газ для наркоза — мы жили как раз над клиникой.

— Господи боже мой! Неудивительно, что у меня все время голова была затуманена.

Вдруг у мамы появилось на лице недоумение, словно она пыталась понять, как я оказался дома.

— Сколько ты сегодня выпила? — спросил я, стараясь сохранять голос ровным и профессионально-спокойным.

— Да стаканчик. Буквально одну-две рюмки, не больше.

Когда вы спрашиваете у пациентов, сколько они пьют, те, у кого проблемы, всегда точно знают разрешенную суточную дозу и называют объем выпитого в пределах допустимой нормы.

— Обычно я не пийу, — сказала мама, коверкая слова. — Тольк седня.

Она посмотрела в окно, где снежинки танцевали в свете фонарей.

— Все из-за снега? — спросил я.

Она расплылась в благодарной улыбке, словно я наконец понял ее.

— Сколько бутылок в неделю? — спросил я, взяв бутылку и сохраняя небрежный тон.

— Максимум одну, — ответила она.

Взгляд в потолок.

— Пойду-ка я проверю Беллу, ладно? — спросила она, но, пока она забралась на первую ступеньку, я уже был наверху.

Она забыла запереть дверь в свою комнату. В чемодане лежали две пустые бутылки из-под водки. Приехала она в воскресенье. Значит, она выпивала полбутылки водки в день, не считая вина, которое всегда пила за ужином, а мы ничего не замечали.

Белла начала кашлять. Нос у нее был забит желтой слизью, подгузник явно требовал замены, но в остальном ее самочувствие не ухудшилось в сравнении с утром.

— Вот она, моя заинька! — сказала мама, когда я спустился с Беллой вниз, словно и не было только что между нами гонки, кто раньше заберется по лестнице. — Я поеду заберу Флору, да?

— Нет!

— Да я в порядке, могу сесть за руль.

— Нет, не можешь!

Я одел Беллу в теплый комбинезон и взял с собой в машину, отправившись за Флорой. Дочь была счастлива, что ей разрешили остаться в садике до вечера, как большой девочке, и без умолку болтала про снеговика, которого они слепили на площадке. Я купил ей в «Мак-авто» набор «Хэппи мил» за то, что она такая молодец. Потом я сидел в машине на парковке, вокруг нас падал густой снег, и я с ужасом думал, что же мы теперь будем делать.

Когда Шарлотта позвонила, она уже была не в духе, потому что я не отвечал на ее смс по поводу того, где мы встретимся перед спектаклем. Нас пригласил в театр заведующий ее отделением.

— Кое-что произошло, и я не смогу приехать, — сказал я.

— Но ты же знаешь, как это важно для меня! С девочками все в порядке?

— Да.

— И?

— Долго объяснять. Но у нас все хорошо.

— Кэролайн там? Ну и почему тогда?..

— Извинись за меня. Скажи, я заболел и у меня что-то заразное, если так будет легче. Ты сможешь приехать домой?

— О господи! — рявкнула Шарлотта.

Она вернулась уже за полночь, немножко взбудораженная, и стала меня донимать рассказами о том, какая была замечательная пьеса. На мосту Ватерлоо она смогла без проблем поймать такси.

— Не знаю, что с этой страной, — сказала она, залезая ко мне под одеяло. — Пара сантиметров снега, и жизнь останавливается. Можно подумать, у нас снега не бывает. Мы живем на одной широте с Москвой! В Швейцарии в этом случае просто выезжает снегоуборочная техника, и жизнь идет своим чередом. Извини, я тебя разбудила?

— Нет. Я не спал. Хотел тебе все объяснить.

«Объяснить» было неподходящим словом, словно я собирался извиняться.

— Ну и что это за страшная тайна?

— Ты заметила, что Белла стала хорошо спать с тех пор, как у нас поселилась мама? Ну так вот, сегодня я узнал, в чем секрет. Мама добавляла водку в ее бутылочку.

Я думал, она ужаснется.

— Помню, бабушка рассказывала мне, что раньше так делали, — спокойно сказала Шарлотта. — И это явно помогает!

— То есть ты считаешь, что это нормально?

— Ой, да расслабься, Ангус. Господи, ну что с ней стало? Все нормально, никакого вреда ей это не причинило!

— Не могу понять, как врач может считать, что давать ребенку спиртное — это нормально.

— Ну ладно. Согласна. Это плохо. Доволен? — Шарлотта зевнула и перевернулась на другой бок, демонстрируя, что разговор окончен.

— Моя мать — алкоголичка.

Слово будто застревало в горле. Его трудно было произнести. Я подумал, не сродни ли это тому, что чувствуют люди, признаваясь в своей проблеме на собрании анонимных алкоголиков?

— Что за глупости! — пробурчала Шарлотта.

— Помнишь, ты подумала, что мы стали больше пить? Так вот, это не мы, это она. Вот куда делась наша водка, плюс она привезла тайно с собой еще запас. У нее в чемодане я нашел две пустые бутылки. Мне позвонили из детского сада, потому что она не забрала Флору. И когда я приехал домой, мать была в отключке, пьяная в стельку, и при этом считала, что вполне в состоянии сесть за руль, когда я ее разбудил.

Шарлотта села в постели и включила прикроватную лампу.

— Ты уверен?

— Она опасна для детей и для себя самой.

— Ну, тогда нам нужно заставить ее обратиться к специалистам.

— Да, но пока…

— Что? — встрепенулась Шарлотта.

— Нам нужно подыскать няню, или мне придется уйти с работы и заниматься детьми…

— Ты что, с ума сошел?! — закричала Шарлотта. — У нас на следующей неделе сделка купли-продажи дома.

— Сделка не получится.

— Ангус, подумай как следует. Если сделка не состоится, рухнет вся цепочка: и продажа нашего дома, и продажа дома Кэролайн. Если мы не купим сейчас дом, мы никогда отсюда не переедем. Цены на тот район растут буквально не по дням, а по часам!

— Значит, мы никуда не переезжаем.

Шарлотта уставилась на меня.

— Что для тебя важнее? — настойчиво спросил я. — Безопасность девочек или переезд в престижный район?

— Боже мой, какой ты ханжа! — заорала Шарлотта, потом выскочила из постели, схватила одеяло и ушла в гостиную, хлопнув дверью.

Проснувшись утром, я увидел ее за туалетным столиком — она накладывала макияж.

— Ты что, работаешь сегодня? — удивленно спросил я.

Она не ответила на вопрос, а просто заявила, глядя на мое отражение в зеркале:

— Я на диване больше спать не буду.

— Ну и хорошо, — сонно согласился я.

— С сегодняшнего дня там будешь спать ты. Или можешь занять нянину комнату, раз твоя мать все равно уехала.

— Уехала? — Я сел на кровати.

— Она заявила, что в этом доме ей никогда не были рады, и уехала, несмотря на гололед. Надеюсь, ты доволен!

— Но это же безумие! Раве я в этом виноват? Я только хотел ей помочь…

— Она сказала, что ты, как обычно, раздул из мухи слона.

— И ты тоже так считаешь?

— Я не собираюсь прожить в этой дыре всю жизнь! — крикнула Шарлотта, потом, словно удивившись громкости своего возгласа, схватила сумочку и ушла на весь день.

Дело было, в общем, даже не в сексе — с тех пор как родилась Белла, он у нас и так случался нечасто. Сначала я боялся, что Шарлотте будет больно из-за швов, а потом мы все время слишком уставали. Но мне не хватало привычного совместного сна, ее ритмичного дыхания рядом, я скучал даже по тому, как она натягивала одеяло на голову, когда я вставал ночью покачать малышку.

Что удивительно, финансовый кризис оказался нам на руку. На пару месяцев цены на недвижимость сильно упали, и вдруг оказалось, что предложение превышает спрос. Нам повезло ухватить небольшой домик в начале Портобелло-роуд. Даже Шарлотта вынуждена была признать, что этот дом оказался для нас гораздо более подходящим по размеру. Странно, но именно отсутствие моей матери способствовало разрешению ситуации. Сначала я взял несколько недель за свой счет, а потом мой неоплачиваемый отпуск затянулся, и мы с клиникой в Кройдоне «расстались по обоюдному согласию сторон». Нам больше не нужно было платить за няню, расходы на ремонт тоже не понадобились, а ставки на кредиты упали. Так что у нас оказалось достаточно средств, а наличие у меня свободного времени позволило найти лучшее предложение по ипотеке и организовать переезд. Девочки росли и хорошели, и Шарлотта получила полную свободу действий, которой она так жаждала для развития карьеры. Она стала часто работать допоздна и летать на конференции в разные гламурные места вроде Монте-Карло или Дохи.

Когда мы обустроились в новом доме, я пригласил маму в гости, но она отказалась, сославшись на то, что я слишком сильно оскорбил ее своими обвинениями. Я же подумал, что, скорее всего, она просто не в состоянии пережить пару дней без спиртного. Шарлотта каждые две недели возила девочек по выходным к моей матери в гости. И однажды даже Шарлотта была вынуждена признать, что дело действительно в алкоголе. Но невозможно помочь человеку, если он не признает наличие проблемы.

По выходным Портобелло-роуд наводняют толпы туристов, но в будни, особенно по утрам, на улице почти безлюдно. В хорошую погоду мы с Беллой, забросив Флору в школу, гуляли по улице, заглядывая в окна антикварных магазинов в поисках Паддингтона и гадая, который же из них на самом деле принадлежал мистеру Груберу[25]. Мы с ней столько раз перечитывали книжки про медвежонка Паддингтона, что из них уже вываливались страницы. Однажды мы нашли его, к моему глубокому сожалению, в одном из магазинов. Белла заметила в глубине зала большого, почти в натуральный рост, медвежонка, в шляпе, пальтишке и резиновых сапогах. Но на следующий день медвежонок исчез, видимо оказавшись более ликвидным товаром, нежели старая мебель, так что наши поиски продолжились.

К тому времени, как антикварные магазины открывались и улицу заполняли рыночные лотки с едой и одеждой, Белла уже обычно засыпала, и я часто проводил позднее утро за мирным чтением газет с чашечкой кофе и невероятно вкусными пирожными со сливочным кремом и корочкой жженого сахара, которые продавались в нашем любимом кафе. Однажды утром я протискивался с коляской через дверь, как вдруг услышал, что кто-то кричит:

— Гус! Гус!

Меня уже сто лет никто так не называл, и я не сразу понял, что это меня окликает Нэш с противоположной стороны улицы. Я не встречался с ней с тех пор, как Флора была еще совсем малышкой, но часто видел ее по телевизору — телесериал про врачей, в котором она снималась в Америке, стал популярным и у нас. С ярко-красными волосами она казалась еще более гламурной и стильной, чем раньше. Пока мы протискивались с коляской к дальнему столику, я заметил, что посетители узнают ее в лицо и показывают на нас пальцем.

— Ты надолго вернулась? — спросил я.

— К сожалению, неизвестно, — сказала она. — Я попала в аварию на мотоцикле.

— С тобой все в порядке?

— Не совсем. Я умерла, — ответила Нэш. — Ой, погоди-ка, вы же тут еще только второй сезон смотрите, да? Вот что случается с сильными женщинами. Мы вынуждены или покориться, или умереть.

— Как жаль, — сказал я. — Но тебя тут все обожают.

— Правда? — спросила Нэш.

И за холеным стильным фасадом я уловил все ту же милую неуверенность, которую помнил в ней.

— Даже Шарлотта, — подтвердил я. — Она, кстати, теперь полноправный консультирующий специалист.

— Ничего себе! — сказала Нэш, откидывая шелковистые волосы за плечи. — Ну а ты чем теперь занимаешься?

— Воспитываю детей. Но это долгая история. Кстати, это Белла.

— Милашка, — произнесла Нэш, оглядывая мою спящую дочь. Потом оглядела и меня долгим взглядом. — Если честно, никогда не думала, что из тебя получится врач.

— Почему? — теперь я выказал свою слабость.

— Ты слишком не уверен в себе. Для того чтобы принимать решения, ты должен быть достаточно самоуверенным… я много читала о профессии, когда готовилась к роли.

— Заметно, — сказал я.

— Ну и чем ты теперь будешь заниматься, Гус?

Постоянный лондонский вопрос. В процветающем столичном мегаполисе тебя определяет профессия.

— Я еще не думал об этом, — ответил я. Белла начинала просыпаться. — Слушай, а пойдем к нам, я накормлю тебя обедом.

Входная дверь вела сразу в большую комнату, которая служила нам одновременно гостиной, столовой и кухней. Я повесил на стенах фетровые панели, куда прикреплял рисунки девочек и мои наброски к их портретам.

Пока я готовил пасту с томатно-базиликовым соусом, Нэш рассматривала рисунки.

— Кто это рисовал?

— Я.

— Это потрясающе, Гус! Я всегда знала, что у тебя должен быть какой-то скрытый талант.

— Может быть, этим мне и стоит заняться… ну, знаешь, стать художником, сидеть в Гайд-парке и рисовать портреты туристов?

Нэш уставилась на меня:

— Господи, Гус! Только ты можешь в тридцать лет мечтать о карьере уличного художника!

Я поставил перед ней полную тарелку ароматной пасты.

— А если рисовать на заказ детские портреты? Я уверена, в вашем районе есть богатые родители, которые хотели бы иметь портреты своих чад.

— Меня пару раз просили родители друзей девочек, я рисовал. Но я не думал, что можно брать за это деньги.

— Боже мой! Гус, ты совершенно не изменился! — рассмеялась Нэш.

— Почему это?

— Ты такой… я не знаю, чудной, что ли. Как будто не от мира сего.

— Извини.

— Не извиняйся. Это не отрицательная характеристика.

— Шарлотта так не считает, — не задумываясь, выпалил я.

— Правда? — насторожилась Нэш.

Я всегда верил, что наши отношения с Шарлоттой наладятся. В новом доме мы обычно спали в разных комнатах, но бывали редкие дни, например детские дни рождения, когда наши многочисленные маленькие гости расходились, а дочери укладывались спать в обнимку с новыми игрушками, и мы открывали бутылку шампанского, чтобы отметить еще один большой шаг на нашем общем пути. Формальный поцелуй с пожеланиями спокойной ночи переходил в нечто более интимное, и наши тела, так хорошо знавшие и помнившие друг друга, сами собой решали, что делать дальше.

Я верил, что придет время, возможно, когда мы уедем в отпуск и все волшебным образом снова станет как раньше. Однажды мы сняли домик на неделю на Корнуоллском побережье. На пляже мы были словно идеальная семья с картинки — хорошо одетые счастливые представители среднего класса. В воспитании девочек мы всегда были с Шарлоттой заодно — прививали им хорошие манеры, ограничивали в сладком, выслушивали все, что они хотели нам рассказать, рассматривали с ними камушки, выкладывали картины из водорослей на берегу. Шарлотта не очень любила копаться в песке или бегать, но она любила побеждать. Так что стоило мне начать игру в лапту или объявить конкурс на лучший песочный замок, как она бросалась рыть и бегать изо всех сил. Даже в дождливые дни мы не скучали. Сходили посмотреть проект «Эдем»[26] и галерею Тейт Сент-Айвс. Мы накупили и принесли домой целую сумку импортных ракушек, соорудив дома собственную художественную композицию.

Но как только мы укладывали девочек спать и выключали свет, заканчивалась и наша игра в счастливую семью. Шарлотта садилась читать, я шел мыть посуду. Мы могли перекинуться парой фраз о том, что интересного сказали или сделали за день дети, но в основном между нами пролегала непреодолимая пропасть молчания. Я ложился спать первым и, когда ко мне ложилась Шарлотта, делал вид, что уже сплю. И потом лежал недвижимо, пока сон наконец не завершал этот грустный день. А на следующее утро я просыпался от восхитительной возни, которую устраивали дети в нашей постели, и их радость давала мне силы для нового дня.

— Почему вы с мамочкой не спите в одной кровати? — спросила однажды Флора.

Я посмотрел на Шарлотту в надежде получить ответ. Ей всегда лучше удавалось все объяснять.

— Папа так громко храпит по ночам, что мама не высыпается, а утром маме надо уходить на работу.

И я, закрыв глаза, захрапел так громко, что девочки попадали со смеху.

22

2010 г.

ТЕСС

Энн хотела заказать ужин в дорогом ресторане с пробным меню, когда за определенную плату вам подают небольшие порции всех лучших блюд от шеф-повара. Я считала, что Хоуп больше понравится в пиццерии. Но папа придумал идеальный вариант.

— Слушайте, Хоуп исполняется восемнадцать лет. Что делает человек, когда ему исполняется восемнадцать? Идет в паб!

А когда мы собрались ему возразить, он добавил:

— И по четвергам в пабе — вечер караоке!

Мы забронировали столик на ранний ужин — в это время там неограниченное количество подходов к мясному грилю и салатному бару. И тогда Хоуп спросила:

— Можно мне пригласить Мартина?

Она теперь работала в его музыкальной лавке на полную ставку. После двухнедельной практики Мартин предложил ей подрабатывать у него по субботам за минимальную зарплату, поскольку, как мне гордо сообщила Хоуп, «она там очень полезна». Так что после окончания средней школы было вполне ожидаемо, что Мартин предложит ей работать полный день.

Хоуп была более вежливой с покупателями, чем Мартин, а тот, в свою очередь, получил возможность заниматься более прибыльным делом — ремонтом музыкальных инструментов. Короче, этот вариант был выигрышным для обоих.

* * *

Открыв тяжелую дверь в паб, я почувствовала легкое движение воздуха, словно кто-то зашел сразу за мной. Я оглянулась.

Мама стояла в своем темно-синем платье с жакетом, которое она надевала на свадьбы.

— Боже мой! Ты тут! — заплакала я.

— Ну что ты, разве я могла пропустить такое событие? — улыбнулась она мне.

Я проснулась. Радость лопнула, как мыльный пузырь в холодном утреннем воздухе. Я лежала с закрытыми глазами, пытаясь вновь вызвать ощущение присутствия мамы, говоря ей:

— Мама, представляешь, Хоуп уже восемнадцать. И у нее все хорошо. Ты бы так гордилась ею!

«И мной», — хотелось добавить мне.

Но когда по щеке потекла слеза, оставляя холодную мокрую дорожку, я поняла, что вряд ли вторая часть фразы была бы правдой.

Нас посадили за длинный стол на шестерых, и получилось, что папа сидит напротив Энн, Мартин — напротив Хоуп, а я — напротив пустого стула. «Для мамы», — подумала я, все еще не в силах отделаться от утреннего наваждения.

Я была похожа на старую деву, сидевшую в одиночестве с краю, но зато на этот раз я была вне зоны доступа Энн с ее окольцованными пальцами, которыми она обычно хватала меня за руку и, доверительно дыша мне в лицо запахом сигарет, увещевала, что для любви никогда не поздно и никогда не знаешь, в какой момент появится он, тот самый, единственный.

Никто из них не знал, что я была влюблена. Хотя в последнее время я ловила себя на мысли, а не были ли наши отношения просто игрой. Полуразрушенная рыбацкая хижина, этакий детский домик, в котором мы встречаемся и играем в пару влюбленных. Вместо кухни у нас была портативная газовая плитка, вместо спальни — старый матрас, вместо совместного просмотра телевизора мы читали отдававшие плесенью и пожелтевшие от старости книжки в мягком переплете, а я играла в хозяйку дома, заваривая нам чай и надеясь, что мое присутствие вдохновит Лео на книгу.

Интересно, удалось ли нам провести соседскую городскую пару, Маркуса и Кейко? Они переделали свою хижину в шикарный дом и приезжали туда из Лондона на выходные вместе со своими красивыми детьми. Было ли для них очевидно, что я — любовница Лео?

Я была так увлечена романтической, тайной любовной стороной наших отношений, что никогда раньше не задавала себе вопрос: а почему, собственно, я вынуждена терпеть все это? Я убеждала себя, что наша любовь — это нечто более пикантное, чем обычные отношения других пар. Но теперь Хоуп выросла, дети Лео тоже начали жить собственной жизнью — один учился в Стэнфордском университете в Калифорнии, другой состоял на государственной должности при большой зарплате в Сити. И хотя Лео говорил, что презирает эту его чиновничью службу, сам никогда не упускал случая похвастаться работой сына перед Маркусом. Кажется, пришло время подумать о нашем общем будущем или начать делать что-то вместе, как нормальные пары.

Я подкинула идею поехать на фестиваль в Гластонбери:

— Там будут музыкальные коллективы самых разных эпох…

— И грязь, — сказал Лео.

— Разве тебе не хочется испытать на себе мощную энергию огромного количества людей?

— Тесс, милая, и как тебе удается оставаться такой непоколебимой оптимисткой?

В последние дни его похвала все чаще стала превращаться в критику. Или я просто начала над этим задумываться. И все-таки у меня оставалась надежда, что однажды все будет по-другому.

В прошлый раз после секса Лео спросил меня:

— Тесс, давай сбежим с тобой в Испанию? Поселимся в кортихо[27], будем ужинать под сенью серебристых олив, пить хорошее вино, выращивать апельсины и трахаться так, словно каждый день — последний.

— Или в Италию, — предложила я, поскольку не знала, что такое «кортихо». — Мне всегда хотелось вернуться в Италию.

Он так удивленно на меня посмотрел, что я сразу почувствовала себя дурой — я даже не поняла, что это была одна из его метафор, не имевшая ничего общего с реальным желанием. Но, с другой стороны, подумала я, даже в метафоре на каком-то уровне должны быть сокрыты его желания, разве нет?

Мартин что-то говорил мне. Нет, не мне, он, скорее, делал объявление.

— Хоуп хочет брать уроки вокала, — сказал он. — И теперь, когда ей уже исполнилось восемнадцать, она может делать все, что захочет.

— Отличная идея! — согласилась я.

— Вы не можете мне запретить, — подключилась Хоуп. — Я уже совершеннолетняя!

Все за столом смотрели на меня. Я вдруг забеспокоилась: сколько времени я была погружена в свои мысли о Лео? Кажется, я что-то пропустила.

— Но я никогда не запрещала тебе, — засмеялась я.

— Ты не разрешала ей брать уроки музыки, — Мартин стоял на своем.

— Минуточку! — возмутилась я. — Никогда я ничего такого не запрещала!

Кто купил ей синтезатор? Кто все время слушал ее пение? Все я!

— Ты мне сказала, что брать уроки — слишком дорого, — встряла Хоуп.

— Да, и речь шла об уроках игры на фортепиано много лет назад, правда? Никто ничего не говорил про уроки вокала.

— Мартин говорил.

— Да, но… я подумала, что он из вежливости предлагает.

Я посмотрела на Энн и папу в поисках поддержки.

— Ты могла бы попросить нас, — поддержала меня Энн. — Ты же никогда не просила.

Папа не спешил мне на выручку. И тут Мартин сказал:

— А как же церковный хор? Хоуп говорит, ты запрещаешь ей ходить в церковь.

— Тут она права, Тесс, — вдруг вмешался отец. — Ты всегда противилась тому, чтобы она пела в церковном хоре.

Мне захотелось крикнуть ему: «Как ты смеешь говорить такое?! Разве я еще сделала недостаточно?!»

Помню, как я твердила маме, что она должна защищать свои интересы, не давать себя в обиду, а теперь стояла и молчала точно так же, как и она.

Но какие бы слова я ни подобрала, получилось бы, что Хоуп была для меня обузой. А я не хотела, чтобы она так думала. И я промолчала. Видимо, поэтому молчала в свое время и мама.

На глаза навернулись слезы. Я опустила взгляд в тарелку. В лужице подливки лежали печеные картофелины и куски жареной баранины. Я вспомнила слова мамы, что нельзя плакать на дне рождения, это плохая примета.

— У меня голова разболелась, — сказала я, встав из-за стола. — Пожалуй, я лучше пойду.

И никто не сказал мне: «Ну что ты, какие глупости, мы тебя не отпустим!»

Нет, когда я оглянулась, то увидела, как папа деловито взял меню и весело спросил у Хоуп:

— Что закажем на десерт? Чизкейк или банановый пирог?

Я постояла на улице возле входа в паб несколько минут, раздумывая, не слишком ли я обидчива, и немножко надеясь, что кто-то из них выйдет и позовет меня обратно. Но вскоре я поняла, что ничего этого не будет, и побрела к морю. Идти домой, где все было украшено шарами и флажками, мне не хотелось. Позвонить Лео я не могла — он был на церемонии вручения дипломов вместе с женой. Не думаю, что звонок посреди церемонии в Кентерберийском соборе его обрадует.

Я стояла и смотрела на море, прибрежная полоса темнела на фоне абрикосовых лучей заката. От морского ветра слезы мои становились еще солонее.

Все это время я думала, что приношу в жертву свою жизнь, а на самом деле, оказывается, я не давала Хоуп заниматься тем, чем ей хочется? Неужели я так мало от нее ждала, что не дала ей возможности стать тем, кем она мечтала? Меня настолько шокировало то, что сказала Хоуп, что я даже не была уверена, смогла бы меня утешить сейчас мама. Нашла бы она нужные слова? Я сейчас чувствовала себя еще более одинокой, чем в день ее смерти.

Лишь один человек мог понять меня и сказать, что теперь делать. Тот, кто был со мной с самого начала. И вдруг я поняла, что набираю номер, который не набирала много лет.

Трубку сняли после первого же звонка, так что времени передумать у меня не было.

— Это Тесс, — сказала я. — Мы можем поговорить?

— Где ты? — спросила Долл, моментально услышав в моем голосе отчаяние. — Никуда не уходи, Тесс! Стой там! Я пришлю за тобой такси.

Ворота открылись автоматически, когда такси подъехало к дому Долл и Дейва. Я полезла в сумочку за деньгами, но водитель сказал:

— Поездка оплачена. У миссис Ньюбери есть личный счет в компании.

Миссис Ньюбери. Мария Ньюбери была местной знаменитостью — часто мелькала в прессе, принимала участие в выборе «Женщины года», выступала на тему о том, как важно наставничество. У миссис Ньюбери был большой дом и процветающий бизнес. У меня же за все это время — никаких достижений. И зачем я вообще ей позвонила?

Как только я поднесла руку к звонку, дверь открылась.

— Тебе идет такая прическа, — сказала Долл.

Она шагнула мне навстречу и обняла так крепко, словно хотела передать мне все то сожаление и грусть, которые накопились в ней за эти годы. И я тоже обняла ее, и мы стояли так, обнявшись, пока нас не затрясло от слез и от смеха.

В гостиной одна стена была полностью стеклянной. Мы сидели на белых кожаных диванах, каждая на своем, и смотрели, как догорает закат и окно превращается в гигантское зеркало, в котором мы отражаемся.

Долл слушала не перебивая. Но когда я сделала паузу в рассказе, она произнесла:

— Тесс, я так рада, что это не рак. Я боялась, что ты заболела раком, как твоя мама. Извини. Некстати. Ну то есть, конечно, все это плохо, но не то, чего я опасалась…

— Ты думаешь, Мартин прав? — спросила я. — Они все явно считают, что он прав.

— Сначала позволь мне сказать вот что, Тесс. Не хочу никого обидеть, но твой отец всегда был эгоистичным козлом, который скажет что угодно, лишь бы себя выгородить. А Энн — тупая коза, которая с ним живет.

— Что бы ты, интересно, сказала, если бы хотела кого-то обидеть? — спросила я.

— И еще: Хоуп, конечно, много чего говорит, но она в свои слова не вкладывает столько смысла, сколько ты.

— Без подтекста то есть, — ввернула я словечко в духе Лео.

— Да называй как хочешь, — сказала Долл. — Ты же знаешь, что Хоуп не пытается тебя обидеть. Она просто вообще не понимает, как это — обидеть кого-то. Так? А этот Мартин, он, похоже, с таким же синдромом. Они явно друг другу подходят.

— У них не такие отношения! — возразила я.

— Нет?

— У Хоуп нет ни малейшей склонности к романтическим чувствам!

— Ну а тебе это откуда знать?

— Я просто знаю, и все!

— Ты же не знала, что, оказывается, не даешь ей что-то делать?

Это было жестко, но честно, а я к ней за этим и пришла.

— Неужели они?..

Мне даже в голову не приходило, что у Хоуп с Мартином могут быть интимные отношения или роман. Но если подумать… Я вспомнила, как он взял ее жакет и повесил на спинку стула, как джентльмен. Не могли же они?..

— Кажется, через это проходят все родители подростков, — заметила Долл. — Ты должна отпустить ее.

— Легко сказать. Но кому придется склеивать ее по кусочкам, если все пойдет прахом?

— Понимаю, — согласилась Долл.

— Может быть, я слишком опекала ее и все не так делала, — признала я.

— Никто в мире не смог бы сказать, что ты не сделала для нее все, что в твоих силах.

— А я сделала? Может быть, надо было ее в церковь водить?

— Чтобы отец Майкл запугал ее до смерти описаниями наказаний в аду за…

— Плотские утехи! — хором возгласили мы, подражая тону нашего священника.

Я нервно оглянулась, словно испугавшись, что он может нас услышать.

— Фред рассказывал, что, когда судьей матча выступал отец Майкл, футболисты переодевались со скоростью света, — прибавила Долл.

— Вы не женились в церкви из-за отца Майкла?

— Да, и мама до сих пор не смирилась! Она думает, что мы с Дейвом после смерти попадет прямиком в ад.

Произнесенное вслух имя Дейва повисло между нами.

— Прости меня за Дейва, Тесс, — наконец проговорила Долл.

— Да ладно, дело прошлое. Я уже устала злиться из-за этого, — сказала я. — Да и надоело.

— Знаешь, я ведь думала, что он — тот самый, единственный, предназначенный судьбой тебе, Тесс. Честно. Но потом, когда мы сошлись, я вдруг почувствовала, что наши судьбы словно написаны друг для друга. Что он — тот самый, мой единственный.

— Так ты действительно веришь в судьбу? — спросила я. — Или у тебя просто появилась возможность увидеть, что он надежный, романтичный, что у него золотые руки, и ты вряд ли бы разглядела все это в нем, если бы просто познакомилась с ним на школьной дискотеке…

Долл пристально на меня посмотрела.

— Господи, Тесс, я так по тебе скучала! Ты ведь никогда и ни в чем не даешь мне спуска!

— И я по тебе скучала по той же причине!

Я снова подумала про Хоуп.

— Слушай, что сделано, то сделано, — сказала Долл. — Кажется, это называется «родительский кризис». Но знаешь, выше головы не прыгнешь.

То, как она сказала про родителей, натолкнуло меня на мысль, что она всерьез думает о детях. А это могло означать только одно.

— Ты что, беременна? — спросила я.

Она уставилась на меня:

— Что, уже заметно? — Она разгладила белые джинсы на плоском животе.

— Нет.

— А как ты догадалась?

— Я же тебя насквозь вижу, — сказала я.

— Мы так давно пытались завести ребенка и уже думали, что у нас никогда не получится. Но вот, получилось. Уже почти двенадцать недель. Я как раз сходила на первое УЗИ. Когда ты позвонила, я думала, это Дейв звонит, узнать, как все прошло. Он должен был вернуться с международной торговой ярмарки еще вчера, но рейс задержали. Но знаешь, я рада, что это ты позвонила. Потому что ты — первая, кто узнал об этом. Я ведь скучала по тебе именно в самые главные моменты в моей жизни, Тесс.

— Я тоже.

Долл направила пульт на окно, и опустились белые жалюзи.

— Ну а что у тебя с этим парнем? — спросила она и уютно устроилась на диване, подобрав коленки и приготовившись к интересным подробностям.

— С каким парнем? — удивилась я.

— Да брось! Я видела тебя с ним пару недель назад!

— Где?

— Я обедала в устричном ресторане в Уитстейбле. Иногда я вожу туда тех, кто купил мою франшизу. Ну, не важно. В общем, я сижу на террасе, обедаю, делаю вид, что слушаю отчет по продажам, и вдруг вижу тебя, буквально в пятидесяти метрах, ты сидишь и читаешь книжку в шезлонге…

— Да о чем ты? — рассмеялась я, все еще надеясь увильнуть.

— И этот мужик подходит к тебе, поднимает тебя за руку и целует взасос. Потом вы пошли обратно к пляжу, чуть ли не раздевая друг друга на ходу. Хотя у тебя и снимать-то было нечего — на тебе был только желтый купальник от «Gucci», который я привезла тебе из поездки в Дубай с Фредом.

— Ну и что ты тогда подумала? — спросила я, испытывая огромное облегчение от того, что хоть с кем-то можно об этом поговорить.

— Ну, он такой зрелый мужчина, да?

— Он преподает в университете, профессор.

— Все понятно, — сказала Долл.

— В смысле?

— Джо и ее престарелый профессор в «Маленьких женщинах»!

— Ты хотела быть как Эми…

— Потому что она — хорошенькая. И она заполучила Лори.

Кто бы сомневался!

— Тесс, ты должна вернуться и послушать, как Хоуп поет, — сказала Долл. — И я пойду с тобой, но мне нужно быть дома, когда прилетит Дейв, — надо же показать ему первый снимок малыша. Так ведь, кажется, положено?

Мы пошли к выходу. И только я взялась за ручку двери, как она открылась и на пороге возник Дейв. Прямо передо мной. На нем был хороший серый костюм, и волосы он теперь стриг не так коротко. У него был южный загар — богачи загорают круглый год. Но улыбка… улыбка осталась прежней. Разве что зубы стали немного белее.

— Как дела, Тесс? Нормально? — спросил он.

— Нормально, — ответила я.

— Ну и здорово!

Я сделала шаг назад, чтобы его впустить внутрь. Он поставил чемодан, и мы неловко поцеловали друг друга в щеку.

— Как пишется? — спросил он.

— Пишется?

— Ну, в прошлый раз ты говорила, что пойдешь на курсы начинающих писателей.

Я не ожидала, что он помнил.

— Пошла, — сказала я. — Но потом бросила.

Мы рассмеялись, и напряжение между нами прошло.

Пока я была с Лео, все мои мысли были заняты нашими отношениями. К тому же теперь мне было что скрывать и чего бояться. Если бы я что-то дала ему почитать из написанного, он бы это раскритиковал и я была бы просто растоптана. А в группу я перестала ходить потому, что другие девушки явно бы заподозрили, что между мной и Лео что-то есть. Это бы чувствовалось. Иногда мне было интересно, вспоминают ли они обо мне, но я не решалась спросить, чтобы Лео не подумал, что я сентиментальная дурочка.

— Я теперь работаю в отделе кадров. В «Уэйтроуз», — сказала я.

— Хорошая компания, — одобрил Дейв.

Все так говорили. Кроме Лео. Он не понимал, как я могла пойти работать в супермаркет. Хотя теперь я работала уже не в магазине, а в офисе. Лео вращался в университетских кругах, ему было не понять, как сложно во время мирового кризиса найти хорошую работу. А иногда и вообще хоть какую-нибудь работу. Недавно мы вывесили вакансию мерчендайзера — человека, который будет правильно выкладывать товар на полках. Так вот, к нам поступило семьдесят резюме. А уж как их «собеседовали», боже! Можно было подумать, что мы нанимаем какого-нибудь вице-президента по развитию. Им надо было построить башню из спагетти и зефирок, описать, с каким продуктом питания они себя ассоциируют.

— Я начальник отдела, — сказала я.

— Еще немного, и ты будешь управлять магазином, — сказала Долл.

Я уже и забыла, как это приятно, когда люди считают тебя умной. Они оба улыбались мне.

— Слушайте, мне пора. Надо успеть послушать, как Хоуп будет петь.

— Передай от меня привет, — сказал Дейв.

— Обязательно. Она обрадуется.

— Пригласи нас, когда она будет петь в следующий раз, — попросила Долл.

— Но это же просто караоке.

— А мы хотели бы посмотреть. Правда, Дейв?

— Точно, — согласился он и прошел в дом, оставив нас наедине, словно почувствовал, что это «мы» меня начало раздражать.

Долл еще раз крепко обняла меня на прощание.

— Удачи, — пожелала она. — Я позвоню тебе завтра, ладно? Узнаю, как все прошло.

— Да, завтра созвонимся, — сказала я, словно и не было между нами этих прошедших лет.

Я вошла в паб как раз в тот момент, когда папа выводил Хоуп на сцену.

— Послушайте, — сказал отец, постучав по микрофону. — У этой девочки есть голос. Ее зовут Хоуп Костелло, и вы — ее первая публика!

Хоуп осталась на сцене одна. Энн дала ей для выступления черное классическое платье, которое Хоуп решила сочетать с коричневой спортивной кофтой на молнии с капюшоном и с кроссовками. Она держала микрофон и смотрела прямо перед собой. Так получилось, что ее взгляд был направлен в мою сторону, но вряд ли она меня видела — она явно нервничала.

Началось вступление к песне «Без ума». Хоуп пропустила первую строку. Зал сочувственно разволновался. Я сжала кулаки, сердце билось часто, и я мысленно уговаривала ее: «Ну же, Хоуп! Давай! Ты можешь!»

Она закрыла глаза, словно отгородившись от публики, и запела со второй строки, идеально попав в нужную ноту.

Если не видеть Хоуп, можно было представить, что песню поет сама Пэтси Клайн. Настолько ее голос был идеальным. Наверняка это Мартин выбрал ей песню, зная, что в жанре кантри ее тембр будет отлично звучать даже с дешевой фонограммой караоке.

Когда Хоуп допела песню, воцарилась полная тишина. И потом зал вдруг взорвался овациями.

Через месяц Хоуп сказала мне, что хочет переехать жить к Мартину — в его квартиру над музыкальной лавкой. Конечно, ни одному из них не пришла в голову мысль спросить, что я об этом думаю. Хоуп ведь никогда не было грустно, одиноко, она никогда не казалась потерянной.

Я не знала, как поговорить с Хоуп о том, насколько далеко зашли их отношения. Они оба, казалось, совершенно не имели желания вступать в физический контакт с другими людьми. Но кто знает, что там творилось между ними за закрытыми дверями? Хоуп никогда не нравились «обнимашки». Если ее обнимали, она просто напрягалась и пассивно стояла в ожидании, когда это закончится. Я много раз пыталась завести с ней разговор о сексе и контрацепции, но она всякий раз обрывала меня со словами, что они все это уже проходили на уроках в школе.

Я долго откладывала разговор о том, что ей тоже нужно пройти генетический тест, не зная, как выбрать момент. Говорить с Хоуп о гипотетических возможностях было бессмысленно, она все воспринимала буквально. Я думала, что, может быть, поговорю с ней, когда сама сделаю операцию. Но теперь я решила, что меня снова могут обвинить, что я чего-то вовремя для нее не сделала. Поэтому я выбрала день и отвела ее к тому врачу, молодой женщине, у которой наблюдалась сама. Я завела ее в кабинет и осталась ждать за дверью. К моему облегчению, из кабинета Хоуп вышла с рецептом на контрацептивы.

— Три, ты тоже принимаешь эти таблетки?

— Да.

— Обязательно надо принимать эти таблетки, если ты не готова растить малыша.

— Да.

Вот и все. Поговорили по душам. Больше у нас бесед на эту тему не было.

Что мне нравится в Мартине, так это его отношение к Хоуп — он не считает, что она чем-то отличается от остальных людей. Как подметила Долл, наверняка и у него самого подобный синдром. Впрочем, может, у нас у всех этот синдром, только в разной степени.

Естественно, никто не задумывался об оплате аренды нашего дома. Отец вообще не считал нужным ее оплачивать, если там оставалась жить только я, поскольку я была уже взрослая и сама зарабатывала на жизнь. С чего бы это ему помогать? Пора было мне обдумать свои дальнейшие планы на жизнь. Я протянула сколько могла на всякий случай. Хоуп сильно зависела от своих привычек, я боялась, что она не сможет адаптироваться в новом доме. Но когда мы с ней встречались поболтать и посидеть в кафе, она мне неизменно сообщала, что живет хорошо и жить в этой квартире удобнее — близко к работе.

Квартира Мартина занимала все три этажа над лавкой. Музыкальный зал занимал целый этаж с большим окном на крыши и залив. Идя по центральной улице вечером, когда закрывались рестораны и магазины, можно было иногда услышать звуки музыки из их квартиры: Мартин играл, а Хоуп пела. Иногда оттуда слышался смех — если Мартин ошибался клавишей или Хоуп забывала слова.

Кажется, они были счастливы.

Не подумайте, что я следила за Хоуп, нет. Просто трудно перестать волноваться за кого-то, если ты делал это годами. Может быть, это я стала зависеть от своих привычек?

Моей зарплаты хватило на аренду однокомнатной квартиры с собственным маленьким садом. Сад нужен был для собаки Лео — Эбони, — старого черного лабрадора, который иногда проводил с нами выходные в рыбацкой хижине. Если честно, я надеялась, что, раз уж у меня теперь появилось отдельное жилье, мы будем больше времени проводить там, но я не рассчитывала, что мы теперь будем жить вместе. А может быть, я сама себя обманывала и поэтому попросила его поехать со мной в «Икею» выбирать мебель, хотя ему сказала, что нужны его машина и помощь в перевозке. Я сразу заметила, что он не восторге от моего предложения. Он пригласил меня приехать к нему в Уитстейбл в пятницу, накануне запланированной поездки в «Икею». Было у меня нехорошее предчувствие, но уже на подходе к хижине, когда я увидела открытую дверь, мое сердце забилось чаще, как обычно в предвкушении нашей встречи.

У женщины были длинные волосы, темные с проседью. На ней был жакет в этническом стиле, сшитый из ярких лоскутов индийской ткани с розовым и оранжевым орнаментом. Мода интеллектуальной богемы. Поскольку она скинула оранжевые сандалии, я не могла не заметить, что ногти на ногах у нее покрашены в такой же яркий цвет. Вероятно, она пользовалась услугами одного из салонов Долл. Было в ее одежде что-то, отчего с первого взгляда становилось ясно — это женщина из среднего класса.

— А ты, вероятно, Тесс? — спросила она, оглядывая меня.

Я чуть не поправила ее — «Тереза», — поскольку мы были не знакомы, и вообще эта особа сидела в моем кресле.

— Не понимаю, — сказала я.

— О, я думаю, отлично понимаешь. Все хорошее рано или поздно кончается, разве мама тебе не говорила?

— Моя мама умерла, а при жизни она ни разу такого не говорила, — ответила я.

Высокомерное выражение исчезло с ее лица.

— Прости, — произнесла она.

— Ничего. Откуда вам было знать.

Не такой я представляла его жену. Я всегда рисовала ее себе в темном строгом костюме и бледном джемпере под горло. Никаких ярких элементов, кроме шелкового шарфа, я почему-то не могла нафантазировать. Я думала, она носит туфли на невысоком каблуке и они цокают, когда она спешит по университетским коридорам на лекцию.

— Ты же не первая, — сказала она. — Не думаю, что он рассказывал, как его вынудили уйти из университета за сексуальное домогательство. Такое обвинение предъявила его предыдущая пассия.

— Но в моем случае это не сексуальное домогательство! — воскликнула я.

— Понять не могу, что вы все в нем находите, — криво улыбнулась она.

— Тогда почему вы с ним? — возразила я.

Она устало вздохнула, прямо как Лео, когда я одной фразой выдавала свою необразованность.

— Леонард и я вместе почти сорок лет, — сказала она. — Мы давние друзья, нам хорошо вместе.

— Леонард? — повторила я.

— О боже, он что, опять придумал себе эту фишку с Лео? — рассмеялась она. — Уж не знаю почему, он решил, что «Лео» звучит лучше.

Я знала. Лео — это имя, подходящее для писателя. Это было имя с обложки его романа. Под «Лео» можно было подразумевать «Леопольда» или «Леонардо». Но уж никак не «Леонарда». Леонард — это имя, подходящее для парня в баре или старичка в боулинге.

Начался дождь.

— Он знает, что вы здесь? — спросила я.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ох, ты же просто милая овечка. Правда. Надо было мне его самого заставить закончить всю неприятную работу.

— Я — не овечка.

Но как я могла это доказать? Начать кидаться в нее камнями и бить кружки? И вот я стояла молча, в голове проносились сцены из нашего бурного романа.

— Это вы подтолкнули его к роману со мной, — сказала я.

— Что?

— В тот раз, когда вы не смогли пойти с ним в театр. «Много шума из ничего»…

Она была обескуражена.

— Когда мы застряли в Лондоне из-за снегопада, — добавила я, пытаясь освежить ее воспоминания.

— О, так у вас все еще с тех пор тянется?

Теперь пришла ее очередь удивляться. Мне сразу стало стыдно, что я сдала его жене. Но, с другой стороны, откуда мне знать, что он ей наплел?

— Но почему теперь? — спросила я.

— Для женщины твоего возраста вполне естественно желание иметь детей…

— Но я не хочу детей!

И Лео вроде бы должен об этом знать, разве нет? Разве то, что я должна была решиться на эту операцию, не довлело над нами все это время? А напряженная тишина после секса не наводила его на мысль, что я все еще думаю об операции? И разве этот вопрос не был в нашем общем лотке «Текущие» на рассмотрении? Не мог же он просто забыть о том нашем разговоре? И это я сама придумала, что у нас есть общая грустная тайна, которая и делает нашу любовь такой необычной?

Дождь лил в полную силу. С моих волос и одежды текли ручьи.

— Ты заставила его сделать выбор, — сказала жена Лео. — А он, как и большинство мужчин, ленив. Слишком хлопотно и сложно — подумать о том, что придется уехать из своего удобного привычного дома. Что бы он там о себе ни думал, он слишком привык к своей личной ванной, пристроенной к спальне, к четырехзвездочным отелям, которые оплачивает его жена. Ему шестьдесят один год. А в этом возрасте люди не готовы жить в палатке или шалаше, пойми.

— Шестьдесят один?

На ее губах мелькнула легкая улыбка.

— Но зачем вы мне все это говорите? — спросила я, все еще цепляясь за какую-то надежду. Может быть, он не знает, что она здесь? Может быть, это ее попытка нас разлучить? И вот он сейчас приедет, увидит ее, узнает о ее коварном плане? Я оглянулась. Нет, его не было видно.

— Прощай, Тесс, — сказал он в прошлый раз, заканчивая со мной разговор по телефону. Он никогда раньше не говорил «прощай».

— Просто для вашего сведения, — сказала я, собрав остатки достоинства. — Я никогда не просила его сделать выбор. Он все это придумал.

— Ну что ж, он писатель, — ответила она.

Я наконец поняла, почему вся эта ситуация — я, стоявшая под дождем лицом к лицу с его женой, с прилипшими ко лбу волосами и в мокрой насквозь одежде, — показалась мне знакомой. Это же была сцена из книги Лео, где жена главного героя говорила его студентке, что их роман окончен. Только дело там происходило не в рыбацкой хижине, а в беседке университетского сада.

Для писателя все, что происходит, — всего лишь материал, сюжет.

— Какой же он урод и трус! — сказала Долл.

— Я зла на себя не меньше, чем на него, — призналась я.

Ну как я могла быть такой дурой? Он же мне сам говорил, что его любимая книга — «Конец интриги». Я прочла столько книг и не усвоила главного — для любовницы все всегда заканчивается плохо!

— И вот теперь у меня ничего нет, — проговорила я.

— Или так, — сказала Долл, — или же у тебя появились неограниченные возможности начать жить, как тебе хотелось.

23

2010 г.

ГУС

Нэш вечно была на какой-нибудь диете, и она сказала, что я — единственный человек в мире, который способен сделать вкусное блюдо из чечевицы, так что обед у меня дома стал нашей с ней доброй традицией.

— Тебе надо пойти на телешоу «Мастершеф», — предложила мне она. Очередная идея по поводу моего будущего и карьеры.

— А что, на этом можно заработать?

— Да я пошутила!

Найти работу для самой Нэш оказалось трудно. Ей в Америке платили столько, что роли, за которые она могла взяться здесь, появлялись крайне редко. Думаю, с ней было трудно работать, потому что она не сдерживала себя в комментариях о коллегах. И теперь она отрывалась на мне — человеке не ее профессионального круга, от которого никто ничего не узнает. Об отношениях Нэш с мужчинами я узнал больше, чем следовало и чем бы мне хотелось.

— Слишком много информации, да? — была одна из ее любимых фраз.

Иногда, забрав Флору из садика, мы все вместе шли в Кенсингтон-Гарденз. Девочки там резвились на площадке Питера Пэна, а мы болтали, сидя на скамейке.

Однажды в пятницу между девочками разгорелся спор, прямо на пиратском корабле. Обычно Флора была Венди, а Белла — маленьким Майклом, за которым присматривала Венди. И обычно они мирно играли вместе. Но на этот раз Белла решила, что она хочет быть феей Динь-Динь.

— Извини, но ты не можешь быть феей Динь-Динь, — резко заявила Флора, интонацией неприятно напоминая Шарлотту.

— Почему это? — не без причины удивилась Белла.

— Девочки, — прервал я их спор. — Разве нельзя меняться ролями по очереди?

Но тут вдруг встала Нэш:

— Ну хватит уже! Флора, ты ведешь себя как избалованная дрянь! Ты будешь Питером Пэном, а Белла для разнообразия будет феей Динь-Динь!

Не знаю, что на нее подействовало, бранное слово или просто тот факт, что кто-то одернул ее, но она уступила, и Белла смогла бегать и «динь-дилинькать», пока не устала.

— Флора слишком много себе позволяет, — сказала Нэш.

Кажется, она и меня решила поставить на место.

— А Белле надо уметь постоять за себя, — добавила она.

— Да, ты права.

— Ты понимаешь, что, когда она пойдет в садик, ее все будут обижать?

Кажется, она была права. Неужели с этого и начинаются детские задирания? С безмолвного потакания родителей? Надо будет обратить на это внимание.

— Ну и что же ты собираешься делать?

— Я не знаю, — сказал я.

— Гус, ты безнадежен! Давай я за тебя решу? Иди учиться на повара.

— Но это слишком дорого.

— Ну тогда устройся в ресторан, работай за еду. Недалеко от тебя есть мишленовский ресторан. Сходи и поговори с шефом. Уверена, вы сможете договориться о взаимовыгодных условиях. Ты же раньше работал официантом, так?

— Шарлотту коробило от того, что я убирал со столов.

— О господи! Гус, тебя послушать, так ты для своей жены — сплошное разочарование! — вскинулась на меня Нэш.

Не думал, что у нее по моим рассказам сложилось о Шарлотте такое мнение. Я вообще мало рассказывал Нэш о своей семейной жизни.

— Но я действительно для нее — сплошное разочарование, — сказал я.

— Тогда что вас держит вместе? Я не понимаю. Что у вас с ней общего?

— Мы ставим интересы детей выше собственных, — сказал я. Стоило кому-то прижать меня, как я начинал выражаться высокопарно. — Если бы у тебя были дети… — начал я, чем только усугубил ситуацию.

— Ой, отвали от меня с этими дрянными разговорами! Я отлично себе представляю, что такое расти с родителями, которые друг друга ненавидят!

— Извини.

— Да прекрати ты все время извиняться, — сказала Нэш. — Образ побитого пса — самый для тебя неудачный.

— И кстати, мы с Шарлоттой вовсе не ненавидим друг друга.

По иронии судьбы, в тот же день Шарлотта сказала мне, что у нее роман на стороне.

Я и сам начал догадываться — ее конференции по выходным стали подозрительно частыми. Почему-то я думал, что он моложе ее, вероятно, студент-медик. В кожаной куртке, с длинными волосами, источающий сексуальность. Что ж, я, как всегда, ошибся. Потому что он оказался намного старше Шарлотты, лысым, и занимался фармацевтическим бизнесом. И его звали Роберт.

— Где вы познакомились?

Шарлотта сидела на противоположном конце гостиной, старательно избегая смотреть мне в глаза.

— В театре. В тот самый снежный вечер, когда ты меня подвел, — ответила она. — Конечно, у нас не сразу все закрутилось, — она наконец посмотрела мне в глаза.

«Интересно, как быстро ты сдалась?» — подумал я, но задать такой вопрос напрямую показалось мне не по-мужски.

— И почему ты мне теперь решила об этом рассказать?

— Ну, Роберт хочет, чтобы мы переехали к нему в Швейцарию, — сказала она таким будничным тоном, словно речь шла о планах на выходной.

— Мы? — На секунду мне показалось, что эти сумасшедшие люди приглашают и меня.

— Девочки его любят, он их тоже.

— Погоди, они с ним даже не знакомы!

— Вообще-то знакомы.

Шарлотта смотрела в пол.

— Та неделя на Майорке, — пробормотала она.

Шарлотта возила девочек в отпуск к своей матери на Майорку. Она настояла, что поедет без меня, потому что очень редко проводит с ними время, а я остался дома и делал ремонт в ванной, боролся с плесенью, из-за которой обострилась астма Беллы. Когда девочки вернулись, они без умолку рассказывали, как ходили туда-то и туда-то с Робертом, но я решил, что речь идет о Робби, отчиме Шарлотты. Как удобно у нее получилось с именами, надо же.

Она что, и к моей матери ездила вместе с ним? И что же она сказала девочкам? Попросила соврать мне?

— Это был единственный раз, — сказала Шарлотта, словно читая мои мысли. — Извини, мне пришлось тебя обмануть, но это был единственный способ проверить, как у нас все сложится, без эмоциональных рисков.

— И то верно. Эмоции — это так неприлично, — съязвил я.

— Сарказм тебе не к лицу, — ответила Шарлотта.

— Ну, так мама одобрила твоего жениха Роберта, правильно я понимаю? — Почему-то самое унизительно было именно то, что обо всем этом знали другие люди.

— Да, хотя для меня это не имеет большого значения.

А что имеет? Что вообще для нее имеет значение? Я смотрел на жену, словно впервые ее увидел. Красивая женщина в возрасте слегка за тридцать, на пике карьеры. О чем она думает? Я знал о ней сейчас не больше, чем в ту нашу первую ночь, когда мы занимались любовью в ее мансарде. Неужели все это с самого начала было игрой? Или только последнюю пару лет?

— Ну что ж, извини, что я ломаю твой тщательно продуманный план, лишенный чрезмерных эмоций, но я не позволю тебе забрать девочек!

— Не думаю, что у тебя есть выбор, — сказала Шарлотта. — Как ты собираешься растить их в одиночку?

— Я найду работу!

— И няню. Потому что тебе придется пахать с утра до ночи, чтобы покрыть расходы на ипотеку за дом. И то если тебя вообще кто-то возьмет на работу. С твоим-то послужным списком!

— Мы переедем в дом поменьше.

— Не знаю, заметил ты или нет, но цены растут.

— Значит, мы переедем в пригород. Там тоже живут люди, представь себе!

Слыша себя со стороны, я понимал, что все, абсолютно все сказанное мной — неубедительная чушь.

— Может, ты и готов снизить планку в этих обстоятельствах и считаешь, что для девочек это пройдет даром. Так вот. Я не готова ни к тому, ни к другому. И я — их мать. Как думаешь, на чьей стороне будет суд?

— Ты готова подвергнуть их разбирательствам в суде? — в отчаянии спросил я.

— Нет, если ты решишь тягаться со мной в суде, то именно ты будешь в этом виноват.

Да, она могла бы стать юристом. У нее был холодный и расчетливый ум. А потом я понял, что она уже успела поговорить с адвокатом. Наверняка у Роберта была их целая команда. Шарлотта заранее продумала все аргументы, и я был в проигрышной позиции. Может быть, мне нужно запросить перерыв и подготовить свою линию защиты? Я позвоню Маркусу. Теперь в нашем негласном соревновании я стану первым, кому наставили рога, первым, кто развелся, и первым, кто будет добиваться права опеки над своими детьми в суде.

— Будь у нас нормальная семья, ты бы не проводил с ними столько времени в будни, согласись? — сказала Шарлотта, смягчив тон.

Нормальная семья. Я же всегда именно этого и хотел. Я что, опять всех подвел?

— Куда точно в Швейцарии? — спросил я.

— В Женеву, — ответила она. — У Роберта там дом с видом на озеро.

Полгода назад у нее была конференция в Женеве, вспомнил я. А была ли вообще конференция? Было это удачным стечением обстоятельств или очередной ложью?

— Ты уже нашла там себе работу?

— У меня есть несколько предложений. Но я пока не тороплюсь. Интересы детей для меня сейчас важнее.

— Ну, для разнообразия неплохо, — не удержался я.

— А что, у меня раньше был выбор? — огрызнулась она.

— Не вижу, каким образом переезд положительно скажется на девочках, — заметил я, понимая, что моим единственным аргументом может быть их будущее.

— Всего в квартале от дома есть школа международного уровня. Белла и не заметит разницы, а Флора быстро адаптируется, ты знаешь.

Я понял это как очередной упрек в том, что Флора учится в государственной школе, а не в частной, как хотела бы Шарлотта, если бы нам это было по карману.

— Сейчас у них самый подходящий возраст для переезда, — добавила она.

Тут спорить было бесполезно. Сейчас они еще маленькие, переезжать в таком возрасте легче, еще нет любимых друзей и учителей.

— Женева — потрясающий город. Они будут говорить сразу на нескольких языках, познакомятся с интересными людьми. Роберт, кстати, имеет графский титул, хотя им и не пользуется.

— Разве Швейцария — не демократическая республика?

Шарлотта напряглась.

— И еще у него есть шале в Австрии, — сказала она.

— Неужели ты собираешься поставить их на лыжи?

— Ты не можешь помешать им жить полной жизнью из-за того, что тебя мучает чувство вины, — упрекнула меня Шарлотта. По ее лицу пробежала тень улыбки, словно она почуяла победу.

— При чем тут вина! Это здравый смысл. Горные лыжи — опасный вид спорта!

Перед глазами снова возник брат, удалявшийся в белую пургу, который оглядывался, проверяя, еду ли я за ним.

Да, дело было не только в страхе. Вина, да, я чувствовал себя виноватым. И мы оба это знали. Неужели Шарлотта, как и моя мать, считала, что именно я виноват в смерти Росса? И все эти годы она держала нож за спиной, ожидая подходящего случая, чтобы ударить в больное место?

Ну что, Росс, это твоя месть, да?

И как я мог подумать, что мне сойдет это с рук: я же украл его девушку. Как я мог даже подумать, что достоин своих красивых детей?

— Никто не обязан кататься на лыжах, — тупо сказал я.

И вдруг я разревелся. Я не плакал с тринадцати лет. В свой первый семестр в частной школе я научился сдерживать слезы, потому что ревут только слабаки. Но теперь я ревел так, что не мог дышать, словно все накопившиеся во мне за эти годы эмоции вырвались наружу и излились потоком слез.

В какой-то момент я почувствовал ее руку на своей спине и крикнул «Отвали!» так злобно, что Шарлотта отдернула руку, как от раскаленной плиты.

Она дождалась, пока мои плечи перестанут дергаться, и протянула мне салфетку.

— Ты будешь с ними видеться, — мягко сказала она, приняв мой срыв за верный знак поражения. — Женева всего в полутора часах лета от Лондона. Все будет по-старому, просто теперь ты с ними будешь проводить выходные…

— Что ты несешь! — воскликнул я, успокоившись и вернув себе холодный рассудок. — Они слишком маленькие, чтобы летать в Лондон каждые выходные.

— Ну хорошо, тогда раз в месяц, — проговорила она.

Да, условия уже были не в мою пользу.

— А ты не хочешь спросить у девочек, что они сами думают по этому поводу? — вдруг спросил я.

Шарлотта явно растерялась, не успела сгруппироваться, чтобы отбить удар. Я видел, что этого она не продумала, так напряженно она прокручивала в голове варианты, понимая, что нельзя лишить детей права голоса в таком вопросе.

— Давай поговорим с ними утром, — настаивал я. — У них будут целые выходные, чтобы задать нам все вопросы.

— Хорошо, — согласилась Шарлотта. — Но мы спросим их вместе и все время будем рядом, — она торопилась обозначить границы и правила игры. — И не станем на них давить, все объясним простыми словами… скажем, мама и папа друг друга больше не любят, но…

— Это не правда, я не перестал тебя любить, — перебил я жену.

Шарлотта посмотрела на меня нетерпеливо, словно я все хотел усложнить. И я упустил возможность спросить, любила ли она когда-нибудь меня вообще. Я пролежал без сна всю ночь, мучая себя этим вопросом и тем, что говорить Белле и Флоре, пока наконец не провалился в неспокойный сон на рассвете.

Я проснулся от запаха горячих тостов. Шарлотта и девочки уже сидели за столом, когда я сбежал вниз, растрепанный и невыспавшийся.

— Доброе утро, соня, — сказала Шарлотта, и девочки засмеялись.

— Блинчики будете? — спросил я в попытке перехватить инициативу и, когда Шарлотта зыркнула на меня, добавил: — Мы часто делаем блинчики по выходным, когда ты в командировке.

Да, мы теперь редко проводили время вчетвером, так что, может быть, в этом Шарлотта была права — тут мало что изменится. Я налил себе кофе.

— Мы с папой хотим кое-что вам сказать, — бодро начала Шарлотта и посмотрела на меня.

Я пытался вспомнить, о чем мы с ней договорились вчера.

— Мама переезжает жить к своему другу Роберту, — сообщил я.

— Потому что хочет проводить с вами больше времени, — перебила меня Шарлотта. И кажется, это было уже против правил.

— Понимаете, мы оба так сильно вас любим, что каждый из нас хочет, чтобы вы жили с ним, — сказал я, ненавидя себя самого за то, с какой скоростью вынужден был вываливать эту информацию на детей.

Я посмотрел на девочек, ожидая, что они расплачутся. Но они были только заинтригованы и продолжали есть сухие завтраки.

— Вы что, разводитесь? — спросила Флора. Это слово было ей хорошо знакомо — родители некоторых ее подружек находились в разводе.

Я посмотрел на Шарлотту.

— Со временем, — сказала она.

И что это могло означать для детей семи и трех лет от роду?

— Но вы можете остаться здесь и жить со мной, если захотите, — сказал я.

— Или переехать жить со мной в дом Роберта, — снова зыркнула на меня Шарлотта.

— Чур, я живу с папой! — закричала Белла, как будто речь шла о ночевке.

— А какой у Роберта дом? — равнодушно спросила Флора.

— Большой. И у него есть бассейн, — ответила Шарлотта.

— Это нечестно, — прошептал я ей.

— А сад есть? — продолжила расспросы Флора.

— Огромный.

— А качели в саду? — заинтересовалась Белла.

— Ну, не такие, как в Кенсингтон-Гарденз, — в отчаянии встрял я.

— А почему мы не можем жить у вас по очереди? — Флора победно улыбнулась, словно предложила идеальный выход.

— Так и будет, девочки, — сказала Шарлотта, первой нащупав возможность вывести беседу из тупика. — Нам только нужно решить, где вы будете ходить в школу. Белла, тебе же тоже скоро в школу.

— Мама, а ты будешь водить меня в школу? — спросила Белла.

— Обязательно. Здорово будет, правда?

Маркус порекомендовал мне адвоката, которая специализировалась на разводах. Она была жесткой и практически не оставила мне надежды. Адвокат сказала, что для девочек будет лучше, если я буду вести себя так, словно все эти перемены, в принципе, к лучшему. К моему удивлению, Нэш сказала мне примерно то же самое:

— Худшее, с чем сталкивается ребенок разведенных родителей, — это необходимость перед каждым из них притворяться, будто с ним лучше и веселее, чем с другим родителем.

А я втайне надеялся, что она настроит меня на дальнейшую борьбу.

— Но если вы начнете делить детей в суде, семью это все равно не спасет, понимаешь? — спросила Нэш. И я понял, что хочу невозможного.

Мой отказ идти в суд гарантировал мне то, что я буду видеться с девочками на выходных, раз в две недели, и на все праздники.

Я встретился с Робертом, почему-то выбрав для встречи Кью-Гарденз. Я в нем ни разу не был, но решил, что там мы сможем пройтись в тишине, без толпы, и он не сможет уклониться от ответа на неудобные вопросы. Вообще-то Кью-Гарденз — прекрасное место, очень красивое, с потрясающими теплицами времен королевы Виктории, но вряд ли мне еще раз захочется туда пойти.

Паркуясь у больших кованых ворот парка, я заметил в нескольких метрах впереди мужчину, закрывавшего крошечный зеленый электрокар, и подумал, как нелепо смотрится в такой машинке человек его статуса. Никогда не думал, что любовник Шарлотты может ездить на чем-то менее престижном, чем «Ауди»-кабриолет. Я проследовал за ним до самого кафе оранжереи, где мы договорились встретиться.

Неловко потоптавшись пару минут у входа, Роберт наконец решился подойти ко мне, удивленно подняв брови и улыбаясь. Протянул мне руку и уверенно пожал ее, словно мы были на деловой встрече.

— Ангус?

— Роберт?

Первое, что я почувствовал, было облегчение. Он был настолько старше меня, что люди могли бы принять его за дедушку моих дочерей, а не за отчима. Может быть, из-за разницы в возрасте я не мог его ненавидеть. В конце концов, это Шарлотта решила уйти от меня, Роберт ни за что не смог бы уговорить ее сделать это против воли. Если ей нужен был богатый и солидный мужчина, то я все равно не выдержал бы конкуренции. Явно состоятельный и влиятельный человек, Роберт заседал в совете директоров фонда искусств и оперного театра. И хотя в день нашего знакомства на нем были джинсы и кораллового цвета футболка-поло от «Ральфа Лорена», я легко мог представить его в смокинге на Зальцбургском фестивале и рядом с ним — Шарлотту в неприлично дорогом бальном платье.

Мы шли по главной дорожке к озеру, и он, ничего не скрывая, рассказывал мне свою историю. Он был в разводе, но поддерживал дружеские отношения со своей первой женой, от которой у него был сын, занимавший важный пост в Брюсселе. Он явно не претендовал на то, чтобы заменить меня девочкам, но сделал несколько проницательных замечаний, показав, что серьезно относится к их потребностям.

— Если ваши дети живут с нами, вы, безусловно, будете желанным гостем в нашем доме, — сказал он.

Не знаю, как ему это удалось, но получалось, что если я откажусь от этого предложения, то буду невежливым грубияном.

— Мы не говорим так, — вдруг вырвалось у меня.

— Простите?

— Правильно говорить «если ваши дети будут жить с нами», а не «живут с нами», — поправил я, чувствуя идиотский прилив радости от того, что заставил этого еврократа задумчиво нахмуриться.

— Вот я и попрошу, чтобы Флора и Белла обязательно исправляли мои ошибки в английском! — рассмеялся он, элегантно восстановив свой статус.

Два часа спустя, когда мы с ним расстались и он дружелюбно помахал мне на прощание, мне было даже жаль его, принимавшего в свою жизнь хладнокровную и бессердечную Шарлотту. Хотя, думаю, он прекрасно знал, как с ней обращаться. А когда у Шарлотты все было хорошо, она не вела себя как Снежная королева, с удивлением вспомнил я.

Шарлотта повезла девочек повидаться с моей матерью. Я ехать отказался — все еще был на нее обижен. Когда я позвонил ей, чтобы сказать о разводе, она заметила:

— Удивительно, что она не бросила тебя раньше.

Девочки были слишком малы, чтобы представить, как отныне изменится их жизнь, поэтому совсем не печалились об отъезде. Я, конечно, не скрывал своего огорчения, но не хотел их расстраивать еще больше, когда они поняли наконец, что мы не будем с ними проводить время поровну, как обещали. В последние несколько дней перед отъездом мы делали то, что любили больше всего. И девочки удивлялись и радовались, когда я разрешал им есть сколько угодно конфет и мороженого. Я много их обнимал и говорил, что буду по ним очень скучать и что они могут мне звонить по телефону или скайпу в любое время, как только им захочется. Что мама и Роберт знают, как это сделать, и нужно их просто попросить. И даже что жизнь моя без них станет совсем другой.

На что Флора возразила:

— Папа, но ты же будешь жить в нашем доме! И наша комната тоже останется прежней, и мы будем приезжать в нее на праздники и по выходным, как Гарри, Гермиона и Рон из Хогвартса.

В последний вечер я приготовил их любимый трехцветный салат и пасту карбонара. На десерт у нас была клубника с мороженым. После ужина мы сыграли в теннис на игровой приставке, и они меня, конечно, обыграли. А потом мы читали перед сном, и девочки уснули буквально через секунду после того, как я прочитал последнюю страницу книги «Медвежонок по имени Паддингтон».

Я посидел в темноте несколько минут, вдыхая нежный аромат недавно выкупанных детей, слушая их мирное дыхание, и слезы бежали по моему лицу.

Когда я спустился вниз, Шарлотта все еще сидела за столом.

— Сегодня за ужином я съела углеводов больше, чем за весь год, — сказала она, растянувшись на диване. Я автоматически стал собирать со стола посуду.

— Не надо, — остановила она меня и показала на потолок. — Разбудишь их.

Я сел напротив нее, вытирая запястьем нос, как школьник, который забыл взять из дома носовой платок.

— Мне жаль, что тебе все это так тяжело, Ангус, — сказала она.

— Неужели?

Меньше всего мне хотелось казаться капризным и обиженным ребенком. Но я ничего не мог возразить, не выказав себя таким.

— Я пыталась, Ангус. Я делала все, что могла. Честно…

Я вдруг понял, что она тоже плачет. Не помню, чтобы она плакала когда-нибудь на моей памяти. Ни разу после похорон Росса.

— Но ты же никогда не шел на уступки. Никогда… — Она судорожно сглотнула.

Я ушам своим не мог поверить. Я? Это я не шел на уступки?! Я все время делал только то, что она хотела, а она выставляет жертвой себя?!

— …мне приходилось быть единственной добытчицей в семье… за всеми присматривать… тебе даже в голову не приходило… Ты вообще этого не понимал! Ты хоть раз подумал о том, что я бы тоже хотела проводить время с детьми? Нет, я не хотела быть матерью-домохозяйкой, конечно, но ведь можно было бы найти какой-то баланс между работой и семьей!

— Но я думал, что карьера имеет для тебя большее значение, чем семья. Ты всегда с радостью скидывала с себя домашние хлопоты…

— Ты правда так считал? Скажи, ты хотя бы задумывался об этом?

Видимо, не так много я об этом думал, как следовало.

Шарлотта сделала глубокий вдох.

— Я знаю, что в ту ночь, в нашу первую ночь, ты пытался изгнать из своей жизни дух Росса…

Она запнулась, потому что его имя было табу для нас.

— Но думал ли ты о том, что я тоже пыталась избавиться от него? Ты понимаешь, что я собиралась за него замуж, Ангус? И вся моя жизнь после этого перевернулась. Мне пришлось научиться заботиться о себе. Я не знала, как общаться с людьми, чтобы они не обращались со мной, как с вдовой в трауре. Когда я ходила на свидания с мужчинами, я с ужасом думала о том, что вот сейчас он спросит: «И как это вышло, что такая красавица не замужем?» А с тобой мне ничего не нужно было говорить.

Я смотрел на свою уже почти бывшую жену. Теперь мне предстояло жить без нее. Но, кажется, моя жизнь и раньше была без нее. Мне она всегда казалась холодной, сексуальной стервой, вампиршей с фотографии на камине в доме родителей. И теперь я подумал: а если бы в тот день она нарядилась ангелом, я бы воспринимал ее по-другому?

— Секс с тобой помогал мне забыться, — сказала она.

— Спасибо.

— Нет, я в хорошем смысле. Это было словно наркотик. А когда я поняла, что беременна, не знаю… Я же не могла избавиться от этого ребенка, понимаешь?

— Не могла!

Я не мог представить себе этот мир без Флоры.

— Какое-то время нам удавалось держаться на плаву, правда? — спросила Шарлотта.

Я не заботился о ней. А ей была нужна забота. Она дважды это сказала. А я-то думал, что умею разбираться в людях.

Я вспомнил Шарлотту в шелковом белье, на постели, в тот вечер, когда она сказала мне, что беременна. «Ты не мог бы сделать лицо чуть посчастливее? — спросила она. И потом жалобно и тихо добавила: — Но это может быть даже здорово… нет?»

— А вдруг мы еще можем что-то сделать? Ради девочек? — заикаясь, предложил я. — Я на все готов…

— Боже, Ангус! Да повзрослей же ты, наконец!

Она нашла того, кто будет о ней заботиться, и мы оба знали, что у него это получится лучше, чем у меня.

Я нарушил затянувшуюся тишину, сказав:

— Я бы выпил. Тебе налить?

— А я уж думала, ты не предложишь, — улыбнулась она.

В холодильнике оказалась бутылка шампанского, оставшегося с какой-то вечеринки. Мы чокнулись.

— Мир? — предложила Шарлотта.

— Мир, — повторил я, как всегда не совсем понимая, на что соглашаюсь.

— Я знал, что нам не судьба быть вместе, — сказал я.

— А разве есть какая-то судьба? — спросила Шарлотта. — Если бы все в нашей жизни решала судьба, мы бы ни за что не несли никакой ответственности.

— Я люблю своих детей, — сказал я.

— И они все еще твои, — сказала она.

— Нам нужно найти способ сделать так, чтобы они были счастливы.

Я пытался говорить как взрослый ответственный человек.

— За это и выпьем. — Шарлотта снова стукнула своим бокалом о мой и ушла к себе в комнату.

Следующим вечером, вернувшись в опустевший дом, я увидел ее недопитый бокал шампанского, все еще стоявший на столе. И подумал, а не был ли вчерашний разговор психологической подготовкой к нашему расставанию в аэропорту, чтобы я не устроил там сцену.

Часть четвертая

24

2012 г.

ТЕСС

Нежно-розовый — деревья в цвету, желтый — нарциссы, сочный зеленый — трава, коробка акварели — стройный ряд разноцветных домиков, горки оранжевых апельсинов, красных яблок и фиолетовых баклажанов на рыночных лотках. Мой ключ в двери дома, передо мной — деревянная лестница…

Каждое утро я просыпаюсь со страхом, потом вылезаю из постели, иду босыми ногами по деревянному дощатому полу к окну, отодвигаю штору и выглядываю на улицу. Внизу перекрикиваются лоточники, устанавливая прилавки и палатки, с шумом проезжают машины, собирающие мусор, бегут любители ранних пробежек, хорошо одетая женщина тащит за руку зевающего ребенка в школьной форме, из соседнего кафе густо пахнет свежими круассанами и кофе. Все осязаемо, все правда. Это не сон.

Я начала бегать. В Лондоне все занимаются каким-то спортом. Это дома можно было записаться на класс зумбы и через пару недель начать прогуливать занятия под разными предлогами — то погода плохая, то сериал по телику. А здесь нужно иметь короткий ответ на вопрос: «Как держите себя в форме?», особенно в период проведения Олимпийских игр, когда каждый чувствует себя спортсменом. Большинство наших клиенток ходят в спорт-клуб, но так как я провожу большую часть дня в помещении, мне нравится заниматься спортом на улице. Сначала я начала просто гулять по утрам, но поскольку пешком до парка идти пятнадцать минут, я скоро купила себе кроссовки, спортивный бюстгальтер и начала бегать, постепенно наращивая скорость, пока не дошла до девяти километров в час. Я никогда в жизни не занималась бегом, но как только мои ноги поняли, что от них требуется, бег превратился для меня в привычку.

Люди часто говорят, что любят Нью-Йорк за то, что он в точности совпадает с тем, как его показывают в кино. Я полюбила Лондон за то, что никакое кино не в силах передать его разнообразие. Спокойная элегантность белых террас и фасадов; невероятный Ройял-Альберт-Холл, нарядный, как рождественский пирог из красного кирпича; скачущие галопом лошади на Роттен-Роу; сумасшедшие ныряльщики в озере Серпентайн в Гайд-парке; и рядом — Гайд-парк-Корнер, где я поворачивала к дому, — сады с роскошными травяными лужайками, увитые розами перголы — и все это просто так, чтобы проходящим мимо людям было приятно бросить взгляд.

Иногда я вдруг начинала перечислять про себя цветы, как мы это делали с Хоуп по дороге в школу: фиалки, лаванда, турецкая гвоздика, флоксы. Я начинала повторять их снова и снова, пока слова не превращались в кашу в моей голове, а мысли очищались от всего, кроме ритма бега, и так я переставала замечать преодоленное расстояние, возвращаясь к реальности уже на подходе к людной Бейсуотер-роуд.

В начале Портобелло-роуд я всегда переходила на шаг и думала: интересно, а вот люди, живущие в этих разноцветных домиках, они тоже каждый день просыпаются с ощущением невероятного счастья от того, что живут здесь, как я в своей квартире?

Но конечно, это не моя квартира. Это квартира Долл. Говорит, что купила дом ради развития бизнеса. Но если вдуматься, какое удивительное совпадение: она решила открыть свой первый салон в Лондоне именно в том месте, где я всегда мечтала поселиться.

После этой истории с Лео я на какое-то время потеряла вкус к жизни. Не знаю, что стало бы со мной, если бы не Долл. Она, как и прежде, приходила ко мне каждую пятницу, принося еду и диск с фильмом.

Когда она сказала, что моя свобода — это новые возможности, я думала, она имеет в виду университет, но с современными ценами на обучение это было просто недостижимой мечтой. Теоретически человеку с высшим образованием легче найти хорошую работу и потом выплатить кредит на образование. Но на практике выпускникам вузов было найти работу так же сложно, как и людям без образования. И в университетских преподавателях я тоже разочаровалась. Я смотрела Лео в рот, ловила каждое его слово, но не думаю, что готова была бы платить девять тысяч фунтов в год, чтобы слушать его болтовню. И это еще не считая расходов на проживание и питание в городе.

— А я тебе не про университет говорю, — сказала Долл. — Я говорю о том, чтобы поселиться в Лондоне, как мы всегда и хотели…

— Лондон — дорогой город. Даже если я смогу найти там работу, моей зарплаты не хватит даже на аренду жилья.

— А я на что?

— Я у тебя денег не возьму, — тут же ответила я.

Долл, безусловно, была щедрой, но иногда — чересчур. Она подарила Хоуп на восемнадцатилетие золотой браслет с подвесками. Безумно дорогой, я уверена. И какая его ждала участь? Хоуп положила его в тот же дальний ящик комода, где уже лежал похожий серебряный браслет, который мы привезли ей из Флоренции и который она ни разу не надевала.

— А я и не предлагаю тебе деньги. Я делаю тебе деловое предложение, — сказала Долл. — Я купила в западной части Лондона недвижимость. Небольшой дом, у которого на первом этаже магазинчик, а на втором — жилая квартира. Лондон сейчас процветает, особенно тот район. В Европе кризис, отток капитала, и Лондон стал тихой гаванью, куда стремятся олигархи. Если я не начну там бизнес сейчас, не начну никогда.

Невозможно поверить, как Долл всему сама научилась в бизнесе и как она отлично ориентировалась в экономике, это с ее-то оценками в школе.

— Сама я не смогу — у меня скоро родится ребенок, и я буду не в состоянии держать там все под контролем.

— Слушай, я ничего не понимаю в красоте ногтей, — перебила я, вспомнив поговорку, что работать на друзей — плохо, а терять единственную подругу еще раз мне не хотелось.

— Но у тебя есть все нужные навыки, — продолжала Долл, не давая сбить себя с курса. — Ты умеешь обращаться с персоналом, знаешь все о безопасности на производстве, умеешь составлять график дежурств, в общем, все, что связано с кадровой работой. И ты умная, так что ты за день поймешь, как работает система заказов и санэпидемконтроля.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но вдруг поняла, что она говорит то, что я обычно сама говорю женщинам среднего возраста, которые долго сидели в декрете, утратили уверенность в себе и не могли поверить, что кто-то готов взять их на работу.

— Мне нужен человек, которому можно доверять, потому что ставки в этом деле высоки. И я знаю, что ты дело не провалишь.

— Да, как я не провалила все в этой жизни, — уныло произнесла я.

Долл начинала терять терпение. Я себя чувствовала как ученица, которую берут в салон на стажировку. Мария Ньюбери не выносила нытья, так что, если эта работа мне нужна, надо было взять себя в руки и соглашаться на предложение, несмотря на то что мы — лучшие подруги.

— Где находится дом? — спросила я.

— Хороший вопрос, — произнесла Долл. — На Портобелло-роуд.

Я забеспокоилась, не слишком ли она высоко подняла планку, все-таки кризис на дворе. На это Долл сказала так:

— Когда денег у тебя мало, ты начинаешь экономить на ресторанах и спа-салонах, но иногда все равно тебе хочется позволить себе маленькие радости. Маникюр и карамельное латте ты сможешь себе позволить всегда.

Мама говорила, что, если ты делаешь работу с легким сердцем, она приносит радость. Разве можно быть несчастной, если утром ты выходишь на Портобелло-роуд, идешь в португальское кафе и день твой начинается с чашки капучино и миндального круассана? До того как я стала управляющей салона «The Doll’s House» на Портобелло, я в жизни не красила ногти, не говоря уж о салонном маникюре. Оказалось, что это как с пробежками — к хорошему быстро привыкаешь. Скажи мне кто-нибудь еще год назад, что я попрошу мастера накрасить мне ногти на ногах бирюзовым лаком, чтобы он подходил по цвету к новому купальнику, ни за что бы не поверила. Теперь я повсюду видела новые идеи для дизайна ногтей. Розовые цветы сакуры на лазурно-небесном фоне — для наших клиенток-японок. Серебристый орнамент в стиле арт-деко на черном фоне отлично смотрелся в интерьерах ресторана «Уолсли», где наши бизнес-леди часто завтракали с деловыми партнерами. В период рождественских каникул пользовался популярностью лаконичный дизайн — золотая звезда на темно-синем фоне. Наш салон первым начал предлагать клиентам украсить ногти логотипом Олимпийских игр-2012, пока не пришло предупреждение о нарушении авторских прав.

И я первая заметила, что единственный вид салонов, процветающих в условиях кризиса, — это тату-салоны. Я лично ни за что бы не сделала себе татуировку и подумала, что таких, как я, должно быть много. Поэтому я нашла поставщиков временных татуировок на основе органических растительных красителей. Эти временные тату были клевые, безболезненные, и их можно было носить пару недель, если, конечно, не тереть сильно мочалкой, когда моешься. Долл была в восторге от моих идей «развития бизнеса».

Я записалась на курс начинающих писателей в городском образовательном центре. На документалистику. Художественной литературы мне хватило с Лео. Курс назывался «Описание жизни», и в нашей группе собрались такие же, как я, побитые жизнью люди, зашедшие в тупик.

Сара была замужем за богатым мужчиной, который фактически поменял ее на модель помоложе, поскольку Сара в юности тоже была моделью. Она и теперь была стройной, ходила по улице как по подиуму, но переживания оставили глубокие морщины на ее когда-то безупречном лице.

Лоркан работал мотокурьером и пытался восстановить память после тяжелой травмы головы в автокатастрофе, которая едва не стала фатальной.

Мы все были очень разными, но быстро сблизились, поскольку нам пришлось делиться друг с другом очень личной информацией.

А потом у нас в группе появилась Гейл — художник-оформитель из Австралии. Когда она прочла свою комичную историю про то, как ее бывший отращивал дизайнерскую щетину, я поняла, что мы подружимся. У нее был шестилетний роман с ее начальником в Мельбурне. Он тоже страдал экзистенциальной тоской, подобно Лео. Кризис среднего возраста, как сказала Гейл.

После занятий на курсах мы с ней часто ходили в бар пропустить по стаканчику или в кино, летом по воскресеньям отстаивали очередь из желавших попасть в променадный театр или на бесплатный концерт в Гайд-парке. Приятно было иметь подругу своего возраста для совместных походов на культурные мероприятия. Когда я работала в школе, то в таких спутницах у меня всегда оказывались женщины более старшего возраста и, кроме Долл, ровесниц-подруг не было. А Долл не любила культурные мероприятия.

— Наконец-то твое творческое начало вырвалось на свободу, — сказал Шон, когда они с Кевином приехали ко мне в отпуск.

Они остановились в бутик-отеле в Фицровии[28], и я почти каждый вечер проводила с ними. Теперь я была настоящей столичной штучкой — знала, какие рестораны нынче в моде и какие постановки обязательно надо посмотреть. Туристические развлечения мы тоже не обошли стороной. Выпили чаю в «Фортнум и Мэйсон»[29], посидели с коктейлями в американском баре в «Савое», хотя цены там космические, если подумать, сколько мохито можно намешать из бутылки рома, сетки лаймов и упаковки свежей мяты.

— Ну так как у тебя дела на самом деле? — спросил Шон, когда мы провели вдвоем целый день, поскольку Кевин уехал повидаться с папой и Хоуп.

Мы были на выставке Дэвида Хокни в Королевской академии художеств. Эта выставка мне так понравилась, что я ходила на нее пять раз. На большинстве картин были изображены деревья. И хотя я видела несчетное количество деревьев в своей жизни, некоторые полотна заставили меня увидеть их совсем по-другому. Иногда цвета на его картинах настолько яркие, что кажутся грубыми и ненатуральными, но если присмотреться к листьям весной, когда на них светит солнце, или на красные побеги на колючей изгороди, то понимаешь: да, они действительно такие яркие. После этой выставки мир для меня словно раскрасился яркими красками.

Мы стояли в зале, где на огромных полотнах была изображена одна и та же роща в разное время года.

— Я счастлива, — сказала я. Все-таки я решилась на операцию. Для этого надо пройти ряд формальностей — консультации со специалистом, чтобы они удостоверились в твоей психологической готовности, потом консультации с хирургом, в общем, это может занять еще около года…

Шон кивнул. Я не поняла, одобряет он мое решение или нет.

— Но даже когда назначена дата операции, ее могут перенести, если появится пациентка, которой требуется экстренная помощь, — продолжала я. — Но я уже приняла решение и не боюсь.

В следующем зале были картины с цветущим боярышником.

— Раньше мне казалось, что после операции жизнь моя будет кончена и внутри у меня все вырежут, а теперь кажется, что, наоборот, все будет по-новому. — Я помолчала. — И можешь себе представить, я даже согласилась на последующую реконструкцию груди. Сначала было как-то странно, а потом я подумала: ну а что, это бесплатно, и они не закачивают в грудь силикон, а наполняют ее твоим собственным жиром, который берут с бедер или с живота, так что грудь естественным образом стареет вместе с остальным телом…

— Не думаю, что у тебя найдется что откачать для этого, — Шон перевел взгляд на мои заметно постройневшие ноги.

— Всегда хотела маленькую грудь, — ухмыльнулась я.

Шон улыбнулся. Значит, он все-таки одобрял мое решение. Но мне теперь было все равно, потому что я для себя уже все решила.

Потом мы пошли гулять в Грин-парк. Солнечные лучи проникали сквозь густую крону деревьев, падая на дорожку редкими белыми пятнышками, которые танцевали, когда ветер шевелил ветви.

— Кажется, ты нашла свое место, — сказал Шон.

Долл часто говорила, что нужно «найти свое место».

Мне хотелось крикнуть, что да, конечно, мое место — Лондон, город моей мечты!

— У тебя появился новый мужчина? — спросил Шон.

— Нет.

Кажется, все, кроме меня, знали секрет, как найти спутника жизни, — Долл, папа, господи, даже Хоуп!

Гейл была повернута на интернет-знакомствах. Она зарегистрировалась на всевозможных сайтах и часто мне говорила, что мне тоже стоило попытаться, ну хотя бы сходить на пару свиданий. Но, если честно, я столько раз слышала, как нелепо и глупо заканчивались эти ее свидания, что желания как-то не возникало. Мне вообще иногда казалось, что она ходит на свидания только для того, чтобы почерпнуть материал для смешных рассказов.

Однажды мы с ней сидели на площади перед оперным театром в Ковент-Гарден с бутылкой «Совиньон-блан» и смотрели прямую трансляцию «Любовного напитка». Гейл попросила меня натаскать ее по вопросам, которые обычно задают на экспресс-свиданиях. Я спрашивала то, что обычно спрашивают на собеседованиях, например: «Если бы твои друзья описали тебя в трех словах, какие бы это были слова?» или:

— Если бы ты была овощем, то каким?

— Луком, — сказала Гейл.

— Почему?

— Ну, у него много слоев…

— Но от него плачут, и запах на руках долго не выветривается, — уточнила я.

— Ладно, скажу, помидор.

— Формально помидор — это фрукт.

— Похоже, у тебя не было бы никакого прока от этих экспресс-свиданий, — сказала Гейл.

— Я знаю, — согласилась я.

— И как ты собираешься с кем-то познакомиться?

— Ну, это должно быть спонтанно, — сказала я.

Что мне не нравилось в этих новых способах знакомств, так это то, что ты будто вешаешь на себя объявление: «Ищу парня». А мне хотелось, чтобы все было как в кино: он наткнулся на меня нечаянно, пролил мой кофе, мы посмотрели друг другу в глаза и все поняли.

— Слушай, есть новое приложение, тебе понравится, — сказала Гейл. — Называется «Tinder». Оно показывает тебе фото людей в твоем районе, которые тоже на нем зарегистрированы. И если тебе нравится парень, ты кликаешь «да» под его фоткой, и если он тоже кликнет «да» под твоей, то вы можете начать переписку. Похоже на знакомство в транспорте, только если он тебе понравился, ты не едешь дальше, а пытаешься с ним заговорить.

Она достала айфон и открыла приложение. В нашем районе было семеро зарегистрированных пользователей мужского пола. Интересно, а вдруг кто-нибудь из них тоже сейчас сидит тут перед театром? Жутковато. Гейл кликнула на фото двух парней. Один из них кликнул в ответ.

«Что делаешь?» — написал он ей в чат.

«Смотрю оперу», — ответила она.

Он не ответил.

— Ну вот, экономишь кучу времени, — сказала Гейл.

— А ты хоть раз с кем-то по-настоящему так познакомилась? — спросила я.

— С тремя парнями. Двое оказались полными придурками, а третий был слабоват в постели. Тебе правда стоит попробовать.

— Ты спала с незнакомым мужчиной? — возмущенно спросила я как раз в тот момент, когда толпа вокруг затихла в ожидании увертюры.

— А что тебе терять? — спросила Долл на очередном деловом совещании, которые мы проводили два раза в месяц.

— Достоинство, — ответила я.

— Велика потеря, — сказала она.

И мы обе расхохотались.

Обычно мы обедали в мишленовском ресторане ниже по улице, но иногда Долл привозила с собой Элси, мою крестницу, и тогда мы ели бутерброды дома, а Элси готовила ланч на игрушечной кухне, которую я купила специально для нее.

— Ну же, давай тебя зарегистрируем, пока ты не передумала, — сказала Долл.

Меня немного беспокоило, что она ухватилась за эту идею с таким энтузиазмом. Я вспомнила, как она подталкивала меня согласиться выйти замуж за Дейва, когда подсознательно сама хотела выйти за него.

Мы даже добрались до выбора фотографии для профиля из моего альбома в Фейсбуке, но тут Долл сказала:

— Нет, такую фотку никто не лайкнет.

— Ну спасибо.

— Потому что у тебя все фотографии ужасные. Когда ты пытаешься выглядеть сексуально, получаешься надменной, когда снимок сделан случайно, выглядишь суровой, хотя в реальной жизни это не так. Нам нужен снимок хорошего профессионала. И расходы на фотографа можно списать с прибыли, потому что это для публикации.

Так что я целый день провела в студии с визажистом и фотографом, а в итоге на фотографиях получилась совершенно не похожей на себя. Что, в общем-то, было даже хорошо, потому что если такую фотку никто не лайкнет, я не приму это на свой счет.

Гейл купила мне упаковку презервативов, потому что незащищенный секс с незнакомым человеком — это плохо. И еще большой огурец, чтобы я потренировалась в натягивании презервативов.

— Ничего себе! — сказала я, увидев размер огурца.

— Если бы ты была овощем, — хихикнула Гейл. — Ну а Лео тогда каков был?

— Он был бы корнишоном, — злобно сказала я, прекрасно зная, что он бы убил меня за такие слова.

Воскресным утром я сидела в соседнем кафе за утренней газетой и вдруг подскочила от неожиданности — телефон завибрировал. Кто-то лайкнул мою фотку. Карл. У нас с ним в Фейсбуке был общий друг — Лоркан, что не очень обнадеживало.

«Томас Гарди или Дэвид Николс?» — написал он. Хм, умно. Первый написал «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», а второй — «Однажды», и на первой странице этой книги была цитата из «Тэсс».

— Оба, — ответила я.

— Кофе?

— Как раз сейчас пью.

— Где?

Карл пришел даже быстрее, чем через десять минут, так что у меня не было времени передумать и сбежать. Он был довольно высокий, широкоплечий, с прямыми светлыми волосами, и ему было лет двадцать. Был ужасный момент, когда он стал оглядывать кафе и его взгляд проскочил мимо меня, но потом он снова посмотрел на меня, вопросительно поднял брови и улыбнулся. Я тоже улыбнулась ему.

— Тесс?

Я не знала, что делать. Встать и поцеловать в щеку, остаться сидеть? Поэтому я просто сказала:

— Присаживайся, — как будто он пришел ко мне на собеседование.

На нем были джинсы и серая облегающая футболка, выгодно подчеркивающая мышцы груди. И от него исходил животный запах только что проснувшегося мужчины.

Я представила, как он лежит, раскинувшись на кровати, едва приоткрыв глаза, берет телефон, видит мое фото, но из-за того, что он еще сонный, не замечает, что я выгляжу лет на десять старше его.

— Тебе заказать что-нибудь? — спросила я.

— Я бы слопал бутерброд с беконом, — ответил он.

Я заказала себе еще латте и маленькое сливочное пирожное.

Он сказал, что учится на факультете английской литературы и изучает исландский, потому что его мать родом из Исландии. И я почему-то наврала ему, что тоже училась на литературном. И потом мы говорили о книгах, которые недавно прочитали, а когда он спросил меня, чем я занимаюсь, я зачем-то сказала, что я — писатель.

— Ого! — сказал он, пристально глядя на мой рот.

— Что? — спросила я.

— У тебя крошка от пирожного прилипла. Нет, с другой стороны.

Кажется, беседа подошла к логическому завершению.

— И что мы теперь будем делать? — спросил он, не отводя глаз от моего лица.

— Давай погуляем? — предложила я. — Погода сегодня отличная, но мне нужно переобуться. — На мне были вьетнамки. — Я живу в соседнем доме.

— Ладно, — сказал он и встал вместе со мной.

Я не это имела в виду. Вообще я не была уверена в том, что имела в виду и чего хотела. А вдруг он — маньяк? Но теперь я не могла сказать ему «нет, посиди здесь и подожди меня» — это было бы невежливо.

— Но я не имела в виду… — запинаясь, проговорила я.

— А разве это такая уж плохая идея? — улыбнулся он.

На десять лет моложе и гораздо опытнее меня.

Это была неизведанная территория — секс с незнакомым парнем, с которым мы вряд ли увидимся снова. Может быть, он, конечно, и был маньяком, но думаю, что он просто проснулся сегодня с полноценной эрекцией.

— Ладно, — сказала я.

Моя квартира — это одна большая комната с кухонькой в одном углу и большой кроватью в другом, рядом с окнами, выходящими на улицу. Я сразу же пошла наливать воду в чайник, но когда повернулась к нему, чтобы спросить, что он будет, чай или кофе, он уже успел снять футболку. Торс у него был как у греческого бога.

— Ты делаешь эпиляцию? — спросила я из профессионального интереса.

— Нет, мне не требуется, — ответил он.

Боже, такой юный, что даже волосы на груди еще не отрастил.

— Слушай, я вообще не занимаюсь такими делами, так что, честно говоря, не знаю, как принято себя вести.

Он улыбнулся.

— Просто расслабься, — сказал он, подошел, взял у меня из рук чайник и поставил его на стол.

Я послушно подняла руки, когда он снимал с меня просторную шелковую рубашку. Затем он снял лифчик, взял в руки груди, словно взвешивая их, потом поцеловал каждую. Он расстегнул мне джинсы и снял их. Потом он взял меня за руку и повел на кровать. Лег рядом. Его пальцы нашли на мне такие места, куда не забирался еще ни один мужчина. Я начала терять контроль от накрывшего меня удовольствия так неожиданно, что засмеялась.

— Что такое? — отпрянул он.

— Пожалуйста, не останавливайся, так хорошо!

— Мне надеть презерватив?

— Конечно, — сказала я.

Карл взял у меня презерватив и сам аккуратно натянул его, к моему огромному облегчению, потому что, сколько я ни тренировалась на огурце, у меня получалось плохо. Потом снова мне улыбнулся.

Было что-то странное в том, что я подчинялась командам незнакомого человека, но было здорово наблюдать, как его красивое лицо расслабляется от удовольствия, когда у меня получалось так, как надо.

— Да, вот так. Хорошо… Теперь так… О, вот так, да!

У меня с Лео был роман, но мы ни разу не говорили во время секса. А этого парня я видела первый раз в жизни, но, кажется, он был более заинтересован в нашем общем процессе, чем Лео.

Потом я лежала на его груди, прижимаясь к прекрасному торсу, и наши тела дышали в унисон. Он аккуратно отодвинулся и завернул презерватив в салфетку.

— Многие женщины в твоем возрасте хотят забеременеть, — сказал он.

Я подумала, что после всего, что сейчас между нами было, упоминать мой возраст было не слишком галантно.

— И ты им в этом помогаешь? — сурово спросила я. — Не боишься, что вокруг будут бегать твои дети?

— А что в этом плохого?

Боже!

Он начал одеваться. Я осталась в постели, под одеялом, стесняясь показаться ему голой.

Карл.

Вдруг ни с того ни с сего в голове у меня всплыла фраза, которая одно время встречалась на каждом шагу. Я опять засмеялась. Он бросил на меня недоуменный взгляд.

— «Карлинг» освежает там, куда другому пиву не добраться!

(«Как думаешь, может быть, он слишком молод, чтобы помнить эту рекламу?» — спросила я у Долл, позвонив ей сразу же после его ухода. Это реклама не «Карлинга», а «Хайнекена», — сказала она.)

— Слушай, а что принято говорить после секса в таких случаях? — спросила я, когда он завязывал шнурки.

— Мне было хорошо, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня перед уходом.

— Мне тоже, — пискнула я, натянув одеяло до подбородка.

Он открыл дверь и посмотрел на меня, а я помахала ему пальцами, вытащив их из-под одеяла. Он закрыл дверь. В квартире стало тихо. Сначала я думала, что расплачусь, но у меня было прекрасное настроение — легкое и счастливое. А в теле была приятная бодрость, словно его разбудили. Плотские удовольствия, значит, подумала я и рассмеялась. Одной рукой я провела там, где все еще было тепло и влажно, а второй легким движением провела по груди, чувствуя, как напрягаются соски под кончиками пальцев. Я остановилась, подняла руку и снова опустила ее на грудь, нажав сильнее.

Опухоль была прямо за соском, под ним, а не рядом, как я всегда себе представляла.

(«Черт!» — сказала Долл.)

* * *

Когда начинаешь жить полной жизнью, забываешь страх. Мое ежегодное обследование было всего полгода назад, а с тех пор меня уже смотрела доктор при подготовке к операции, и я регулярно проводила самоосмотр. Однако, видимо, недостаточно тщательно, потому что опухоль уже была размером с лесной орех.

Если бы вы были орехом, то каким?

Дежурный доктор сказал, что это наверняка киста, потому что в моем возрасте редко развивается рак молочной железы.

— Загляните в мою карту, — сказала я.

Его лицо изменилось, и я тогда уже знала наверняка.

Я много слышала историй про то, как неповоротлива система здравоохранения. Но когда речь идет о раке, все происходит быстро. Вот ты только что занималась сексом с незнакомым студентом, а через две недели уже лежишь на каталке, готовишься к наркозу и думаешь: а что, если бы не было того случайного секса с Карлом? Я бы сейчас бегала по дорожкам Гайд-парка как ни в чем не бывало? Сколько времени еще я чувствовала бы себя здоровой? Сколько еще могла расти незамеченной эта опухоль?

Ко мне пришли папа с Энн и Хоуп.

— Сначала жена, теперь дочь! — начал причитать отец, но Энн его быстро выпроводила подышать воздухом.

— Тесс, ты сильная, — сказала она, схватив меня за руку, и ее огромные старые кольца врезались в мои пальцы. — Ты сможешь победить эту болезнь.

Но я-то знала, что дело не в силе. Мама была сильной. Тихой, но сильной. Никто же не сдается просто так, без борьбы.

— У тебя есть розовый бриллиант? — спросила Хоуп.

— Розовый бриллиант? — повторила я.

— У Долл был розовый бриллиант против рака груди, — сказала Хоуп.

Медсестра спросила, готова ли я к наркозу.

Энн поцеловала меня и ушла, оставив наедине с Хоуп. Я думала, что сестра поступит так же — поцелует меня и уйдет. Но она продолжала стоять рядом. И вдруг мне мучительно захотелось почувствовать на себе неуклюжие объятия Хоуп, вдохнуть знакомый запах детского клубничного шампуня, которым я мыла ей голову в детстве и которым она пользовалась до сих пор, потому что ей не приходила в голову мысль заменить его другим шампунем.

Я всегда любила Хоуп, ничего не требуя взамен, но сейчас мне так мучительно хотелось, чтобы она тоже любила меня. Засыпая, я протянула к ней руку, но она так и стояла, недостижимая.

— Три, ты не умрешь, — вдруг твердо сказала она.

В мутнеющем сознании пронеслась картинка, как Хоуп, услышав слово «рак», спрашивает: «Три умрет?» А Энн и папа смотрят друг на друга, не зная, что сказать, и наконец один из них, наверное Энн, говорит: «Нет, она не умрет».

Потому что за эти годы мы успели уяснить: Хоуп не признает слов «вероятно» или «возможно». Ей нужен однозначный ответ на ее вопрос.

Впрочем, всем нам тоже.

— Ты спишь? — спросила Хоуп.

— Почти, — прошептала я.

— Хочешь, я тебе спою?

— Да, пожалуйста.

Засыпая, я слышала ее высокий голос. Она пела песню «I Have a Dream» группы «ABBA».

25

2013 г.

ГУС

На тенистой улице, всего в пяти минутах ходьбы от больницы, в которой я раньше работал, я осмотрелся по сторонам и, только убедившись, что меня никто не видел, нажал звонок. Почему-то мне было стыдно и неловко.

В кабинете не было кушетки, лишь два удобных кресла. Дороти оказалась не такой отстраненной интеллектуалкой, как я себе ее представлял, более уютной, что ли. Ознакомившись с моей историей, она попросила рассказать о несчастном случае.

— Это словно повторяющиеся кадры одного и того же фильма, — сказал я.

— И что в этом фильме?

Росс смотрит на меня сквозь густой снегопад, белозубая улыбка, глаза скрыты за зеркальной горнолыжной маской, снежинки садятся на его черные, убранные со лба волосы.

— Он впереди меня, — сказал я. — Едет на высокой скорости, потом оборачивается, чтобы проверить, еду ли я за ним, а потом перед ним возникает дерево, и он теряет ту долю секунды, которой хватило бы, чтобы избежать…

— Но вас там не было?

— Нет, но я катался с ним наперегонки сотни раз, он всегда так ехал.

— Хорошо, допустим, это действительно так и произошло, хотя вы этого и не знаете. Если бы вы ехали за ним, сзади, как бы это изменило ход событий?

Я в своих мыслях никогда не заходил дальше этого взгляда, дерева, панического страха.

У меня не было ответа на ее вопрос.

Мы сидели молча, кажется, целую вечность.

— Травма, которую получил Росс, — наконец сказала она. — Вы могли бы помочь ему в таком состоянии, если бы оказались рядом?

— Нет.

— Даже будь вы врачом «Скорой помощи»?

Я улыбнулся. Неужели именно поэтому я и выбрал специальность врача «Скорой помощи»?

— Нет. Его мозг был травмирован необратимо.

— И тем не менее вы все равно считаете, что каким-то образом виноваты в его смерти?

— Мне нужно было находиться рядом с ним!

— Почему? Вы знали, что это опасно, и пытались его остановить.

И неожиданно для себя я произнес:

— Может быть, я не слишком настойчиво пытался его отговорить…

Я дал себе слово никогда не говорить этого. Ни родителям, ни спасателям, ни полиции. Я должен был постараться его остановить. Но я просто ушел.

Глаза наполнились слезами. Дороти дала мне выплакаться.

— И какое у вас было чувство, когда вы ушли от него? — мягко спросила она.

— Облегчение, — высморкавшись, сказал я. — Как будто мне стало все равно, что он обо мне думает, любит меня или ненавидит.

— И вы оставили его, зная, что теперь он не властен над вами?

— Да. — Я снова заплакал.

— И считаете, что поэтому все и произошло?

Когда она сказала это вслух, я понял, какая это глупость.

— Вам стало легче от того, что умер брат? — спросила она. — Вы почувствовали облегчение, что теперь его издевательства над вами прекратятся?

— Кажется, я вообще ничего не чувствовал. Я как будто умер внутри, лишь иногда у меня возникала паника, страх. Но не облегчение, нет, — сказал я.

— Потому что издевательства не прекратились, да? — спросила она. — Вы так привыкли к тому, что вас унижают, что даже без него издевательства и унижения в вашей жизни не прекратились.

Как она одной фразой смогла описать шестнадцать лет моей жизни?

Когда я рассказал Нэш о том, что случилось с Россом, она уговорила меня пойти к психотерапевту.

— У меня в третьем сезоне был пациент с похожим случаем, — сказала она. — Уверена, что у тебя посттравматический синдром.

— И почему за все годы учебы на медицинском эта мысль ни разу не приходила мне в голову?

— Может быть, потому, что ты никому не рассказывал о том, что случилось? — предположила Нэш.

Мы выпивали в ее закрытом клубе. Не в том, куда Шарлотта привела меня в ту злополучную ночь 2001 года, но в подобном — закрытом дорогом заведении с эксклюзивным членством, на Шафтсбери-авеню.

— Здесь я готова временно отказаться от требования равных прав для всех слоев общества, — легкомысленно сообщила мне Нэш, опередив мои саркастические насмешки.

За зданием клуба был один из тех потайных внутренних зеленых скверов, которые встречаются иногда в самых неожиданных местах. Нэш была убежденной курильщицей. Я же все еще делал вид, что не курю, однако периодически покупал себе пачку. Зажигая сигарету, я делал пару затяжек и тушил ее, затаптывая каблуком. Мы стояли на террасе в дружелюбной тишине, словно не желая переходить к следующей теме.

Наконец Нэш проговорила:

— Ты знаешь, что всегда мне нравился.

— А ты мне, — сказал я.

— Но ты, конечно, не хочешь стать жертвой моей страстной и разрушительной любви? — спросила она.

Где-то в животе у меня зародился страх, потом он поднялся к горлу и, наконец, поглотил меня целиком. Нэш была моей опорой с тех пор, как уехали девочки. Она давала мне деньги взаймы, чтобы я смог окончить интернатуру. Помогала пережить первые недели на новой работе, сочувствуя, когда я рассказывал ей, как сложно обнаружить тромб и как ужасно выглядят жертвы кислотных ожогов. В ее телесериале про «Скорую помощь» было достаточно таких эпизодов. Нэш знала меня как облупленного, а я знал ее. Но я знал, что отношений у нас с ней не получится — с ней или пан, или пропал, среднего не дано.

И мне бы хотелось сказать: «Прошу, останься моим другом!»

Но она была смелее меня и задала вопрос напрямую. И я должен был набраться храбрости и так же честно и прямо ей ответить.

— Нет, — сказал я. — Извини.

Нэш была не из тех, с кем можно было ходить вокруг да около и говорить «я не готов» или «ты — такая замечательная, но…». Она бы этого не потерпела.

Наступила долгая, пустая тишина. Потом она осушила бокал и аккуратно поставила его на стол. Я был уверен, что сейчас она встанет и уйдет и я больше никогда ее не увижу. Но вместо этого она спокойно зажгла еще одну сигарету.

— Ну что ж, вопрос можно считать закрытым, — сказала она, выдохнув соблазнительно пахнувшее облачко дыма.

Я решил сохранить дом ради девочек, чтобы им было куда вернуться, когда они устанут от новой жизни с Шарлоттой. Та, конечно, была уверена, что одному мне не потянуть выплату по ипотеке. Но я тянул, и я находил утешение в своей работе. Обстановка в отделении неотложной помощи всегда меня странным образом приводила в равновесие. Посреди этого бесконечного хаоса ты не мог думать ни о чем, кроме текущего момента. Не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Как я и боялся, девочки приезжали ко мне на выходные все реже и реже. Я не хотел настаивать на соблюдении графика посещений, не хотел вырывать их из новой жизни, к которой им нужно было адаптироваться.

Я снова начал бегать. Самый быстрый путь к парку проходил через узкую и людную улицу Ноттинг-Хилл-Гейт и потом вдоль Бейсуотер-роуд. Летними вечерами я бежал по горячему асфальту шумных улиц, вдыхая запах фритюра. Зимой по утрам, после ночной смены, я бежал, и мне казалось, что я — единственный бодрствующий человек во всем городе, мои шаги гулко отдавались в темноте, отступавшей перед холодными серыми сумерками.

Я бегал в разное время дня, поэтому редко встречал одних и тех же людей. В Риджентс-парке я всегда бегал в одно и то же время и вскоре начинал узнавать других бегунов по силуэту или цвету одежды, перекидываясь с ними утренним приветствием или просто приветствуя кивком. Теперь во время пробежки я был действительно сам по себе.

Одинокий марафонец, как говорил обо мне папа. Может быть, он все-таки понимал меня лучше, чем мне казалось? Иногда у меня появлялась мысль, что неплохо бы снова наладить с отцом контакт, но до дела никогда не доходило.

Если у меня был выходной, то после пробежки я принимал душ и шел на Портобелло-роуд в наше любимое кафе. Где были самые лучшие пирожные с восхитительной корочкой жженого сахара. Владелец кафе был из Португалии, и я перекидывался с ним парой фраз о погоде. Потом садился у окна, брал газету и просто смотрел, как течет жизнь. Иногда в поле зрения появлялись знакомые мне мамы из школы Флоры. Мы приветливо махали друг другу, но на этом общение заканчивалось. Что было у нас общего? Только дети. На взрослую дружбу мы не подписывались. Девочек со мной не было, так что я теперь был не отец-одиночка, а просто одиночка, мужчина без семьи.

Однажды ко мне поступил пациент с опухолью легкого, и мы вызвали старшего онколога. В нем я узнал своего студенческого приятеля, Джонатана, с которым мы часто играли в шахматы. Он не так давно женился, и детей у них еще не было, так что ему проще было найти время, чтобы встретиться со мной и посидеть в баре, чем Маркусу. У Маркуса было уже двое детей — мальчик и девочка.

Джонатан и Мириам, его жена, театральный продюсер, решили, что мне непременно нужно с кем-то познакомиться. Они пригласили меня на ужин вчетвером — с коллегой Мириам. Ее звали Гейл. Она рассказывала нам смешные истории о своих знакомствах с мужчинами по интернету. Я думал, что по интернету знакомятся только дурнушки, а Гейл была привлекательная. Пока мы шли к метро, я предложил ей встретиться и посидеть где-нибудь еще раз. На что она ответила, что я для нее — слишком сложный случай и она не готова тратить на меня время. Она сказала, что открытость и честность с самого начала позволяют сэкономить кучу времени на ненужных отношениях.

Из любопытства я подписался на месяц бесплатного сервиса знакомств. И тут же обнаружил среди желающих познакомиться Пиппу, сестру Люси. Мне, конечно, было неловко, но я был бы рад снова ее увидеть, так что я послал ей сообщение. Дальше был целый шквал электронных писем, из которых я узнал, что Люси вышла замуж за Тоби, у них трое детей, и они ждут четвертого, что сама Пиппа развелась, детей у нее нет, и теперь она живет одна в Строберри-Хилл. Мы договорились встретиться в воскресенье в галерее Тейт Модерн, на пятом этаже у входа в кафе, откуда открывается лучший вид на Лондон.

Пиппа была такой же стройной и хрупкой, как в день своей свадьбы, когда я подумал, что этот гигант канадец задушит ее своими объятиями и дружелюбием.

— И о чем только я думала? — сказала Пиппа, гоняя вилкой брауни по тарелке. — Он был такой правильный и хороший, такой отвратительно нормальный! С психами гораздо веселее, согласись?

Я видел, что работы Пауля Клее ее не интересуют, хотя она и сказала, что может со мной пойти, если мне жизненно необходимо их посмотреть. Поэтому мы побрели на восток вдоль реки и выпили слишком много риохи в тапас-барах[30] на рынке Боро. Мы шли навстречу заходящему солнцу, и Пиппу то и дело вело в сторону, так что в итоге она взяла меня под руку, и мы гуляли и пытались вспомнить слова песни «Waterloo Sunset» группы «Kinks».

На станции я хотел поцеловать ее в щеку на прощание, но почему-то получился полноценный поцелуй с объятиями, полными сожаления и обещаний. Под тонким летним платьем ее тело было соблазнительным и гибким.

— Неужели мы настолько сумасшедшие? — спросила она. Ее губы были яркими от поцелуя.

— Кто тебе нужен? — спросил я.

— Человек, с которым я проведу всю свою жизнь.

Я представил лицо Ники, когда она спросила меня: «Неужели?»

— Мне кажется, я не тот человек, — сказал я.

— Нет, наверное, нет.

— Тогда увидимся?

— Конечно!

Мы чинно поцеловались в щеку, и я помахал ей на прощание, зная, что никогда больше ее не увижу.

— Знаешь, я думаю, ты все еще можешь пойти учиться на повара, — сказала мне Нэш одним июльским вечером, как раз накануне приезда девочек на каникулы.

Мы с ней ходили в кино и потом зашли ко мне на ужин. Она сидела на диете Дюкана, худела к пробам на хорошую роль, так что я приготовил острый тайский салат с тофу, дайконом, огурцом и зеленым луком.

— Какой смысл об этом мечтать, это так же невозможно, как выиграть в лотерею, — сказал я, взбивая заправку из лайма, имбиря и чили.

— А ты играешь в лотерею? — спросила Нэш.

— Нет. Именно поэтому и не играю!

Она взяла салат.

— В наше время тебе даже не нужно никаких капиталов. Ты можешь просто приглашать людей на обед или ужин к себе домой. Называется это «домашние ужины», они сейчас на пике моды, об этом везде пишут и говорят. И ты можешь брать за ужин любые деньги!

— Но ведь нужно знать много людей, — возразил я.

— Слушай, Гус, ты просто невыносим! — заорала Нэш. — Неудивительно, что Шарлотта свалила! У тебя же на все есть отговорки! Господи, почему ты просто не можешь взять и что-то сделать хоть раз в жизни!

— Никакие это не отговорки. У меня правда мало знакомых, — начал оправдываться я.

— Зато у меня много, — сказала Нэш. — В «Твиттере» у меня пятьдесят тысяч фолловеров. У тебя милый домик в самом крутом районе города с большим столом, и он идеально подходит для вечеринок, а ты — классно готовишь!

— У меня работа и очень ограниченный набор блюд.

— Ладно, — сказала Нэш, отодвигая стул. — Я сдаюсь. Знаешь, я больше ни слова об этом не скажу, иначе, боюсь, я просто убью тебя.

— Ты что, уходишь? — спросил я.

— Да, Гус. Я ухожу. Ты меня достал.

— Но ты же придешь повидаться с девочками?

Я вдруг начал переживать, что им со мной будет скучно. Нэш всегда водила их в «Примарк». Оказалось, что, кроме магазинов, их в Лондоне теперь мало что интересовало.

— Пока не знаю. Посмотрю, какое будет настроение, — ответила Нэш. — Вот сейчас мне просто хочется тебя придушить.

Шарлотта стала волноваться по поводу недвижимости в Лондоне.

— Все чаще появляются статьи, что рынок недвижимости превратился в очередной пузырь, — сказала она, привезя девочек из аэропорта. — А пузыри имеют свойство лопаться!

В Лондоне стояла жара, и я поставил в саду надувной бассейн. Раньше Флора не раздумывая разделась бы и плюхнулась в воду, но теперь ей было уже девять, и она стала стеснительной. За те три месяца, что я ее не видел, лицо дочери слегка вытянулось, утратив детскую округлость, и стало видно, что скоро из красивой девочки она превратится в красивую девушку. Белла тоже вытянулась за это время, но она все еще была веснушчатым чертенком с копной рыжих кудряшек. Обнявшись со мной, они побежали наверх, искать свои старые купальники. К моему удивлению, Шарлотта согласилась остаться на кофе, хотя я предложил это исключительно из вежливости. Она сидела на подлокотнике дивана, пила холодную воду со льдом, а я заряжал кофемашину.

Как выяснилось, они с Робертом хотели, чтобы я продал дом, а потом, когда я выплачу банку остаток кредита, я получу половину оставшихся денег. По ее словам, это составляло около пятисот тысяч фунтов, и эта сумма была гораздо больше той, что я вложил в этот дом.

Судя по выражению ее лица, я должен был пасть ниц и плакать благодарными слезами от столь щедрого предложения.

— Думаю, по закону мне в любом случае причитается эта половина, — спокойно сказал я. — Учитывая годы нашего брака и мой вклад в воспитание детей.

Шарлотта вопросительно подняла бровь.

— В любом случае я не собираюсь продавать дом.

Теперь она заметно нахмурилась.

— Тебе не кажется, что три года для роли оскорбленного мужа вполне достаточно, нет? — устало спросила она.

— А ты еще недостаточно внесла разрушений в их жизнь? — возразил я.

Я должен был знать, что она мне еще припомнит этот маленький триумф в перепалке. Надо было поступить умнее и сказать, что я еще подумаю, и объявить о своем решении только в последний день каникул.

Я не ожидал, что она готова манипулировать детьми, лишь бы добиться своего. Хотя у меня, конечно, не было никаких доказательств, что она подбила их на это.

— Папа, для тебя одного этот дом слишком велик, — сказала Флора, как только мы проводили Шарлотту за порог.

— А тебе здесь не одиноко одному? — спросила Белла.

Раньше они с восторгом бежали в детскую, к старым игрушкам, радостно вскрикивая, когда находилась любимая и давно забытая вещь. Теперь же они были сдержанны.

— Дома у нас у каждой своя комната, — сказала Флора.

— В моей комнате обои «Хеллоу Китти», — уточнила Белла.

Они росли, и я был рад, что в своей новой жизни они счастливы. Есть такая поговорка, что родители счастливы счастьем своих детей.

Я налил им по стакану розового домашнего лимонада.

— Остлый! — сказала Белла.

Было приятно, что они все еще помнят наши семейные словечки. Это слово обозначало вкус, который тебе не очень нравится.

— Если хотите, можем переклеить обои в вашей комнате, пока вы здесь, — предложил я. — Или сделаем вам отдельные комнаты. В бывшей маминой спальне мы могли бы сделать комнату для Беллы…

— Стоит ли возиться, если мы тут всего на неделю? — спросила Флора.

— На неделю?

— Разве я тебе не сказала? — удивилась Шарлотта, когда я позвонил ей и стал требовать объяснений. — Девочки захотели поехать в лагерь с подружками, я уверена, ты бы не стал противиться их желанию.

«Интересно, а если бы я согласился продать дом, она оставила бы их у меня на три недели?» — подумал я, но теперь было поздно уточнять правила игры.

Во всяком случае, при таком раскладе мы не успеем друг другу наскучить. Теперь мне общаться с девочками стало сложнее, чем раньше. Мы регулярно говорили по скайпу, но мне было сложно запомнить имена и национальности всех подружек, тем более что в этом возрасте подружки часто меняются.

Флору теперь гораздо больше интересовали татуировки в соседней витрине, чем пирожные в нашем любимом кафе.

— Рано тебе еще тату делать! — сказал я.

— Папа, но это временные! Они потом смываются!

Представив, в каком ужасе будет Шарлотта от татуировок, я не смог противостоять искушению и согласился.

Флоре на плече сделали «дельфинчика», а Белле — «звездочку» на запястье.

— Мы прошли на катере до Гринвича, потом прокатились на фуникулере через реку, потом зашли в колледж Крайст-Черч в Оксфорде, где снимали Гарри Поттера, — рассказывал я Нэш по телефону. — Но они все время чатились с подружками в WhatsApp.

— Перестань обращаться с ними как с туристами, Гус, — посоветовала Нэш. — Я думаю, им будет приятнее просто провести время с тобой за повседневными делами. Сейчас отличная погода. Отвези их на день в Брайтон. И пусть телефоны оставят дома, скажи, что песчаный пляж и смартфон несовместимы.

— Но в Брайтоне пляж галечный.

— Господи, тогда отвези в другое место!

Я знал одно местечко, где песок был мягким и золотистым. Поскольку машины у меня теперь не было, мы поехали на поезде до Лимингтона с пересадками.

— Куда мы едем? — спросила Флора.

— В морское путешествие!

В Ярмуте мы съели по сэндвичу за уличным столиком паба с видом на пролив Солент. Крошечные яхты и огромные круизные лайнеры с берега казались игрушечными корабликами в огромной голубой ванне.

На острове Уайт, кажется, никогда ничего не меняется. Магазинчики вдоль берега все так же продают ведерки и лопатки для песка, бумажные флажки, которые можно воткнуть в вершину своего песочного замка, кокосовый лед и ириски с видами залива на коробке, мягкое мороженое с шоколадной крошкой, которое все так же отдает лежалым шоколадом. Со времен моего детства тут практически ничего не изменилось.

Поскольку я забыл взять полотенца, а до хорошего пляжа надо было ехать на автобусе, мы купили леску и упаковку бекона и весь день просидели на пирсе у паба, вытаскивая простачков-крабов, пока не набрали почти полное ведерко.

— А что мы теперь будем с ними делать? — спросила Флора.

— Устроим крабовые гонки, чей краб быстрее добежит до моря.

— А как ты узнаешь, кто победил?

— Надо внимательно смотреть на своего краба! И не жульничать!

Жульничать можно только родителям. Всякий раз, когда Флора начинала побеждать, я делал так, что в следующий раз победил не мой краб, а краб Беллы. В итоге получилось по шесть побед у каждой из девочек и три победы у меня.

— Папа, с кем ты устраивал крабовые гонки, когда был маленький? — спросила Белла.

Она была внимательной девочкой. Я иногда думал, что, вероятно, те проблемы, которые преследовали Беллу в раннем детстве, заставили ее научиться внимательнее относиться к людям, и она была более чуткая, нежели сестра.

— С моим старшим братом, Россом.

— С дядей Россом, который умер? — спросила Флора.

— А кто рассказал вам о дяде Россе? — Я придал голосу спокойствие и легкость.

— Бабушка. Она сказала, что он должен был жениться на маме, но умер, и маме пришлось выйти замуж за тебя вместо него, так что мы и его дочки тоже, — сказала Флора.

Я почувствовал привычный прилив желчи.

«Сегодня прекрасный день, и ты проводишь его со своими детьми, — сказал я себе. — Расслабься».

— А сколько лет было дяде Россу, когда он умер? — спросила Белла.

— Двадцать два, — ответил я.

Она нахмурилась.

— А в каком возрасте люди обычно умирают? — поинтересовалась она.

— Росс умер очень молодым. Люди могут умереть в разном возрасте, но обычно это случается уже в старости.

— Папа, а тебе сколько лет?

— Тридцать четыре.

— Ты ведь еще не старый?

— Нет, малышка, я еще не старый, — уверил я ее.

— Мне грустно из-за дяди Росса, — сказала Белла.

— Нельзя все время грустить, — сказала Флора жестко, и в ее голосе я услышал нотки Шарлотты.

— Почему? — спросил я.

— Потому что из-за этого грустно и всем, кто вокруг тебя.

— А когда тебе бывает грустно? — ласково спросил я.

— Иногда после того, как мы поговорим с тобой по скайпу, — призналась Флора.

— Мне после этого тоже бывает грустно, — сказал я.

— Грустить можно, — ответила Флора. — Но только если ты грустишь иногда, а в остальное время счастлив.

— Это верно, — согласился я.

Солнце пошло к закату, и море в его лучах стало казаться перламутрово-белым, а воздух мягким.

— Мне нравится на острове Уайт, — проговорила Белла. — Можно нам приезжать сюда на каждые каникулы?

На обратном пути нам удалось занять в поезде места со столиком посередине. Какое-то время девочки развлекались журналами с ребусами, которые мы купили на станции, а я читал газету, оставленную на моем месте предыдущим пассажиром. Вдруг девочки притихли. Я поднял глаза от газеты. Белла уснула, прислонившись к Флоре, и та обняла ее, словно защищая. Поймав мой взгляд, она приложила палец к губам. Она серьезно относилась к своей роли старшей сестры.

Я написал смс Нэш: «Едем на поезде домой. Твоя идея — супер. Завтра пойдешь с нами по магазинам?» «ОК. Только рано. У меня в 2 важное дело — парикмахер. Финальные кинопробы в ЛА!» — пришел ответ через несколько секунд. «Поздравляю!» — написал я. «Шансов мало», — последовал ответ.

Она пробовалась на роль принцессы Маргарет в фильме про ее роман с полковником ВВС Питером Таунсендом. Фильм назывался «Выбор». Нэш эта роль подходила идеально. У нее была та самая простоватая сексуальность, которой обладала принцесса, и притом Нэш умела передать свою ранимость даже самым грубым и сложным персонажам. Роль была многообещающей: про королевскую семью, основанной на реальных событиях, с костюмами той эпохи — за такие часто номинируют на «Оскар». Но ей я этого, конечно, не сказал. С Нэш нужно было уметь соблюсти тонкую грань — любой комплимент мог вызвать обиду.

— Когда вылетаешь? — спросил я ее на следующий день, когда мы встретились у входа в торговый центр «Примарк» на Марбл-Арч.

— Сегодня. Придется пропустить концерт «Роллингов», — сказала она.

— Все равно классно! — Я попытался придать голосу максимум энтузиазма.

Я взял отпуск на три недели. Девочки приехали всего на одну. И вот теперь мне нужно было убить две недели отпуска, а раз она улетает, тусить мне будет не с кем.

Из магазина мы вышли с огромным бумажным пакетом, до предела наполненным платьями, топами, легинсами, сумочками, резинками и заколками для волос и еще тьмой разных тюбиков и баночек с блестящим содержимым. Я угрюмо порадовался, что Шарлотте придется выложить нехилую сумму за перевес багажа в аэропорту. На улице было людно, Нэш уже опаздывала к парикмахеру, и у нас не было времени нормально попрощаться. Я быстро ее обнял и пожелал удачи. Она побежала, потом вдруг вернулась, порылась в сумке, сунула мне в руки конверт и тут же умчалась.

— Наслаждайся! — крикнула она, убегая.

— Нэш — твоя подружка, да? — спросила Белла.

— Нет, она мой друг. Очень хороший друг.

— Она — твой лучший друг? — спросила Флора.

— Пожалуй, да, — сказал я, нежно глядя вслед удалявшейся фигурке, цокающей на каблуках по неровной мостовой Лондона.

— Я есть хочу! — объявила Белла.

Оглядевшись, я увидел знакомый фасад «Селфриджес».

— Я знаю отличное место, — сказал я.

То место, где мы ели с папой сэндвичи, пока мама ходила по рождественским распродажам, почти не изменилось. Но сейчас стояла такая жара, что мысль о жареном мясе и толстых ломтях хлеба не привлекала совершенно. Поэтому мы сели в «Йо! Суши» и выбирали то, что нам понравится, с конвейерной ленты, проезжавшей мимо. Потом я разрешил девочкам взять на десерт по одному капкейку, и, поскольку они очень просили, а я знал, что Шарлотте это совершенно не понравится, мы выбрали еще один, с огромной шапкой розово-фиолетовой глазури и крема, чтобы принести домой маме.

В парфюмерном отделе было прохладно — работали кондиционеры. Я разрешил девочкам попробовать разные цвета лака для ногтей, побрызгаться различными ароматами и к приезду Шарлотты привез их домой благоухающими всеми ароматами сразу, с разноцветными ногтями на руках и полными счастья от непривычного количества съеденного сахара.

Шарлотта купила билеты на мюзикл «Матильда», но для меня билета не было. Поскольку она подумала, что я не захочу пойти в театр вместе со своей матерью. И после спектакля она решила переночевать с девочками в отеле, чтобы утром не спешить в аэропорт через весь город. В прошлый раз я едва успел привезти девочек в аэропорт вовремя, потому что в метро случились перебои и поезда встали в тоннеле. Мобильной связи в тоннеле не было, и Шарлотта не могла до нас дозвониться, так что к нашему появлению в аэропорту она готова была сожрать меня с потрохами. Хотя разве я был виноват в том, что метро встало?

Когда девочки поняли, что я с ними не поеду, они стали рассыпаться в благодарностях.

Я наклонился и крепко обнял каждую.

— Папа, спасибо за одежду, — сказала Флора.

— Папочка, я не хочу уезжать, — начала хныкать Белла.

Я обнял ее хрупкую фигурку, и она прижалась ко мне мокрой щекой.

— Приеду проводить вас в аэропорт, — пообещал я.

— Если метро не сломается, — сказала Шарлотта.

— Необязательно быть такой стервой, — шепнул я ей на ухо, когда мы обнялись на прощание.

Сначала она взбесилась, а потом расслабилась, приняв справедливость замечания, все это за секунду отразилось на ее лице. Надо отдать ей должное, она могла быть дрянью, но всегда брала себя в руки, если ты давал ей понять, что этого не потерпишь. Не знаю, почему я всегда пытался решать с ней проблемы по-хорошему, если она в действительности лучше всего понимала по-плохому.

Весь Гайд-парк был запружен толпой поклонников «Роллинг Стоунз». Пытаясь опознать песню по пути домой, я решил, что пока еще играет группа на разогреве, а не «Роллинги». Место проведения концерта было обнесено забором, но желающие ухватить кусочек шоу бесплатно толпились у щелей в местах скрепления ограждения. Солнце нещадно палило весь день, и горячий воздух усиливал всеобщее нетерпение.

— Я никогда не был фанатом «Роллингов», — сказал я Нэш, когда она предложила купить билеты на их концерт. Дело было еще зимой. — Мой отец — фанат. Там, поди, соберется толпа шестидесятилетних бодряков, будут вилять бедрами в стиле Мика Джаггера.

— Но это же один из пунктов обязательного списка — попасть на концерт «Роллинг Стоунз».

— Обязательного списка?

— Боже, Гус, ты опять не догоняешь! Список вещей, которые нужно обязательно успеть сделать до того, как умрешь.

В газетах писали, что все билеты были проданы меньше чем за три минуты.

Теперь я видел, что на концерте царит невероятная атмосфера, и почти пожалел о своем отказе.

Я свернул в переулок и метров через двести оказался на пустынных улицах. Люблю Лондон за то, что в нем можно почти мгновенно переместиться из бешеного ритма городской жизни в уединенный мирный уголок. В других больших городах я с таким не сталкивался. В Лондоне даже самая людная улица может стать сонной и пустынной, как в деревенской глуши.

Вернувшись домой, я решил принять душ. Конверт Нэш выпал у меня из кармана, когда я снимал шорты.

Первый билет оказался на концерт «Роллингов». Я отказался с ней идти, и поэтому Нэш купила билет только на себя.

Второй билет — двухнедельная путевка на мое имя на кулинарные курсы в Тоскане. Курсы начинались через два дня. На обратной стороне распечатанного электронного билета была записка от Нэш: «Надеюсь, ты в состоянии пройти электронную регистрацию без посторонней помощи».

Я тут же набрал ее номер, но абонент был вне зоны доступа, так что она, наверное, уже была в самолете. Я был даже рад, потому что я не умею хорошо выражать свои мысли, особенно когда меня переполняют чувства.

Когда я пришел на концерт, солнце уже клонилось к закату и на сцену вышли «Роллинги». Сцена была далеко от меня, но посередине зала она выдавалась вперед в виде длинного подиума, и Мик Джаггер прогуливался по нему, словно проплывая над морем людей. Огромные экраны транслировали видеоряд, который менялся в такт музыке и периодически сменялся крупным планом музыкантов.

Где-то в середине одной из старых песен я обнаружил, что пою. Мой рот автоматически складывал нужные слова, которые, оказывается, все это время я знал и помнил, словно стишки, выученные в далеком детстве. Меня охватило восхитительное чувство единения с толпой, я словно освободился от себя самого, став частью огромного целого. Я ни разу не был в Гластонбери или на другом музыкальном фестивале, но здесь, жарким летним вечером, стоя среди толпы из ста пятидесяти тысяч человек, я понял, почему люди так туда стремятся. На время, пока длится песня, ты забываешь о прошлом и не думаешь о будущем. И ты остаешься в этом волшебном и восхитительном настоящем. В конце каждой песни все ликовали, кричали и улыбались друг другу, как старые друзья.

Я не заметил, как стемнело. Группа начала играть «Miss you», на огромных экранах появились белые бабочки, была полная иллюзия, что они сорвались с экрана и порхают над толпой, озаряя случайно попавшие в их свет лица.

Человек через пять-шесть от меня стояла высокая женщина. Она следила за полетом эфемерных бабочек с искренним восхищением — с таким восторгом дети смотрят на цирковых воздушных гимнастов. Ее губы двигались, шепча слова песни. Кажется, она почувствовала на себе мой взгляд и посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, она замерла, и время, кажется, остановилось. Потом бабочки упорхнули, и ее лицо погрузилось в темноту.

Ощущение дежавю было таким сильным, что я растерялся, не мог понять, откуда мне знакомо ее лицо. Встречались ли мы раньше или она просто знаменитость и ее лицо кажется мне знакомым? Ослепленный вспышками пиротехники со сцены, я пытался найти в толпе ее лицо, но напрасно.

«Роллинги» пели «Сэтисфэкшн» на «бис» столько раз, что казалось, будто время закольцевалось в один бесконечный припев. А потом музыка вдруг оборвалась. Аплодисменты нарастали, полные энтузиазма, а затем, когда стало понятно, что музыкантов уже увезли, стихли. Люди потянулись к выходам, уставшие и притихшие, как дети после шумного утренника.

Потоки людей двигались вполне организованно, пока кто-то не упал в нескольких метрах впереди, тогда охране пришлось оградить место падения, рассекая толпу на несколько потоков.

Среди взволнованного шепота прозвучала фраза, которую мне доводилось слышать только в кино. Кто-то крикнул:

— Здесь есть врач?

— Я врач!

Толпа расступилась, пропуская меня. Несколько человек склонились над женщиной без сознания, обсуждая, какие меры стоит предпринять.

— Надо ей голову опустить между колен.

— Ноги приподнять надо.

Один охранник сдерживал толпу, чтобы женщину не затоптали, а второй махал кепкой над ее лицом. Периодически из их раций раздавались шипение и какая-то неразборчивая речь, заглушая шум вокруг.

Видимых травм головы не было. И это не было похоже на припадок. Язык не запал. На ней были майка, шорты из обрезанных джинсов и вьетнамки — снимать было нечего, никакой лишней одежды. Я встал рядом с ней на колени и попросил охранника сесть к ней спиной. Потом положил ее длинные ноги ему на спину, чтобы кровь прилила к мозгу. Она дышала, но пульс был слабый и неровный.

Вокруг люди обменивались предположениями:

— Переборщила с выпивкой, видимо.

— Да нет, просто жара.

— Кто-нибудь вызвал «Скорую»? — спросил я охранника и словно в ответ на мой вопрос услышал приближавшуюся сирену.

— Доктор, с ней все будет нормально? — спросил побледневший охранник.

— Ну же, проснись! Проснись! — услышал я свой резкий голос.

Вдруг она открыла глаза и посмотрела прямо на меня.

Женщина с бабочками!

— Мы с вами знакомы? — спросила она.

— Меня зовут Гус, — сказал я.

Я слышал, как к нам через толпу пробиралась бригада «Скорой».

— Разойдитесь, ей не хватает воздуха!

Женщина села. Толпа стала расходиться с легким разочарованием — представление было окончено.

— Так, милочка, мы отвезем вас в больницу, — сказал фельдшер.

— Нет, спасибо. Со мной уже все в порядке, — сказала она.

— Тебя как зовут, дорогуша?

— Тесс. Слушайте, правда, не надо…

— Тесс, не переживай, в больнице тебя только осмотрят, — продолжил фельдшер. — Тебя донести или сама можешь идти?

— Я могу идти! — сказала она, встав на ноги и слегка качнувшись.

Я сделал шаг, чтобы подхватить ее, но фельдшер меня опередил.

— Так, милая, пойдем-ка к машине, — сказал он.

Ее лицо погрустнело. Наши глаза снова встретились, я увидел на ее лице немую просьбу о помощи, но потом, словно приняв свое поражение, она послушно села на носилки.

Когда двери «Скорой помощи» закрывались, она махнула мне на прощание.

Водитель закрыл дверь и пошел вперед. Я побежал за ним:

— Можно мне поехать с ней?

— Вы ее приятель?

— Нет!

— Родственник?

— Нет, — признался я, — но я врач.

Ответом мне был такой пренебрежительный взгляд, будто я снова был желторотым студентом на практике. Он хлопнул дверью, положив волосатую руку на открытое окно. Машина «Скорой помощи» тронулась. Я словно застыл на месте. Потом, когда машина стала набирать скорость, я вдруг побежал за ней.

— Куда вы ее везете? — прокричал я.

Если бы на светофоре не загорелся красный, я бы их не догнал. Водитель посмотрел на меня вызывающе. Потом, когда цвет сменился на зеленый, сжалился:

— В больницу Святого Томаса.

Он включил сирену и нажал на газ. Мне пришлось отскочить назад, чтобы задние колеса машины не проехались по моим ногам.

Большая часть толпы шла по направлению к Пиккадилли. Я срезал путь по улице вдоль стены Букингемского дворца, потом вдоль южной стороны парка Сент-Джеймс к Вестминстеру. Парламентская площадь была пустынна. Подсветка у стен Вестминстерского аббатства почему-то делала его похожим на плоскую картинку, словно декорацию гигантской сцены. На середине моста, в паре сотен метров от больницы Святого Томаса, я перешел на шаг. С меня катил пот.

Загадочная женщина по имени Тесс потеряла сознание рядом со мной. Сейчас ее здоровье было в надежных руках. Моя маленькая роль в этой истории уже сыграна. Мое желание снова увидеть ее — совершенно нерационально. Появиться сейчас в больнице будет просто нелепо.

Я склонился через перила и посмотрел вниз. В свете фонарей вода казалась густой и черной, как нефть.

Голос Нэш в моей голове произнес: «Почему ты просто не можешь взять и что-то сделать?»

Отделение скорой помощи было переполнено ярко-красными людьми с тепловыми и солнечными ударами. Среди них я не увидел стройной женщины с мальчишеской стрижкой и искристой улыбкой.

— Я ищу одну пациентку. Ее примерно полчаса назад привезла «Скорая», — сказал я женщине в регистратуре.

— Имя? — спросила она.

— Тесс. Она потеряла сознание на концерте «Роллингов». Я просто хотел удостовериться, что с ней все нормально. Я — врач.

— Фамилия?

— Я не знаю, — сознался я.

— Если вы врач, то должны знать, что я не могу дать вам информацию о нашем пациенте.

— Конечно, простите.

Я повернулся, чтобы уйти, но потом остановился:

— Но вы можете сказать, она еще здесь или нет?

— Не могу вам предоставить никакой информации.

— А если я оставлю записку, сможете ей передать?

Женщина замешкалась.

— Честное слово, я — врач…

— Вы не похожи на врача, — ответила она.

— Пожалуйста…

Это слово от доктора нечасто услышишь, если ты — младший медперсонал.

— Можете оставить записку, я передам, — наконец согласилась она.

— У вас не найдется листочка бумаги?

Она покачала головой, удивляясь, потом передала мне блокнот с рекламой антидепрессантов.

— Я так понимаю, вам нужно и то, чем можно писать? — спросила она, катнув мне ручку по столу.

— Хотя, знаете, не надо, — сказал я.

Что за дурацкая идея? Наверное, я тоже перегрелся.

Женщина посмотрела на меня с разочарованием. Она вздохнула и забрала ручку обратно.

— Простите, — сказал я, опустив глаза в надежде, что она меня не узнает, если в будущем придется столкнуться с ней по работе.

На улице было душно, во рту пересохло. Я вспомнил, что на станции «Ватерлоо» продуктовые магазины работают допоздна, и пошел туда. Я взял бутылку холодной минералки и встал в очередь в кассу, упершись взглядом в ведро со свежими цветами возле выхода. «Почему ты просто не можешь взять и что-то сделать?»

Только психи дарят цветы незнакомым женщинам, да?

— Пройдите на девятую кассу, — произнес голос ниоткуда.

Я слышал, как сзади меня в очереди нетерпеливо выдохнул человек.

— Извините, — обернулся я к нему. — Я только возьму еще кое-что.

* * *

Когда я пришел в больницу с букетом розовых роз и фиолетовых ирисов, в регистратуре сидела другая медсестра.

— Это мне? — спросила она игриво. — Какой аромат!

Она была куда дружелюбнее своей коллеги. Меньше напоминала огнедышащего дракона, охранявшего вход в башню принцессы.

— Я хотел спросить, не могли бы вы передать их одной пациентке?

— Имя?

— Тесс.

— Минуточку, вы тот самый.

Я кивнул.

— Как романтично! — улыбнулась мне она.

— Можно мне ее подождать? — оглянулся я в поисках свободного места.

— Кажется, ее решили оставить на ночь под наблюдением.

— Тогда я вернусь утром?

— Ничего не могу гарантировать!

Я вспомнил, что в восемь обещал девочкам приехать в аэропорт.

— Знаете, вообще-то я не смогу, — сказал я. — Надо детей проводить.

Дружелюбный взгляд сразу испарился. Я хотел было сказать: «Это не то, что вы подумали!», но так все запуталось бы еще сильнее.

— Вы не могли бы просто передать ей цветы? — спросил я.

— А вы — доктор?..

— Гус, просто Гус, — сказал я и сбежал.

Я был на концерте «Роллингов», но потом вдруг оказалось, что это не концерт, а свадьба Пиппы, и орган играл мелодию «Не всегда получаешь то, что хочется». Я бежал в церковь и вспотел так, что рубашка прилипала к телу… В первом ряду я увидел высокую женщину с кудрявыми волосами, и я знал, что надо к ней пробраться. И я стал пробираться к ней по проходу на цыпочках, надеясь, что никто не заметит. И вдруг она ко мне обернулась, и я увидел ее лицо — это была Ники, мать Люси… Я танцевал на дискотеке в шатре, вокруг мигали дискотечные огни, они на мгновение осветили лица, и мне захотелось, чтобы этот стробоскоп прекратил мигать, я хотел разглядеть лица, но не мог. Потом я побежал в сад, лег на качели. Вход в шатер открылся вдруг треугольником света, и из шатра вышла высокая стройная женщина, за ней треугольник света снова закрылся. В темноте я почти не различал ее силуэт…

Я вздрогнул и проснулся, не отдохнувший, а еще более уставший за ночь. Я примчался в аэропорт вовремя, а вылет, оказывается, задержали. Аэропорты — бездушные пространства. Мне с девочками было неловко и неуютно, словно в бесконечном заточении. Шарлотта ходила по бутикам, делая вид, что не наблюдает за нами, пока мы ели маффины с малиной и белым шоколадом в кофейне. К тому времени, когда объявили посадку, нам уже было нечего друг другу сказать — Флора чатилась в WatsApp, а Белла играла на телефоне во «Фруктового ниндзю».

Они даже не обернулись, пройдя контроль, а я стоял, провожая их взглядом, пока они не скрылись из виду. Когда я наконец пошел обратно, на глаза у меня навернулись слезы. Пришлось подойти к окну и стоять там, прижавшись лицом к стеклу и провожая чужие самолеты, пока поток слез не иссяк. Потом я грустно побрел к метро.

Мы привыкли к расставаниям. Только я не мог решить, хорошо это или плохо.

Вместо того чтобы сойти на станции «Саут-Кенсингтон» и пройтись до дома через парк, я проехал до «Грин-парка» и пересел на другую ветку.

В больнице Святого Томаса в регистратуре снова была другая медсестра. Я хотел было спросить ее, но сквозь открытую дверь комнаты для персонала увидел в больничном кувшине свой букет розовых роз и фиолетовых ирисов, все еще завернутый в целлофан.

— Вам помочь?

— Цветы, — кивнул я. — Вчера я оставил их для одной пациентки.

— А, так вы тот самый? — спросила она.

Я стал предметом больничных сплетен, вероятно, даже посмешищем всей больницы.

— Мы пытались ей отдать букет, но она сказала, пусть остается здесь, людям будет приятно.

— Так она не в больнице?

— Врачи настаивали, чтобы она пробыла под наблюдением хотя бы ночь, но ваша подруга ни в какую не согласилась.

Я, конечно, понимал, что, если попрошу ее адрес, мне не дадут.

— Но с вашей стороны очень мило, — сказала женщина почти с материнской интонацией, словно утешая меня. — Аромат от них такой приятный, все-таки цветы пахнут лучше, чем то, что у нас тут обычно… А вы — доктор, да?

— Она даже не спросила, кто принес ей цветы?

— Мы сказали, что принес Гус.

По ответу женщины я понял, что Тесс никак это не прокомментировала.

— Мы с вами знакомы?

— Меня зовут Гус.

Она только очнулась от обморока. Мое имя для нее ничего не значило, и мы с женщиной из регистратуры оба это понимали. Мы переглянулись. Потом я повернулся и ушел.

Часть пятая

26

Июль 2013 г.

ТЕСС

Когда Долл что-то нравится, она говорит: «Я умерла, и я в раю». Так вот, когда я лежу и смотрю на потолок, у меня точно такое же чувство. Бирюзовое небо потолка украшено херувимами и гирляндами цветов. С люстр свисают хрустальные капли, от которых по стенам пляшут крошечные радуги. Кровать такая огромная, что я могу лечь звездочкой и все равно не достану до краев. Постельное белье из белейшего плотного хлопка. Для одеяла погода слишком жаркая, но с включенным на ночь кондиционером воздух в комнате стал прохладным.

Плитка на полу приятно холодит ступни, пока я иду к окну и распахиваю ставни. Передо мной расстилаются холмы, покрытые серебристо-зелеными оливковыми рощами, темные кипарисы взмывают в синее небо. Где-то вдалеке я вижу красные крыши домов деревеньки, вероятно, Винчи, той самой, где родился Леонардо.

Когда Долл рассматривала веб-сайт этого заведения, ее больше всего привлек бассейн-инфинити. Погружаясь в прохладную неподвижную гладь воды, я тихо, стараясь не разбудить остальных гостей виллы, плыву прямо к небу, и мне кажется, я могу так плыть бесконечно. Над серебристой гладью воды проносятся стрекозы, к густому аромату жасмина примешивается запах первого утреннего кофе из кухни.

Единственное правило на «Вилле Винчиана» — все гости, независимо от того, по какой индивидуальной программе они приехали, питаются вместе. Чтобы мы почувствовали себя одной общиной, хотя в первый день нам, новичкам, не удалось влиться в уже сформировавшиеся группы по интересам среди тех, кто приехал раньше. Завтрак был накрыт на больших деревянных столах — нарезка прошутто и сыра, дыни, корзинки с крошечными булочками с разными начинками — марципаном, заварным кремом, вареньем, — с виду одинаковые, и никогда не угадаешь, что внутри, пока не откусишь. И все восхитительно вкусные.

Сюда приехали не только одиночки. Некоторые явились парами — эти сидели за завтраком тихо, они привыкли видеть друг друга по утрам. Мы, те, кто прибыл вчера вечером на микроавтобусе из аэропорта Пизы, общаемся, аккуратно пытаемся понять, кто с какой целью приехал. Никто пока не задает слишком личных вопросов и не выдает о себе слишком много личной информации. Помимо группы писателей на «Вилле Винчиана» есть группа итальянской кухни, резьбы по камню — эти занимаются в здании бывшего масляного пресса, чтобы не мешать другим, а еще группа йоги и группа истории искусств.

После завтрака директор образовательных курсов, Лукреция, рассказывает о том, какие есть программы и экскурсии. По-английски она говорит, в общем, понятно, но слова часто подбирает не те. У членов творческих групп по утрам время индивидуальной работы, пока солнце не раскалилось сильнее и когда креативность очень велика. Потом долгий обед, время отдыха и затем групповые семинары в шесть часов. Ужин — шведский стол, что-нибудь легкое. Можете есть пиццу прямо с огня.

Я сижу за деревянным столом перед открытым окном в своей комнате. Восторг от этого места переполняет меня, хочется написать письмо Долл и сказать, что комната с видом стоила того, чтобы за нее доплатить. Но у меня нет пароля от вай-фая, и еще я немного боюсь Лукреции. Она ужасно строгая. Наверное, нужно быть строгой, когда у тебя на попечении сорок человек с разными потребностями. Хотя, наверное, Долл рассердится, если подумает, что я зря трачу время на письма, в то время как приехала сюда, чтобы писать книгу.

Прошел час, а я все еще сижу и смотрю на пустой экран. Как-то странно писать о жизни в муниципальном доме в захудалом приморском городишке в Англии, когда ты сидишь в палаццо посреди Тосканы.

Я хочу закончить книгу, но есть ли в этом смысл? Иногда мне кажется, что я сама боюсь этого. Вот я закончу книгу, а что потом? Наверное, у всех писателей бывают такие моменты.

Я решила исследовать местность. Если наткнусь на Лукрецию, сделаю вид, что обдумываю сюжет или сочиняю что-то. Я аккуратно встала со стула, потому что мне совсем не хочется снова упасть в обморок, особенно на эту твердую плитку. На ноги и руки я наношу солнцезащитный крем и надеваю на голову соломенную шляпу с широкими полями.

Этот комплекс агротуризма включает солидную виллу, где находится и моя комната, здание, похожее на церковь, только без креста на крыше, и еще несколько одноэтажных строений, вероятно служивших конюшнями и хлевом до того, как это место превратили в художественно-культурный санаторий. Комплекс находится на довольно крутом склоне, что и позволило сделать этот бассейн-инфинити, расположив его на террасе. Внизу, под высокой каменной стеной, поддерживающей террасу с бассейном, устроен дощатый помост с тентом, где клиенты занимаются йогой. Дальше тропа идет вниз до следующей террасы, где разбит сад с какими-то вьющимися растениями, на которых видны оранжевые, зеленые и красные ягоды. И тут я замечаю, что это никакие не ягоды, а крошечные помидорчики, которые продаются в супермаркетах и стоят ужасно дорого. Вьющиеся помидорные стебли! Я раньше ни разу не видела, как растут помидоры. Я потянулась к помидору и вдруг увидела, как рядом со мной на лист присела белая бабочка. Потом она вспорхнула и полетела дальше по грядке. А я увидела, что напротив стоит парень в футболке цвета хаки и обрезанных джинсах, с корзиной на локте, и смотрит на меня.

— Бонджорно!

Я потеряла равновесие и заскользила попой по пыльной тропе, едва затормозив руками на следующей террасе.

— Вы в порядке? — спрашивает голос с верхней террасы.

— Да, спасибо… — Так стыдно, что я не решаюсь посмотреть наверх.

На самом деле ладони у меня ободраны и горят, но это ерунда. Я встаю и иду дальше с гордым видом, насколько это возможно в шлепанцах-вьетнамках.

ГУС

Я не могу разглядеть ее лица из-за огромной шляпы, а потом она вдруг куда-то съезжает.

Встав на цыпочки, я вижу, что она сидит на пыльной тропе, террасой ниже. Она быстро вскакивает и идет дальше, понятия не имея о том, что на задней части белых шортов осталось большое коричневатое пятно от глины.

Солнце высоко и слепит глаза, надо бы и мне шляпу надеть, пока с перегрева еще чего-нибудь не привиделось.

Я возвращаюсь на кухню с помидорами и мою их в большой раковине у окна, в то время как мимо меня проходит та сама шляпа. Лица не видно. Вижу только, что девушка держится рукой за запястье, ладонью вверх, как ребенок, ободравший кожу на детской горке.

— Гус! — зовет меня шеф-повар.

— Si?

— Facciamo la pasta? (Будем готовить пасту?)

— Certo! (Конечно!)

Сегодня утром в аэропорту я купил англо-итальянский разговорник с аудиодиском и слушал его всю дорогу, пока ехал сюда в арендованной машине. Конечно, зря я настроил навигатор на итальянский, но в конце концов мне удалось доехать. На курсе итальянской кухни нас было всего трое, и все мы помогали двум поварам готовить обед. Помимо меня здесь еще громадный немец, у которого живот выпирает над поясом фартука, и американка в разводе, лет сорока с лишним, которая выражается непонятными для меня словами, хоть и говорит на английском: баклажаны у нее «синенькие», а вместо «припустить» она говорит «потушить», а сотейник называет «ковшиком». Курт потеет над говядиной osso buco, Нэнси почти закончила фаршированные баклажаны melanzane farcite по-вегетариански. А мне, как опоздавшему, поручили приготовить самое простое — спагетти al pomodoro, все ингредиенты которых готовятся отдельно и соединяются только перед подачей на стол. Так что какое-то время я был не у дел, пока шеф не показал мне, где взять свежие фрукты и как я должен их нарезать.

Приготовить спагетти на сорок человек — это сложнее, чем я думал, да и жарковато на кухне в поварской униформе. Но и удовольствия от работы тоже больше. Раздавая последние порции, я слышал комментарии людей за столом:

— Такое все свежее!

— Паста сварена идеально!

— Как думаешь, они продают это масло? Надо обязательно привезти такое домой!

— А что это — такое зеленое? — спрашивает голос, который эхом отдается в моей голове.

Я поднимаю взгляд. Это она. Она! Женщина с бабочками!

Она сняла шляпу, от пота ее влажные короткие волосы стали похожи на кудряшки ребенка после ванны. Она подозрительно всматривается в остатки спагетти.

— Базилик, — слышу я свой голос сквозь волнение, затуманившее мой мозг.

— Это по вкусу похоже на шпинат? — Судя по акценту, она родом откуда-то неподалеку от Эссекса.

— Нет.

— Тогда давайте!

Трясущимися руками я накладываю в протянутую тарелку спагетти и нечаянно плюхаю соус ей на большой палец.

— Ой, простите! — Я хватаю кухонное полотенце, которое висит у меня на плече, но она уже успела засунуть палец в рот, чтобы облизать, и капнула соусом на свою футболку.

— Черт! — говорит она. — Вот уже второй раз за сегодня. — Она поворачивает ко мне запястье, заклеенное пластырем. — Говорят, беда не приходит одна. Или Бог троицу любит? Видимо, неприятностей это тоже касается. Хотя в таком месте и беда-то вряд ли может быть ужасной, правда?

Ее лицо расплывается в знакомой улыбке, кажется, я знаю ее сто лет! Сердце учащенно бьется.

— Гууус!

— Si, Chef! Vengo!

Заканчиваю. Все верно сказал? Или я сказал «кончаю»? И есть ли у этого слова такое значение в итальянском?

— La frutta! — сердито кричит он мне с кухни.

Я еще должен почистить клубнику и сбрызнуть ее апельсиновым соком. А потом еще надо все убрать.

К тому времени, как я выхожу из кухни, почти все остальные гости виллы уже ушли пить кофе в бар в тенистом уголке участка. Но она осталась, сидит и что-то пишет в своем блокноте. Я чуть не подпрыгнул от радости.

Почему ты просто не можешь взять и что-то сделать?

Потому что это будет странно, нет? Она меня явно не узнала, и хотя мы встретились здесь совершенно случайно, она ни за что не поверит в это, особенно после того, как я оставил ей букет в больнице. Подумает, что я ее преследую.

Она встает и идет ко мне, шлепая вьетнамками по полу.

— Очень вкусно, — говорит она, отдавая мне тарелку. — Но уж если совсем честно, без базилика мне бы понравилось больше.

— Я запомню.

— Это вы готовили?

— Да, я приехал сюда на кулинарные курсы. Фрукты тоже я готовил.

— О, фрукты были просто чудесными. Особенно арбуз. Обычно в нем столько косточек.

— Надо просто правильно его разрезать.

— Ой, обязательно научите меня потом. Хотя вряд ли я в Англии когда-нибудь куплю целый арбуз, да? Его же придется есть несколько дней, да и вообще в Англии арбузы невкусные, правда? Больше напоминают огурцы. Я совершенно не умею готовить. Даже барбекю — у меня вечно все пригорает!

— Барбекю у всех пригорает.

— Правда?

Я киваю, и она награждает меня улыбкой.

— А вы?..

— Пишу, — отвечает она. — Во всяком случае, должна писать. Надо снова сесть за книгу, а то накажут.

У меня нет никаких идей, чтобы ее задержать.

— Увидимся позже? — говорю я.

— Куда же мы денемся?

ТЕСС

Господи, ну почему я начинаю нести всякий бред, когда нервничаю? Он, конечно, очень вежливый, но даже у вежливости есть предел, я думаю. У него лицо полностью преображается в зависимости от того, чем он занят. Когда он слушает — лицо у него серьезное и внимательное, но стоит его рассмешить, и он превращается в мальчишку, весь как на ладони. У него веснушки как у того актера, который играл Мариуса в «Отверженных». Это так мило и ужасно сексуально. Он вообще похож на того актера. Только выше. Он очень высокий.

Интересно, он здесь один? Или с кем-то? Зализывает раны после душевных травм? У него голубые глаза. С золотинками. В них радость то и дело сменяется беспокойством.

Конечно, парень не моего уровня — заметный акцент выпускника частной школы и вообще. Ну и ладно, я сюда не для этого приехала.

Как закончить свою первую рукопись.

Начинающие писатели часто сталкиваются с тем, что не могут закончить рукопись…

Заголовок расписания занятий полностью совпадает с тем, что анонсируется на сайте и что привлекло Долл. Она решила, что Тоскана — самое подходящее место, ведь я всегда говорила, как сильно хочу сюда вернуться. Только она подумала, что одной мне будет одиноко — сама она поехать не могла: с маленькой Элси и на седьмом месяце беременности это было невозможно.

…Мы поможем вам в этом. «Вилла Винчиана» расположилась на живописных холмах неподалеку от деревушки Винчи, родины одного из творческих гениев человечества. Это место — рай для умиротворенного творчества. Каждая комната оборудована кондиционером, собственной ванной и письменным столом, где вы сможете работать в течение дня. Вечером вас ждут групповые семинары, где под руководством наших преподавателей вы сможете обсудить технические приемы, получить экспертную оценку вашей работы, помощь и поддержку.

День 1

Участники представляют группе себя и свои работы.

Мы встречаемся на дощатом настиле, ниже бассейна, где утром занимались йоги. Нас на курсе всего пятеро, включая преподавателя Джеральдину. Как я понимаю, йога — гораздо более популярное направление, потому что на утреннем занятии я насчитала не менее двадцати человек. Я начала подумывать, не сменить ли мне курс, хотя йогой никогда не увлекалась.

Двое моих сокурсников — супружеская пара средних лет — произвели на меня неприятное впечатление еще на пути сюда. Стюард же не виноват, что кукурузные чипсы закончились, и если вы летите лоукостером, глупо рассчитывать, что вам в полете предложат разнообразный выбор закусок. Когда они вызвали бортпроводника в третий раз, я готова была развернуться к ним и спросить, что помешало им нормально поесть в аэропорту перед полетом, если они были такие голодные. Но, конечно, промолчала, и в наказание за это пришлось терпеть их тесное соседство еще и в микроавтобусе по дороге из аэропорта сюда.

Они сразу же стали пытаться сравнивать, кто кого круче. Задавать вопросы вроде: «А у вас рукопись на сколько страниц?» Грэм и Сью, оба средних лет — и оба учителя географии. Он пишет триллер, действие которого разворачивается в экспедиции. Она — романтическую комедию, где главные герои — учителя. Сью предлагает нам угадать название ее будущей книги. По понятным причинам нам всем неловко отвечать на этот вопрос.

— Может быть, вы нам сами скажете, как она называется? — вежливо спросила Джеральдина.

— «Проделки в учительской»! — с гордостью сообщает нам Сью.

— Класс! — говорит Эрика, обширных размеров американка.

Эрика пишет роман про вампиров для подростков, который, как она нас уверяет, не имеет ничего общего с сагой «Сумерки». По-моему, было бы лучше, если бы она сказала, что он в точности похож на «Сумерки», потому что мне понравились все книги той серии.

И теперь они все смотрят на меня. Мне сложно догадаться о возрасте Эрики по ее внешности, но, кажется, в нашей группе я самая молодая.

— Я пишу не роман, — начала я.

— Интересно, — говорит Эрика.

Я вижу, как Сью и Грэм обмениваются многозначительными взглядами, словно я двоечница, которая не сделала домашнее задание.

Джеральдина наверняка очень милая женщина, но она ужасно похожа на жену Лео — у нее тоже длинные волосы с проседью, и ее платье напоминает какой-то этнический наряд. Она одобрительно мне улыбается.

— Мое сочинение называется «Жизнь с Хоуп — жизнь с надеждой», это книга о моей маме и моей сестре, у которой синдром Аспергера.

— То есть это автобиография? — спрашивает Сью покровительственно.

— Я бы сказала, мемуары, — говорю я.

Грэм смеется, прикрываясь ладонью, как будто я сморозила глупость. А что, между мемуарами и автобиографией нет разницы? Может быть, мемуары — это то же самое, только звучит лучше?

— Такие книги называются одним словом, — говорит Эрика, сощуривая и без того крошечные поросячьи глазки в попытке вспомнить.

Джеральдина меняет тему:

— Давайте не будем вдаваться в дебри категоризации текстов.

— Мою сестру зовут Хоуп, так что…

— Круто, — говорит Эрика.

Джеральдина разъясняет основные правила курса, что мы должны относиться друг к другу с уважением, пытаться сохранять позитивный настрой — все это я уже знаю с курсов в Лондоне. Потом она просит нас посидеть тихо, прислушиваясь к окружающей природе, чтобы сделать общее описание сцены, постепенно переходя на более детальное изображение действующих лиц.

Мирное молчание нарушает Грэм:

— Солнце опускалось над холмами Тосканы, цикады пели в траве… Что-то в этом духе нужно написать?

— Примерно, — говорит Джеральдина.

— Ну, тогда я свое описание закончил, — объявляет Грэм так, словно за это полагается приз.

Легкий бриз с запахом дыма и пиццы треплет навес над нами.

Поверить не могу, что я уже успела проголодаться.

— Не торопитесь закончить сочинения, мы зачитаем их завтра. И потом поработаем над вашими навыками литературных критиков, — говорит Джеральдина, завершая занятие.

— Трагичные мемуары! — вдруг вопит Эрика.

Все смотрят на нее.

Она тычет в меня пальцем:

— Вот какую книгу она пишет!

— Неправда, — говорю я.

— Да, правда, этот жанр так называется, — настаивает она.

Я хочу сказать, что в моей книге нет ничего трагичного, но вдруг понимаю, что не желаю, чтобы она и все эти люди знали обо мне больше. Эта группа не имеет ничего общего с моими сотоварищами по лондонским курсам, и я не хочу, чтобы мою книгу, главу за главой, раздирало на части это сборище, каким бы «конструктивным» ни был их подход. Если уж честно, то я вообще не намерена читать им свою книгу.

Иду к себе в комнату и мучаюсь. Долл заплатила кучу денег за эти курсы, и это была такая хорошая идея, что мне не хочется ее подводить.

— Но я все равно найду способ развлечь себя, — говорю я ей по телефону. — Здесь красиво, классный бассейн, и каждый день организуют экскурсии на микроавтобусе. Может быть, я даже перейду на курс искусствоведения или вообще придумаю себе индивидуальную программу.

— Слушай, делай, что тебе нравится. Это же твой отпуск!

Какое облегчение!

— Есть симпатичные парни?

— Я тут пробыла меньше суток!

— Поня-я-ятно, — говорит Долл.

Он дежурит на раздаче пиццы, разрезая огромные диски ножом с колесиком.

Я вижу самую вкусную — с томатным соусом, кляксами моцареллы и какой-то травой, как он говорит, орегано, которая придает блюдам характерный итальянский привкус. Интересно, что в Англии орегано продают сушеным, а тут оно свежее, прямо из собственного огорода. На пиццу можно при желании положить анчоусы или кружочки колбасы salsiccia. Тесто кладут на огромную лопату и закидывают прямо в печь с огнем буквально на минуту, потому что температура внутри огромная.

Его лицо раскраснелось от жара печи или, может быть, от солнца, потому что рыжие люди легко сгорают. Он очень мил, но я не могу его долго отвлекать разговорами, зная, что за мной стоит очередь из голодных людей.

Я не хочу садиться с людьми из писательской группы, но, кажется, все рассаживаются именно по профессиональным интересам. Никто не хочет подвинуться и пустить меня сесть рядом. Резчики по камню пришли позже всех, покрытые белой пылью, как привидения. Йоги, поголовно все вегетарианцы, так посмотрели на мою пиццу с колбасой, что их столик я тоже обошла стороной. Села одна, примостившись у краешка стола, и стала наблюдать за ним. Кажется, он тут один, потому что то и дело поглядывает в мою сторону. А я всякий раз делаю вид, что задумчиво смотрю мимо него.

После обычной пиццы нам предлагают попробовать сладкую — с фруктами и сахаром. Я и не знала, что пицца бывает сладкой.

— Похоже на датскую булочку с абрикосом! — воскликнула я. Потом, почувствовав себя идиоткой, добавила: — Только с персиком.

— Притом из Италии, — уточнил он.

Но не с издевкой, как Грэм или Сью.

— Ты не против выпить со мной кофе, когда я закончу работу? — спросил он.

— Я не пью кофе вечером. Но я бы выпила газировки, — быстро сообразила я.

— Свидание в баре после ужина?

Свидание!

Только открыв дверь шкафа и поймав свое отражение со спины на втором зеркале, я поняла, что весь день ходила с пятном на шортах. Пока я переоделась, умылась, подумала, накраситься мне или нет, решила, что нет, пшикнула на себя «Chanel № 5», бар уже закрылся и вилла погрузилась в полную темноту и тишину, какие бывают только за городом.

ГУС

Я понимаю, что кухня в ресторане должна быть идеально чистой, но это же мой отпуск, и Нэш отвалила за него немало денег. Так что кажется странным, что на вилле есть два шеф-повара и один официант, а всю работу почему-то делают люди, которые приехали учиться итальянской кухне — и чистят овощи, и готовят, и убирают. К тому времени, когда я закончил уборку, кафе уже опустело и женщина с бабочками, устав меня ждать, ушла спать.

Я лежу в своей комнате, рядом с бассейном, слушаю пение цикад, несвоевременный крик петуха на дальней ферме и улыбаюсь, думая о том, что она сейчас где-то рядом.

Проснулся я от бряцания посуды и сливочно-сладкого запаха свежих круассанов.

По пути на завтрак я вижу микроавтобус, стоящий у главного входа. Она смотрит на меня из окна автобуса, тот трогается, и она машет мне на прощание, как тогда, из машины «Скорой помощи». Потом она хмурится, словно вспомнив что-то.

— Куда едет этот автобус? — спрашиваю я у Лукреции.

— На экскурсию по Флоренции.

— Они вернутся?

— Да, вечером.

ТЕСС

У вокзала, куда привез нас автобус, уже стоит гид с красным зонтиком в руке и ждет нашу группу. Я говорю ей, что хочу пройтись по магазинам. Боюсь, она обидится, если я скажу, что у меня тут собственная программа.

Все остальные точки нашего путешествия остались в моей памяти как картинки с открыток: залитый светом амфитеатр в Вероне на фоне ясного неба; Неаполитанская бухта; вид на Сан-Джорджио на другом берегу лагуны в Венеции. Но последний день свободы, проведенный с Долл во Флоренции, день до того, как изменилась вся моя жизнь, я помню час за часом, шаг за шагом, и хочу повторить его, пусть это и сентиментально.

Я сажусь на автобус до Фьезоле, встаю у открытого окна, чувствуя ветер на своем лице. Когда автобус высаживает меня на конечной остановке и уезжает, обдав дизельным выхлопом, площадь вдруг становится мирной и тихой, а горный ветер холодит кожу рук. В римском амфитеатре я сажусь на теплую каменную скамью, и все так четко и ясно в моей памяти, я словно слышу себя, юную, как я кричу со сцены:

— «Мы дни за днями шепчем: „Завтра, завтра“!»

Я делаю снимок и отправляю его Долл с припиской: «Скучаю по тебе!»

В кафе я сижу под увитым виноградом навесом, пью минеральную воду с газом. Я ем спагетти al pomodoro без базилика, смотрю на Флоренцию, которая кажется издалека игрушечным городом, как фон на рисунке Леонардо.

ГУС

Шеф учит меня готовить телятину под соусом из тунца — vitello tonnato. Я ни разу не пробовал это блюдо. Я не очень люблю телятину и тунца, даже по отдельности, а уж вместе сложно и представить, что может получиться. Шеф уверяет, что если точно следовать его рецепту, то получится отлично.

Сначала надо запечь телячий окорок или лопатку так, чтобы мясо пропеклось, но не было сухим. Потом мясо надо оставить «отдохнуть» и остыть, потому что блюдо подается холодным. Затем я делаю майонез из яичных желтков, лимонного сока и оливкового масла, добавляю туда мелко порубленные каперсы, щепотку измельченного кервеля и ростки чеснока из нашего огорода. После туда кладу несколько измельченных в пасту анчоусов и банку мелко рубленного консервированного тунца, предварительно слив из него сок. Остывшую запеченную телятину нарезаю на электрической резке, раскладываю тонкие кусочки и заливаю их сверху майонезным соусом. Выглядит странно, но на вкус — божественно.

— Perfetto! — говорит шеф, одобрительно кивая.

Курт, который сегодня отвечал за пасту и десерт, отчистил кухню гораздо быстрее и лучше меня, так что к трем часам оказалось, что у меня масса свободного времени до ужина.

В бассейне людно, а загорать с моей кожей невозможно. Так что я решаю обследовать местность на арендованной машине.

Первый же указатель сообщает, что до Флоренции всего пятьдесят километров, так что я съезжаю на шоссе и через сорок минут оказываюсь в неприглядных городских окраинах. По указателям я добираюсь до парковки на Пьяццале-Микеланджело. Пока мой «Фиат Панда» карабкается по извилистой дороге в гору, я начинаю узнавать местность.

Жара ударяет в лицо сразу же, как только я открываю дверь машины, охлажденной кондиционером. Я выхожу на самую красивую в мире парковку. Вид Дуомо на фоне синего неба настолько похож на открытку, что кажется нереальным. Я направляюсь к сувенирным лоткам, щедро разложившим футболки и пластиковые копии статуи Давида, покупаю бутылку солнцезащитного крема с фактором пятьдесят и карту. Хотя понимаю, что карта мне не нужна, я и так вижу живописный маршрут, по которому я бегал сюда из центра, когда был тут в последний раз.

Сначала путь пролегал по тенистой главной дороге, кажется, там должны быть ступеньки, ведущие к той изящной церкви, которую я увидел из бассейна на крыше нашего отеля много лет назад.

ТЕСС

Где-то тут должен останавливаться автобус до Сан-Миниато-аль-Монте, но люди показывают мне разные направления, или я просто не могу понять, что они мне говорят. Так что я решаю сделать то, что сделала бы Долл, окажись она в такой ситуации: я беру такси. Дорога виляет через обычные, ничем не примечательные городские окраины, потом идет вверх по заросшему лесом холму, где тут и там между деревьев выглядывают редкие элегантные виллы, стоящие в стороне от людных улиц исторического центра. Такси высаживает меня у подножия лестницы, ведущей к церкви. Я единственная, кто решился подняться по ступеням в разгар жаркого дня. Мне пришлось дважды сделать передышку, но я не позволяю себе оглянуться назад, пока не поднимусь на самый верх.

Вид сверху настолько восхищает, что выступают слезы, так же как в тот день, когда я впервые здесь побывала. Не знаю, отчего я могла плакать тогда. Вся жизнь была у меня впереди, не омраченная тем, что случилось позже. Помню, я подумала тогда, что было бы здорово тут венчаться, что, в общем-то, не похоже на меня — я никогда не мечтала о замужестве и белом платье.

После яркого солнца внутри церкви кажется так темно, что какое-то время я ничего не вижу. Даже сняв шляпу и сдвинув на лоб очки, я не сразу начинаю различать предметы. Я иду по ступеням к алтарю, явственно слыша, как неприлично громко шлепают в церкви мои вьетнамки, опускаю евро в автомат, который включает освещение в аспиде, заливая ее золотистым светом.

Глядя на огромное осуждающее лицо Иисуса, я чувствую потребность извиниться перед Ним.

— Дело не в том, что я не верю в Тебя, — тихо говорю я Ему. — Дело в том, что мне не нравится Церковь. И, если честно, думаю, Тебе бы она тоже не понравилась, если бы Ты жил в наше время.

Свет выключается с резким щелчком, наводя меня на неправедные мысли.

Но потом, после короткой паузы, снова загорается. Я оборачиваюсь.

Высокий парень из «Виллы Винчиана» стоит рядом с автоматом. В золотистом освещении его волосы кажутся янтарными.

Пару секунд мы смотрим друг на друга, а потом разом восклицаем:

— Так это ты!

— Я так и знала, что где-то уже тебя видела! — кричу я. — Ты был здесь в тот день, когда я узнала, что поступила в университет!

— Ты была здесь, и потом я видел тебя на Понте-Веккьо! — говорит он.

— Тогда ты снял на камеру меня и Долл. Мы как раз вчера вспоминали тот снимок!

— Ты рассказала мне про джелатерию на Виа-дей-Нери, — говорит он.

— Правда?

Из дальних уголков памяти всплывает картинка. Мы шли на поезд до Парижа, и я увидела его, стоявшего в очереди за дорогущим мороженым возле моста. Не знаю, что на меня тогда нашло. И Долл еще сказала: «Ну ты даешь!», потому что обычно это она флиртовала с незнакомцами.

— А ты ходил туда? — спросила я.

Странно вести такие разговоры в церкви.

— Два раза, — отвечает он.

Свет снова гаснет. Он опять бросает монетку. Мы стоим рядом и смотрим с благоговением на строгое лицо Иисуса. И вдруг он говорит:

— Как думаешь, она еще там?

— Что?

— Джелатерия.

ГУС

Мраморная терраса после приглушенного света в церкви ослепляет своей белизной.

Моя спутница идет к балюстраде и облокачивается на нее, мечтательно глядя вдаль. Она очень задумчива.

— Когда я была здесь в прошлый раз, — тихо говорит она, — я пообещала себе, что обязательно вернусь. Я была в этом уверена, знаешь, так бывает, когда тебе восемнадцать.

— Я тоже себе это пообещал, — признался я. — Тогда я подумал, что среди такой красоты невозможно быть несчастным.

Она поворачивается и улыбается, и мне хочется откинуть все условности и просто сказать ей, как она красива сейчас, но вместо этого я только и могу выдавить из себя:

— Готова?

Мрамор гладкий и скользкий. Я предлагаю ей руку, и мы спускаемся вместе, я держу ее аккуратно, стараясь не давить на ладонь, заклеенную пластырем.

— Упала вчера, — говорит она, и ее вьетнамки громко шлепают по каждой ступеньке.

— Я видел.

— Так это ты прятался в помидорах?

— Да. Но я вовсе не прятался.

Спустившись, мы оборачиваемся взглянуть еще раз на базилику. Потом она отпускает мою руку, и мы идем по дороге. Движение по ней с наступлением вечера оживилось. Мы проходим мимо входа в палаточный лагерь.

— Здесь мы жили, — говорит она. — А ты где жил?

— В отеле. На Пьяцца-Санта-Мария-Новелла. Я был с родителями. А мне хотелось жить на вилле с видом на зеленые холмы.

— Как «Вилла Винчиана»?

— Да, пожалуй!

Она улыбается, и улыбка полностью преображает ее лицо, словно луч солнца, выглянувшего из-за туч. Все, я больше не могу притворяться.

— Ты — Тесс, верно?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Угадай…

Она задумчиво морщит нос.

— Ты видел мое имя в списке Лукреции? — спрашивает она, когда мы идем по ступеням, ведущим в центр города.

— Нет!

— А сколько у меня попыток?

— Пять! — выпаливаю я первое, что приходит в голову.

— Ты слышал, как меня кто-то назвал за завтраком?

— Я не был на завтраке! Осталось три.

— Увидел на моей записной книжке?

Она останавливается, достает из сумки записную книжку, на которой написано: «Тереза Мэри Костелло. Нашедшего прошу позвонить по телефону…», и вновь убирает ее до того, как я успеваю запомнить номер.

— Нет! Осталось две.

Надо было дать ей больше попыток. Десять, или двадцать, или столько, сколько ступеней ведут вниз. Я не хочу, чтобы игра закончилась.

— Погоди-ка, откуда мне знать, что ты не врешь? — вдруг вопрошает она.

— Мне можно верить. Я врач!

Кажется, слово зацепилось за что-то в ее памяти. Она смотрит на меня с возросшим любопытством.

— А как тебя зовут? — спрашивает она.

— Гус, — немного помедлив, отвечаю я.

Мы останавливаемся в тени дерева.

— Гус? — повторяет она.

— Слушай, я понимаю, что все это странно. Но я был на концерте «Роллинг Стоунз» в субботу, а ты упала в обморок, и я на самом деле врач.

— Так ты тот самый Гус, который пришел меня проведать в больнице и принес цветы? — спрашивает она удивленно.

Я киваю.

— Прости, что я оставила их там. Мне нужно было улетать в Италию. За мои тридцать четыре года мне ни разу не дарили цветов. И тот единственный раз, когда мне подарили букет, я даже не смогла его… погоди… нет, это были белые розы… — Она замолкает и смотрит мне прямо в глаза. — Гус, спасибо большое. Цветы пахли восхитительно.

Она верит, что мы здесь встретились случайно. И это действительно так.

Я улыбаюсь ей, и потом мы оба смущенно отворачиваемся. Вопросы застыли между нами в воздухе, не произнесенные.

— Значит, ты фанат «Роллингов»? — наконец спрашивает она, когда мы продолжаем путь.

— Да нет, если честно, — говорю я.

Вспоминаю фразу Нэш:

«Но это же один из пунктов обязательного списка».

— Ты же не собираешься умирать?

— Надеюсь, что нет! — говорю я. — А ты?

Она нахмурилась.

— Мне хотелось почувствовать, каково это, быть среди огромного количества людей и петь вместе с ними, — наконец говорит она.

— Потрясающая энергетика, да?

— Да, — соглашается она.

Солнце село, и дорога в город почти полностью погрузилась в темноту.

— Почему ты был несчастен? — спрашивает она. — В прошлый раз, когда был здесь?

— А откуда ты узнала, что я был несчастен?

— Вот там! — она показала рукой на холм. — Там ты сказал, что хотел бы жить здесь, потому что среди такой красоты невозможно быть несчастным. Вот я и подумала…

Мы проходим еще пару шагов.

— Мой брат умер за несколько месяцев до этого: несчастный случай на горных лыжах.

— О, извини, — она на секунду касается моей руки, но нежность прикосновения остается на моей коже.

— Мы все очень переживали, но по-английски, знаешь, сдержанно, чтобы не испортить друг другу отпуск. Глупость какая, честное слово.

Я так долго молчал об этом, что теперь не мог себя остановить, рассказывая все практически незнакомому человеку.

— У нас же не принято говорить о смерти, понимаешь?

«Ой, молодец, так романтично флиртуешь!» — сказала бы Нэш.

— А ты знаешь, что в Италии принято навещать могилы родных в Рождество? — говорит Тесс. — Цветочные лотки на кладбищах в этот день делают состояние.

— Хорошая идея. Мне нравится, как люди здесь относятся к жизни.

— И мне, — говорит Тесс.

Джелатерии на Виа-дей-Нери, конечно, уже нет. Мы несколько раз прошли тот отрезок улицы, где была лавка мороженщика. Я не столько огорчен отсутствием мороженого, сколько тем, что исчезло связующее звено между нами. Но по пути к Санта-Кроче мы вдруг замечаем очередь на улице. Джелатерия на Виа-дей-Нери переехала и стала гораздо больше.

Тесс выбирает рожок с тремя вкусами — «малина», «дыня» и «манго». После некоторых раздумий я беру «чернику», «мандарин» и «маракуйю». Вкус яркий и сладкий, словно уловили самую суть фруктов и ягод. Нигде больше я не пробовал такого вкусного сорбета. Мы не так близко знакомы, чтобы предложить друг другу попробовать мороженое из своего стаканчика, поэтому какое-то время идем и смакуем каждый свое. Вдруг Тесс останавливается:

— Мы забыли правило двух вкусов!

— Какое еще правило?

— Если ты берешь три вкуса, то по-настоящему чувствуешь только два из них, так что мы с Долл вывели правило: лучше съесть три рожка по два вкуса, чем два рожка по три.

Она права. Мои первые впечатления от mirtillo были такими яркими, словно я съел ложку черничного пюре, а теперь я почти не чувствую разницы между «мандарином» и «маракуйей».

— Давай так: сейчас доедим это, потом попьем воды, чтобы освежить рецепторы, и пойдем за правильной порцией.

— Вот это по-нашему! Ты мне нравишься! — смеется она.

Правда? Ты серьезно? Ты чувствуешь то же, что и я? У меня от восторга то и дело мурашки бегут по коже, адреналин бьет в кровь, и я весь на нервах, и в то же время голова будто кружится от счастья.

— Я так и не попала в Уффици, — говорит Тесс, когда мы проходим мимо входа в галерею. — Была огромная очередь, а моя подруга не настолько любит искусство.

Я взглянул на часы.

— У нас есть время посмотреть одну картину.

— «Весну» Боттичелли?

Я указываю на вход:

— И никакой очереди.

Кассы закрываются. Я сую в руки ошалевшему контролеру две двадцатиевровые купюры, и мы бежим наверх, в тот зал, где, как я помню, висят полотна Боттичелли.

— Господи, какие потолки! — восхищается Тесс, пока мы пробегаем по коридору. — Никто даже не упоминает, что здесь еще и такие потолки!

Мы прибегаем в зал, где висят две из тех картин, которые знает весь мир. И в зале — печальный смотритель, он явно надеялся, что его рабочий день на сегодня уже закончился.

— В этой картине столько всего происходит, что можно смотреть на нее весь день и продолжать замечать новые детали, — говорит Тесс, приближаясь к «Весне», насколько это возможно.

— Здесь изображены пятьсот видов растений и больше ста видов цветов, — вспомнил я.

— Ты их сосчитал?

— Нет, я это прочитал, — смеюсь я.

— Она такая огромная! — говорит Тесс. — Я и не представляла, что она такая огромная! У меня есть постер, но он всего метр в ширину. Цвета отличаются от других картин, да? Столько зеленого. Кажется, что эта картина религиозная и языческая одновременно, правда? Если подумать, что Венера — это Богоматерь, а все эти боги — святые… Ох, я бы могла эту картину месяц рассматривать. О, смотри, что это?

Она идет к «Рождению Венеры», что на соседней стене, привлеченная маленьким барельефом перед картиной.

— Это, наверное, для слепых, чтобы они тоже могли «увидеть» картину, — замечает она. — Как метод Брайля, только для картины. Здорово, да?

Мы по очереди закрываем глаза и проводим рукой по барельефу.

— Как ты думаешь, когда слепой проводит рукой по картине, его мозг рисует изображение так же, как мы видим изображение во сне, с закрытыми глазами?

С ее комментариями я все вижу словно впервые.

— Как думаешь, можно ли вообще понять, что значит быть кем-то другим? — Она задает вопросы, из которых большинство наших ровесников уже «выросло», их это не интересует.

Смотритель в очередной раз многозначительно покашливает.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что он хочет уйти домой, — шепчу я.

Мы покидаем зал и идем по пустынной галерее к окнам с видом на реку.

— Наверное, это и делают писатели, — продолжает Тесс свою тему. — Пытаются влезть в чужую шкуру…

— И художники-портретисты тоже, — говорю я.

— Ты знал, что здесь есть проход над Понте-Веккьо и в нем висят портреты художников? — Тесс показывает в сторону моста. — Называется «Коридор Вазари». Прочитала о нем в интернете.

Она показывает на ряд окон, идущих сверху магазинов, которых я раньше никогда не замечал.

— Этот проход ведет к дворцу Питти, и сделали его для того, чтобы правители Флоренции и их жены могли переходить в другой дворец, не спускаясь к народу.

— А посетителей туда пускают?

— Думаю, для этого надо записываться заранее, за несколько месяцев, — говорит она.

— Я бы записался.

— И я!

Думает ли она о том же, что и я? Мне кажется, то, что происходит между нами, — это нечто большее, не просто случайная встреча.

Во дворике у колоннады уличные художники рисуют портреты для туристов.

— Никогда не хотелось? — спрашиваю я Тесс, когда мы на секунду останавливаемся посмотреть.

— Ни за что! Когда я смотрюсь в зеркало, то я себе нравлюсь, но на фотографиях получаюсь ужасно, а камера не врет, правда? С портретом все будет еще хуже.

— Я бы с удовольствием тебя нарисовал.

— Ты рисуешь? — Она смотрит на меня скептически.

— Немного.

— Сколько в тебе талантов! — говорит она. — И готовишь, и рисуешь! Гус, ты бы здесь заработал целое состояние! Тебе надо переехать в Италию, открыть ресторан и рисовать там портреты своих посетителей, как Ван Гог. В Королевской академии художеств была выставка его писем, видел? Ну, конечно, Ван Гог не готовил еду, но он рисовал посетителей питейных заведений. Классный получился бы телесериал, как думаешь? Можно было бы назвать его «Искусство в итальянской кухне», ой, или такой сериал уже есть?

На Понте-Веккьо играет кларнетист, весь проход запружен туристами.

— Давай сделаем селфи, — говорит Тесс. — Отправим его Долл и посмотрим, догадается ли она, кто ты!

Она обнимает меня одной рукой, приближает лицо к моему и вытягивает руку с телефоном как можно дальше.

— Скажи «сыр»!

— Формаджио!

На фото у нас закрыты глаза от смеха, так что приходится сделать еще кадр, и пока мы его смотрим, ее рука остается у меня на спине. Когда мы поднимаем глаза от экрана, наши взгляды встречаются, и мне безумно хочется ее поцеловать.

— Как думаешь, еще не пора? — спрашивает она.

— Не пора что?

— Съесть следующую порцию джелато!

Мне нравится, что она сказала «следующую», как будто у нас впереди еще целый вечер для поедания мороженого.

Я застываю как вкопанный.

— Что такое? — спрашивает она.

— Я должен был вернуться и приготовить ужин!

Тесс смотрит на часы.

— А я только что опоздала на микроавтобус!

— Так, — говорю я, — у нас есть два варианта. Вариант А: мы берем такси, едем на Пьяццале-Микеланджело и мчимся, как бешеные итальянцы, на виллу, чтобы все равно опоздать к ужину. И вариант Б: мы неспешно проводим вечер в городе…

Вокруг нас щелкают затворы камер и кликают телефоны, этот момент будет запечатлен на заднем плане сотен публикаций в Инстаграме.

— Наверное, надо им хотя бы дать знать, где мы, — говорит Тесс.

Мое секундное разочарование от того, что она не выбрала план Б, сменяется радостью, когда я понимаю, что именно этот вариант она и выбрала.

Я провожу сложные переговоры с Лукрецией, делаю вид, что почти не понимаю ее английского, и, когда кладу трубку, Тесс взволнованно смотрит на меня.

— Шефиня — придурочная, — говорю я. — Видите ли, группа истории искусств не собирается ждать целый час в автобусе при такой жаре. Все интересуются нашей безопасностью… однако… мы заплатили деньги…

— …и можем делать что хотим! — заканчивает Тесс. — В конце концов, у нас же отпуск!

Как я понял, Долл была бы очень рада узнать, что мы сидим на Пьяцца-Синьория и пьем коктейли «Апероль Шприц».

— Она говорит, все вкуснее, если стоит дороже, — говорит Тесс.

Мы отправляем Долл еще одно селфи, за столиком в кафе. Я пытаюсь представить эту женщину, мнением которой так дорожит Тесс, но совершенно не могу ее вспомнить. Надеюсь, я ей понравлюсь на тех фото, что мы ей высылаем.

— Знаешь, — говорю я и делаю глоток коктейля. — А ведь твоя Долл права!

Тесс легко рассмешить, но всякий раз ее улыбка радует меня, как неожиданный подарок.

Мне все время хочется ей сказать: «Ты невероятно шикарная!» Приходится осаждать себя и напоминать, что я не подросток, а взрослый мужчина тридцати четырех лет.

— У тебя есть карандаш? — спрашиваю я.

Она роется в сумочке и достает огрызок карандаша. Я беру салфетку и начинаю рисовать.

Тесс проводит руками по кудряшкам и пытается придать лицу серьезное выражение.

Кажется, я не могу поймать ее. Я помню, как рисовал Люси, словно куклу, выражение лица которой не меняется, но суть прелести Тесс — в ее живости. Вот почему она плохо получается на фото. Камера врет. Она просто не может ее поймать.

— Не шевелись! — приказываю я.

Наверное, мой «родительский» тон заставляет ее спросить меня:

— Ты женат?

— Нет, — говорю я и потом, не желая прикрываться полуправдой, добавляю: — Я разведен. Моя бывшая живет в Женеве с моими двумя дочерьми. Это долгая история.

— Ой, прости, — говорит Тесс, берет свой бокал с оранжевым коктейлем и отпивает немного через соломинку.

— А ты?

— Я? Нет, не замужем. Тут как раз история короткая. — Она наклоняется через стол, чтобы посмотреть, как получается рисунок. — Я что, такая?

— Не совсем.

— Говорила же, что не получаюсь! — восклицает она. — Можно я себе оставлю?

— Конечно!

— Я положу его в записную книжку. А то непременно кончится тем, что я, роясь в сумке в поисках салфетки, достану эту и высморкаюсь в нее!

Она аккуратно кладет салфетку между страницами записной книжки.

— Что ты пишешь? — спрашиваю я.

— Так, что-то вроде мемуаров. Но, кажется, работа застопорилась.

— У тебя есть крайний срок, чтобы закончить книгу?

— Да нет, в общем-то, — говорит она, потом извиняется и выходит в туалет.

Я смотрю, как она идет между столами, наклоняя голову, когда проходит под желтыми зонтиками.

Я подзываю официанта и прошу его порекомендовать мне хороший ресторан, пытаясь изобразить заговорщический тон, но получается какая-то развязность плутоватого персонажа из «Крестного отца»:

— Una persona molto importante, capise?[31]

Когда я достаю купюру в двадцать евро, он вспоминает самый лучший ресторан во Флоренции и даже заказывает нам столик по телефону от своего имени.

Когда к нам подходит Тесс, он говорит:

— Bellissima, la signorina! — и подмигивает мне.

— Честно говоря, после такого количества мороженого мне бы хватило и кусочка пиццы, — говорит Тесс. — Жалко тратить время на ресторан, когда вокруг такая красота, правда?

Мой план впечатлить ее бутылкой хорошего кьянти и ломтем огромного стейка по-флорентийски мгновенно испаряется, и я даже удивляюсь, как мне пришло в голову заманить ее в скучные залы, освещенные свечами, где высокомерный официант будет с неодобрением прикрывать ее длинные голые ноги льняной салфеткой.

Мы бездумно шатаемся по мощеным улицам вдоль другого, не туристического берега Арно. Здесь пожилые женщины, одетые в черное, сидят на улице у своих дверей, выставив стулья на тротуар, и судачат с соседками. Воздух полнится запахами жареного чеснока, звоном посуды, пока невидимые нам матери готовят поздний ужин для своих семейств.

— Мы здесь ни разу не были, — говорит Тесс, когда мы сворачиваем на небольшую площадь со сквером посередине. Она смотрит на освещенный фасад церкви с тем же восторгом, какой я видел у нее на лице на концерте «Роллинг Стоунз» и в Сан-Миниато-аль-Монте сегодня утром и тогда, полжизни назад.

— Наверное, это школьный двор, — говорю я.

Под платанами стоит маленькая карусель, по скверу степенно гуляют молодые пары с колясками и парочки пожилых дам, совершая вечерний моцион. Воздух словно напоен ароматами цветов и благодушием.

Мы садимся за столик у небольшой пиццерии. Официант зажигает для нас свечу на столе, ставит хлебные палочки гриссини в узком горшочке и принимает заказ.

— Когда я была здесь в прошлый раз, я собиралась учиться в университете, — говорит Тесс, надламывая хлебную палочку и рассматривая группу молодых людей, собравшихся вокруг гитариста на ступенях церкви. — У меня была забронирована комната в общежитии, и я купила постер «Весны» Боттичелли, чтобы повесить его там.

— И что случилось? — спрашиваю я, когда официант приносит нам кувшин красного вина и две пиццы, такие огромные, что они не умещаются на деревянных тарелках.

— Когда я вернулась домой, все изменилось.

Еда так и остается лежать нетронутой, пока она рассказывает мне о маминых похоронах. И это немного смешно, но очень грустно.

— Неважно, что говорят люди, но такую потерю невозможно пережить. Со временем ты привыкаешь, что человека нет рядом, но никогда не перестаешь скучать по нему. Ты и сам знаешь, каково это, у тебя рано погиб брат.

Пламя свечи колышется от ветра. И я думаю: а так ли я честен, как она? Я вдруг понимаю, что должен сказать ей правду. То чувство, которое влечет меня к ней, не позволит мне оставаться с ней лицемерным вруном.

— Знаешь, должен тебе сказать, что я не очень-то любил своего брата. Конечно, я не желал ему смерти, но, когда он умер, я ничего не почувствовал. Разве что собственную вину.

Тесс так долго сидит молча, что я начинаю бояться, что все разрушил.

— Послушай, Гус, — наконец говорит она. — Я думаю, что тебе было даже хуже, чем мне. Не то чтобы горе можно сравнивать, нет. Но я очень хотела бы, чтобы мама была жива, и я всегда знала, что она любит меня, и она знала, что я люблю ее. А ты остался с чувством, что ты ненавидел его, а он ненавидел тебя. Я знаю, как это бывает с братьями, у меня их двое. Но у вас не было шанса вместе повзрослеть и понять, что вы можете быть друзьями.

Могли бы Росс и я когда-нибудь стать друзьями? Эта идея никогда не приходила мне в голову.

— Тот, кто остается жить, всегда остается с чувством вины, — продолжает Тесс. — Я любила маму больше всего на свете, но все равно терзала себя, что, сделай я что-то по-другому, все могло быть иначе. Если бы я вовремя распознала симптомы, если бы я не уехала в то лето, если бы мечта о поступлении в университет не занимала все мои мысли, словно важнее этого не было ничего в мире. Но невозможно прожить жизнь, все время думая об этих «если бы».

Я смотрю на стол, а Тесс наклоняется ко мне, заглядывая мне в лицо снизу вверх, словно пытаясь заставить улыбнуться обиженного ребенка.

— Два слова? — говорит она.

— Еще мороженого?

ТЕСС

То мы сидим и болтаем так, словно знаем друг друга всю жизнь, то вдруг замолкаем в неловкой тишине едва знакомых людей. Наверное, мы и то и другое. Пока мы вспоминаем былое, я чувствую его присутствие, его руки. Он почти касается меня.

— А где ты учился на медицинском? — спрашиваю я.

— В Лондонском университетском колледже.

— И я туда поступала! — кричу я, как будто он взял что-то мое. — А где ты жил? — уже спокойнее спрашиваю я.

Он рассказывает, как приехал в общежитие с родителями, как хотел создать себе новый имидж, как познакомился со своей подругой Нэш и как ей удалось получить соседнюю комнату только потому, что кто-то отменил бронирование в последний момент.

— Как ты думаешь, это могла быть моя комната? — спрашиваю я, когда мы снова заходим на Понте-Веккьо.

— Это было бы странно, да?

Витрины магазинов закрыты деревянными ставнями, уличные музыканты разошлись по домам. Мы опираемся на арки, поддерживающие Коридор Вазари, где сильные мира сего гуляли, невидимые простым смертным.

— Как думаешь, мы бы с тобой сошлись в то время? — спрашивает Гус, глядя на воду Арно.

Вечером здесь лучше, романтичнее. Днем река коричневая, грязная, но сейчас она кажется черной, с блестящими пятнами фонарей, отражающихся вдоль берегов.

Мне кажется, что вряд ли бы мы с ним сошлись. Гус — выпускник частной школы, представитель среднего класса. Он бы думал, что я — гопница с окраины, а я бы огрызалась, считая, что я не его уровня. А может, я и правда была не его уровня. Ну что у нас было тогда общего? Любовь к искусству и мороженому? Хватило бы этого?

— Мама говорила, что в одну реку дважды не войдешь, — размышляю я вслух. — Никогда не могла до конца понять, что она имела в виду, но думаю, что если бы мы с тобой встретились тогда, то не были бы здесь вместе сейчас. Ты бы не стал Гусом без Нэш!

— Как в теории хаоса. — Он поворачивается ко мне. — Если бабочка махнет крыльями на другой стороне земного шара, она запустит цепь событий, которые могут привести к урагану…

— Или к радуге, — говорю я, — потому что последствия не обязательно должны быть катастрофическими.

Секунда тишины. Потом мы выпрямляемся, наши тела так близко, и мы оба дрожим, словно между нами пропустили электрический разряд. Он смотрит мне в глаза, берет мое лицо в ладони, словно это хрупкая ваза, его губы касаются моих на долю секунды. Он отстраняется. Смотрит на меня так долго, кажется, целую вечность, и целует меня, закрыв глаза, словно отдаваясь мне целиком. Его губы такие нежные и умелые, что я тут же таю и не чувствую под собой ног.

Он берет меня за руку, и мы уходим, оба улыбаясь.

Улицы совершенно пустынны, рестораны закрыты. К джелатерии на Виа-дей-Нери мы подходим как раз в тот момент, когда хозяин закрывает ставни. Гус выбирает «лимон» и nocciola[32], а я — «грушу» и fi or di latte[33]. Мы бредем обратно на соборную площадь. Софиты, освещающие фасад Дуомо, делают его плоским, двухмерным, словно это декорация, а за ней ничего нет. Вокруг — ни души, и кажется, что это представление только для нас.

Когда я это говорю, Гус снова меня целует. Я не закрываю глаз, чтобы запомнить его лицо на фоне пастельных полос колокольни.

Откуда-то появляется пара подростков на скейтбордах, они объезжают нас по кругу и что-то кричат издевательским тоном. Наверное, что-то вроде «снимите номер!» по-итальянски. Потом уезжают.

— Тот отель, где мы жили, — говорит Гус, — совсем рядом, вот там.

— Мило.

В эту секунду я знаю, что мы оба думаем об одном.

— Наверное, надо вернуться на виллу?.. — медленно произносит он, задавая мне вопрос.

— Наверное, надо, — отвечаю я.

Я снова еду в такси на Пьяццале-Микеланджело, как и шесть часов назад. Но ось моей жизни сместилась, моя тихая ностальгия сменилась бурным восторгом от ожидания того, что ждет меня впереди. И мне страшно, я боюсь, что, поверив в реальность происходящего, я могу сглазить и отпугнуть то хорошее, что меня ждет.

На парковке, когда мы стоим и смотрим на залитый светом Дуомо, далекий, на фоне черного неба, я вдруг содрогаюсь от предчувствия, что я должна запомнить каждую деталь этого вида, потому что мне больше не суждено его увидеть.

— Я не хочу уезжать, — говорю я, и мой голос дрожит.

Гус обнимает меня и прижимает к себе. И мне нравится, что моя голова удобно ложится на его плечо, потому что он высокий.

— Мы всегда можем сюда вернуться, — говорит он.

— Правда?

— Будем возвращаться сюда хоть каждый день, если хочешь. Можем ездить и в другие места. У нас есть машина. А «Вилла Винчиана» будет нашей базой, куда мы станем возвращаться на ночь.

— Почти как палаточный лагерь, — говорю я. — Ну, только камни в спину не врезаются и до туалета не нужно идти полкилометра…

Представляю, как заорала бы Долл: «Ты нормальная вообще?»

— Расскажи мне еще про Хоуп, — говорит Гус, заводя машину.

И я рассказываю, какая она была смешная и упрямая в детстве и как я никогда не знала, правильно ли ее воспитываю. И как я поняла, сколько лжи люди говорят в повседневной жизни, просто так, без особого повода, и мы не замечаем этого, пока рядом не появляется тот, кто все понимает буквально. И как с ней бывало трудно. И какой у нее талант к музыке. И тут в истории появляется Дейв.

Тогда Гус рассказывает мне о Люси, как она вселила в него уверенность, как помогла не уйти с медицинского, как он не рассказал ей о своем брате и как появилась Шарлотта.

Гус так сконцентрирован на дороге, что не отводит от нее глаз, хотя это всего лишь две полосы с бетонным отбойником посередине. Но иногда легче что-то рассказывать, не глядя человеку в глаза. Я понимаю. Он сворачивает с главной дороги, и мы какое-то время едем по пустынному городку, пока он не признается, что, кажется, не туда свернул и не знает, где мы. Он останавливает машину на улице и пытается поменять язык в навигаторе. В конце концов ему удается сменить итальянский на другой язык, по-моему, русский. Но вместо того чтобы посмеяться над этим, он вдруг хватает меня за руку с такой силой, что я пугаюсь.

— Ты меня теперь ненавидишь, да? — спрашивает он.

— Почему я должна тебя ненавидеть?

— Потому что ты такая честная и правильная, а я подлец!

— Я не могу ненавидеть тебя, — говорю я. — Я тоже не всегда бываю правильной.

И я рассказываю ему про Лео, пока мы кругами ездим по односторонним улицам и пока наконец Гус не замечает указатель на Винчи. Мы выезжаем из города на дорогу, она идет вверх, на холмы, и дальше извивается в самых непредсказуемых поворотах, конечно, без единого фонаря.

Когда свет фар выхватывает указатель на «Виллу Винчиана», нарисованный от руки, я вздыхаю с облегчением. Нам все-таки удалось найти дорогу назад. Но мне хочется, чтобы мы продолжали ехать дальше. В машине мы словно в исповедальне, здесь можно говорить только правду. И ни один из нас еще не рассказал полной истории своей жизни.

Машина скачет по проселочной дороге, и мы заезжаем на парковку, выбивая гравий из-под колес. Гус выключает машину, и мы остаемся в тишине и полной темноте. Все те вопросы, которые можно было обсудить на ходу, теперь кажутся слишком личными и неловкими.

— И ты стала писательницей? — спрашивает он.

— Нет, я пишу только в свободное время. Знаешь, все говорили, «когда Хоуп встанет на ноги», но никто не думал, что это когда-нибудь произойдет. И вот она выросла и стала независимой, и я почувствовала, что ничего не сделала в своей жизни. И тогда я начала писать книгу. Чтобы придать своей жизни хоть какую-то ценность и смысл. И, наверное, отчасти ради того, чтобы иметь историю нашей жизни, если Хоуп вдруг захочет знать о том, как она жила раньше, хотя, если честно, вряд ли она захочет…

Он молчит. Думаю, понял ли он, что я имела в виду?

— Так ты стал врачом? — спрашиваю я.

— Да, приходится зарабатывать, чтобы платить ипотеку. Я хочу, чтобы у девочек был свой дом, куда можно возвращаться, пока им это нужно. Хотя в их последний приезд мне показалось, что дом им уже не нужен. И это, наверное, хорошо. Как ты сказала, надо научиться отпускать тех, кого любишь, чтобы они могли не зависеть от тебя. — Он грустно смеется. — Просто мне бы хотелось, чтобы это случилось не так быстро.

— А где твой дом? — спрашиваю я.

— На Портобелло-роуд.

— Портобелло?

— Да, в самом начале, рядом с рестораном «Солнце в зените».

— Так ты живешь в одном из этих разноцветных домиков?

— Да! Ты хорошо знаешь район?

ГУС

Мои девочки сделали себе татуировки в салоне, которым она управляет. Она всякий раз замедляет ход у моего дома, когда пробегает мимо. Мы почти каждый день пили кофе в одном и том же кафе два года подряд. Но она ни разу не наткнулась на меня, разлив свой латте.

— Господи, мне пришлось упасть в обморок, чтобы ты наконец меня заметил!

В Лондоне столько огней, что ты не видишь звезд на небе. Но здесь так темно, что черный бархат неба, кажется, усеян миллиардами бриллиантов.

— Как думаешь, — говорит Тесс, когда мы стоим и смотрим на небо, — если бы у всех людей на Земле были такие световые датчики, то, глядя на мир с неба, можно было бы увидеть, что пути всех людей все время пересекаются, словно кружат петлями вокруг них, как у нас с тобой?

— Нет. Мне кажется, то, как это у нас сложилось, — это так с… странно.

Я хотел сказать, «это так суждено», но в голове сразу возник голос Шарлотты: «Разве что-то может быть суждено?» Шарлотте сейчас не место в моей голове.

— Странно?

— Сказочно? — предлагаю я вариант.

— «Сказочно» — отличное слово, — говорит Тесс.

Мы дрожим во время поцелуя, потому что, кажется, теперь гораздо больше поставлено на карту. Теперь мы оба знаем, чего каждый из нас ждет.

Губы Тесс на вкус отдают грушей и сливками, и я, когда закрываю глаза, вижу ее улыбку. Она словно радуга — ее уже почти не видно, но ты знаешь, что она еще на небе.

Где-то рядом ухает сова.

— Можно я возьму тебя за руку? — спрашивает Тесс, когда мы идем в темноте по неровной дорожке.

— Чертовы вьетнамки!

— Я забыла взять нормальную обувь, потому что боялась опоздать на самолет.

Если бы она опоздала на самолет, то была бы сейчас здесь? Прилетела бы следующим рейсом? Оказались бы мы с ней тогда в одно и то же время в Сан-Миниато-аль-Монте? Похоже, сама судьба свела нас, но эта связь кажется такой хрупкой.

Мы снова целуемся на каменных ступенях у входа в ее комнату. И когда мы отрываемся друг от друга, я веду ее наверх по лестнице, и она теряет одну вьетнамку. Мы смотрим, как она падает вниз, и слышим, что кто-то идет сюда. Мы роняем ключи, потом в спешке возимся со старым железным замком и наконец врываемся в комнату и быстро закрываем за собой дверь, пока нас не обнаружили. Мы стоим, прижавшись спиной к двери, стараясь не дышать, словно беглые заключенные, пока шаги не проходят мимо двери и не удаляются.

В темноте моя рука находит руку Тесс, мои губы — ее губы, моя кожа — ее кожу. Желание так велико, что мы готовы вселиться друг в друга, отдаваясь целиком, так, словно это последнее, что есть у нас в жизни.

Когда я просыпаюсь, комнату слабо освещает солнце, пробиваясь сквозь щели в ставнях. Тесс спит рядом, темные кудри на белой подушке. Ее лицо такое умиротворенное и нежное.

Я тихо вылезаю из-под простыни, натягиваю шорты и крадусь к двери, выхожу без единого звука.

На террасе тихо и пустынно, но завтрак уже накрыт. Я набираю в карманы фруктов и булочек. Шеф застает меня у кофемашины.

— Mi dispiace, — говорю я. — Non posso lavorare… una cosa molto importante.

«Простите, я не могу работать… очень важное дело».

Наверное, надо было объяснить ему это по-английски.

Шеф смотрит на два стаканчика кофе в моих руках и, подмигнув, говорит:

— Amore!

Он же итальянец, он понимает, что в этой жизни важно.

По пути я подбираю потерянную вьетнамку.

Я понимаю, что надо было взять ключ, потому что теперь мне придется ее разбудить.

Я тихонько стучу в дверь.

— Кто там?

Голос у нее взволнованный. Неужели она подумала, что я могу тайком от нее сбежать?

— Это я!

— Пароль! — требует она с нервным смехом в голосе.

— Завтрак.

Она открывает старую деревянную дверь и шмыгает обратно в постель, натягивая на себя простыню.

Стаканчики с кофе стоят на подошве потерянной вьетнамки, как на подносе. Я ставлю по стаканчику с каждой стороны кровати. Потом кладу Тесс в рот клубнику и наклоняюсь поцеловать ее клубничные губы. И когда она улыбается, слова, которые бурлили во мне, как пузырьки шампанского, с того момента, когда мы стояли рядом под солнцем у Сан-Миниато-аль-Монте, вырываются на свободу:

— Кажется, я тебя люблю!

Ее реакция прекрасна — она совершенно искренне удивлена и счастлива, как ребенок в рождественское утро.

— Нет, мне не кажется! Я люблю тебя! Я тебя люблю! — Меня разрывает от счастья, что я сказал это. — Ты — невероятная, у тебя потрясающее тело…

— Нет! — Вдруг она поднимает руку и отворачивается, устремляя взгляд куда-то сквозь закрытые ставни.

— Тесс?

— У меня грудь ненастоящая!

— Я знаю.

Она поворачивается ко мне:

— Ты знал, что у меня был рак груди?

Ты пишешь мемуары, и тебе всего тридцать четыре года!

— Ночью… — я запнулся. — Почувствовал шрамы… и, зная твою историю…

Райская комната превратилась в кабинет врача. Я пытаюсь взять ее за руку, но она отдергивает ее. Потом, глядя мне прямо в глаза, она отпускает простыню.

В тонких лучах солнечного света я вижу, что в местах разрезов кожа имеет более розовый оттенок и более гладкая. Если и есть какие-то правильные слова в такой ситуации, я их не знаю. Мне хочется уверить ее, что для меня это ничего не меняет, но она может подумать, что это не так, раз я об этом говорю. Поэтому я просто смотрю на нее.

— Они похожи на настоящие, да? — наконец спрашивает она. — Под одеждой?

— Да.

— Они намного меньше, чем те, что были у меня на самом деле. Я всегда была большегрудой и широкоплечей, если честно. Как говорится, фигура пловчихи. Понимаешь?

Я киваю.

— Ты не против, что я люблю тебя? — спрашиваю я.

Немного поразмыслив, она отвечает:

— Пожалуй, нет.

Она улыбается и вновь опускается на подушки, в ее глазах я вижу приглашение.

Я ложусь на кровать рядом с ней, опершись на локоть.

— Люблю тебя, Тесс. — Я глажу ее лицо. — Никогда не говорил этого ни одной женщине и не знал, что это значит.

— Я тоже люблю тебя, Гус. И я говорила это двум мужчинам в своей жизни и знала, что это значит, но это было до вчерашнего дня… до того, как я нашла тебя.

Я быстро целую ее.

— Правда, смешно, — говорит она, — что люди изобрели тысячи слов, целые словари, и не смогли придумать ничего другого, кроме этих трех коротких слов, чтобы выразить свое единственное и страстное чувство в жизни?

— Единственное и страстное чувство — это вообще-то не короткие слова.

Она наклоняется ко мне, раскрыв руки, и мы страстно и долго целуемся, словно наши сердца встретились и дали друг другу обещание. Я держу ее крепко, стараясь прижать ее так, чтобы она стала частью меня, и мы снова занимаемся любовью. Бесшумно — мимо нашей двери проходят люди на завтрак, — говоря друг с другом без слов, глядя друг другу в глаза, прикасаясь друг к другу с невыразимой нежностью. Мне нравится чувствовать каждый миллиметр ее длинного стройного тела, прижатого ко мне. Мне нравится, что перед оргазмом она смеется от счастья. Мне нравится, что мы сливаемся в обоюдном удовлетворении и счастье.

Мы оба замираем, когда слышим приближение цокающих каблуков.

Потом кто-то стучит в дверь. Мы, слившись в единое целое, перестаем дышать.

— Синьорина Костелло? — строго спрашивает голос Лукреции.

— Да? — виновато отзывается Тесс.

— Вы не знаете, где мистер Гусь? Его машина заблокировала наш минибус.

Ни один из нас не может ответить, потому что мы давимся от смеха, заткнув рты простыней.

ТЕСС

В мире есть только одно место, куда стоит поехать в тот день, когда вы влюбились. Это — Пиза.

Мы приближаемся к городу через длинный ряд сувенирных лотков, как в любом другом туристическом месте. Перед нами высокая укрепленная стена, поэтому мы ничего не видим, пока не заходим в арку. Но потом перед нами открывается волшебный мираж из белого мрамора, возвышающийся на зеленой траве на фоне синего неба. Я думала, что тут только башня, потому что в основном фотографируют только ее. Но здесь еще и собор, и баптистерий, и галерея — целая площадь восхитительных строений. Цвета такие яркие, как в компьютере. И когда думаешь о людях, которые все это построили много веков назад, до того как появились электричество и краны, захватывает дух. Наверное, поэтому это место и назвали Campo dei Miracoli — Поле чудес.

Падающая башня будто выглядывает из-за собора. Говорят, что, когда ее построили, она считалась таким ужасным архитектурным провалом, что никто не хотел сознаваться в ее авторстве. Так что имя человека, сотворившего это чудо света, привлекающее миллионы людей каждый год, так и осталось неизвестным.

— Давай сделаем фото с башней!

Я стою, вытянув руку, а Гус настраивает кадр. Я уже было послала фотографию Долл, но Гус говорит:

— Давай сфотографируем толпу людей с другой стороны, где не видно башни, а она пусть догадается, где мы?

Классная идея. И она не пишет в ответ, так что, видимо, думает.

Мы садимся на траву, как сотни других туристов, несмотря на запрещающие знаки.

Белая бабочка перепархивает с одной травинки на другую. Я хочу сфотографировать ее — белую бабочку в зеленой траве на фоне синего неба, но она не задерживается на одном месте надолго, и я не успеваю.

К нам подходит пара туристов, они просят снять их на фоне собора. Мрамор белый и ажурный, словно свадебное платье, и ярусы похожи на украшенный праздничный торт. На верхушке — золотая статуя Девы Марии с Иисусом на руках.

Пара улыбается, благодарит, и я возвращаю им камеру.

— Как думаешь, люди здесь женятся? — спрашиваю я, поднимая руку Гуса, чтобы сделать селфи на фоне собора.

Я говорю это без всякой задней мысли.

— Ты согласна? — спрашивает он.

Мы смотрим на снимок. Получилось хорошо — собор в центре кадра, даже золотая статуя попала в кадр, но у нас видны только головы.

Так что мы делаем еще один снимок, и я собираюсь его отправить Долл, когда Гус говорит:

— Тесс, ты слышала, что я сейчас сказал?

Я делаю вид, что сосредоточена на сообщении. Он осторожно забирает у меня телефон.

— Ты выйдешь за меня замуж? — говорит он.

— Я не могу!

— Хочешь, я встану на колено?

— Пожалуйста, не надо! Мне нравится, что ты высокий!

Мысль о том, что этот момент будет запечатлен на снимках посторонних людей, меня ужасает.

— Мы знакомы всего два дня…

— Нет, Тесс, — серьезно говорит он. — Мы познакомились, когда нам было по восемнадцать лет, и нелепая случайность развела нас в разные стороны. Понимаю, что это звучит сентиментально, но по-другому не могу сказать. Я знаю, что последние двадцать четыре часа нашей жизни прошли так, как мы должны жить всегда. Я никогда ни в чем не был уверен, Тесс, но в этом — да, уверен.

Я пытаюсь сосредоточиться на белом и синем, но не могу — слезы застилают глаза. Но когда я говорю, голос не подводит меня, потому что я не собираюсь врать или жалеть себя, потому что сегодня — лучший день моей жизни.

— Дело в том, — начинаю я, — что им удалось справиться с моим раком груди. Но в последнее время я несколько раз теряла сознание, и врачи хотят обследовать мой мозг на предмет вторичной опухоли. И поэтому я здесь, в Италии, потому что, когда я вернусь, мне предстоит через все это пройти. И поверь мне, тебе не захочется быть рядом во время химиотерапии, тем более что велик риск того, что я соскочу с катушек и потом умру.

— Нет, — твердо говорит он. — Для твоих обмороков может быть много причин. На концерте было жарко. Ты все еще очень худая и слабая после операции. Слушай, у меня есть друг — гениальный онколог, и мы тебя сразу же ему покажем. Он назначит тебе лучшее лечение. И я буду за тобой ухаживать. Неважно, что будет дальше. Я обещаю, что буду с тобой рядом.

Я сильно сжимаю руку Гуса, пытаясь вернуть его к реальности.

— Моя мама умерла. Она каждый год делала обследование и все равно умерла.

— Но ты не умрешь.

Не знаю, что он имеет в виду: что я могу не умереть или что он запрещает мне умирать, но мне нравится, что он не говорит о том, какая я сильная и что я справлюсь, если буду бороться.

— Это наше начало, Тесс, — говорит он.

— Это не значит, что я сдаюсь, — говорю я. — Просто раку все равно, борюсь я с ним или нет…

Он улыбается, глядя на меня своими голубыми глазами.

— Выходи за меня! — говорит он. — Не хочешь замуж — не надо, просто будь со мной. Давай переедем в Италию! Что нас держит? Я продам дом в тот же день, стоит мне только выставить его на продажу. Девочки смогут нас навещать. И Хоуп сможет приезжать к нам, если захочет. Я буду готовить вкусную и здоровую пищу. Откроем ресторан на дому!

— Или мы можем остаться на Портобелло-роуд, — предлагаю я.

— Или мы можем остаться на Портобелло-роуд, — соглашается он.

— Я не хочу, чтобы получилось так, словно мы убегаем.

— А мы и не убегаем.

— Но, может быть, у нас осталось мало времени, — говорю я.

— Никто не знает, сколько времени ему отпущено, правда? — вопросом отвечает он.

Я смотрю на золотую статую Девы Марии и вдруг понимаю, что чувствовала мама, когда победила рак в первый раз. Хоуп тогда была совсем малышкой. И хотя я собиралась назвать книгу «Жизнь с Хоуп — жизнь с надеждой», я раньше не знала, почему мама выбрала для моей сестры такое имя. Я всегда думала, что причина была в том, какой Хоуп родилась, что мама беспокоилась из-за этого. Но теперь я понимаю, что, пока Хоуп была маленькой, мама не могла этого знать, ведь она развивалась нормально. До меня наконец дошло, что надежда — это то, что двигало ею, когда она решила не дать раку бросить тень на свою жизнь.

И вот я стою под ярким солнцем на Поле чудес и чувствую, что мама рядом, что она улыбается, радуясь тому, что я наконец-то все поняла.

«Мама, я нашла себе доброго человека, мужчину, который меня понимает», — говорю я ей в своем сердце, и белая бабочка порхает вокруг нас.

Примечания

1

В переводе с английского — «кукла». — Здесь и далее примеч. пер.

2

Оценки, соответствующие пятеркам и четверкам в российской системе образования.

3

Дуомо и Санта-Мария-Новелла — самые известные церкви города, а Уффици и Барджелло — музеи.

4

Джелатерия — лавка, где продают мороженое.

5

У. Шекспир, «Макбет», акт V, сцена 5. (Перевод Б. Пастернака.)

6

Сорт итальянской ветчины.

7

Твердая нуга с орехами, традиционное тосканское лакомство.

8

Отрывок из стихотворения У. Б. Йейтса «The lake Isle of Innisfree» в переводе Л. Вершинина.

9

От известной английской песенки про старого Макдоналда, у которого была ферма.

10

Набор еды для детей, включающий игрушку, в кафе быстрого обслуживания.

11

Игра слов. Героиню зовут Hope, также это переводится как «надежда». — Прим. ред.

12

5 ноября 1605 г., во время посещения королем Яковым I парламента, на него было совершено покушение группой заговорщиков во главе с неким Гаем (Гвидо) Фоксом, который должен был взорвать бочки с порохом, размещенные под палатой лордов. Заговор был вовремя раскрыт, и заговорщиков казнили. С тех пор каждый год 5 ноября (в Ночь Гая Фокса, или Ночь костров) в Англии зажигают костры, празднуя провал заговора и спасение монарха.

13

Холм в северной части Лондона, давший название окружающему его кварталу.

14

Персонаж мультсериала.

15

Пес по имени Громит — персонаж серии мультфильмов «Уоллес и Громит».

16

Tree (англ.) — дерево.

17

«Livin’ la Vida Loca» (рус. «Жить безумной жизнью»; 1999) — хит № 1 пуэрто-риканского поп-музыканта и певца Рики Мартина.

18

Лондонский международный ежегодный фестиваль классической музыки.

19

Игра слов: дословно как «Кукольный домик» или «Дом Долл», как называет героиню подруга.

20

Дословно: «магазин товаров для тела».

21

Farfalle (ит.) — бабочки; речь идет о макаронных изделиях такой формы.

22

Музей современного искусства в Нью-Йорке (англ. Museum of Modern Art, сокращенно — MoMA).

23

Роман британского писателя Марка Хэддона (р. 1962), вышедший в 2003 г.

24

Коктейль со сливками на основе водки.

25

Паддингтон, мистер Грубер — персонажи детской книги «Медвежонок по имени Паддингтон» (1958) английского писателя Майкла Бонда.

26

Ботанический сад в графстве Корнуолл (Великобритания).

27

Здесь: на местной ферме.

28

Фицровия — район Лондона с «богемной» репутацией.

29

Знаменитый лондонский магазин продуктовых подарков.

30

Тапас-бар — традиционный испанский ресторан, где посетителям подают «тапасы» — небольшие бесплатные закуски к пиву или вину.

31

Очень важная персона, понимаете? (ит.)

32

Ореховое мороженое (ит.).

33

Сливочное мороженое (ит.).

Content

Кейт Эберлен
Скучаю по тебе

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья

17

18

19

20

21

22

23

Часть четвертая

24

25

Часть пятая

26

Примечания