Кир Булычев

Наездники

Глава 1

Верка проснулась. Ей хотелось спать.

Весь день ей будет хотеться спать.

Так складывается жизнь бедных женщин — они хотят спать всю жизнь, с раннего детства до кривой старости.

Дождь стучал коготками по крыше. Двадцать шестого сентября ему исполнилась неделя. За неделю он не стал ни сильней, ни веселей, ни умнее, сыпал себе и сыпал, зато земля размокла — как теперь к зиме перекопаешь грядки? А баба сегодня будет требовать: «Перекопала? Перекопала?»

Когда человеку хочется спать, обязательно случается какая-нибудь гадость. В пять утра Верку разбудили коты, которые устроили потасовку на чердаке с воплями и шипением. Чего им драться на дворе? Там мокро. А вот чужой чердак — комфортабельный стадион. Конец сезона!

Ей показалось, что она угадала голос Котяры. А уж ему бы лучше не ввязываться, слабосильному!

В комнате было холодно, как на полярной зимовке. Верка спала под двумя одеялами и бабиным пальто. Хорошо соседям — у всех АГВ, центральное отопление и теплая ванная с туалетом.

Отец никогда не зарабатывал, да уже и не будет. Он, как говорила баба Элла, приспособлен только для шармана. То есть для красивой любви и веселой компании. Женщины на этот шарман попадаются.

А вот баба Элла? Она бедная или прикидывается?

Верка так и не догадалась. Но баба всю жизнь прожила в этой халупе: удобства во дворе, печка и умывальник в сенях, за водой надо ходить к колонке на углу. Просто чудо, что она согласилась на газовую плиту с баллонами. Баллоны доставлял дальний сосед Игнатьев, у него «Ока», ему не трудно.

Надо откинуть одеяло, не околеть от холода, добежать до кухни, включить плиту, а потом бежать на улицу — в односкатную будку-сортир. Наверное, это последняя такая будка в поселке. Потом чистить зубы, умываться ледяной водой, а если вода за ночь покрылась пленкой льда, нечего удивляться — такие в сентябре пошли циклоны.

В бабиных валенках и мохнатом халате Верка пробежала в уборную. Коза Катька услыхала, как она бежит, и начала блеять, требовать, чтобы ее доили. Всего-то молока пол-литровая кружка, но не доить нельзя, а то молоко пропадет. А баба верит, что козье молоко — единственное настоящее лекарство. Лежит в больнице, жрет заграничные лекарства, подвергается уколам и притом делает вид, что помогает ей только козье молоко. Ну и лежала бы дома… Нет, лежит за государственный счет и ждет, когда, извините за выражение, любимая внучка навестит ее с гостинцами.

Верка немного попрыгала, поприседала за домом, чтобы согреться. Потом почистила зубы. Вода в рукомойнике была такая холодная, словно ее специально привезли из космоса.

Но и дождик был ненамного теплее, он состоял из частой завесы иголочек. Они вонзались в волосы, лезли за шиворот, царапали лицо.

Верка старалась не наступать на грязные дорожки, но валенки стали тяжелыми. И хоть были подшиты кожей, все равно промокли.

Верка вернулась в дом. После улицы дома было тепло, можно было существовать. Верка поставила чайник и стала собираться на электричку. Если опоздать на восемь сорок две, то придется полчаса ждать на платформе. Она собрала сумку для бабы. Еще с вечера Верка купила ей печенья и помидоров, отыскала книжку «Аэлита», которую баба Элла велела привезти, постиранные штаны и чистую ночную рубашку.

Пока чайник закипал, Верка побежала в сарай, подоила Катьку. Катька капризничала, требовала какой-то особенной еды. Верка дала ей полбатона. Котяра, бандит без правого уха, лежал в углу сарая на соломе с курами. Те его за зверя не считали. Кот делал вид, что спит и ни с кем ночью не дрался.

Подоив Катьку, Верка насыпала зерна курам и понесла банку с молоком в дом.

Собравшись, Верка вышла под дождь, заперла дверь — поселок почти пустой, в нем шурует ворье, — спустилась с крыльца и, как всегда, остановилась у большой, ей по пояс, металлической бочки, что стояла под водостоком.

Нужная бочка для дождевой воды. Если случается засуха, из нее черпают воду, чтобы поливать огород.

Верка нагнулась над бочкой, но вода ничего не отражала, потому что ее оспинками избили капельки дождя.

А в хорошую погоду Верка видела в бочке мамино лицо. Смутно, неясно, но ни с кем не спутаешь. Когда в первый раз увидела, побежала к бабе, а баба Элла даже смотреть не пошла. Сказала: «Если кажется, то перекрестись». Хотя баба была неверующая и как-то рассказывала, что с теперешним митрополитом в одной комсомольской ячейке состояла. Словно это давало ей право ни во что не верить.

Может быть, Верке это казалось. Но она была уверена в том, что вода в бочке никогда не отражала небо, а за головой мамы была темная стена.

Кроме бабы, Верка никому о маме не говорила. Отец только бы огорчился и заподозрил, что Верка его упрекает. Он вечно чувствовал себя виноватым. Как-то Верка подслушала, как он говорил Евгению Семеновичу: «Я не хотел жить! Я готов был умереть. Если бы не Светлана, которая меня выходила, я бы покинул этот мир!»

Когда отец выпивал, он начинал говорить красиво.

Светлане Верка ничего не скажет, даже если ее будут пытать, как Зою Космодемьянскую.

А кто остается? Алена Щелкова из класса?

Людям пожившим, взрослым, часто кажется, что дети не бывают одинокими, что они и не подозревают о смерти. А у многих детей наступает такая тоска, что они рады бы умереть. Чаще всего им хочется прыгнуть с десятого этажа, если, конечно, не бояться высоты.

Верка высоты боялась, но не так сильно, как одноухий Котяра, что вообще-то для кота довольно странно.

Верка раскрыла зонтик.

Она так стеснялась бабиного черного зонтика, что никогда не раскрывала его даже на платформе, не говоря уж о Пушкине, куда она ездила в больницу. Это древнее сооружение без двух спиц, с дырой, в которую, видно, врезался Тунгусский метеорит, выпускать из дома стыдно. Но другого зонтика нет, а баба, конечно же, не даст денег на новый, она и этим вполне довольна.

Котяра хотел было проводить Верку до калитки, но передумал и остался на крыльце. Коты не любят воду.

Пахло флоксами.

Верка пошла к станции по середине улицы, там было укатано и сверху не нависали мокрые ветки.

Верка шла и думала, в каких домах еще остались люди, а из каких уехали. Раньше в поселке к концу сентября уже почти никого не оставалось, кроме бабы Эллы и еще двоих или троих постоянных, круглогодичных людей. Правда, все они жили ближе к станции и работали или на железной дороге, или в магазине. А в последние годы в поселке на зиму стало оставаться куда больше народу. Некоторые сдавали московские квартиры и вполне прилично жили на эти деньги на свежем воздухе. Другие продали участки, и на них богатые буратины построили себе коттеджи. В поселке уже появилось несколько таких коттеджей. Раньше Верка думала, что коттедж — это что-то маленькое, почти фанерное, а оказалось, что это особняк из красного кирпича, задача которого занять своим толстым телом весь участок, чтобы ни клочка зелени не осталось, и разбить зимний сад на веранде третьего этажа. Эти буратины часто приезжали подышать свежим воздухом. Они включали кондиционеры и залезали в подвал, в сауну — покурить и сыграть в картишки.

Вот старый бревенчатый дом. Здесь раньше жила Ирина Васильевна. Она померла, а дети перевезли сюда мебель и собаку, которая стала беспризорной.

Привет, собачара!

В глубине кривой дом Папани. Он алкаш.

А следующий дом — крепость из красного кирпича, даже окна начинаются только на втором этаже, и стекол за решетками не видно. Смешно. Хорошо еще, что забор не такой высокий и ворота приоткрыты.

Кто-то в этот коттедж приехал. У крыльца кучи сора, веток и листьев — тот, кто приехал, первым делом подмел дорожки. Надо будет спросить у Папани, кто его новые соседи.

Засмотревшись, Верка не заметила, как ступила в лужу. Кроссовки у нее почти новые, весной Светлана купила, но если въехать по щиколотку, то промокают. Верка выскочила из лужи и, конечно же, поехала на заду по глинистому откосу дороги и остановиться не могла, потому что тогда пришлось бы выронить сумку с бабиными гостинцами и банку с Катькиным молоком. А это была бы катастрофа.

Чтобы катастрофы не случилось, Верка бухнулась в кювет, как в реку.

Было так стыдно, злобно и обидно, что она даже не стала сразу подниматься и почему-то подумала: «Главное, чтобы ни один дурак не увидел, как я сюда въехала».

Ей захотелось ругнуться хотя бы про себя по-матерному, но когда-то мама сказала: «Каждый человек, если он не дурак, может выразить любую мысль на русском языке без помощи неприличных и глупых слов». Верка ей поверила. Она всегда верила маме. Когда ей попадалась какая-нибудь книжка, где герои начинали круто колоться с прикидами и приколами, падать на «ж» и ругаться на «б», она мысленно заменяла эти слова русскими, и все получалось не хуже.

Как-то недавно Верка ехала в электричке, и рядом с ней сидели два мужика. Мужики были немолодые и страшно матерились. Как будто воду пили. Верка не за себя рассердилась. Рядом сидела женщина с грудным ребенком, и Верка подумала: ведь эти слова у малыша на подкорке отпечатываются, он уже от них никогда не избавится.

А так как Верка на вид хлипкая, но не трусливая, она сказала этим мужикам:

— У вас, наверное, свои дети есть или даже внуки. Вы их тоже такой грязью кормите?

Мужики не сразу поняли, а когда Верка объяснила, рассердились, потому что им было неприятно, что мамаша с грудным ребенком кивала, одобряла Верку и готова была ее поддержать. И еще кто-то негромко сказал, что девочка молодец. Тогда мужики принялись гудеть на Верку и даже грозить ей. А один сказал:

— Ты, наверное, не русская, может, даже еврейка, если русского языка не понимаешь.

А Верка спокойно ответила:

— Это не русский язык. Это вонючий язык. От вас воняет.

И сказала она это громко. Мужики могли бы ее побить, потому что они сильнее, но в вагоне было слишком много народу. Они сделали вид, что пошли курить, и не вернулись. А мамаша сказала:

— Ты не права, девочка, нельзя так рисковать. Они могли тебя избить, а у меня маленький ребенок.

Она рассердилась на Верку за опасность.

И все равно это была победа.

А жизнь складывается из побед и поражений. Это на тринадцатом году жизни Верка уже выучила. Потому что у нее было куда больше поражений, чем побед. Порой одни поражения.

Как сейчас.

Верка поднялась, скользя, выбралась на дорогу, поставила сумку на траву, где повыше, и принялась стирать грязь с кроссовок листьями лопуха, что рос за кустом. Безнадега. И почему кроссовки не делают бурыми? Кому нужны эти белые паруса?

Рядом кто-то засмеялся.

Верка резко обернулась и опять чуть не упала, но успела схватиться за сухой сук над головой.

Шагах в двадцати от нее стоял ребеночек. Верка скатилась в канаву с таким шумом, что сразу его не услышала.

Она подумала «ребеночек», потому что не знала, мальчик это или девочка. Джинсики, курточка, шапочка, кудряшки — ну кто поймет? Лет не больше пяти-шести. Лучше даже сказать не «ребеночек», а «детеныш».

Детеныш смеялся странным женским голоском. Но Верка была уверена, что смех у него злой. Не смех, а насмешка, издевка.

Верка сообразила, что сумку с гостинцами она сохранила, а зонта в руке нет.

Зонтик лежал в канаве. На зонт он похож не был — она же на него упала, переломала целые спицы. Хорошо еще, не напоролась. Остатки зонта ушли в воду, и он уже казался не целой вещью, а несколькими утопленными кузнечиками или древним самолетом, грохнувшимся с километровой высоты.

Верка не стала гнать ребенка и пошла дальше к станции. Все равно кроссовки не отчистить, пока не высохнут.

Ребеночек побежал впереди, подпрыгивая, словно в самодеятельности. И не боялся упасть, и ничего к нему не приставало, даже казалось, что капли дождя его не касаются. Волосики, совсем сухие, курчавились и двигались над головкой, как живые.

Коленка болела — самое разумное сейчас было бы вернуться домой. «Поеду к бабе после обеда, а пока постираюсь, посушусь…»

Верка повернула обратно. Когда она поравнялась с коттеджем, ребенок забежал в открытые железные ворота и затанцевал, подпрыгивая, на дорожке из кирпичиков. Он пробежал мимо детской коляски, заглянул в нее, пискнул непонятно и остановился у входа.

На крыльце под большим полукруглым, как козырек кавказской кепки, навесом стояла женщина — обычная и приятная на вид. Как с открытки. Увидишь снова, не узнаешь.

— Мама, мама! — закричал ребеночек, подбегая к женщине.

Верка невольно остановилась.

Женщина сделала шаг вперед, выходя на свет, и вынула руку из-за спины. В руке был зонтик.

Женщина раскрыла его, и Верка решила, что она хочет выйти на улицу по своим делам. Но женщина громко сказала:

— Возьми зонтик, Вера, промокнешь совсем. Ужасная погода, не так ли?

Она говорила мелодичным голосом, как дикторша из телевизора, и притом слишком правильно. Тоже как дикторша.

Она знала, как зовут Верку. Значит, интересовалась.

— Нет, спасибо, мне не мокро, — сказала Верка.

Ребеночек подбежал к женщине, та протянула ему раскрытый, в мелкий лиловый цветочек зонтик, и ребенок поспешил обратно к воротам, играя с зонтиком, словно тот тянул его вверх, к облакам.

— Не надо, — повторила Верка, но ребенок совсем по-взрослому кинул зонтик в нее, и зонтик взлетел, прежде чем упасть на землю. Неудивительно, что Верка его подхватила — нельзя же, чтобы такой красивый зонтик упал в лужу.

Ребеночек быстро побежал к дому, а женщина сказала:

— Когда не будет нужен, занесешь. А можешь вообще не заносить, у меня много зонтиков.

— У нас много зонтиков! — крикнул ребеночек и засмеялся. Он стоял на крыльце под козырьком рядом с женщиной. Они махали Верке, будто она уезжала на поезде.

Верка не могла вернуть им зонтик, но и положить его в грязь нельзя.

— Спасибо, — сказала она.

Ей не ответили. Женщина с ребенком уже скрылись в дверях. Они ушли не оборачиваясь.

Верка сообразила, что не запомнила лица женщины и даже не помнит, как она была одета.

Хлюпая мокрыми кроссовками, Верка пошла к станции. Она была недовольна.

Казалось бы, радуйся, есть еще добрые люди. Дали ей, промокшей, зонтик и ничего не попросили взамен.

Верка знала, что у нее плохой характер. Несносный характер, как говорил отец. А Светлана в сердцах называла ее змеей-шипучкой. Баба Элла почему-то пугала Верку тем, что она замуж не выйдет, — будто Верке больше думать не о чем!

Наверное, у нее мог быть хороший характер, как у добрых людей. Но ей нечему было радоваться. У добрых людей другая жизнь, хорошая, состоятельная… Им можно не огрызаться, им зонтики из чужих ворот выносят каждый день.

И дался ей этот зонтик! Она же не просила!

Самое лучшее — вернуться и швырнуть этот зонтик им в рожу.

Но возвращаться и кидать — себя позорить. Покажешься идиоткой. Верка не любила быть идиоткой и даже казаться ею. Она и сама не знала, умная она или нет. А может, идиотизм и есть ее нормальное состояние?

А откуда им известно, как ее зовут?

Она в жизни не видала этой женщины. Хоть и не очень ее разглядела, но была уверена, что раньше не видала.

Зонтик оказался хороший, легкий, крепкий. Ясно, что ни одна спица сегодня не сломается.

Улица Школьная кончилась, и Верка с облегчением вышла на Вокзальную, когда-то заасфальтированную.

На себя лучше и не смотреть.

«Ладно, в больнице вымою кроссовки и джинсы — там во дворе колонка есть…»

Странная женщина шагала перед Веркой.

Она была высокого роста, под два метра или около того, ноги фотомодельной длины, юбочка короткая, чтобы удобнее их разглядывать. На женщине была мокрая, прилипшая к худому телу шелковая блузка, а волосы нахимичены в воронье гнездо. Концы волос желтого цвета, а к корням почти черного. На ногах туфли на высоких каблуках, совсем не по погоде.

Когда Верка догнала женщину, она поняла, что та очень запущенная.

Женщина оказалась бомжихой, из тех вконец опустившихся женщин, которые спят на вокзальных скамейках или на чердаках, роются в помойках, но у которых всегда хватает денежек на выпивку. Они ищут таких же, часто ходят парами или стайками и редко побираются — чаще помойничают.

Если длинноногая и была когда-то манекенщицей, то как сошла с подиума (дорожки, по которой они шагают) у помойки, так больше и не переодевалась и даже не штопала одежду. Ее колготки состояли из дырок с перемычками, юбка чудом держалась и расходилась при каждом шаге, блузка прилипла к коже, под ней не было белья.

Верка обогнала бомжиху, пробежав по краю асфальта. Даже под дождем она почувствовала тяжелый запах, можно сказать, вонь.

Потом не удержалась и оглянулась.

Она ожидала увидеть красную, распухшую рожу — у всех таких бомжих красные, распухшие рожи. А эта была смертельно бледной, даже голуболицей, как будто из нее высосали всю кровь. А глаза у нее были неживые. Они двигались, даже уставились на Верку, но потом взгляд равнодушно ушел в сторону.

И Верка сразу поняла, что длинноногая — не бомжиха, что она не пьет и не бродит от помойки к помойке. Она больна, может быть, даже сбежала из какой-то очень секретной психбольницы.

И тут же Верка сама себя оборвала. Нет на свете такой больницы, где больным выдают рваное тряпье и в таком виде отпускают на волю.

Женщина шла не спеша, но как-то по-военному, твердо ставя ногу.

Верка поспешила дальше.

Ей хотелось снова обернуться, но она не стала. Сдержалась.

По старому, выщербленному, в трещинах и ямах асфальту Верка пошла быстрее. Она почти бежала, потому что до электрички оставалось всего ничего. Она даже услышала, как электричка гуднула на предыдущей станции — там поезд не останавливался и поэтому гудел. Значит, через четыре минуты электричка будет уже здесь, а надо еще перебежать пути, влезть в торце на вторую платформу, добежать до кассы и купить билет. Конечно, билет можно и не покупать, но Верка уже две недели не покупала билетов и чутьем понимала, что сегодня будут контролеры. В Москве поставили турникеты, а на маленьких станциях не поставишь, поэтому контролеры все равно ходят.

Верка добежала до края платформы. Она ей была по грудь, а доску, чтобы подниматься на платформу, снова сломали и унесли. Верка поставила сумку наверх, положила рядом зонтик и подтянулась, но сорвалась. Хорошо еще, какой-то мужик на платформе увидел ее и протянул руку, помог подняться.

Бывают все же нормальные люди.

Верка вскарабкалась на платформу, вытерла ладони о джинсы.

Мужчина, который ей помог, был невысокого роста, скорее полный, чем худой, в маленьких, старомодных (или, наоборот, очень модных) очках. На нем был длинный плащ с подложенными плечами и синяя шляпа. Теперь мало кто носит шляпы. Но мужчине шляпа помогала обойтись без зонтика.

Мужчина перехватил Веркин взгляд и сказал тонким быстрым голосом:

— В шляпе тоже есть резон.

Верке некогда было разговаривать с очкариком, она сказала ему спасибо и побежала к кассе.

С предчувствиями лучше не спорить.

Только когда электричка отошла от перрона, Верка поняла, как зябко и противно было на улице. В вагоне началась райская жизнь, тем более что пассажиров почти не было и не нужно было стесняться своего вида.

Верка уселась у окна.

За три остановки не высохнешь, но все-таки передышка. А то ведь, если не будет автобуса, придется до больницы топать пёхом, а это и в хорошую погоду минут двадцать, проверено.

Глава 2

Больница была старая, еще дореволюционная. Она состояла из двух трехэтажных корпусов и низкого приземистого морга, за которым поднималась высокая кирпичная труба. На самом деле она к моргу отношения не имела — просто там стояла котельная. Но некоторые больные, а уж тем более посетители думали, что труба нужна для сжигания мертвецов. Поэтому она такая высокая.

Баба Элла лежала в большой палате на втором этаже.

Она еще почти не вставала, только если соседки помогали сходить в туалет.

Баба ждала Верку и заранее была недовольна ее опозданием, хотя Верка никуда не заходила, только купила калорийную булочку. Автобуса долго не было, вот и задержалась.

Верка поздоровалась со всеми. В палате лежали пять женщин, почти все старые, ревматички или с артритом. Сплошные стоны и безнадежность.

Баба Элла все сразу заметила, хоть Верка и почистилась в раздевалке.

— Свинья везде грязь найдет, — сообщила она сердито внучке. — В какой канаве ты искупалась?

— Дождь идет, — ответила Верка. — Ты по-большому ходила?

Потом она протерла бабу Эллу влажным полотенцем, налила ей Катькиного молочка, но баба и здесь нашла к чему придраться.

— Чем ты ее кормишь?

— А что?

— Привкус у молока нездоровый. Ты ее пастись водишь?

— Вчера за домом на лугу привязывала.

— Не там привязывала.

Верка стала считать про себя. Не будешь же собачиться с бабкой прямо в палате.

— Когда выписывают, говорили? — спросила Верка.

— На тот свет меня выпишут, — сказала баба Элла, а тетка с соседней койки, Клавдия Семеновна, стала смеяться. Ее бабкина воркотня забавляла. — У них есть уколы, — сообщила баба. — Поднимают на ноги, как в сказке. Но только за наличные.

В палате трудно говорить, чтобы все не слышали. Толстая Марина от двери добавила:

— Я сама видела. В платной палате женщина лежит кавказской национальности, ей на той неделе курс назначили, она уже сегодня на завтрак в столовую с палочкой ходила, кем мне быть!

— А сколько стоит? — спросила Верка.

— Говорят, двадцать баксов за укол, — сказала Марина. — Мне Елена Борисовна сообщила.

— Это же надо! — запела Клавдия Семеновна. — Это же надо, какой грабеж!

— Я поговорю с доктором, — пообещала Верка.

Это были не пустые слова, только чтобы баба Элла отвязалась. Верка понимала, что, если бабку не выпишут из больницы в ближайшие дни, она просто погибнет. Во-первых, Верка уже скоро месяц как прогуливает школу. Другой бы отнесся к этому весело и даже обрадовался бы, что не пристают, но Верка была устроена совсем иначе. У других папы-мамы, другим есть куда деваться и где искать защиты. Верка — животное голое и никому на свете не нужное. И если она сама о себе не побеспокоится, никто о ней беспокоиться не станет. Баба Элла старая и немощная, от нее пользы никакой. Конечно, если бы она померла и оставила дачу Верке в наследство, то можно было бы дом продать, отделиться от всех и снимать комнату в Москве. Только это пустые мечты, потому что баба Элла помирать не собирается, а если помрет, то дачу заберет себе непутевый папаша. Для своей Светочки.

Верка знала твердо — она окончит школу и, хоть кровь из носу, уедет поступать в английский университет. Ни больше ни меньше. Когда станет профессоршей или графиней, она приедет обратно: погостить, себя показать и унизить всех, кто ее обижал. И, конечно, первым — отца. Потому что он у нее один оставался, а вот Верка у него оказалась не одна и даже не главная.

Верка вошла в ординаторскую. Обход еще не начинался, и Елена Борисовна сидела за одним столом с Ванечкой, Иваном Сергеевичем — завотделением. Лена диктовала, а Ванечка записывал. Они Верку сразу заметили, хоть она стояла в дверях молча, чтобы не мешать.

— Дождик еще идет? — спросил усатый Ванечка, как будто Верка выходила на пять минут. Он был совсем молодым, только что из ординатуры, но оказался мужчиной, и притом русской национальности. Поэтому его сразу сделали заведующим отделением, хотя, конечно же, и Елена Борисовна, и Салима Махмудовна были куда опытнее. Но никто не обижался, потому что Ванечка не грубил и никого не обижал.

— Дождик еще идет, — ответила Верка. — А правда, что импортные уколы привезли?

— Ты, наверное, голодная? — спросила Елена Борисовна. Может, Елена и не очень красивая, хоть фигура у нее стройная, но она такая обаятельная, что даже самые злобные старухи на нее не вопят.

— Я не голодная! — отрезала Верка.

— Садись, — предложил Ванечка. — Мне мама с собой кулебяку дала, домашнего приготовления.

Тут заглянула сестра Татьяна, и Елена попросила ее принести чаю. Так что хоть Верке и не хотелось есть, тем более за чужой счет, пришлось отведать кулебяки. Конечно, Ванечкина мама сыночку готовила вкусно.

А Елена Борисовна объяснила Верке, что есть новая вакцина, немецкая. Она недавно прошла испытания. Результаты сказочные.

— А какой курс для бабы Эллы нужен?

— Десять инъекций, — ответил Ванечка. — В сумме двести долларов, и мы ничем не можем помочь.

— Это постыдно, — сказала Елена и покраснела, будто украла эти уколы у бабы Эллы.

Верка все понимала.

— Но уколы эти есть?

— Есть. Никуда они не денутся.

— И бабе Элле они помогут?

— Почти наверняка, — сказал Ванечка.

Он тоже был расстроен. Настоящие врачи расстраиваются, когда не могут помочь.

Верка доела кулебяку и пошла в палату. Но сначала остановилась за дверью подслушать, о чем доктора будут говорить между собой. Если после окончания разговора подслушать, что будут говорить о тебе или о деле те, кто остался в комнате, можно узнать много полезного и секретного.

— Как проявляется наследственность в третьем поколении! — сказал Ванечка. — Наша Вера — буквально двойник своей бабушки.

— Я не задумывалась, — ответила Лена.

— Представь себе Эллу Юрьевну в двенадцать лет. Белобрысая, остроносая, худющая, косичка жиденькая, ресницы рыжие. Одно украшение — веснушки.

— У Эллы Юрьевны нет никаких веснушек, — сказала Елена Борисовна. — К тому же мы никогда не видели матери девочки.

— А где ее мать?

— Это трагическая история. Неужели вам еще не рассказали?

Пришлось покинуть место у двери — мимо брели ходячие больные, обязательно спросят: ты чего подслушиваешь, девочка?

Нам нужны двести баксов, рассуждала Верка по дороге в палату. У отца таких денег нет, а если были бы, подарил бы стиральную машину своей Светочке. Ах, заверещит мачеха, мне так не хватает короткого демисезонного пальто!

В палате Верка помогла бабе Элле сесть, подложила под спину подушку.

— Проверила? — спросила бабушка.

— Так точно, — сказала Верка. — Надо искать деньги. А то помру я на твоей даче.

— Ты эгоистка! — заявила баба Элла. — Ты думаешь только о своих удобствах. А то, что я загибаюсь в этой трущобе, тебя совершенно не волнует.

— А ты что, думаешь, я теперь всю жизнь буду твою козу доить?

— И будешь! Если у тебя есть хоть малая толика чувства долга!

— А что, я не бегаю к тебе каждый день? — взбесилась Верка. — Что, я не мокну, не мерзну, когда ты никому, кроме меня, не нужна?

— Тогда я покончу с собой, — пригрозила баба Элла. — И ты наконец вздохнешь свободно!

Тут уж вся палата и даже больные в коридоре услышали очередную стычку между Веркой и бабой Эллой. И надо сказать, что почти все, даже самые злобные бабки, сочувствовали Верке. Сестра Татьяна говорила так:

— Этой Верке не позавидуешь! Сущее наказание сидеть месяц на пустой, холодной даче, да еще каждый день мыть и подкармливать старую каргу. А девочка хоть и злая, но не испорченная. Ей же в школу надо. Что она, Золушка дореволюционная, что ли?

Но и Татьяна, и все сочувствующие, особенно доктора, понимали, что изменить ничего нельзя. Мать Верки погибла или пропала без вести пять лет назад, у отца новая семья, к тому же он выпивает и мало зарабатывает — ситуация тупиковая. Если Верка не пожертвует собой ради бабки, то никто старухе не поможет.

Поэтому в больнице старались Верку подкормить, даже кое-какие вещи приносили для нее из дома, а Салима Махмудовна занималась с ней математикой. Верке разрешали из больницы звонить подруге в Москву, та говорила, что задали. Верка хотела учиться.

Но народ в больнице был небогатый, даже Ванечка.

Баба Элла не собиралась с собой кончать, это была психическая атака, но она не подействовала, потому что Верка отлично знала, что баба Элла с собой кончать не станет.

Назавтра баба Элла велела получить пенсию по доверенности и купить конфеток, недорогих, но шоколадных.

— Зубная паста кончается, не забудь другие шлепанцы, почти новые, в моей комнате под кроватью, а то стыдно перед персоналом… Ты чего не записываешь?

В первые дни Верка записывала, а потом поняла, что все равно не сумеет выполнить все бабины поручения.

— Я и так запомню.

— Врешь, — сказала баба Элла, — но я не в том состоянии, чтобы приучать тебя к дисциплине.

— Ну уж конечно.

Начался обход. Верка подождала, пока Елена Борисовна бабушку посмотрит, мало ли что.

Но ничего не понадобилось. Елена сказала, что прогресс есть, но пока медленный, — «возраст, ты же понимаешь, Верочка».

Ее Верочкой тысячу лет никто не называл. И Верка подумала — вот попроси Елена что-то для нее сделать, хоть с крыши прыгнуть, — пожалуйста!

На прощание Верка снова присела у бабиной постели и тихо спросила:

— Неужели у тебя никакого загашника нет? Ну не может быть! Не такая ты.

— Зачем это тебе?

— Затем, что уколы надо делать.

— Вот лучше напиши заявление на имя министра здравоохранения, чтобы мне как ветерану труда это средство выделили бесплатно.

Лицо у бабы стало как у маршала Жукова под Берлином. Ну, Гитлер, погоди!

Верка плюнула и пошла на улицу.

Дождь перестал, но облака не разошлись. Он вот-вот мог вернуться.

До электрички оставалось полчаса. Верка заглянула на рынок, купила огурец и помидор — решила устроить себе салатный праздник. А вот мороженое покупать не стала, хоть и очень захотелось. Человеку достаточно одного праздника, а то разбалуется.

Середина дня, народу на платформе немного.

И тут Верка увидела того мужчину, который помог ей взобраться на платформу. Ну того самого, в плаще и шляпе.

Он нес тяжелую сумку с картошкой, а к пузу прижимал большой кочан капусты. Значит, он тоже припозднившийся дачник. Может быть, свою квартиру в Москве сдает?

Мужчина увидел Верку и принялся кивать ей, как будто они были хорошо знакомы.

Верка подошла к нему.

За стеклами очков глаза мужчины казались увеличенными и растерянными.

— Вы в больнице были? — спросил он и тут же продолжил: — А я решил, почему бы мне капусты не засолить? У меня даже есть специальный широкий нож, вы не знаете, как он называется? Впрочем, это неважно. Картошка мне тоже понадобится, я совершенно не представляю, сколько мне еще придется здесь куковать. Конечно, мне хотелось бы поскорее вернуться домой, но вы же понимаете — дело прежде всего, не так ли? Приходится идти на некоторые жертвы, как сказал покойный Базаров, сапоги всмятку…

Это была катастрофа. Он говорил без умолку и не давал Верке даже слова вставить. От такого надо бежать, но бежать Верке не хотелось, потому что он был ЗА НЕЕ. Большинство людей на свете тебя не замечают. Есть ты, нет тебя — они все равно сядут чай пить. Есть такие, кому хочется, чтобы тебя не было или чтобы тебе было больно. А таких, кто ЗА ТЕБЯ, совсем немного. Елена Борисовна, школьная подруга Алена, баба Элла — хочешь не хочешь. И теперь еще этот чудак.

— Вас, кажется, Верой зовут? — продолжал чудак. — Меня можешь звать Олегом. Несмотря на разницу в возрасте. У меня отвратительное для произнесения отчество — Владиславович. Представляешь? Я сам его выговорить не могу и не выношу, когда другие его выговорить стараются. Владиславович! Почти Владикавказович. Ты на Школьной в доме пять обитаешь, правильно? Я страшно любознательный. Я хочу знать все обо всех, тебя это удивляет? И бабушка у тебя в больнице…

Вдруг облака разошлись, словно занавес на сцене, и на них упали теплые солнечные лучи.

— Славно, — сказал Олег. — Ох, как славно! А как себя бабушка чувствует? Кстати, я давно хотел с тобой познакомиться, все-таки, хочешь не хочешь, отпрыск славного рода. Правда, наследственность не всегда проявляется так прямолинейно, как утверждал старина Мендель.

Лицо у Олега было гладкое, почти без морщин, но старое. Он Верке в дедушки годился. Но зубы хорошие, белые, и глаза очень яркие. Как будто он в них накапал какое-то лекарство.

Подошла электричка.

«Странно, — думала Верка, — я его вообще раньше не видела. Он, вернее всего, недавно приехал, но уже знает про меня и бабу Эллу. А при чем тут отпрыск?»

Пока они садились — вагон был почти пустой, — Верка спросила:

— Вы давно приехали?

— Недавно. И что меня в тебе, Вера, удивляет — умение держать себя в руках. Любая обыкновенная девчонка сразу бы закудахтала: а откуда вы меня знаете, а что вы про меня знаете? Какой еще такой отпрыск? А ты из всех вопросов выбрала самый неожиданный и, я скажу тебе, самый правильный. Потому что тебе важнее узнать все обо мне. Тогда и остальные тайны найдут объяснение. Молодец! Я тебе все расскажу, что ты узнать захочешь. А может, расскажу и то, о чем тебе знать не хочется. Каждый из нас живет в своем мирке, в собственном аквариуме. А когда нам говорят: «Выходи на сухое», мы сразу начинаем волноваться: как же я без жабр обойдусь, а чем я буду снаружи дышать? Ты меня понимаешь? И что с тобой, Вера, хорошо, так это то, что тебе, надеюсь, ничего объяснять не надо.

— Надо. — Верка умудрилась втолкнуть одно слово в речь Олега, и тот даже опешил. Вот уж не ожидал!

— А что? — спросил он.

Олег снял очки и принялся протирать их тонкими слабыми пальцами.

— Где вы работаете?

— Я? Работаю? Скорее всего, я вообще не работаю.

За окном вагона снова начался дождик, струйки потекли по стеклу наискосок. На березах листва уже пожелтела, а другие деревья еще стояли зеленые, но увядшие.

— Хотя, — опомнившись, продолжал Олег Владиславович, — с другой стороны, можно полагать, что я работаю, потому что я занят и почти не остается времени книжку почитать. Я и телевизора с собой не взял, хотя моя стихия — футбол. И знаешь почему? Потому что это одно из самых непредсказуемых зрелищ. Моя беда в том, что я могу в любом детективе на десятой странице угадать убийцу. Понимаешь, мне совсем неинтересно читать детективы.

— А по жизни вы детектив? — спросила Верка.

— Ах, какая проницательность! — воскликнул Олег и засмеялся. Напялил очки и уперся ей в лицо своими глазищами. — Но ты и близка к истине, и далека от нее. Знаешь почему? Потому что я одновременно детектив, как любой настоящий ученый, отыскивающий истину в лабиринте загадок, и совсем не детектив, так как не имею отношения к юстиции и криминальному миру.

Верка и верила ему, и не очень.

Электричка затормозила у Пташек, они сошли. Верка раскрыла зонтик.

— Ты откуда его взяла? — спросил Олег.

— Мне его соседка дала, из первого дома.

— Просто так дала? Не надо было его принимать.

Он уже распоряжается!

— Я не в подарок, я его верну. Сейчас буду проходить мимо и верну.

— Какая соседка? Опиши ее.

— Ну… молодая, у нее еще ребеночек есть.

Верка была недовольна. Почему она должна отчитываться? Видите ли, зонтик ему не понравился! Зато она не промокла.

— Нет, — повторил Олег Владиславович. — Не следовало тебе его принимать. Вещи, как и лекарства, могут оказывать влияние. И этот зонтик, помимо всего прочего, кажется мне передатчиком. Он кому-то сообщает, где ты, что делаешь, куда направляешься.

— Зонтик как зонтик, — пожала плечами Верка.

Верку не следует учить. Она плохо обучается, если сама не захочет.

Тем временем они подошли к краю платформы. Верка положила сумку на край и спрыгнула на рельсы. Вниз прыгать всегда удобнее, чем лезть наверх. Олег Владиславович топтался на краю и не решался прыгнуть. Высота платформы была метра полтора, а он низенький.

— Давайте руку, — сказала Верка.

Но Олег передал ей кочан, а сам лег животом на край, свесил ноги и стал съезжать вниз. Плащ задрался, брюки тоже, носки у него оказались светлые, голубенькие.

Верка не выдержала, обняла его сзади.

Со стороны это, наверное, выглядело глупо. Худая девчонка обнимает толстого мужика, который отбивается и даже отбрыкивается. И все это кончилось совсем нелепо: Верка потеряла равновесие и, чтобы не сесть в грязь, отступила и уронила Олега. А тот встал на все четыре конечности, как бульдог.

Нет, это совсем не смешно.

Потом Олег опомнился, выпрямился, забрал с платформы сумку с картошкой и взял у Верки кочан, но ничего говорить не стал.

Они пошли дальше по тропинке между путей. Как будто немного поссорились. Хотя Верка не понимала, чем он недоволен.

Идти было скользко, дорожка была глинистой, выпуклой, высокая осенняя крапива подступала с обеих сторон.

Впереди виднелся шлагбаум, а потом дорожка под прямым углом сворачивала на Советскую улицу.

Оттого, что тучи ползли очень низко и были очень толстыми, на улицу попадало совсем немного света. Вокруг царили сумерки.

Они дошли до поворота на Школьную.

— Всего хорошего, — сказал Олег Владиславович. — Надеюсь, до скорой встречи.

Уж такой был разговорчивый, а вдруг замолчал на целых десять минут.

— Я в пятом доме живу, — напомнила Верка, надеясь, что он тоже скажет, где живет. Может, он и хотел, но потом передумал.

Олег пошел дальше, а Верка ступила в свой переулок и стала складывать зонтик, чтобы занести его в красный коттедж.

Но она не успела дойти до коттеджа, как сзади послышался короткий крик, будто кто-то подавился и не может откашляться.

Звук был негромкий, но злой — Верка тут же кинулась обратно.

Навстречу ей с Советской на Школьную катилась чья-то голова. Или белый мяч.

Оказалось — кочан капусты. Но это Верка поняла потом.

Она перепрыгнула через кочан и увидела лежащего на асфальте Олега Владиславовича: шляпа в стороне, ножки поджаты к животу, а вокруг, как яблоки в каком-то старом кинофильме, рассыпаны картофелины.

Над Олегом стояла высокая манекенщица, которую Верка видела еще утром.

Блондинка подняла чудесную длинную ногу, обтянутую рваным чулком, и ударила носком туфли Олегу в живот.

— Ты что делаешь? — закричала Верка и кинулась на девушку.

У Верки есть такое свойство характера — сколько раз в жизни ей это мешало: и били ее, и пороли, и ругали, и выгоняли. Но если она видела что-то для себя страшное или гадкое, то словно лишалась рассудка и непременно бросалась вперед. Нельзя бросаться — побьют, обругают, уничтожат! А ей плевать. Уже и ноги, и руки, и зубы — все работает, как у дикой кошки.

Конечно, девушка кошачьей атаки не ожидала.

Она завизжала и замахала руками, отбиваясь, а Верка работала своей сумкой, как дубинкой.

И она не видела, что Олег Владиславович легко извернулся и дернул манекенщицу за ногу.

Раздался треск и вопль…

Олег стоял и смотрел на девицу, распростертую на земле. Валялась она неловко, подвернув ноги, закрыв глаза.

— Спасибо, — сказал Олег Владиславович.

Девушка застонала.

— А я думала, что она убилась, — сказала Верка.

— Будет жить, — ответил Олег, протирая очки, — но это не принципиально. В любом случае она — носитель, только использованный. Эндопаразитизм, тебе знакомо такое явление?

— Ой, а вы ей ничего не сломали?

Олег Владиславович стал оглядываться. Потом кинулся к забору. В траве валялась измятая шляпа. Он поднял шляпу, отряхнул, расправил и проворчал:

— Может, и сломал, но это непринципиально.

Девушка снова застонала.

Ох и грязной же она была! Будто никогда не мылась. Волосы свалялись. Блузка разорвана, а от горла к животу шел разрез, красный и вспухший, кое-как заживший.

— Надо «Скорую» вызвать, — сказала Верка.

— Вызову, не беспокойся. Беги скорее домой и запри дверь.

— А как вы «Скорую» вызовете?

— Ты мне надоела, крошка, — огрызнулся Олег Владиславович. Он стоял скособочившись, держался за бок, плащ мокрый, вокруг рассыпана картошка.

Олег покрутил шляпу в руках и вытащил из кармана мобильник.

Верка пошла прочь. Она была девочкой, а он подлым дядькой, который имел право приказывать.

Ей хотелось обернуться и крикнуть ему: «Я же тебя, может быть, спасла!»

Вдруг она услышала негромкий голос Олега:

— Ты чуть было все не погубила.

«Почему никто еще ни разу не сказал мне спасибо? — подумала Верка. — Все только и знают — подай, принеси, уходи, сматывайся… А добрых слов не выучили».

Глава 3

Верка сделала первые шаги с неохотой. Ее тянуло обернуться, может, даже побежать обратно. Ей было страшно за Олега Владиславовича.

Но с каждым шагом, отделяющим ее от Советской, желание вернуться усыхало. Верке все больше хотелось спрятаться дома, запереться, включить телевизор, в котором осталось всего два цвета — синий и желтый, и ждать утра.

Ворота в дом, где жила женщина с ребеночком, были закрыты. Что же теперь делать с зонтиком?

Верка остановилась в нерешительности. А потом подумала: ведь дождик идет, что ей, снова промокать, что ли?

Навстречу ковылял Папаня в кроличьей шапке, одно ухо вниз, другое вбок. Ему когда-то давно на арктической полярной станции ногу отморозило, с тех пор пьет на всю пенсию. Дети его из Москвы выгнали. Еще один несчастный человек. И что странно — живет в прошлом. Все хорошо помнит, что в Арктике было и в поселке тоже — лет десять назад. А Папаня — это у него прозвище, а не фамилия.

— Привет тебе, Верунь, — сказал он. — Как твоя бабка — злая колючка?

— Я у нее в больнице была. Скажи, Папаня, а давно в этот дом въехали?

— Таинственная история, — сказал Папаня. — Я заинтригован. Владелец — строитель из люберецких — погиб в своем черном «Запорожце». — И Папаня расхохотался. Ему самому стало смешно, что бывают черные «Запорожцы». — А домишко-теремишко остался бесхозным. Может, и купят. А может, несчастливая собственность, медведь ему в душу!

— Эта женщина купила дом?

— Сомневаюсь. Они позавчера въехали, и, скажу тебе, без багажа. На джипе с чемоданами, но без ничего. Даже мебели не видать.

— Там, наверное, своя есть?

— То ли есть, то ли нет, то ли за год пришла в негодность. Как Маринка, пишет?

Верка не ответила. Папаня отлично знал, если не забыл по пьянке, что Веркина мать погибла.

— Бороться и искать, — торжественно сказал Папаня. — Найти и не сдаваться. Это слова, можно сказать, полярного героя капитана Скотта. Он не сдался, но погиб на обратном пути с Южного полюса. Бороться и искать. Ты свою маму хорошо поискала?

— Я пошла, Папаня, — сказала Верка.

Нос у Папани красный, а на конце повисла капля — дождевая, наверное.

— Я не шучу, — сказал Папаня. — У меня есть предчувствие, что жива твоя мамаша, душевный человек крайней красоты и обаяния. Ты ее не помнишь?

— Почему не помню? — взъярилась Верка. — Мне семь лет было. Я все помню.

— Тогда — бороться и искать. Искать и искать! Мы в Арктике только так и боролись. Только не всех нашли. Папанина нашли, а Леваневского не отыскали. Тебе понятно? — Он не стал ждать ответа, а добавил: — Пойду, а то ларек закроют, и останусь я на всю ночь без живительной влаги. А если моя любимая явится во сне, а я трезвый?

Тявкнула сирена «Скорой помощи».

Верка обернулась. Белая машина с красной полосой тормозила у входа в переулок. Значит, Олег вызвал все же к бомжихе врачей.

Даже стало легче.

Неожиданно ворота коттеджа приоткрылись, и в щель протиснулся ребеночек.

— Что? — крикнуло дитя. — Что происходит?

Дитя смотрело на Верку настойчиво и пристально, как сова.

— Прости, — сказала Верка. — Я зонтик хотела отдать.

— Оставь себе, — махнул рукой ребенок.

Верка кинула ему зонтик. Вот и хорошо — все сомнения позади.

Она быстро пошла к дому.

— Ты куда побежала? — возмутился ребеночек. Он шустро обогнал Верку и побежал перед ней задом наперед. Это было неприятно, к тому же Верка никак не могла понять, мальчик оно или девочка.

— Ты не спеши, — говорило дитя. — Домой лучше не ходи. Ради твоего же блага предупреждаю. Не ходи, в Москву поезжай. К мамке-папке поезжай. А то некоторые недовольны.

Верка его не испугалась.

— Отстань ты! — сказала она. — Ну отстань! Не до тебя.

Ребеночек повернулся и побежал сбоку.

На нем была красная панамка, промокшая от дождя, на голых ножках, торчащих из коротеньких шортиков, сандалии. А лицо непонятное — то ли мальчик, то ли девочка, то ли вообще лилипут.

Когда Верка дошла до своего дома, она услышала шум машины. Она успела оглянуться — где-то вдали проехала «Скорая».

— Кого там обидели? — спросил ребеночек.

Он произносил слова со взрослыми интонациями, будто взрослый лилипут изображал ребенка.

Верке вдруг захотелось пройти мимо своей калитки, чтобы не показывать ребеночку, где она живет.

Но чепуха это — ребеночек и так все о ней знает. В поселке народу раз-два и обчелся.

— Возьми зонтик, — серьезно сказал ребеночек.

Верка сразу вспомнила о предупреждении Олега.

— Не нужен мне зонтик. У меня дома другой есть.

— А вот врешь! — закричал ребенок. — Нет у тебя другого зонтика. Был один, а ты на него села.

— Уходи! — разозлилась Верка.

Она вошла в калитку и сразу же закрыла ее за собой на засов.

Ребеночек сунул нос между штакетинами и запел что-то неразборчивое.

Навстречу Верке бежал Котяра, животное без уха.

Но он не пошел к дому вместе с Веркой, как всегда, а остановился, выгнул спину и жутко зашипел на ребеночка. А потом даже закричал, как кричат мартовские коты, когда влюбляются в кошек и дерутся за их любовь.

Котяра вопил так, что Верке даже стало неловко — весь поселок услышит.

Верка обернулась.

Никакого ребеночка за калиткой не было.

Словно привиделся.

Коза, конечно же, отвязалась от столбика и паслась на недособранной морковной грядке.

— Катька, — честно предупредила ее Верка, — когда баба Элла домой придет, она тебе покажет.

Коза радостно заблеяла. Она мечтала, чтобы баба возвратилась домой. По своему козьему разумению, молодую хозяйку она за человека не держала. Хорошо еще, доить себя давала, словно знала, что молоко идет для бабы, потому что Верка его привкус не выносила.

Куры из сарайчика не выходили, сидели там на шестке, а некоторые бродили по усыпанному битой соломой полу и о чем-то приглушенно сплетничали.

Перед тем как идти в дом, Верка поискала в сарае и нашла два яйца. Обидно, что два. Если бы три или четыре, она бы себе яичницу сделала. А так баба Элла спросит, где яйца, и никогда не поверит, что ее куры не несутся.

В доме было прохладно. Верка со вчерашнего дня не разжигала плиту, но ничего делать не хотелось. Почему-то Верка смертельно устала. Как будто она — немощная старушенция.

Она легла на диван, накрылась старой бабиной шалью и сразу заснула. Голодная, дома ничего не сделано, уроки не выучены. Сон был какой-то неправильный, словно кто-то стоял в комнате и глядел на нее. Но глаз его не разглядишь, они провалены внутрь головы.

Страшно. И не заснешь толком, и проснуться нет сил.

Но еще хуже стало, когда начала сниться мама.

Мама была неживая. Ее подвесили к потолку, как связку лука. Она могла только шевелить губами. Ей было больно и скучно, потому что она так провисела уже много лет.

Потом раздался удар.

По дому. Снаружи.

Как ботинком по обувной коробке.

Так можно и весь дом смять.

Верка повернулась на стук. И, как ни странно, мама тоже повернулась.

Раздался громкий голос:

— Ты не спишь, девочка?

И сон сразу кончился.

Удар оказался стуком в дверь.

Верка вскочила с дивана и кинулась в сени.

За окнами стояли синие сумерки. На улице уже зажглись редкие фонари.

— Кто там? — спросила Верка.

— Твой сосед, — ответил знакомый голос.

Какое облегчение!

Правда, Верка не успела как следует испугаться. Может, потому, что сон был страшный и она обрадовалась, что он кончился, мама не подвешена. Любая реальность лучше кошмара.

Олег Владиславович стоял под зонтом все в той же шляпе и в плаще.

Нормальный. Даже улыбается.

— Ой, заходите, — пригласила Верка. — Только у меня не убрано.

Одна спица у зонта была сломана, и от этого Олег показался добрее, совсем своим.

Он шмыгнул носом и спросил:

— Чаем в этом доме угощают?

Пока он снимал мокрые ботинки и надевал шлепанцы — не нужно было, но ему так захотелось, — Верка поставила чайник. Только поесть ничего вкусного не нашлось.

Но тут гость положил на стол кекс «Столичный». И в каком только кармане его донес?

Они сидели, пили чай. Было очень уютно. Разбойник Котяра, который раньше прятался неизвестно где, прыгнул Олегу на колени и, когда тот стал почесывать его за ухом, замурлыкал так, словно храпела рота саперов.

— Что с той женщиной? — спросила Верка, раз уж Олег сам не начал этого разговора.

— Ее увезла «Скорая», — ответил сосед. — Нога сломана. И общее состояние…

— Но почему она на вас набросилась?

Олег прямо не ответил. Он сказал:

— Я давно хотел тебя предупредить, чтобы ты была осторожной.

— Кому я нужна? — засмеялась Верка, но у самой вспотела спина — так ей стало страшно.

— Я тоже так думал, — сказал Олег. — А вот, оказывается, интересуются. — Он грустно улыбнулся.

— А вы в милицию позвонили?

— Зачем? Что милиция может сделать?

— Если бомжихи на людей нападают…

— Бомжихи, говоришь? Любопытно…

Олег попросил еще чашечку. Похвалил, как Верка заварила, хотя чай был обыкновенный и заварила она как всегда. Потом сосед вздохнул и спросил, будто давно готовился к такому вопросу:

— Ты здесь одна живешь?

— Вы же знаете, — ответила Верка. — Я в больницу езжу, к бабе Элле.

— То есть ты ведешь хозяйство, пока бабушка лежит в больнице?

— Ну конечно!

— И больше некому ей помочь?

Верка стала раздражаться. Пустой разговор.

— Вы пейте, — сказала она. — Пока горячий.

— И сколько она еще пролежит?

— А кто знает? Если уколы не сделают, то может до смерти пролежать.

— Какие уколы?

— Есть новые уколы по двадцать баксов за штуку. Помогает. А курс — десять уколов.

Олег задумчиво кивнул.

— Придется рассказать подробнее, — попросил он. — И уверяю, что я прошу об этом не из пустого любопытства. Весьма возможно, что я смогу вам помочь. Если буду знать больше.

— А что еще я могу рассказать?

Верке показалось, что за стеклом белеет рожа ребеночка.

— Смотрите! — крикнула она, метнулась к окну и распахнула его.

Никого.

— Ты чего испугалась? — не понял Олег.

— Там есть ребеночек, у той женщины, которая мне зонтик дала…

Олег подошел к открытому окну, высунул голову, повертел в разные стороны. Потом закрыл окно, запер на шпингалет и остался стоять у окна, спиной к нему, будто закрывал собой комнату от чужих глаз. Лучше бы закрыть окно занавеской, но занавески не было. Ее Верка еще на той неделе сняла, ей понадобилась чистая тряпка.

— Расскажи мне все с самого начала, — сказал Олег. — Прежде всего меня интересует судьба твоей мамы. Когда она пропала, где, при каких обстоятельствах…

— Милиция уже спрашивала.

— Я знаю. Но это было пять лет назад, и милицию интересовало не то, что интересует меня.

— Не хочу я о маме говорить!

— Надо, Вера. Я никогда не лезу в чужую жизнь. Но полагаю, что на всей Земле я — единственный человек, который может тебе помочь.

— Как же это, интересно? Вы ее оживите, что ли?

— А ты уверена, что твоя мать умерла?

— Она не могла просто так уехать и меня бросить. Не могла, понимаете?

— Я не говорю, что она тебя бросила. Расскажи.

— Что говорить, я же тогда маленькая была.

— Это случилось в августе?

— Да, в конце лета. Наверное, в августе.

— На даче?

— Здесь, на даче.

Верка подумала: «И что я ему так послушно рассказываю?» И сама же заспорила с собой: «А почему нельзя? Я хочу кому-нибудь рассказать, кто слушать будет».

— Она была одна?

— Вы же знаете! — Верка была уверена, что Олег Владиславович знает гораздо больше, чем хочет показать. — Конечно, мама была одна. Тогда она хотела бабу Эллу в Москву перевезти, а дачу на зиму закрыть…

— А хозяйства у бабушки не было?

— Козы не было, а остальное продать недолго.

Сосед кивнул, соглашаясь. Он очень внимательно и сочувственно слушал Верку, как умеют слушать старые женщины.

— Баба Элла в Москву переехала, а мама осталась на даче, собирала всякие нужные вещи, чтобы в воскресенье машину вызвать. В субботу она не вернулась, и мы все подумали, что она осталась ночевать… Не думайте, я уже большая была, семь с лишним лет, я все помню. Но никто не волновался.

— И что вы сделали?

— Днем отец поехал на дачу. Почему-то он все же заволновался. Приехал, дача не заперта, все на месте, а мамы нет. Представляете, ничего не взяли!

— Значит, вы подумали, что мама куда-то ушла?

— Сразу не подумали, хотя отец испугался, — сказала Верка. — Ведь все мамины вещи были на месте. В чем приехала. Как будто она легла спать, а во сне улетела.

— Или что-то случилось?

— Или ее украли. Пока спала.

— Окно было открыто?

— Нет, закрыто.

Верке показалось, что сосед смотрит на нее с недоверием.

— Да поймите же! — почти закричала она. — Это столько раз повторяли. И милиция, и мы сами, и даже родственники наши — все повторяли!

— Я понимаю, — спокойно сказал Олег Владиславович. — Я отлично понимаю. Продолжай, Верочка.

— Ну не нашли ее! — выкрикнула Верка. — Искали все, и милиция искала. Даже собаку привозили. Пусто!

— Какие-нибудь теории, версии у следствия были? — Сосед говорил с Веркой, как со взрослой.

— Что ее похитили — какие еще версии?!

— Кто, зачем?

— Они даже одного дагестанца поймали, он комнату снимал в Челюскинской, а его в субботу вечером в нашем поселке видели. Но ничего доказать не смогли. Избили его и выслали.

— Что на маме было?

— Футболка, — уверенно ответила Верка. — Мы с бабой Эллой все проверили. Большая такая футболка, черная, отцу кто-то подарил, мама любила в ней спать.

Верке очень не хотелось говорить о маме. После маминого исчезновения ее тогда лечили от шока, в детском отделении лежала, в больнице. Ей мама снилась, мама звала ее, по горло в воде или на костре — страшные картины. И еще казалось, что какие-то мужчины тащат маму по палым листьям, а она как будто неживая — только ноги подскакивают на бугорках…

— Хорошо. — Олег Владиславович словно почувствовал Веркино состояние. — Я больше не буду спрашивать. Но могли же быть шлепанцы, тапочки какие-нибудь, о которых все забыли. Ведь в каждом доме много старой обуви…

— Так следователь же говорил…

— Ясно, — сказал сосед. — И никто не звонил, не писал писем?

— В милиции говорят, звонили. Они же мамину фотографию на щиты клеили. Из паспорта, совсем непохожую. Но ничего полезного. Так следователь говорил.

— А теперь ты сны видишь?

— Никаких я снов не вижу!

— Ладно, — сказал Олег. — Тогда я пойду. Ты не боишься одна оставаться?

Он все время очки протирал. Наверное, стекла скоро сотрутся.

— Я уже две недели одна ночую.

— Времена меняются. На меня ведь тоже раньше не нападали.

— А почему напали?

— Я подозреваю, но не могу пока сказать вслух.

— Боитесь, что ли?

— Нет, я их не боюсь, — сказал Олег.

Сосед произнес эти слова спокойно. Он в самом деле никого не боялся. На нем было написано, что он никого не боится. Хоть и маленького роста, и толстенький, и близорукий. И даже ходит в шляпе, хотя кто в наше время ходит в шляпе?

Верка проводила его до дверей.

Уже выходя, Олег обернулся и сказал:

— К сожалению, я не могу оставить тебе мобильник. У меня он один и может понадобиться. Но если что-то случится, сразу беги ко мне. Пойдем покажу.

Они вышли в сад. Уже стемнело. Свет фонаря с улицы казался театральным, очень желтым и очень теплым. Олег пошел не к калитке, а в другую сторону, за дом.

Туда Верка никогда не ходила. Это была зона запустения. Произошла она тоже от бедности. Лет двадцать назад за домом сажали картошку. На пропитание. Потом, когда уже не стало в том надобности, ходить на грядки перестали. Вместо картошки выросла крапива в человеческий рост и какие-то кусты неопределенного названия. И тоже колючие. Не говоря уж о чертополохе.

Сквозь заросли крапивы и кустов была проложена тропинка, словно там прошли путешественники в Эльдорадо. Знаете о такой стране золотых сокровищ в Южной Америке? По телевизору показывали. Но кто проложил тропинку и не взвыл от крапивных укусов — непонятно.

Олег Владиславович встал в начале пробитого в джунглях пути и сказал:

— Если тут пройти, то уткнешься в забор.

— Я тут не пройду, — сказала Верка. — У меня железных лат нету.

— Испугаешься — пройдешь, — усмехнулся Олег.

— Кто ж меня пугать будет?

— Найдутся желающие. Ты же заранее дрожишь.

— Ничего я не дрожу, — обиделась Верка.

— Этой тропинкой дойдешь до штакетника. Там одна планка вынимается. И попадешь на мой участок.

— Там не ваш участок, — сказала Верка. — Что я, не знаю, что он на Бирюзовую выходит? Там Папаня живет.

— Он мне сдал.

Впрочем, что в том удивительного?

Если посмотреть на поселок сверху, то увидишь квадрат. Одна его сторона — Советская улица, довольно широкая, она к станции ведет. В Советскую вливаются узкие улицы, без асфальта. Первая от станции — Вокзальная, там нам делать нечего. Потом наша, Школьная, а следующая — Бирюзовая. Они со Школьной параллельные и отстоят друг от дружки на длину двух участков, понятно? А четвертая сторона квадрата, куда Вокзальная, Школьная и Бирюзовая упираются, — это пруд, мелкий, заросший камышом, нечищеный, в нем даже рыба не водится, только лягушки. А дальше забор санатория для старых большевиков. Правда, старые большевики вымерли, теперь там кто-то другой отдыхает.

— А кто протоптал? — спросила Верка.

— Может, Папаня? — предположил Олег. — Может, ему так короче к станции ходить?

— Он вас пустил, а сам куда?

— А сам в сарайчике спит. Он говорит, что ему там уютнее.

— Ага, знаю, — кивнула Верка. — Он мне говорил.

Она здесь свой человек, старожил, а у Папани никогда не бывала. Знает, что он одинокий, но ей к нему идти незачем. И ему здесь делать нечего. Зачем тропинки протаптывать? Надо будет запретить, подумала Верка.

— Мое окошко в твою сторону выходит, — сказал Олег. — Если темно, ты на него беги. Я никогда свет не тушу. Даже когда на наблюдение ухожу.

— На что? — не поняла Верка.

— Я тут наблюдаю, — объяснил Олег. — Мне надо отыскать одно место, вернее, одного человека.

Верка не знала, спросить, что за место, или сосед сам расскажет.

— Так что не боись! — закончил Олег. — Мы с тобой, Зоя Космодемьянская!

И он смело пошел по тропинке, раздвигая крапиву локтями. Скоро крапива его совсем скрыла, только шляпа покачивалась над зарослями.

Было довольно темно, но от этого далекое желтое окошко в комнате Олега горело все ярче, а если подпрыгнуть, то его можно было увидеть целиком.

Олег исчез. И стало страшно.

Верка и так нервная, а тут все события дня сразу на нее навалились. Ничего вроде бы не случилось, а хочется бежать… Детеныши, бомжихи, Олег, бабины уколы…

Глава 4

Больше всего Верке захотелось кинуться к станции, сесть в электричку и спрятаться в настоящем московском доме. Пускай она там никому не нужна, на всех обижена, но дома НЕ СТРАШНО.

Она даже стала представлять, что, если дома заругаются, можно переночевать у Толстовой из второго подъезда. У нее двухкомнатная квартира и мать добрая. Если ей яблочек привезти и что-нибудь с огорода, она будет рада. А утром можно будет на первой электричке вернуться, Катьку подоить и прямо к бабе Элле в больницу.

Верка стала собираться, и от занятий сразу стало легче.

Сначала надо было сделать всякие домашние дела, покормить живность, подоить Катьку — ведь ее два раза в день доят, в мокрой темноте собрать яблок для толстовской мамы и хоть банку черной смородины, она еще осталась на большом кусте у калитки.

Теперь, когда Верка приняла решение, ей стало лучше. Как будто враги гнались за ней, гнались, но упустили ее след.

Верка потрясла большую яблоню, но отскочить не успела.

Вода рухнула с дерева, как водопад.

Верка промокла, словно выкупалась.

Яблоки посыпались с дерева и стали стукаться о траву. Некоторые попадали по Верке.

Как она на себя рассердилась! И холодно стало безумно, да еще, как назло, поднялся ветер.

Он нес заряды дождя. Казалось, что капли прилетают прямо с Северного полюса.

Верка плюнула на яблоки и побежала в дом. На крыльце сидел Котяра и жалобно мяукал, кого-то жалел — то ли себя, то ли Верку.

— А что? — громко произнесла Верка. — Добегу до станции.

Она пошла к калитке. Тут дождь усилился, и она вспомнила, что зонтика у нее больше нет.

Верка открыла калитку и ступила на улицу.

Один фонарь висел прямо возле калитки, второй совсем далеко, там, где улица Школьная вливалась в Советскую. Под фонарем кто-то стоял, не видно кто. Но стоял неподвижно, словно подстерегая Верку.

Чтобы ее не увидели, Верка тут же нырнула обратно в калитку и закрыла ее на щеколду, будто это могло выручить.

Кто там стоял?

Все было как в американском ужастике. Героиня идет к своей машине и слышит, как сзади стучат уверенные, быстрые шаги. Оборачивается — никого! Идет дальше. И снова слышит шаги.

А что дальше?

Черт знает, что дальше!

Верка вбежала в дом и чуть не прищемила хвост ворвавшемуся следом за ней Котяре.

В прихожей горела лампочка.

Тусклая, но трезвая, не допускающая никакой мистики.

Верка задвинула засов. Засов надежнее любого замка.

Конечно, самое славное — закрыть ставни. Но ставни были наружными, их закрывали только в тех редких случаях, когда все уезжали с дачи. И закрыть их можно было только снаружи. Плюнув на ставни, Верка обошла комнаты, проверила, закрыты ли окна. Хорошо бы задвинуть шторы, но занавеска осталась только на кухне, обеднела Верка.

В комнате, где Верка спала на бабиной кровати (при бабе приходилось спать на раскладушке), она не стала зажигать свет.

Знобило — жутко.

Она заставила себя раздеться, вытерлась полотенцем и отыскала в шкафу сухие трусики и майку. Потом натянула свитер. И носки. Стало теплее.

Верка нырнула под одеяло и только тут вспомнила, что хотела убежать в Москву. А кто там на улице стоял? Он ведь без зонтика был, хотя дождь сильный. Мужчина там был или женщина? В крайнем случае можно убежать к Олегу Владиславовичу… Стойте! Ведь окно этой комнаты выходит как раз в ту сторону, к сломанному штакетнику. Значит, в случае чего можно вылезти из окна и никто не перехватит.

Если ты хотя бы во сне понимаешь, как можно сбежать, сразу становится легче. Ведь враги о выходе не знают!

Она пригрелась и подумала: «Как я устала! И здорово, что не поехала в Москву, я бы по дороге промокла до воспаления легких. И умерла бы от страха. А сейчас я дома, никто меня не хочет убить, и я сплю…»

Сколько она спала, неизвестно. Но когда проснулась, было темно.

Она была в доме не одна.

Темно. Дождь постукивает по стеклу, слышно, как капли легонько барабанят по крыше. Это постоянный шум, привычный, но звук шагов в большой комнате сразу напугал Верку.

Кто-то шел по комнате, стараясь ступать негромко. Потом заскрипел стул. Он вообще-то скрипучий, но если вы думаете, что это Котяра на него вскочил, то ошибаетесь. От кота стул так не заскрипит.

Потом все стихло.

Сжавшись под одеялом, Верка пыталась успокоиться. Она себя уговаривала: ничего страшного, это дом скрипит, старый — вот и скрипит, это крысы бегают, они всегда по ночам бегают, на то они и крысы.

Но она знала, что это не крысы.

В доме люди.

А ведь она чуяла, что кто-то к ней заявится. Все события странного дня к этому вели.

Верка лежала, сжавшись котенком, коленки к животу.

И тут ее ударило по ногам!

Как электрическим током!

Почему она не закричала и даже не взвизгнула — невероятно! Верно, боялась тех, кто в соседней комнате, еще больше.

Что-то теплое пронеслось по ее боку, потом по плечу и полезло внутрь комочка, которым стала Верка.

Это был Котяра. Кот перетрусил больше Верки.

Он дышал мелко, быстро и горячо.

— Дурачишка, — беззвучно шептала ему Верка. — Ты чего испугался? — А самой ей стало полегче оттого, что другой был слабее ее и просил защиты.

Снова скрипнул стул в большой комнате.

Потом послышался другой звук — выдвигали ящик комода.

— Ну где ты ищешь? — спросил женский голос. Голос принадлежал женщине из коттеджа.

— Она всегда ключи прячет в верхнем ящике комода. В белье.

— Почему в белье?

— Потому что все женщины прячут ценности в белье, а мужчины в книгах. Об этом в «Криминалистике» написано.

«Какой еще ключ? — удивилась Верка. — При чем тут ключ?»

— Зряшное это дело, — сказал второй голос. Верка почти не сомневалась, что это детеныш. Голос был странный. Если не видеть этого ребеночка, а только слышать его голос, можно подумать, что говорит женщина.

Но голос все равно оставался каким-то странным, недоделанным. Объяснить это невозможно — самому нужно слышать.

— Почему зряшное?

Они разговаривали вполголоса, но было так тихо, что Верка слышала каждое слово.

— А если второго ключа не было?

— Тогда я тебе головку откручу, — засмеялась женщина.

— А я тебя ужалю!

Тут ночные гости стали тихо смеяться. И слушать этот смех было противно.

— Может, взломаем? — спросил детеныш. — И рванем к чертовой бабушке!

— Чтобы весь поселок сбежался?

— Кому здесь сбегаться?

— А этот, в шляпе! Он десятерых стоит по подлости.

— Я думал, что Оксана его уберет.

— Не вышло. Но он не должен оставаться здесь. Он что-то знает. И меня это тревожит.

— Тревошшшит, — повторил детеныш. И получилось как у змеи. — Смешное слово.

— Вбей в свою маленькую пустую головку, — произнесла женщина, — что процесс может начаться в любую минуту. И мы должны его контролировать! На нас ответственность перед нашим народом, перед будущим.

— Мамочка, не говорите красиво, — засмеялся детеныш.

— Или все пойдет прахом!

— Не дурак, знаю, — откликнулся детеныш.

Никакой он не детеныш, поняла Верка. Он взрослый, может быть, карлик, ему выгодно изображать малыша. Такого не боятся.

— И как ты проморгал, пока Оксана возле тебя шастала? — спросила женщина. Ответа она не ждала. — Где теперь второй ключ искать?

— Здесь. Должен быть здесь. И Верка должна знать. Ее можно…

И вдруг они перешли на шепот.

И заговорили так тихо, словно шептали прямо в ухо.

И Верка сразу поняла, что речь о ней.

Сейчас они к ней придут!

Когда человек, даже совсем легкий, старается идти беззвучно, получается наоборот. Все половицы отзываются на его шаги куда громче, чем обычно.

Скрип… скрип-скрип. Еще ближе к двери…

Что делать? Бежать? К окну?

В комнате раздался грохот. Конечно же, догадалась Верка, на табуретке стояла пустая трехлитровая банка!

Ей сразу стало легко. С нее сняли груз. А затем послышался вопль.

Черная пантера, сидевшая раньше у Верки на груди, влетела в большую комнату, врезалась в непрошеных гостей и завизжала. В ответ завизжали детеныш с женщиной, полетели стулья, и гости кинулись прочь из дома!

Потом уж Верка сообразила, что все это время Котяра сидел, прижавшись к ней и чего-то ожидая… А тут звон!

Вот он и кинулся!

Впрочем, не исключено — разве с котами так не бывает? — не исключено, что он решил до последней капли кошачьей крови защищать домашнее добро.

Но Верка об этом уже не думала. Она сиганула через окно, врезалась в крапиву и понеслась по грядкам.

Неслась она сквозь крапивные джунгли босиком, в майке и трусиках, под проливным дождем, в темноте, как будто забыла, что мокрая крапива жалит куда сильнее.

Конечно же, она промахнулась мимо дыры в штакетнике или не смогла в нее протиснуться, стала перелезать через забор, забор начал под ее весом клониться, бухнулся на участок Папани, и Верка легла на него животом.

Она лежала ничком и делала руками и ногами судорожные движения, словно училась плавать.

А сверху струился низкий, вежливый, жидкий голос Олега Владиславовича:

— Заблудилась, Верочка? Или не спится?

Она узнала его голос и мгновенно успокоилась. Будто сосед был бетонной стенкой, которая могла защитить ее от врагов.

Олег наклонился, чтобы помочь ей подняться. Верке стало стыдно, и она сказала:

— Я починю вам забор, не беспокойтесь.

— Принадлежность забора — дело завтрашнее. Что тебя напугало?

— Они приходили.

Верка с трудом встала, босая нога тут же провалилась в щель между досками, и вытаскивать ее было больно. К тому же крапивное жжение наконец-то схватило ее в когти.

— Пошли в дом, — сказал Олег Владиславович.

Он был в халате, но в шляпе. Разглядела Верка это не сразу, потому что свет от единственного освещенного окна еле добирался до поваленного забора. Они заковыляли к дверям рука об руку.

— Иди, иди, — ворчал сосед. — Мне тебя не дотащить, ты ж кобыла!

— Я не кобыла, — вдруг обиделась Верка.

Над дверью горел фонарь.

На сухих, закрытых навесом ступеньках лежал плетеный половик.

Откуда-то из-под ног выскочил Котяра. Как он сообразил?

— Смелое животное, — похвалил Олег. — Побежал за тобой.

— Это все он, — улыбнулась Верка. — Он, можно сказать, меня спас.

Верка присела на корточки и погладила Котяру под скулой. Он ткнулся ей в коленку лбом. Лоб был мокрый, но и коленка тоже была мокрой.

Котяра громко мяукнул. Он был доволен и хотел, чтобы все об этом знали.

Верка взяла кота на руки и первой вошла в темную прихожую. За занавеской, заменяющей дверь, была жилая комната.

— Я тут ненадолго, — пояснил Олег Владиславович.

Под потолком горела голая лампочка. Комната была тесно заставлена мебелью.

— Садись, — сказал Олег и показал на продавленную тахту. — И раздевайся. В смысле майку снимай.

Он нагнулся и откуда-то снизу, видно из чемодана, стоявшего на полу, достал большой серый свитер, размера на четыре больше, чем нужно.

— Зачем раздеваться? — тупо спросила Верка.

— А затем, что от бронхита тебя лечить некому. Ты же вся мокрая.

Крапивные ожоги не проходили.

Свитер оказался теплым и немного колючим, но это было даже приятно.

— Чаю согреть? — спросил Олег.

— Вы что! Ночь на дворе!

— Чего побежала?

— А вы не знаете?

— Не знаю.

— А что же вышли мне навстречу?

— Ожидал чего-то.

— Чего?

— Не знаю чего. А что произошло?

Верка подобрала под себя ноги. Котяра забрался ей на колени.

— Я проснулась, а они уже там.

— Кто они?

— Думаю, что та женщина с детенышем. Я их, конечно, не видела, но голоса точно ихние.

— Что они делали?

— Я проснулась, а они шуршат и шепчутся.

— Испугалась?

— Еще как испугалась!

— Зачем они к тебе забрались?

— Ключ искали.

Вот тут Олег Владиславович на самом деле изумился.

Он даже шляпу снял и положил на крышку пианино. Оказалось, что он лысый. «Вот не думала!»

— Вот не думала! — сказала она вслух.

Олег догадался, взял шляпу и надвинул ее на самые уши.

Верка не стала смеяться.

— О чем они говорили? — спросил он сердито.

— Я же сказала — о ключе.

— Чепуха какая-то! Что за ключ им понадобился?

— Он должен был лежать у бабы Эллы. Они так и сказали. В белье искали, где-то еще… ну не знаю! Я не подглядывала.

— От чего ключ? Ну, думай, они должны были сказать!

— Они вспоминали какую-то Оксану. То ли они ей ключ дали, то ли она сама взяла и не вернула.

— А где эта Оксана?

Верка не видела лица Олега, в тот момент он отвернулся к окну. Но его голос изменился.

Он не спрашивал, а словно искал подтверждения каким-то своим мыслям.

— Откуда мне знать? — ответила Верка.

— Жаль…

Наступила тишина. Это была уютная тишина, которую нарушало лишь тиканье больших старинных часов на стене, завешанной пожелтевшими фотографиями в черных рамках.

— А зачем им нужен ключ? — сам у себя спросил Олег.

— Вы тоже не знаете?

— Может быть, знаю, а может быть, и нет… Оксана, Оксана… Надо будет спросить у Папани.

— Так и спросите.

— Сейчас не спросишь — он бутылку вечером принял, у себя в сарайчике до вечера продрыхнет.

— Я спать хочу, — сказала Верка.

— Господи! — спохватился Олег Владиславович. — Как же я мог не подумать! Ты же еще совсем ребенок! Сейчас я тебе подушку принесу.

Комната была забита развалюшной мебелью, которую уже нельзя использовать дома, но жалко выкинуть, и поэтому ее отправляют на пенсионную конюшню, на дачу. Олегу пришлось заняться альпинизмом. Даже смешно.

Он пролез под обеденным столом и прямо оттуда взобрался на комод.

Потом со звоном спрыгнул.

Задремавший было Котяра проснулся.

Олег поднял с пола сковородку. Это она зазвенела.

Откуда-то из дальнего конца комнаты он кинул Верке подушку в цветочек, потом в нее полетело сложенное одеяло, суконное, солдатское. В полете одеяло расправилось и стало похоже на гигантского морского ската из какого-то американского ужастика.

— Ты ложись, спи, — сказал Олег. — Надеюсь, тебе по своим делам на двор не надо? А то у нас все удобства во дворе.

— Обойдусь, — сказала Верка.

Даже если бы ей нужно было выйти, Олегу бы она в этом не призналась. Что она, ребеночек, что ли?

— А я схожу к тебе домой, — сказал Олег.

— Ой! — испугалась Верка.

— Не бойся, я только на минутку.

— Зачем?

— Посмотрю, а вдруг они что-нибудь потеряли или забыли? А может быть, я пойму, какой ключ им понадобился.

Он открыл дверь, а Верка крикнула ему вслед:

— А вы ведь знаете, от чего ключ!

— Не знаю, а подозреваю, но сомневаюсь.

— Только свет не тушите!

— Ни в коем случае. А то в темноте дороги назад не отыщу.

Хлопнула дверь.

Верка принялась раздумывать — выбираться ли ей под дождь или потерпеть до утра, все равно уже немного осталось.

Потом она решила дождаться Олега.

И не дождалась.

Ей казалось, что она не спит, а она уже спала, и, даже когда Олег возвратился, Верка не проснулась.

Глава 5

Утро было таким же дождливым и дряблым, как вчерашний день. Котяра спал в ногах у Верки. Хоть родная душа. Олег Владиславович возился у плиты. Слышно было, как он звенел кастрюлей, сам готовил, не хотел ее будить. Но все равно пора вставать.

— Сколько времени? — спросила Верка.

Спина пианино нависала над ней.

Котяра вскочил на пианино и исчез с другой стороны. Раздался нестройный гул — оказывается, пианино было открыто, и кот прыгнул прямо на клавиши.

— Я уже ходил к тебе, — откликнулся Олег. — Окно открыто. Внутри все пусто. Может, тебе почудилось?

— Скажете тоже! — возмутилась Верка и села на диване. Диван взвизгнул.

— Они за собой прибрали, — сказал Олег.

Он заглянул за пианино. В руках Олег держал сковородку.

— Ты глазунью ешь или омлет сделать?

— Мне все равно, — ответила Верка. — У меня все тело избито.

— Я тебя не бил.

— Это все ваш диван. Я как принцесса на горошине.

— Для тебя пришлось подобрать особо твердые, неровные и крупные горошины.

Олег исчез на кухне, а Верка принялась возить пятками по полу, искала шлепанцы. А их здесь и быть не могло.

— Посмотри под письменным столом! — крикнул из кухни Олег.

Ну и слух у человека!

Верка босиком добежала до письменного стола — ну точно как слаломист. Под столом она действительно отыскала шлепанцы.

На столе почти ничего не было. Только посередине лежала большая зеленая книга, раскрытая на сотой странице. А некоторые строчки были выделены желтым маркером.

Верка поморщилась, потому что у нее с детства было уважение к книжкам. На них нельзя писать и нельзя загибать уголки страниц. Так ее мама учила.

Еще на столе лежали листы белой бумаги с какими-то записями.

Верка ведь любопытная.

Она закрыла книгу, чтобы посмотреть, как она называется.

«Инстинкт и нравы насекомых». Написал Фабр. Раньше Верка о таком и не слыхала.

Значит, Олег жучков-бабочек ловит? Странно… Никаких сачков в доме не видно.

Верка побежала на улицу, в кабиночку, а возвращаясь, сполоснулась под струей дождевой воды, падающей с крыши. Потом пошла на кухню. Олег разгреб грязную посуду и освободил место для сковородки и двух чашек с растворимкой.

Нормально. Лучше, чем она сама себе готовит.

— А вы насекомых изучаете? — спросила Верка. — Для удовольствия?

— Каких насекомых? — Олег так и застыл, не донеся ложку до рта.

— Я там книгу видела, «Инстинкт и нравы насекомых».

— Это не моя, — с облегчением ответил Олег и сунул ложку в рот.

Если бы он согласился, что изучает, Верка сразу бы забыла об этом Фабре. Но Олег не только насторожился, но и начал говорить неправду. Жизнь научила Верку отличать правду от неправды. Хоть ты всю ее обвешай лапшой, все равно не поверит.

— Пойду к себе, — сказала Верка. — Надо к бабе в больницу собираться. И зверюги мои голодные сидят.

Котяра услышал, взвыл.

— Подождешь, — сказала Верка.

И кинула кусок омлета на пол.

Олег не возражал.

— Я стучал к Папане в сарайчик, — сказал он. — Все еще спит.

— Я пошла, собираться буду, — повторила Верка.

— Пошли вместе. Я еще раз к Папане загляну.

Верке хотелось посмотреть фотографии на стенах. Почему их так много? Наверное, Папаня прожил длинную и увлекательную жизнь.

Она посмотрела в окно. Дождь перестал. Он то переставал, то снова начинался.

— А может, зайдем вместе к той женщине с детенышем? — сказала Верка. — И спросим, чего они по чужим домам лазят.

— Умеешь ты глупость предложить.

Олег встал, перенес сковородку на плиту, потом стоя допил кофе.

— Пошли, — сказал он.

В сенях, полутемных, оттого что окошко было маленьким и под самой крышей, Олег сказал:

— Там есть резиновые сапоги.

— Я босиком…

— Ты про крапиву забыла, чудо?

Они не стали запирать дачу, а пошли к сарайчику, что стоял словно нищий — прислониться не к чему.

Олег постучал. Никто не откликнулся. Он толкнул дверь. Дверь отворилась.

Папаня лежал на кривой раскладушке навзничь, но он был не мертвый, потому что храпел.

Перед ним на столике стояла пустая бутылка из-под водки и, к удивлению Верки, уполовиненная бутылка дорогого коньяка.

— Это что же такое? — спросила она. — Он на свои барыши такое покупает?

— Удивительно другое, — ответил Олег Владиславович. — Когда мы с ним вчера вечером расстались, он был пьян, но уже на выходе из штопора. Я даже надеялся, что к ночи его расспрошу.

— Про ту бомжиху, что на вас напала?

— Ты молодец, правильно угадала. Я подумал, а вдруг он ее знает, если она местная. Он тут так давно живет, что всех знает.

— Значит, ему кто-то бутылку подарил? — спросила Верка.

— Выходит, что денег не пожалел. Папаня на эти деньги десять бутылей водяры взял бы.

— Правильно, — согласилась Верка, а потом сказала: — Папаня, вставай, пора на поезд!

Папаня только застонал в ответ.

Нет, он далеко. В собственном раю.

А может быть, по-другому попробовать?

Верка наклонилась к Папане, стараясь не дышать — так от него несло перегаром.

— Папаня, кто такая Оксана? — громко спросила она.

— Уйди, — пробормотал Папаня и отмахнулся, как от комара.

— Кто такая Оксана?

— Оксаночку не тронь.

— Он ее знает, — сказала Верка.

Но больше ничего от Папани добиться не удалось.

И тогда они пошли к Верке. Хорошо, что она сапоги резиновые надела. Пусть на пять размеров больше, зато высокие, крапива не доберется.

— Я пойду Катьку доить, — сказала Верка. — А вы делайте, что хотите.

— Я при свете дня еще разок посмотрю, — сказал Олег.

Верка пошла к себе следом за Олегом.

Две комнаты. Большая общая и маленькая, в которой Верка спала.

Конечно, большая комната была бедной — с чего ей быть богатой? — но все-таки здесь жила женщина, и потому комната не была складом мебели, а на обеденном столе даже скатерть лежала. У стены громоздился на львиных лапах буфет с застекленными полками в частых переплетах. На них когда-то стоял сервиз, может быть, даже дореволюционный, а теперь стоят только чашки, по одной из разных сервизов. Смешно! Ниже выдвигались ящики для вилок и ножей. Их открывали ночью. Кое-что выронили на пол, а закрывать не стали — грабители!

От дверей было видно открытое окно в сад, через которое ночью выскочила Верка. На подоконнике стояла курица и кудахтала, словно постукивала шариком в горле. Потом курица спрыгнула на пол и деловито пошла по комнате, склонив голову набок, чтобы лучше выслеживать червяков.

На полу лежал большой, вытертый посередине ковер. Узор можно было разглядеть только у стен и дивана, где меньше ходили. На ковре между диваном и столом валялись книжки, упавшие с полки, и осколки чашки. Надо бы убрать, но Верка была как избитая — плохая выдалась ночь.

Олег присел на корточки и стал водить по полу носом, как Шерлок Холмс какой-то. Что он искал? Следы собаки Баскервилей? А может, он сам раньше служил разыскной собакой?

— Да ничего они не забыли! — сказала Верка. — Убежали со всех ног.

— Именно потому, что со всех ног, — откликнулся Олег, — они и могли что-то оставить. А мы ведь даже не знаем, отыскали они нужный ключ или не успели. И от чего он был, мы не знаем. А куда делся первый ключ? Понимаешь, сколько вопросов?

Верка только вздохнула. Не ее ума дело. Бояться надоело, а смеяться не над чем.

— Я пошла Катьку доить, — сказала она. — А то собираться пора, электричку пропущу.

— Иди, а я подумаю, к чему может подойти потерянный ключ.

— А сами не подозреваете? — Верка сделала вид, что она совсем дурочка. Но Олег почуял неладное в ее тоне и быстро ответил:

— Зою Космодемьянскую помнишь?

— Ее немцы повесили? Она диверсантка была.

— Молодец. А когда она на задание уходила, ей начальник сказал: подробности я тебе не скажу. Чем меньше будешь знать, тем меньше выдашь на допросе. Вот она и не выдала ничего, и героиней стала, потому что ничего не знала. Хотела бы сказать, да нечего. Это и твоя судьба, моя деточка.

— Я не деточка.

— Иди к своей Катьке. Она уже охрипла.

Верка доила Катьку и думала о взрослых.

Они, как правило, хуже детей, потому что дети врут о простых вещах и ради простых вещей. А взрослые порой врут так сложно, что сами уже не знают, с чего начали и чего хотят. Доверять им нельзя. Никому. Даже если они тебе улыбаются и делают вид, что хотят тебя защитить. А ты приглядись и сообрази, что же им на самом деле от тебя нужно.

Хоть опять шел дождик и солнца не было, но когда детеныш вошел в сарай, Верка его сразу почуяла и обернулась.

Детеныш стоял в дверях, подпрыгивал, и на его красной шапочке качался белый помпон. Как будто это не человек, а гном. А вот сандалики детские, девчачьи, из детского садика.

— Верка, — прошептал детеныш, — я тебе зонтик принесла. Мне матка дала. Дождь идет, вредно с голой головой ходить, вши заведутся.

Он засмеялся, как закашлялся.

Казалось бы, враг, нелюдь, бежать от него надо или кинуть кирпичом, а Верка и сама не хотела, а спросила:

— Ты мальчик или девочка?

— Не догадалась? — Смех у детеныша был женский, взрослый. — И не догадаешься, потому что это не имеет значения.

— Уходи, — сказала Верка. — А то я Олега Владиславовича позову.

— Ты от него подальше держись, — сказал детеныш. — Ему недолго жить осталось, а смерть его будет ужасной.

— Олег!

— Стой! Помолчи. Скажи, где Оксана? Куда вы Оксану дели?

— Олег Владиславович, ловите ее!

— Ах ты, мразь горячая! — Детеныш ткнул в Верку зонтиком. Зонтик был странным. Верке показалось, что у детеныша в лапке блеснула длинная сабля. Верка отшатнулась и от страха плеснула в него молоком из банки. Детеныш взвизгнул и кинулся прочь. Тут же Верка услышала голос Олега:

— Ты где, Вера? С тобой все в порядке? Это ты кричала?

Видно, он заметил убегавшего детеныша, потому что голос его изменился. Он закричал:

— Стой! Стой, кому говорю! Ты куда, поганец?

Верка огорченно стояла в дверях сарая, опустив руки. Остатки козьего молока капали на солому.

Катька была возмущена. Ну подумайте: весь день в себе копила, хотела хозяйку порадовать, а она все на пол! Какое неуважение к парнокопытным!

— Не догнал я его, — сказал Олег, заходя в сарай. — Славно ты его пугнула.

— Я со страха, — ответила Верка. — Если бы подумала, разве стала бы молоком жертвовать?

— А чего испугалась?

— Он зонтик принес. — Верка показала на зонтик, лежавший у ее ног. — А потом стал требовать, чтобы я ему про Оксану сказала.

— Что? Что? Говори конкретнее!

— Просто спрашивал, а потом этой штукой, зонтиком, чуть не проткнул. Там в нем сабля.

— Не может быть сабли в складном зонтике, — возразил Олег. Он поднял зонтик, нажал на кнопку, зонтик раскрылся. Зонтик был совсем нестрашным. И никакой сабли!

— Но я же видела! Такая длинная и блестит!

— Какая? Точнее!

— Ну как у Чапаева.

— Это не сабля, — вдруг расстроился Олег. — Это куда хуже сабли.

— Что вы имеете в виду? — Верка сердилась. Не нравились ей все эти недомолвки. Она чувствовала, что нервничает не меньше Олега, но никто не желает ей ничего объяснить.

— Обязательно объясню.

— А молока почти нет, — вдруг вспомнила Верка. — Что будет, что будет!

— Возьми денег, купи молока в Пушкине.

— Откуда там козье молоко?

— Купи хорошее, коровье.

— Вы моей бабки не знаете!

— Боюсь, что я уже ничего не знаю.

— Вы в Пушкино не поедете? — спросила Верка.

— Я тебя до станции провожу. Не хочу, чтобы ты одна по улицам разгуливала. Потом кое-какие дела здесь сделать надо. Вот, кстати, с Папаней поговорить.

— Правильно, он знает эту Оксану.

— А потом я подъеду к больнице и буду ждать тебя у ворот. У автобусной остановки навес и скамейка. Там и буду ждать. А если ты раньше освободишься, то обязательно меня дождись!

— Спасибо.

— Не обращай внимания, — ответил сосед.

Он был расстроен. Огляделся вокруг, поднял с соломы красную шапочку детеныша.

— Роняем ценные вещи, — заметил он.

Олег крутил шапочку в руке.

А потом сделал странную вещь.

Вытащил из внутреннего кармана пиджака пластиковый пакет, осторожно его открыл и двумя пальцами опустил шапочку внутрь. Так делают следователи в детективах.

А потом положил пакет в карман.

— А что с зонтиком делать? — спросила Верка.

— Пока что использовать по назначению, — ответил Олег Владиславович. — А потом я его у тебя отберу.

«Наверное, он все же чекист, — подумала Верка. — Может быть, даже следователь. А они? Мамаша с детенышем? Они кто? Мафия? Жаль, что у меня нет воображения. Вот бы Топоркову из класса показать — он здорово умеет придумывать».

Верка стала собираться.

Олег сбегал к себе, закрыл дом, надел плащ, и они пошли к станции.

Ворота коттеджа, где жили мамаша с детенышем, были закрыты.

Улица пуста.

Дождь бесконечно сыплет и сыплет, мелкий, холодный, скоро все листья с деревьев собьет — и так уже приходится шагать по толстому слою листьев.

Когда они поворачивали на Советскую, Верка услышала странный треск.

Сверху раздался отдаленный раскат грома — словно рвут пополам простыню. И по ушам ударил воздух!

Верка взглянула вверх, но Олег закричал:

— Назад! — и дернул ее за руку.

Верка чуть не упала. Пришлось отскочить, куда потянул ее за рукав Олег Владиславович.

И тут же перед ними рухнула громадная сосна. Мимо нее Верка каждый день ходила на станцию — самая большая сосна в поселке.

Дерево рухнуло с ужасной скоростью и силой — ствол ударил по земле и даже подпрыгнул. Удар был таким мощным, что на соседних дачах зазвенели стекла, а забор на той стороне улицы разлетелся в щепки.

— А теперь вперед! — крикнул Олег Владиславович и заставил Верку, у которой онемели колени от запоздалого ужаса, перебраться через сосну и побежать по Советской к станции.

Навстречу бежали какие-то случайные люди, любопытные.

— Где? Что? — кричали они.

Как будто произошло землетрясение.

Пробежав полдороги, Олег с Веркой перешли на быстрый шаг.

Верка раскрыла зонтик.

Олег свой забыл, и потому они шли, прижавшись друг к другу, чтобы укрыться под одним зонтом. Хорошо еще, что они почти одного роста.

— Это они? — Верка спросила не сразу. Ей надоело бояться, и, конечно, лучше бы, если сосна упала сама по себе, от дождя, ветра и осени.

— Допускаю, что они. Но надо бы посмотреть: не подпилена ли сосна? И кто ее так вовремя толкнул?

— Там никого не было.

— Ты из больницы одна не уходи, — напомнил Олег. — Я тебя буду у выхода ждать.

— Спасибо.

Они забрались на платформу. Тут и электричка подошла.

Вроде бы никто за ними не следил.

Глава 6

Когда Верка добралась до больницы, все сложилось не совсем удачно.

Баба Элла строго следила за тем, как Верка выкладывала на тумбочку сыр плавленый «Виола», мандарины, кекс «Столичный», томатный сок и другие продукты. А потом — бывают же такие подлые старухи! — спросила:

— А где молоко? Катькино молоко где? В нем все нужные мне витамины.

Верка даже растерялась.

Не ожидала.

Потом честно призналась:

— Молоко я пролила. Нечаянно. Но вот это хорошее — «Можайское», в бутылке.

— Козье полезней, — сварливо ответила баба Элла.

— А ты даже не спрашиваешь, откуда у меня деньги?

— Наверное, нашла, — ответила бабка.

Верка снова убедилась, что где-то на даче у бабки есть ухоронка, денежная, и теперь она сердится, потому что подозревает, что Верка нашла эту ухоронку и деньги потратила.

— Не знаю я ни о каких деньгах, — сказала Верка печально.

Печально, потому что спешила к бабе Элле, думала, как расскажет ей о ночных событиях и как баба Элла будет ее перебивать и переспрашивать…

А ей деньги важны!

Верка виду не подала и ругаться не стала, но ей в голову пришла мысль: а что, если у бабки спрятано денег много, так хватило бы и на немецкие уколы! А бабка этого не хочет из жадности. Ей не хочется выздоравливать. Она согласна еще месяца два полежать в больнице, пускай Верка на ее даче мерзнет и погибает, и пускай ее из школы вышибут, и останется она без образования.

— Не знаю я о твоих деньгах, — повторила Верка. — Мне сосед дал. Олег Владиславович.

— Это с чего же дядечки стали девочкам деньги давать? — взъярилась баба Элла. — Что ты ему такого хорошего сделала? Лучше сразу признавайся, а то мы его через милицию достанем.

А он, может, уже стоит у ворот больницы и не подозревает, какие гадости о нем воображает баба Элла.

Верка даже огрызаться не стала. И тут в палату вплыла Клавдия Семеновна с соседней койки, грузная, половицы под ней прогибаются, но не сдается, стучит своей клюкой по коридорам, кому чего принести, кому лекарство дать — полезная женщина, больше времени по больницам проводит, чем дома.

— Все, — сказала Клавдия Семеновна от дверей. — Отмучилась. Не приходя в сознание.

— Чепуха, — отрезала баба Элла, у которой было настроение наперекосяк. — Если не приходила, значит, и не мучилась.

— Любой человек мучается, даже если снаружи не видать, — сказала другая женщина, лежавшая у дверей.

— Страшная картина, — сообщила Клавдия Семеновна. — Я еще вчера в приемном покое видала, как ее привезли. Одежда в лохмотьях, нижнее белье — вы бы посмотрели! — одно воспоминание, будто ее по грязи возили!

— Клавдия! При ребенке!

— Ребенок не меньше нас с тобой знает. По электричкам таскается, как не набраться грязи?

— А что еще про ту женщину? — спросила другая бабка.

— Что характерно, молодая совсем. Бомжиха, а молодая. Наверное, наркотики. Все внутри ее съедено. Волосы, вам скажу, ни разу в жизни не мыла и не причесывала.

— А отчего она умерла?

— Я думаю, всё последствия нападения. Ванечка ночью оперировал — что-то такое нашел, что из милиции вот-вот приедут. Если Татьяна не врет.

Верка догадалась, что речь идет о женщине, которая напала на Олега Владиславовича. Надо Олегу сказать. Или сначала сказать Елене Борисовне, что есть один человек, который может помочь?

Разговор между тем продолжался. Баба Элла спросила:

— А как ее зовут, где проживает?

— Что характерно, — ответила Клавдия, — нет у нее документов. Даже сумочки нет.

— И справки?

— Сказала же, что ничего нет!

Верка пошла прочь из палаты. Она еще не знала, что ей делать. Как получится, так и будет себя вести.

Ноги сами привели в ординаторскую. Там была только Елена.

— Доброе утро, Елена Борисовна, — поздоровалась Верка. — А где Ванечка?

— Спит, — ответила Елена. Она была бледной, большие светлые глаза не накрашены, помада на губах стерлась. Только каштановые кудри пышные и воздушные, как всегда. Такого раньше не бывало. — Ночь жуткая была. Привезли одну женщину, страшный случай, я такого еще не видела. Иван Сергеевич сделал все, что мог… Но она умерла.

— А можно, я на нее посмотрю? — спросила Верка.

— Что? Зачем тебе?

— Вы не знаете, кто она, а я, может, знаю.

— Нет, тебе туда нельзя, — сказала Елена. — Девочкам там делать нечего.

— Как хотите, — пожала плечами Верка. — Я хотела помочь.

Она собралась уйти, но тут Елена Борисовна спохватилась:

— Погоди. — Она набрала номер. — Ситкина? Там у вас следователь еще сидит? Дай ему трубку. Простите, что я вас беспокою. Я — доктор Иоффе. Тут у меня девочка, которая утверждает, что может опознать покойную.

Она положила трубку и жестом показала Верке, чтобы та садилась. Потом спросила:

— Ты голодная? Чайку тебе поставить?

— Я сегодня не голодная, — сказала Верка. — А что с той девушкой?

— Это настолько необычно… А вот и сотрудник милиции…

Вошел молодой милиционер. Он был в штатском, но сразу видно, что милиционер, местный, пушкинский. Лицо налилось кровью, кожа на нем натянутая и лоснится. Из сытых.

— Кто тут выискался? — спросил он. — Ты?

— Может, я видела эту девушку, — сказала Верка и вскочила.

А вскочив и встретившись взглядом с холодными светлыми глазами милиционера, она вдруг поняла, что не скажет ему, что у ворот больницы ждет Олег Владиславович, а эта девушка на него напала и он вызывал «Скорую».

Она не сделает этого, пока Олег ей не разрешит. Потому что милиционер — лентяй, а лентяи — самые опасные люди. Он хочет поскорее все это дело кончить: бомжихой больше, бомжихой меньше! А как увидит Олега, свалит все на него. Ах, вот кто напал на девушку! Ах, вот кто во всем виноват! И удобно, и быстро. Ведь здесь никакой взятки не сорвешь. Кому нужно такое дело?

— Где видела? — спросил милиционер молодым голосом.

— У нас в Пташках, — ответила Верка, — вчера. Я из больницы приехала и ее увидела.

— И что?

— Можно, я на нее посмотрю?

— Еще чего не хватало! — вмешалась в разговор Елена.

— Эту проблему мы обойдем, — важно сказал милиционер.

Из бокового кармана пиджака он вынул несколько поляроидных снимков. Верхний протянул Верке.

Конечно же, это была та самая девушка!

— Ну и как? Узнаешь?

— А отчего она умерла?

— Это уже другой разговор, — сказал милиционер.

— Да, я вчера ее видела.

Милиционер спрашивал лениво.

— Может, она сама упала? — подумал он вслух. Не спросил, а словно предложил Верке с Еленой поверить.

— Она не могла упасть, — сказала Елена. — Вы же знаете, в каком она была состоянии.

Милиционеру не хотелось разговаривать. Верка понимала: не будь здесь Елены, он дал бы ей подзатыльника — вот и весь допрос.

— Разберемся, — сказал он и ушел.

Елена Борисовна протянула Верке яблоко.

— Мытое, — сказала она.

— А что с ней случилось? — спросила Верка. — Отчего она умерла?

Ей надо будет сказать Олегу. Верке не хотелось, чтобы Олега считали убийцей. А то она совсем одна останется.

— Что-то непонятное, — сказала Елена. Она смотрела в окно и думала о чем-то своем, но Верке отвечала.

— Ее ударили?

Верка имела в виду Олега Владиславовича, который ударил бомжиху.

— Хуже, — сказала Елена. — Ей сделали какую-то операцию. Она должна была умереть раньше. Она не могла жить…

Верка ждала, что Елена скажет что-то еще, но та молчала.

Верка взяла яблоко и пошла во двор больницы. Опять зарядил дождик. На улице никого не было, только две санитарки, накрыв головы полотенцами, несли за ручки большую голубую кастрюлю. Скоро обед.

Верка вышла к воротам.

У ворот стоял милицейский «газик». И больше никого там не было.

Наверное, Олег еще не пришел.

Не ждать же его!

Но он не знает, что та бомжиха умерла, пойдет Верку искать, тут его и возьмет милиция. Впрочем, откуда милиции догадаться?

А что, если поглядеть на нее в морге? Ведь она, наверное, в морге лежит? Конечно, страшно. Но Верку тянуло посмотреть на бомжиху. Как будто если она посмотрит, то увидит что-то важное для себя. Бывает такая глупая убежденность: надо посмотреть — и все!

Она себя уговаривала, что все равно надо дождаться Олега.

А под дождем стоять — милицейский шофер увидит и удивится.

Верка знала, что ее не замечают. Бывают люди заметные, не обязательно взрослые или красиво одетые. На некоторых взгляд останавливается, а других пропускает. Верка как-то в класс вошла посреди урока, села за свою парту. Анна Дмитриевна на нее смотрела как на пустое место, хотя шла контрольная. Иногда Верка обижалась на это, а потом привыкла. Даже в кино ходила без билета. А самое лучшее — выиграла у мальчишек десять порций мороженого, когда прошла в метро без билета через тот проход, где только пенсионеров и инвалидов пускают.

Вот и сейчас она направилась к моргу. Навстречу, вынимая из пачки сигарету, вышел усатый пожилой мужик в синем халате. Он закурил и встал у входа. Верка прошла рядом с ним. Если бы она боялась или была не уверена в себе, он бы ее заметил. А так не заметил.

Из-за этого ее умения Димон как-то сказал: «А потому что ты бледная вошь». Но Димон ее ненавидел за то, что она сказала Паничке, что он у нее «Паркер» свистнул. Нормальные люди не вмешиваются, но Верка знала, что Паничке эту ручку подарил отец, который потом уехал неизвестно куда. А у Верки у самой проблемы с родителями.

«Ну ладно, бледная — так бледная», — сказала себе Верка и вошла в морг.

Морг был невелик. Коридор, потом зал, вернее, комната беленая, где стояли два пустых гроба, а к стене были приставлены крышки. Ждут клиентов. Потом комната с лабораторным столом и приборами. Смотри-ка, они тут наукой занимаются! А вот и главная комната. Два стола, застеленные не очень белыми клеенками.

На одном столе лежал кто-то, с головой накрытый простыней.

Надо подойти и поглядеть.

И времени терять нельзя, потому что мужик с усами вернется и выгонит.

Верка взялась за угол простыни.

Запах в морге был несильный, но противный. Конечно же, это смерть так пахнет. И всякая дезинфекция.

Верка чуть не закричала, потому что глаза девушки были приоткрыты и смотрели прямо на нее.

Простыня съехала, и Верка увидела самое страшное.

Девушка была разрезана пополам.

Разрез, грубый, словно сделанный топором, начинался от горла и шел до пояса и даже ниже пояса. Кожа разошлась, там запеклась кровь, и не угадаешь, что внутри… И уже не хочется…

— Ты что, любопытствуешь? — спросил усатый мужик, тот, который курил на крыльце. — Тебе здесь не место.

— Ой, простите! — сказала Верка. — Я нечаянно.

— За нечаянно бьют отчаянно. Не обманывай старших. Ты, наверное, некрофилка.

— Я не знаю, что это такое, — сказала Верка и на несколько шагов отступила от стола.

Мужик натянул на бомжиху простыню.

— Как она существовала с такой раной, — сказал он, — представления не имею, и вся медицина в моем лице разводит руками. А ты иди отсюда, иди, некрофилка. Кстати, так именуются глупые люди, которым доставляет наслаждение лицезреть смерть.

— Мне не доставляет, — сказала Верка. — Но я видела, как она вчера упала.

— Упала?

— И вроде бы ногу сломала. Мой друг сказал, что она ногу сломала. Она на него напала, а потом ногу сломала.

— Как так напала? — Мужик из морга интересовался куда больше милиционера.

— Только пойдемте отсюда, — попросила Верка. — Я вам расскажу.

На самом деле ей хотелось посмотреть, нет ли у ворот Олега Владиславовича.

— Пошли, — согласился усатый. Но не спешил, нагнулся, зашнуровывая ботинок.

И вдруг Верка закричала:

— Бегите!

Она схватила мужика за рукав и потянула за собой так резко, что тот чуть не грохнулся.

— Да ты что…

— Да бегите же!

Откуда у нее силы взялись?! Она помчалась к дверям, и мужик проникся ее страхом — наверное, страх бывает заразным.

Они выбежали в коридор, и в этот момент…

Сзади полыхнуло белым огнем.

Их ударило в спину, они покатились по коридору.

На какую-то секунду Верка даже потеряла сознание.

И поэтому она совершенно не представляла, сколько времени прошло…

Она лежала, жутко неудобно лежала, уткнувшись головой в стену коридора, а мужик навалился на нее, как мешок с кирпичами, и стонал. Верка стала выбираться.

В коридоре было столько дыма и пыли, что ничего не разберешь.

В ушах звенело.

Верка никак не могла выбраться из-под мужика. Может, он помер?

Грохнула дверь с другой стороны — от входа.

Кто-то вбежал и остановился.

— Есть здесь кто? — раздался громкий голос.

Потом уж оказалось, что первым к ним подоспел шофер милицейского «газика», что стоял у ворот.

Из большой комнаты слышался треск. Верка догадалась, что начинается пожар.

— Там есть кто? Кто там был?! — кричал милиционер.

— Он, кажется, раненый, — сказала Верка, имея в виду мужика из морга.

Внутрь вбегали другие люди, еще больше толпилось снаружи.

— Уходи! — крикнул ей милиционер и сделал несколько шагов к пламени. Но ему пахнуло в лицо огнем, и он отшатнулся.

— Пошли, — сказала Верка мужику.

Они поднялись и побрели к выходу из морга.

Люди расступились, лица их были внимательными и сосредоточенными.

Верка взглянула на мужика. Он был весь черный, даже волосы обгорели, и одежда — в клочья.

«Значит, и я такая же!»

— Как ты догадалась? — спросил мужик. Губы ему плохо повиновались.

— Я увидела в окне, — сказала Верка.

И в самом деле, их спасло то, что за секунду или несколько секунд до взрыва она увидела, что в низкое окно заглядывает детеныш. Он поднял руку, чтобы бросить гранату или что-то вроде гранаты.

Тогда объяснять было некогда. Верка поняла, что он сейчас это кинет!

— Кого увидела? — спросил усатый и закашлялся. Сзади громко трещало пламя.

— Кого? — переспросила Верка. — Одного ребеночка.

По высокой траве от лечебного корпуса к ним бежала Елена Борисовна.

— Господи! — кричала она. — Что случилось? Ну зачем ты туда пошла?

Будто Верка была виновата во взрыве.

Олега Владиславовича не было. Так и не пришел к воротам. Почему? Катастрофа какая-то! Ведь неизвестно, что делать, что можно говорить, а о чем лучше промолчать.

Верка чуть с ума не сошла. «Батюшки, я свихнулась! У меня крыша поехала!» Сказать это можно было лишь одному толстому очкарику по имени Олег Владиславович, хотя и он может притворяться. Все здесь притворяются.

Если у тебя крыша поехала или случилось психическое заболевание, бояться уже не стоит. Зачем бояться? Маленькие детеныши взрывают больницу, а в морге лежит девушка без внутренностей…

«Я ведь ребенок, правда? Мне хочется в куклы играть! Впрочем, я, наверное, преувеличиваю. В куклы мне играть не хочется, а хочется, чтобы кто-то умный и добрый купил мне компьютер, а еще лучше ноутбук, чтобы можно было в электричке играть…

Правда, в электричке у тебя этот ноутбук сразу же отберут — кто вступится за глупую пацанку?

О чем я только думаю? При чем тут ноутбук?»

Обняв Верку за плечи, Елена Борисовна повлекла ее за собой в приемный покой, там завела в душ, что-то спрашивала, но Верка плохо слышала. Она только кивала, соглашаясь.

В душе Елена заставила Верку раздеться. Тут и сестра Татьяна прибежала с пластырем и борной кислотой.

— Это газ взорвался? — спрашивала Елена Борисовна, будто хотела убедить Верку именно в этом.

Верка не отвечала. Ей было немного смешно — ну откуда в морге газ?

— Там баллон стоял, — догадалась Елена Борисовна. — Правда?

Только тут Верка смогла заговорить и сказала:

— Не знаю. Я не видела.

— Это было для тебя неожиданно?

— Неожиданно.

— Вот тут посмотрите, Елена Борисовна. Ее стеклом порезало, — сказала Татьяна. — Может, шовчик наложим?

— Обойдемся, — поспешила ответить Верка. — Только это не газовый баллон.

— Ты переволновалась, Верочка, — сказала Елена.

— Я видела.

— Таня, — сказала Елена, — там в шкафу халат Гуськовой висит. Она у нас маленькая.

— А носки я ей свои дам, — подхватила Татьяна. — У меня есть вязаные, на случай холодов.

Татьяна убежала — крепенькая, будто выточенная из пробки.

— Ты уже большая девочка, — сказала Елена Борисовна, — и не очень счастливый человек. Поэтому ты должна понять: вся история с погибшей женщиной, а особенно после взрыва — слишком сложна, чтобы в ней разобрался наш сельский детектив. Скорее всего, он тебе не поверит. В худшем случае заподозрит тебя в каких-то кознях. Но в любом случае к разгадке мы не приблизимся.

Верка кивала, не глядя на Елену. И не могла решить, говорить ли ей о детеныше с гранатой.

— У тебя есть с кем посоветоваться? — спросила Елена.

— Он почему-то не пришел, — сказала Верка. — Я его ждала, он у ворот обещал меня встретить.

— Я не спрашиваю, кто этот человек. Надеюсь, ты мне сама расскажешь… что сочтешь нужным.

Пришла Татьяна, в руке носки, через руку — белый халат.

— Я зайду к бабе Элле, — сказала Верка.

— А потом Ванечка отвезет тебя домой. На своей «восьмерке», — сказала Елена Борисовна.

— Ой, как здорово!

— Не ехать же тебе в электричке в одном халатике! — сказала Татьяна. — Конечно, подвезет!

Елена дошла с Веркой до палаты, чуть придерживая ее под локоть на всякий случай.

Глава 7

В бабиной палате царила паника.

Сама баба Элла сидела на кровати, свесив босые ноги, и громко требовала:

— Кто-нибудь, в конце концов, даст мне ответ: где моя внучка? Что вы с ней сделали?

Увидев Верку, баба Элла тон не сбавила.

— Я слышала ужасный взрыв! — заявила она. — Почему мне никто ничего не рассказывает?

— Да здесь она! — крикнула Клавдия Семеновна.

— Я здесь, бабушка! — поддержала ее Верка.

— Тебя что, ранило? — опомнилась баба Элла.

— Нет, я целая.

— А почему тогда в одном халате?

— У меня платье порвалось.

— Да ты что, с ума сошла? Ты понимаешь, что оно у тебя последнее? У меня нет денег тебе каждый день по новому платью покупать!

Бабушка входила в раж, будто залезла на высокую трибуну. Сейчас начнет кого-нибудь разоблачать.

Елена Борисовна, будто заранее знала, заглянула мимоходом, пробегая по коридору, и сказала:

— Девочка совершенно ни в чем не виновата!

— Да уж, разумеется! — откликнулась баба Элла. Она посмотрела на Верку, как Наполеон на блоху, и приказала: — Садись и смотри.

Верка села. Баба Элла протянула ей фотографию, небольшую, поляроидную. И зашипела, предупреждая: показ секретный!

Верка сразу узнала фотографию. Ее показывал милиционер, а потом, видно, забыл взять.

— И что? — спросила Верка.

— Неужто забыла?

— Я ее видела?

Верка сразу встревожилась, как заяц, который почуял волка, но еще не догадался, с какой стороны он идет.

— Папаню знаешь? Ну, Папаню?

— Еще бы не знать.

Баба говорила шепотом, чтобы не слышали соседки по палате. Правда, почти никого не было, а Клавдия Семеновна торчала у окна, смотрела на пожарную машину.

— Он же ее из Северодвинска привез! У лейтенанта увел! Это так судили, что его оттуда выселили, а может, и сам убежал. Точно не знаю, чужие дела меня не интересуют.

«Вот именно, — подумала Верка. — А что же тогда тебя интересует?»

— Как ее зовут? — спросила Верка.

У нее уже зародилось подозрение. Она же не дура, простите.

— Ее? У нас фотография должна дома быть. Она с Маринкой и этой, ну как ее… Устиновской! Три боевые подруги!

— Как? Ее? Зовут?

Если надо, Верка может спрашивать, как следователь на важном допросе.

— Как? — Баба задумалась. Она не притворялась. Просто забыла.

— Оксаной? — не выдержала Верка.

— А ты откуда знаешь? Вспомнила, да? Вспомнила?

— Так Оксаной?

— Ну а как же еще? Оксана. Они с Папаней сначала хорошо жили, он даже не пил. Представляешь?

— Баба, даешь слово, что на фотографии изображена Оксана, жена Папани и мамина знакомая?

— Никаких слов я тебе не дам. Я старая женщина, пожилая, у меня здоровье подкачало.

Баба притворялась немощной и растерянной. Боялась.

— Ты что-то знаешь?

— Да кто мне скажет? От меня всё таят.

— А что случилось с этой Оксаной? Почему я не знаю? Почему я о ней не слышала?

— А она пропала, — просто сказала баба Элла. — За год до твоей мамочки.

Баба Элла — папина мать, не мамина, поэтому она не переживала. Вот отца она всегда защищала. А маму ей не жалко. Она ее никогда не любила.

— Дай фотографию.

— Да забери ты ее! На черта она мне сдалась? Сама милиционеру отдашь.

— Она пропала — и не нашли?

— Папаня даже спился с горя. А теперь вот нашли. И зачем только ее взорвали?

— Морг взорвали из-за нее? — Верка произнесла вслух собственные мысли. — Почему детеныш взорвал морг? Чего они испугались?

— Лучше помолчи, Верка, — посоветовала баба Элла, — а то они и до тебя доберутся. Я тебе по-детективному скажу: идет ликвидация свидетелей.

— Кто они?

— Видит бог, не знаю, но моя интуиция говорит, как шаг чеканит. Молчи. Даже про морг никому ни слова. Пускай они сами разбираются. Уезжай.

— Правильно, — согласилась Верка. Она представила, что Олег там мается у ворот, а мимо пожарные ездят. Он не знает, но беспокоится, не случилось ли что с Веркой. Не может он не беспокоиться. — Я поеду. Меня Иван Сергеевич обещал подвезти.

Баба Элла сначала произнесла заготовленную фразу:

— Чтобы завтра Катьку как следует подоила. Из-за тебя я целый день лечебного питания пропустила… — Тут она спохватилась и завела другую песню: — Это почему он тебя повезет? Что ему приспичило?

— Добрый, вот и повезет. Ему по дороге.

— Знаем мы эту доброту! — Заколки у бабушки выпали, волосы прядями упали на плечи. В больнице баба не красилась, и на два пальца от корней волосы были белыми, а дальше рыжими. Некрасиво. — Чтобы ты не соглашалась! Тебя милиция обязана привезти.

В палате пахло дымом. Морг все горел. Снаружи были слышны голоса. Все старухи глядели в окна и обсуждали.

— А ну-ка дай мне палку! — Баба Элла забыла о внучке.

Крепко держа в толстой руке палку, она оперлась пятками о пол.

Верка подвинула ей шлепанцы.

Баба заковыляла к окну. Довольно шустро.

«Забыла обо мне, ну и хорошо».

Верка пошла к дверям. Баба Элла неожиданно обернулась:

— Ты еще здесь? Без Елены Борисовны в машину не садись. Не хватало мне еще внучки изнасилованной. А то утром рисовой кашей кормили, это при моих-то запорах!

Верка между этими сообщениями связи не увидела.

Елена была в ординаторской.

— Выходи к воротам, — сказала она Верке. — Через пять минут мы там будем.

По коридору шел милиционер. При виде Верки он притормозил и наморщил лоб — вспоминал, откуда ему знакома эта худая девочка в белом халате с подвернутыми рукавами.

Верка прошла близко, опустив глаза, как послушница в монастыре.

— Эй! — крикнул ей в спину милиционер.

Но Верка про него все правильно угадала: он был в первую очередь ленивым человеком.

Гоняться за ней по коридорам и больничному двору он не стал бы.

Тем более что внизу стоял дым коромыслом. В прямом и переносном смысле.

Елена, которая вскоре догнала Верку, сказала:

— Кто-то по глупости решил эвакуировать больницу. Надеюсь, обойдется.

Два санитара тащили на веревке корову, пожарные поливали морг, откуда валили клубы черного дыма, ходячие больные стояли в очередь к пожарнику, который переписывал их фамилии в книгу, две санитарки брели, как негритянские женщины, неся на головах высокие стопки свежего белья…

Розовый Ванечка сидел в своей машине. Машина была аккуратненькой, как все у Ванечки. Даже грязь к ней не приставала.

Он хотел что-то сказать, но Елена Борисовна его опередила:

— Салима вышла на дежурство, обед задержится, пожар погасили.

Ванечка улыбнулся и сказал:

— Про пожар знаю.

Ванечка был невелик ростом, у него были маленькие модные очки, гладко причесанная голова и большие розовые уши. Оттого, что верхние зубы у него выступали, как у зайчика, он казался Верке похожим на кролика из мультфильма про Винни-Пуха. Ученый и обстоятельный кролик, который учит всех мыть руки перед едой и готовить уроки.

— Поехали? — спросил Ванечка.

— Сначала мы должны завернуть на Бирюзовую, — сказала Елена Борисовна.

— Это что такое?

— Пока мы сюда шли, Верочка рассказала мне, что Элла Юрьевна узнала на фотографии погибшую девушку.

— Так, — сказал Ванечка, словно для него это сообщение не стало неожиданностью. — И что еще про нее известно?

— Она пропала без вести несколько лет назад.

— Поэтому я ее и не помню, — сказала Верка. — Я маленькой была.

— Что-то слишком часто стали люди исчезать, — заметил Ванечка.

— Это повсеместное явление, — без улыбки сказала Елена Борисовна.

— И моя мама пропала, — сказала Верка, хотя все об этом знали. Но она сказала так, потому что вдруг почувствовала какую-то связь между исчезновением мамы и судьбой этой Оксаны.

— А теперь расскажи, что ты увидела в морге, — не оборачиваясь, приказал Ванечка. Уши его были красными на просвет. А голос — как у начальника. Только что он казался мирным кроликом, но вот изменился…

— Там был детеныш, — начала Верка и остановилась, потому что нельзя было начинать с детеныша, если твои слушатели не знают о зонтике, женщине и коттедже на Школьной.

— Говори, — попросила Елена.

— Я думаю, с чего начать, — объяснила Верка.

— Со вчерашнего дня, — подсказала Елена, будто знала больше, чем думала Верка.

И Верка почувствовала облегчение. Потому что она сняла с себя запрет. Теперь можно все рассказать, и врачи не засмеют.

Они слушали не перебивая.

Когда Верка закончила, они уже доехали до Пташек.

Свернули с шоссе на дорогу мимо «Продуктов» и хозяйственного магазина.

— Расскажи подробнее об Олеге Владиславовиче, — попросил Ванечка. — Какую роль он в этом играет?

— Он нам совершенно неизвестен, — Елена Борисовна обращалась к Ванечке.

— Я о нем так мало знаю, — сказала Верка. — Он снимает дачу за нашей. А меня сегодня спас. Честное слово! А потом должен был у больницы ждать, но не пришел.

Они задавали вопросы о ночных визитерах, даже о Папане. Казалось, что врачи знают куда больше, чем хотят показать. Впрочем, перед Веркой они специально не таились. Просто кое-что понимали без слов, а Верка не понимала.

Все эти люди думают о своих делах, а тем временем Верку могут убить.

— А меня могут убить, — нечаянно подумала она вслух.

— Не бойся, — сказала Елена и, обняв девочку за плечи, притянула к себе.

Машина медленно проехала мимо коттеджа. Ворота были закрыты. Потом они, не останавливаясь, миновали дом Верки.

— Мы куда едем? — спросила Верка. Она забыла об Оксане.

— Мы к погибшей девушке собирались, — докторским голосом пропела Елена Борисовна. — К Оксане.

— К девушке? — словно про себя спросил Ванечка. — Она же пропала несколько лет назад. Она не изменилась?

— Почему не изменилась? — спросила Елена. — На маленькой фотографии трудно угадать возраст.

— Но, с другой стороны, она и не должна измениться, — сказал Ванечка.

— Это подтверждает версию, — согласилась с ним Елена.

Верка поморщилась. Они все знали больше ее, но не хотели объяснять.

Ванечка словно услышал мысли Верки. А может, и правда услышал, на то он и доктор.

— Наверное, ты, Вера, ждешь от нас объяснений? Но мы и сами еще не все понимаем. И за тебя боимся. Так вышло, что ты оказалась в центре их внимания… Им нужен ключ. Он в твоем доме. Значит, в твоем доме есть дверь, которую можно открыть этим ключом.

— У нас таких дверей нет. А я никому не нужна.

— Твоя мама тоже никому не была нужна.

Верку как током шибануло.

— Что вы знаете про маму? Говорите же! Вы что-то знаете!

— Мы полагаем, — Елена Борисовна говорила медленно, словно больше всего опасалась, как бы не сказать лишнего, — что все события последнего времени связаны между собой.

— Мама жива? Ну скажите же!

— Никто тебе не ответит, — вздохнул Ванечка. — Может, лучше было бы, если бы она умерла.

— Это мы слыхали, — сказала Верка, но испугалась.

— Терпение, — сказал Ванечка. — Терпение и осторожность…

Что происходит?

— Для всех мы с Еленой Борисовной — обыкновенные врачи районной больницы, — почему-то сказал Ванечка. — Решили подвезти до дома внучку нашей пациентки.

Верка кивнула. Елена ничего не сказала. Она нахмурилась, думала о чем-то.

— Какой саблей он тебе грозил? — вдруг спросила она.

Верка догадалась. Она развела руками, чтобы показать.

— Он уже сформировался, — заметил Ванечка, глядя на Верку в зеркало.

Они заехали на Бирюзовую со стороны пруда. Пруд был серым от дождевых капель, и в нем плавало столько желтых и бурых листьев, что чистая вода осталась только в середине. Дорога раскисла — давно не ремонтировали. Машина раскачивалась, когда колеса попадали в глубокие лужи.

Верка чуть не пропустила дом — она же видела его со стороны сада. Да и не сада вовсе, а пустыря.

Дом Папани был старым, облезлым. Такие раньше назывались финскими домиками, их ставили по бедности, а теперь не ставят. В дачных поселках они как пятиэтажки в городах.

И участок был бессмысленным. От калитки вела утоптанная дорожка, по обеим сторонам которой росли смородиновые кусты и торчали пики крапивы. Дорожка была засыпана осколками бутылок.

Машина остановилась возле приоткрытой калитки.

— Кто бутылки бил? — спросил Ванечка.

Верка знала ответ на этот вопрос:

— Папаня бутылки собирал, а если горлышко битое и сдать нельзя, он их колотил. Он мне сам рассказывал, честное слово.

Ванечка направился было к двери, но Верка его остановила:

— В доме Олег Владиславович живет. А Папаня в сарайчике, вон там.

Но сама толкнула дверь в дом. А вдруг Олег вернулся?

— Олег Владиславович! — позвала она.

Ей не ответили.

Елена пошла к сарайчику. Ванечка за ней. Он шагал вприпрыжку, берег блестящие ботинки.

Верка встала на цыпочки, чтобы посмотреть за пианино. Потом заглянула на кухню. В доме было пусто и холодно.

Тогда Верка побежала к сараю, за докторами.

Елена стучала в дверь.

Потом постучал Ванечка.

— Как следует толкни! — послышался голос изнутри.

Ой какое облегчение испытала Верка! Она ведь была почти уверена, что Папани уже нет в живых.

— Дверь на крючке, — сказала Елена.

Странно, еще утром она была открыта. Значит, Папаня выходил?

— А ты ногой! — крикнул Папаня. — Бей, не стесняйся. Я сам не выношу замков и запретов.

Доктора раздумывали, стеснялись. Верка подняла ногу и вышибла дверь кроссовкой. Крючок-то был проволочный, фиговенький.

Папаня лежал весь красный, краснее обыкновенного. Было ясно, что его даже подъемным краном с койки не поднять.

На столике у изголовья стояло несколько пустых бутылок и одна еще не допитая, с коньяком.

— Подай, Верунчик, — приказал Папаня. — Сам выпью и с гостями поделюсь.

— Мы — врачи из районной больницы, — сказал Ванечка.

— Вижу, что не разбойники.

Язык Папаню слушался.

Он приподнялся — рожа красная, покрывало откинулось, а он в одной голубой майке. И не холодно пропойце!

— Погодите, — попросила его Елена.

Но Папаня с неожиданным проворством поднес бутылку к губам, и, когда Ванечка все же бутылку отобрал, в ней почти ничего не осталось.

— Ин вино веритас, — сказал Папаня и засмеялся. — В водке правдолюбие.

Елена вытащила фотографию.

— Вы знаете эту женщину? — спросила она.

— Еще бы! Моя покойная, отпетая, но вечно живая супружница, свет моих очей, жить без тебя не хочу, лапушка любимая! — запричитал Папаня.

— Когда умерла Оксана? — спросил Ванечка.

— Вы и по имени уже вычислили? — Папаня не особенно удивился.

— Когда она умерла? — повторил Ванечка.

— Давно, до революции, — ответил Папаня и захрапел.

— Не притворяйся, Папаня, — сказала Верка.

Ванечка пощупал Папане пульс, потом приподнял веко.

— Нам его не разбудить, — сказал он. — Придется ждать.

— Он ее не видел, — сказала Елена громко, чтобы перекрыть Папанин храп. — Он думает, что она давно умерла.

— Тогда все ясно, — вздохнул Ванечка. — Они ее выпустили, когда нужда в ней пропала. Она была обречена.

— Теперь надо отыскать этого… квартиросъемщика, — сказала Елена.

— Олега Владиславовича, — подсказала Верка. — Почему он не приехал в больницу?

Ее вопрос остался без ответа.

Они вернулись в дом.

Ванечка вытянул из тумбочки в углу единственный ящик. Ящик был набит бумажками. Среди них оказались и фотографии.

Фотографий Оксаны они не отыскали.

Зато увидели «Инстинкт и нравы насекомых» Фабра. Елена даже присвистнула.

«Никогда бы не подумала, что такая воспитанная тетенька умеет свистеть».

— Мне домой надо, — попросилась Верка.

— Пошли вместе, — сказала Елена Борисовна.

— А я останусь, — заметил Ванечка. — Покопаюсь в доме без разрешения хозяина. Мне можно, я ведь не милиция.

— Поищешь документы?

— И документы тоже.

Он присел за стол и принялся открывать том Фабра на страницах, заложенных узкими полосками бумаги.

— Вот именно, — повторял он, — вот именно!

Елена заглянула ему через плечо. Верка тоже заглянула, но ничего интересного не увидела. Там были нарисованы какие-то худые осы.

Верка провела Елену по тропинке сквозь мокрую крапиву. Хорошо еще, что врачиха была в джинсах. Халат был надет как плащ. Почему-то она не стала оставлять его в машине.

Когда Верка подошла к дому, ее живность почуяла — идет кормилица, и подняла галдеж.

Верка оставила Елену в большой комнате, а сама стала переодеваться. Было приятно одеться в свое, сухое. Верка позвала Елену кормить зверинец, но та отказалась. Она была городской женщиной и обращаться со зверьем не умела.

Уходя, Верка даже спросила:

— А вы сама пушкинская?

— Нет, я из Харькова. Мой дедушка был отчаянный революционер.

— А потом?

— Потом они приехали в Москву, и дедушка кончил как все революционеры.

Верка не знала, чем кончили все революционеры, но спрашивать не стала — все равно не объяснят.

Верка дала Елене семейный альбом с фотографиями. Она открыла его на странице с фотографией, на которой мама и папа сидели голова к голове, как фотограф велел, а мама держала на руках маленькую Верку. Счастливая картинка! Верка ее ненавидела, потому что фотография всегда напоминала ей, какая паршивая у нее сложилась жизнь. А на фотографии все счастливые. Разве это не издевательство?

— А что Ванечка знает про мою маму? — спросила Верка.

— Красивая она у тебя, — сказала Елена.

— Была красивая, — поправила ее Верка.

— Никогда не надо отчаиваться.

— До самой пенсии?

— Может, и до пенсии. Ты готова?

— Мы пошли?

— Не совсем так. — Елена чего-то ждала.

И тут по-птичьи заверещал ее мобильник.

— Да, — ответила Елена. — Мы у Верочки. Что у тебя?

Видно, Ванечка стал что-то рассказывать. Елена кивала и все время поправляла непослушную прядь на лбу. Потом она спрятала телефончик в сумку, что висела у нее на плече, улыбнулась Верке и сказала:

— Ты останешься здесь, а мы навестим твою соседку и поглядим на детеныша.

— Я не останусь. А что с Папаней?

— Спит.

— Честно?

— Я за него ручаться не могу. Может, и притворяется. Ладно, нечего время впустую терять. Сиди здесь, жди нас.

— И все?

Елена Борисовна улыбнулась:

— Ты у меня догадливая.

Она принялась копаться в сумке. Сумка у нее была мягкая, из дорогой кожи, в ней не только телефон — небольшой пулемет можно спрятать. Елена Борисовна вытащила плитку, похожую на костяшку домино, на ней даже были выдавлены белые кружки.

— Кнопка здесь, — показала она и сама нажала. — Мой мобильник поставлен на передачу. А это твой приемник. Ты будешь слушать, о чем мы говорим. И слушать очень внимательно.

— Нет, лучше я с вами пойду. Чего мне здесь сидеть?

— Большая, большая, но не очень умная, — покачала головой Елена Борисовна. — Тебя здесь знают как облупленную. Как только они тебя увидят, все наши потуги на камуфляж лопнут.

— А так?

— А так мы врачи, эпидемиологи. Сама все услышишь. Сиди и слушай. Как только услышишь что-то подозрительное, настораживайся.

— Ну хорошо, — согласилась Верка. — Может, вы и правы. А я пока курам подсыплю.

Котяра обиженно мяукнул.

— И тебя покормлю, и тебя, не бойся.

— Только приемник не забывай. Держи наготове. Ведь мы через несколько минут там будем.

— А Катьку я успею подоить?

— Покормить успеешь, подоить — нет. Вечером подоишь.

Ванечкина машина тормознула в луже возле калитки.

«Интересно, как он быстро примчался, знал, как доехать», — подумала Верка, но долго размышлять об этом не стала.

— Счастливо! — сказала она Елене Борисовне.

— К черту, к черту! — засуетилась врачиха.

Верка смотрела ей вслед в окошко.

Дождик прекратился, но в любой момент мог пойти снова.

Елена пробежала по дорожке к калитке, перепрыгивая через лужи. У нее была девичья фигурка, хотя Верка знала, что она совсем уже не молодая. Ей тридцать четыре года. С ума сойти, какая старая! Жалко, что у нее почти вся жизнь прошла, а детей нет.

Верка вернулась в дом, достала крупу из мешка, посолила хлеб — лакомство для Катьки. В сарае куры толклись в ногах, склевывая зерно на лету.

С Котярой у Верки питание было общее. Не «Вискасом» же его кормить.

Кот пошел за Веркой в сарай, потом вернулся в дом.

Хвост столбом. Урчит заранее.

Только Верка полезла в холодильник «Север» за колбасой, как на костяшке домино звякнул вызов.

«Хитро придумано, — подумала Верка. — Если я потеряю или будет обыск, на доминошку могут и не обратить внимания».

Звонок.

Пауза.

Голос. Женский.

— Что вам нужно?

— Санэпидстанция. — Голос Ванечки.

— Мы вас не вызывали. — Голос той женщины был веселым, домовитым. Вот сейчас скажет: «Чайку не желаете?»

— Простите, но в районе проходит профилактическое обследование всех детей.

— Детей?

— Ну, что это мы с вами через цепочку разговариваем? — послышался голос Ванечки.

— Это даже не цепочка, а целая цепь, — вступила в разговор Елена.

— Простите, — сказала женщина, которую Верка про себя называла мамашей детеныша, — но вы не представляете, сколько вокруг развелось жуликов и даже грабителей. Разрешите посмотреть ваши документы…

«Вот мы и попались», — вздохнула Верка.

Но тут же она услышала голос Ванечки:

— Прошу вас.

Наступило молчание — видно, женщина читала. Потом повторила вслух:

— Никитский Иван Андреевич, заведующий отделом педиатрической вирусологии.

Он же Иван Сергеевич!

Значит, у него с собой фальшивые документы?

Хоть Верка была еще ребенком, ну, скажем, подростком, она была достаточно взрослой, чтобы понять: обычный доктор районной больницы не носит с собой липовых документов. Значит, он тоже притворяется? И Елена? Но что тогда они делают в больнице? Они же на самом деле лечат людей — Верка сама это видела, ведь баба Элла лежит у них в отделении уже вторую неделю.

— Но у меня нет детей, — снова услышала Верка голос женщины.

— Странно, — сказала Елена Борисовна. — У нас другие сведения…

— Какие еще сведения?

— Ваши соседи говорили, что видели детей в вашем доме.

— Вы, наверное, имеете в виду бедную Верочку из пятого дома? Кажется, у нее еще бабушка в больнице… Несчастный ребенок, чуть ли не оборвашка. Я ей как раз сегодня утром зонтик дала — свой она вконец сломала. Умственно неадекватное создание.

Последних ее слов Верка не поняла, но почувствовала, что они обидные. Женщина говорила о ней как о ненормальной.

Верке даже захотелось выключить доминошку. Но, конечно же, она этого не сделала. Неужели люди считают ее ненормальной оборванкой?

— У нее мы еще побываем, — сказала Елена. — Мы должны взять пробы воздуха и воды во всех домах, где есть дети.

— Зачем? — быстро спросила женщина.

— Есть сведения, что в Московской области появился сальвадорский энцефалит, — сказал Ванечка. — Его возбудителем является теласса грандиоза. У этой болезни очень длительный инкубационный период. До пяти лет. Вы об этом знаете? Знаете, да?

Почему-то голос Ванечки стал настойчивым, даже пронзительным.

— Что вы говорите? Что вы говорите? Прекратите немедленно! — закричала женщина.

— Пропустите нас для взятия проб.

— И не подумаю!

— Тогда мы вернемся сюда с милицией. Мы не можем рисковать здоровьем детей.

— Здесь нет детей!

— До свидания. — В голосе Ванечки прозвучала угроза. — Придется возвращаться с милицией.

И вдруг все изменилось. Как будто женщину подменили.

Она заговорила сладким голосом, словно с родными людьми:

— Да вы заходите, заходите, не стесняйтесь. Это недоразумение, и мы его быстро рассеем. Пожалуйста, осмотрите мой дом. Конечно, это не мой дом, я его снимаю на лето. У меня слабые бронхи, мне врачи рекомендовали свежий воздух средней полосы… Заходите, смотрите все, что вам нужно, у меня нет секретов от медицины. Вы же исполняете свой долг… Проходите на второй этаж.

Верка услышала, как поскрипывают ступеньки.

— Пожалуйста, расскажите подробнее, что же происходит! Умоляю вас! У меня здесь нет детей, но должна признаться, что я — молодая мать. Моему ребеночку всего годик, даже меньше, восемь месяцев… Я его вывезла летом на свежий воздух, но он оказался младенцу вреден. Не удивляйтесь, именно так! Пришлось отвезти его в Москву, к моей мамочке. Вот смотрите… Колясочка осталась, но опустевшая! Это так печально!

— И вы остались здесь одна? — спросила Елена.

— Ах, одна, совсем одна, как перстик.

Что такое перстик, Верка не знала, но поняла, что женщина врет. Может, коляска и пустая, но вот детеныш, который взорвал морг, точно живет с ней на даче. Это факт!

— Вот видите! — сказал Ванечка с укоризной. — А вы нас пытались ввести в заблуждение. Есть же у вас ребенок!

— Но не здесь, и совсем маленький. Он еще не ходит, моя крошка, у него ножки слабенькие.

Женщина засмеялась, нежно и тихо.

Можно было подумать, что она — хороший человек и заботливая мать. Но Верка ей не верила. После всего, что уже случилось.

— Трудная у вас работа, — сказала женщина. — Вторгаться к мирным людям в дома приходится, обижать кого ни попадя… Да и сами, наверное, рискуете — заманят вас в дом, а живыми не выйдете. Ну я шучу, шучу, не беспокойтесь.

— А мы и не беспокоимся, — спокойно ответил Ванечка. — Мы постоянно остаемся на связи с Министерством здравоохранения. Там знают, где мы и когда должны вернуться.

— И что же вы будете делать дальше? — спросила женщина. — Ведь эта эпидемия, наверное, очень опасная. Как вы говорите, гондурасский что?

— Сальвадорский энцефалит, — сказал Ванечка. — Крайне опасное заболевание, в первую очередь поражающее детей.

— Но почему именно в нашем поселке? — удивилась женщина.

— А потому, — сказала Елена Борисовна, — что американский спутник зарегистрировал здесь типичную аномалию, вызываемую этим вирусом.

— Какой ужас! — воскликнула женщина. — А как он сюда попал?

— Его занесли, — ответила Елена.

— Нечаянно?

— Пока неизвестно, — сказал Ванечка. — Но в самом Сальвадоре уже половина детей больны, и еще неизвестно, останутся ли они живы.

— А что это за вирус? — заинтересовалась женщина.

— Совершенно необыкновенный! Его называют теласса грандиоза. В просторечье — «наездник».

— Ах, вы так туманно говорите, — отозвалась женщина. — Я уже ничего не понимаю. Идите, идите, ищите свою грандиозу.

— Спасибо, нам нужно спешить. Принято решение осмотреть все подвалы и укромные помещения в поселке. Вирус может таиться в подполе.

— И вы этим сейчас займетесь?

— Разумеется. У нас есть планы всех помещений, даже тех, о которых все забыли.

Слышно было, как они спускаются по лестнице.

— Зря вы только время тратите, — сказала женщина. — Никакого вируса вы не найдете. Да и не верю я вам.

— Почему же? — удивился Ванечка.

— Не вирус вам нужен. Вы что-то другое вынюхиваете. И не доктора вы, а лазутчики, может, даже грабители. Хорошо еще, что у меня грабить нечего. А когда вы начнете подвалы обыскивать?

— Вот сейчас дождемся подкрепления и примемся, — ответил Ванечка. — По всему поселку.

Хлопнула дверь. Скрипнула калитка.

Верка отложила доминошку.

Интересно, что же дальше будет? Она догадалась, что Ванечка специально упомянул о подвалах. Здесь таилась какая-то хитрость.

Надо будет спросить у Елены, что им в самом деле нужно.

Верка подошла к дверям, чтобы встретить докторов, но вдруг замерла.

Доминошка снова заговорила.

Такого не может быть! Ведь доктора ушли от той женщины!

Верка кинулась обратно в комнату.

Женский голос говорил:

— Я очень встревожена. Они что-то подозревают.

— Они всегда подозревают! — раздался в ответ другой голос. — Всех бы перестрелял!

Ой! Это его голос! Голос детеныша! Где он скрывался? Почему Ванечка его не нашел?

— Лучше вымойся, — сказала женщина. — Тебя первый же милиционер схватит. Весь в саже!

— Еще бы! — ответил детеныш. — Я жизнью рисковал. Вдруг они разожгли бы камин?

— Ради общего дела!

— Разве это дело?

— Мы обязаны остаться живыми! И ты это отлично знаешь. Остаться живыми и дать жизнь другим. Ведь существование тех, кто нам подобен, сейчас зависит только от нас с тобой.

— Не преувеличивай, матка.

— Забудь ты это грубое слово!

— Забыл, забыл! — засмеялся детеныш.

Хлопнула дверь. Слышно было, как полилась вода. Видно, детеныш пошел мыться. Смывать сажу…

Верка поняла: доктора оставили в доме той женщины «жучок», крохотный микрофончик. И теперь можно слышать, о чем они там разговаривают.

И это самое главное! Потому что теперь ясно, что детеныш скрывается в доме, и можно позвать милицию, чтобы его поймать. Маленький террорист!

Видно, последние слова Верка произнесла вслух, так как Елена Борисовна, которая вошла в комнату, спросила:

— Ты кого имеешь в виду?

— Он там! — воскликнула Верка. — Тот убийца, что морг взорвал, детеныш ее! Он там скрывается!

— Мы это подозревали, — сказал Ванечка. — А теперь знаем точно.

— Так что же вы стоите? Почему не вызываете милицию?

Доктора прошли в комнату. Елена села на диван, а Ванечка остался стоять у окна.

— Милицию мы всегда успеем вызвать, — сказала Елена.

— И милиция всегда успеет все испортить, — добавил Ванечка.

— Но они же бандиты!

— Я бы воздержался от подобного определения, — ответил Ванечка. — А подозрения нужно еще доказать.

— Все куда сложнее и даже… — Елена никак не могла подобрать нужное слово. Ванечка ей помог.

— Ужаснее и опаснее, чем ты, Вера, думаешь, — сказал он.

— И что же теперь делать? — спросила Верка.

— Немного подождем, — сказал Ванечка. — Мы забросили удочку. Теперь посмотрим, схватят ли они наживку.

— Какую наживку?

Ванечка ответил не сразу. Он будто сомневался, рассказывать ли Верке.

— Она уже не ребенок, — сказала Елена, догадавшись, о чем он думает. — И пережила столько, что имеет право все знать.

— Я не считаю ее ребенком и не хочу ничего скрывать, — ответил Ванечка. — Но знание — это опасность. Ты же понимаешь, с кем мы имеем дело. — Он поглядел на доминошку, лежавшую на столе, и сказал: — Пора бы им принять решение.

— Скажете вы мне наконец, что творится? — не выдержала Верка. — Может быть, вы вовсе и не доктора?

— Не бойся, — улыбнулась Елена Борисовна. — Мы доктора. Но, возможно, не совсем такие, как ты думаешь. Мы работаем не в районной больнице.

— Не совсем так, — перебил Елену Ванечка. — Временно мы работаем здесь и даже кое-кому помогли.

— А на самом деле?

— Женщина, у которой мы только что были, и ее, как ты говоришь, детеныш совсем не те, за кого себя выдают. Они очень опасны.

— Вот уж вы меня не удивили, — сказала Верка. — Я это и без вас знаю. Еле из пожара выбралась! Значит, Оксану они убили?

— В широком смысле слова — они.

— В широком, в узком! Да говорите вы, как люди!

И тут снова ожила доминошка.

— Ты уверен, что он умер? — спрашивала женщина. Голос звучал очень близко, словно она находилась с ними в одной комнате.

— Такой настырный попался — чуть все нам не загубил! — ответил детеныш.

— Ты уверен?

— Я ему глотку перекусил. После этого не оживают.

Странно и страшно было слышать детский голосок, произносящий такие слова.

— Сейчас пойдем или темноты дождемся? — спросила женщина. Детеныш не ответил.

— Я выйду на связь с Москвой, — сказала женщина.

— Погоди, — остановил ее детеныш. — Нас могут подслушивать. Ты же не знаешь, кто эти доктора на самом деле. Надеюсь, ты им не веришь?

— Конечно, не верю. Теласса грандиоза! Это не случайность.

— Тогда никакой связи.

Доктор Ванечка подошел к столу, где лежала доминошка, чтобы лучше слышать. Голоса удалились, словно женщина с детенышем вышли в соседнюю комнату.

— Где «жучок»? — спросила Елена.

— В горшке с цветами.

Издалека донесся голос женщины:

— Сначала проверим, уехали эти врачи или еще здесь ошиваются.

— Я это сделаю, — сказал детеныш. — Быстренько. Главное, чтобы они не отсиживались у Верки!

Детеныш еще не договорил, как Ванечка кинулся к двери.

— Быстро в машину! — крикнул он. — Они не должны нас здесь видеть!

Елена с Веркой побежали за ним.

Машина стояла перед домом.

Они прыгнули в машину, и Ванечка сразу рванул вперед, проскочил два переулка и повернул на Бирюзовую.

Глава 8

Они проехали мимо дома Папани, где жила Оксана, и свернули в проезд между домами.

— Удачно, — сказала Елена. — Даже из переулка нас не видно.

— Теперь можно дух перевести, — сказал Ванечка.

Стало тихо, только дул ветер, который никак не мог решить, то ли снова пригнать тучи, то ли отдохнуть.

— А кого они имели в виду? — робко спросила Верка. — Кому он… глотку перекусил?

— Я не знаю, — ответил Ванечка.

— А вдруг это Олег Владиславович?

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он не пришел к больнице, потому что его нет в поселке, потому что Папаня его ждет… Потому что они его ненавидят!

— Все может быть, — тихо произнесла Елена.

— Он один из вас? — догадалась Верка.

— Вовсе нет. Похоже, он такая же жертва, как и ты.

В машине было тепло, но сидеть здесь было неправильно. Надо было действовать, а доктора не спешили, словно не вовремя задумались.

— Я маленькая, — сказала Верка. — Давайте я в сарайчик к Папане загляну. А может, Олег вернулся.

— Не стоит, — сказал Ванечка и почесал ногтем открывшиеся заячьи зубки. Очень смешно у него получилось.

— Беги, — сказала Елена.

Верка, пригнувшись, добежала до сарайчика. Папаня все храпел.

В доме было пусто. Олег не возвращался.

Верка добралась до кухни и выглянула в окно, выходившее на участок.

И замерла.

Хоть ее и не видно снаружи.

По участку деловито шагал детеныш. Он крутил головкой, словно вынюхивал добычу.

Потом детеныш исчез.

Верка увидела на полу кожаную папку, с такой ходят начинающие чиновники. То ли она упала с кухонного стола, то ли ее спрятали.

К папке была прикреплена металлическая табличка с завернутым уголком: «О. В. Устиновский».

Верка подняла папку.

Детеныш не появлялся.

Верка раскрыла папку.

В ней лежало несколько листов, напечатанных на принтере. И фотографии.

Нехорошо копаться в чужих вещах, но сейчас от этого могло многое зависеть.

Если бы вы спросили Верку, что именно, она бы не ответила, хотя и чувствовала, что это именно так.

Фамилия Устиновский была знакомой. Верка ее где-то слышала.

Верка оглянулась.

Может, Олег что-то оставил, какой-нибудь знак?

На продавленном диване валялась фотография.

На ней были сняты три молодые женщины.

Они улыбались. Они были счастливые и здоровые.

Женщину справа Верка не знала, в центре стояла блондинка Оксана, которую детеныш только что взорвал в морге. А слева Верка увидела свою маму.

Она оторвала взгляд от фотографии и перевернула ее.

На обороте было написано: «Пташки, 23 июля 1994 года».

То есть семь с лишним лет назад.

Верка схватила фотографию и побежала прочь из дома.

Сердце билось так, словно она пробежала два километра, спасаясь от волков.

Но стоило ей открыть дверь, как она сразу же вспомнила о детеныше. Он мог подстерегать ее.

Ветер стих, тучи плыли медленно, словно устали носиться над землей. День кончался. Сумерки еще не наступили, но воздух стал вечерним. Вдруг запела какая-то птичка, защебетала, зачирикала, хотя в сентябре птицам петь уже не положено. С деревьев слетали листья, правда, еще не желтые, но с каждым днем их будет оставаться все меньше.

Недалеко загудела электричка. Видно, не хотела останавливаться в Пташках и предупреждала пассажиров, чтобы на нее не рассчитывали.

Верка, пригнувшись, бросилась к кустам.

И чуть не умерла от страха, потому что услышала женский голос:

— А мы тебя ждем!

Верка была настолько уверена, что ее подстерегает та женщина, что не сразу узнала голос Елены Борисовны.

— Ну я сегодня буквально умру, — сказала она.

— Девочка права, — укоризненно сказал Ванечка. — У нее напряжены нервы… Ах, какой все это ужас!

Верка протянула ему фотографию.

— Кто это? — равнодушно спросил Ванечка, словно на снимке была изображена египетская пирамида.

— Ванечка, — сказала Елена Борисовна. — Не притворяйся. Мы с тобой отлично знаем, кто они. В нашем банке данных есть фотографии всех исчезнувших женщин… Это Оксана, она была в больнице. Это Верочкина мама. А это Устиновская.

— И вы не знаете, кто она такая? — спросила Верка.

Любому человеку приятно быть умнее своих собеседников. Так уж мы устроены. И Верка от нас с вами не отличается.

— Ты что-то знаешь? — быстро спросила Елена.

— Если она Устиновская, значит, это жена Олега Владиславовича.

— Не может быть! — прошептал Ванечка. — Как же мы не догадались?

— Удивительно не это, — сказала Елена Борисовна. — Но даже в Москве их не связали друг с другом. Муж и жена!

— Пора вернуться к машине, — сказал Ванечка.

— А может быть, забраться на чердак этой дачи? — предложила Елена Борисовна. — Оттуда будет лучше видно. А я всегда больше доверяю собственным глазам, чем всем приборам, вместе взятым.

— Типично женский подход, — поморщился Ванечка. — Нет уж, я пойду в машину.

— Я с Еленой Борисовной, — сказала Верка.

— Правильно, — согласилась Елена. — Мне тоже с Верочкой спокойнее. Я страшно боюсь привидений.

— Привидений не бывает, — сказал Ванечка.

Он не спорил, не возражал, просто сказал то, что знал. И если бы Верка верила в привидения, после этих слов она бы в их существовании усомнилась. Но она уже не знала, во что верить, а во что нет. Некогда было об этом думать. По крайней мере, раньше ей с привидениями встречаться не доводилось.

— Смотря кого считать привидением, — продолжала Елена Борисовна, пока они по шатучей лестнице поднимались на чердак. — Ученые, скажу тебе, до сих пор не пришли к единому мнению, где проходит граница между жизнью и смертью.

— Когда человек перестает дышать! — твердо сказала Верка.

— Хорошо быть необразованным человеком, — вздохнула Елена и чуть было не загремела вниз. Верка еле успела ее подхватить.

Чердак был низким, страшно пыльным. Рядом пробежала мышь.

Елена тихонько взвизгнула, но Верка ее успокоила:

— Это полевая мышь, полевка. Они не кусаются.

— Вот и слава богу, — засмеялась Елена. — А я уж испугалась, что она мне ногу откусит.

Она присела на корточки перед чердачным окошком.

Сверху был виден весь участок и дом бабы Эллы. За ним сквозь деревья можно было разглядеть коттедж.

— А что мы хотим увидеть, Елена Борисовна? — спросила Верка.

— Мудрая постановка вопроса, — похвалила ее Елена. — В самом деле, что мы с тобой делаем на чужом чердаке? Я тебе отвечу так: мы хотим узнать, заглотили ли они наживку? Как дела с приманкой?

— А где приманка?

— Помнишь, мы сказали той женщине, что будем обследовать все подвалы поселка, чтобы отыскать следы вируса? Мы с Ванечкой думаем, что им не захочется, чтобы мы совали нос в один такой подвал. Они постараются успеть туда раньше нас и сделать свое дело.

— Какое дело?

— Назовем это… эвакуацией. То есть им нужно кое-что срочно увезти из подвала.

— Что?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— А когда они пойдут?

— Думаю, что скоро. Они не могут рисковать.

— Они ключ от подвала искали?

— Помолчи.

Легче всего от человека отмахнуться. Причем отмахиваются все — и друзья, и враги. Если уж Елена Борисовна стала от Верки отмахиваться, вызывай «Скорую». А что бы им стоило объяснить все по-человечески с самого начала, и от Верки было бы больше пользы.

Елена словно угадала Веркины мысли и сказала, вытаскивая осколок стекла из рамы чердачного окошка:

— Если все сорвется, будут большие неприятности.

Она замолчала, пристально глядя в окошко. Верка не выдержала:

— Давно бы все объяснили!

— И ты бы нам не поверила…

— А вы откуда знаете? Разве не видите, что я тут с вами как разведчик Штирлиц в тылу врага бегаю?

— Хорошо, я постараюсь рассказать… Представь себе, что в Челябинской области когда-то находился ядерный реактор. Давно, полвека назад. И он взорвался. В те времена о таких вещах не распространялись. Всех, кто уцелел, переселили в другие места, район оцепили колючей проволокой и поставили охрану. Но полностью оградить его не смогли. Из зараженного озера просачивалась вода и попадала в ручьи. Ядовитые испарения оседали в соседних лесах. Олени, медведи и лисы, не говоря уж о гадюках и пауках, поедали радиоактивную пищу. И накапливали в своих организмах. Ученые в этот район не приезжали. Никто не знал, что же там происходит на самом деле. А там росли удивительные мутанты, животные и растения, которых раньше на Земле и не бывало… И вот, лет двадцать назад, проволока проржавела, ограда кое-где порушилась, местные жители стали ходить в зону по грибы и ягоды, а некоторые шастали к туннелям за другой добычей…

— Сталкеры, — подсказала Верка. Она смотрела кино.

— Одни возвращались, другие пропадали без следа. Их никто не искал, потому что уровень радиации был таким высоким, что даже в защитном костюме находиться там было опасно. А навстречу людям из леса и озер выходили мутанты, выросшие в зоне за последние годы. И не только животные, но и насекомые, которым удалось приспособиться к радиации. И среди этих насекомых были чудовища…

В саду за коттеджем появилась блондинка в джинсах и куртке. В руке она несла топор.

Мало ли зачем человеку может понадобиться топор в хозяйстве? Но Верку охватил ужас.

Топор был новым, лезвие блестело.

Верка схватила Елену за руку, вонзила ногти ей в ладонь.

— Больно, — прошептала Елена и выдернула руку. — Не бойся ее.

— Я не боюсь.

Женщина остановилась и обернулась к дому. Из-за коттеджа выглянул детеныш и что-то спросил.

Он двигался быстро, дергался и подпрыгивал. Не понять, мальчик он или девочка.

Они перекинулись парой слов, и детеныш вернулся в дом. Женщина достала сигареты, закурила.

— Рассказывайте дальше, — попросила Верка.

— Дальше на сцену выходит великий Фабр.

— Я его книгу у Олега нашла, — вспомнила Верка.

— Правильно, «Инстинкт и нравы насекомых». Его основной труд был посвящен осам-наездникам.

— Каким еще наездникам?

— Тише, — прошептала Елена, словно их могли услышать.

Снова появился детеныш. Он волок черную сумку, чуть ли не с себя размером.

Женщина с детенышем поспешно направились к воротам и на время исчезли из глаз.

Елена Борисовна нажала на кнопку мобильника.

— Куда они идут? — спросила она.

— По Школьной, в сторону дома Веры, — откликнулся Ванечка.

Через две минуты Верка снова увидела странных соседей.

Теперь они шли по ее участку!

Но женщина с детенышем направлялись не к дому, а к старому сараю. Там хранились доски, сломанная швейная машинка, провода, табуретки и всякое барахло, которое в Москве давно бы выкинули, а на даче хранили — вдруг пригодится?

Детеныш обогнал женщину, поставил сумку на траву и вытащил из кармана большой медный ключ.

— Вот что они искали! — прошептала Верка.

— Наверное, ты права.

— Но что им там нужно?

— Тебе лучше знать. Там есть какое-нибудь помещение? Подвал, может быть?

— Есть там маленький подвал, для картошки.

Детеныш сунул ключ в висячий замок, но от этого движения замок свалился на землю. Он не был заперт!

Женщина ахнула и воскликнула так громко, что даже Верка с Еленой Борисовной услышали:

— Нас опередили! Осторожнее!

Дверь с громким скрипом отворилась.

Детеныш вошел первым, женщина, подобрав сумку, за ним следом.

Блондинка потянула дверь на себя, и та медленно, словно нехотя, закрылась.

— Они в сарае, — сказала Елена по мобильнику.

— Чего и следовало ожидать, — отозвался Ванечка.

— Пора? — спросила Елена.

— Я тебя жду, — сказал Ванечка. — Пока подготовлю снаряжение.

— Оставайся здесь и жди нас, — приказала Елена Верке.

— Еще чего не хватало! Я с вами!

— Пойми, ты нам только помешаешь.

— Когда я была вам нужна, вы не думали, помешаю я или нет, — проворчала Верка.

— Мы не развлекаться идем, — рассердилась Елена Борисовна. Даже щеки у нее покраснели. — Эта… встреча может оказаться смертельно опасной.

— Тогда вызывайте милицию! — Верку нелегко переспорить, если она вцепится. Как клещ.

— Поздно. Если мы сейчас побежим за милицией, они успеют все уничтожить. Это касается не только… — Елена будто не хотела говорить, но не удержалась: — Возможно, это касается твоей матери.

— Моей мамы?

— Я потом все объясню. И верь мне, Верочка, что тебе недолго придется нас ждать. Если мы не вернемся, беги в милицию.

— А мобильник оставите?

— У нас нет лишнего.

За разговорами они спустились с чердака и подошли к дверям.

— Не выходи, ни в коем случае не выходи!

— Сколько мне ждать?

— Двадцать минут. Можешь смотреть с чердака.

— И что я увижу?

Верка была обижена на Елену Борисовну.

— Сама не знаю.

— Моя мама жива?

— Боюсь, что нет. Забудь о том, что я сказала.

Елена приоткрыла дверь, огляделась и побежала туда, где стояла машина.

Верка осталась стоять в дверях. Если зайти за дом, то сквозь крапивные джунгли увидишь дверь в сарай.

«Забудь о том, что я сказала»… Почему надо забыть? Какое отношение та женщина с детенышем могут иметь к исчезновению мамы?

«Я должна сидеть и ждать. Я должна сидеть и ждать…» — Верка повторяла эти слова про себя, как заклинание.

И тут она спохватилась.

Оказалось, что она уже не стоит в дверях дома, а медленно идет к сараю.

Котяра увидел ее, кинулся навстречу и завопил, как будто хотел сказать: «Не смей!»

Верка понимала — ей туда нельзя! Ни в коем случае.

Но продолжала идти, будто лунатик, идущий во сне по краю крыши, протянув перед собой руки.

Она увидела две двери.

Два сарайчика, бок о бок.

В одном жила коза Катька и куры, в другом хранился всякий хлам.

Как коза сумела отворить дверь и вырваться из своего убежища, непонятно.

Но Катька подбежала к Верке и со всего размаха ударила ее лбом. Хорошо еще, что она почти безрогая. Но ударила она Верку больно.

— Ты что? — закричала Верка. — Офигела, что ли?

Она поднялась, потерла бок и еле успела увернуться от нового козьего нападения.

Тут уж Верке ничего не оставалось, как броситься ко второму сараю. Что поделаешь, если родные, домашние зверята озлились на нее, как на врага?

Верка потянула на себя дверь сарая, на минуту забыв, что внутри ждут страшные люди.

Свет проникал в сарай только сквозь маленькое, забранное решеткой окошко под крышей.

Пришлось зажмуриться, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Котяра и Катька остались снаружи и заглядывали в широкую щель.

Верка прислушалась.

Было тихо.

Вернее, почти тихо. Потому что откуда-то снизу доносились слабые звуки.

Когда Верка открыла глаза, она увидела, что мусор убран и в полу открыт большой квадратный люк.

В глубине было светло, потому что там горела слабенькая электрическая лампочка. Оттуда тянуло затхлым холодом.

В этом не было ничего удивительного, потому что люк вел в подвал, глубокий, в рост взрослого человека, но тесный. Чтобы не ступать по грязи, в подвале был настелен полусгнивший деревянный пол, а сбоку стоял дощатый ларь, где хранили картошку. Вдоль одной из стен тянулись полки с банками. Когда баба Элла была покрепче и мама приезжала на дачу, в банках держали маринованные грибы, соленые огурцы и разное варенье. Теперь банок осталось всего три. Они обросли плесенью и паутиной. В темной массе невозможно угадать, чем же это было раньше.

Женщина с детенышем должны были спуститься в подвал.

А из подвала?

Верка на цыпочках подошла к люку, присела на корточки и заглянула внутрь.

Вот ларь с картошкой — еще осталось немного. Вот полки. Но что-то изменилось?

Изменилось.

Доски, которыми был покрыт пол, кто-то снял и сложил в сторону к кирпичной стенке.

А под ними обнаружилась лестница.

Как же так? Она сама столько лет прожила на даче, и баба Элла, и ее мать, и прабабушка, — и никто не знал, что под подвалом есть другой подвал.

Этого не может быть! Подземелья бывают в старинных замках или крепостях, но ведь невозможно, чтобы подземелье обнаружилось на обыкновенной подмосковной даче!

А теперь надо скорее выбираться отсюда и бежать в дом. Вот-вот появятся Елена Борисовна с Ванечкой, пускай они во всем разбираются.

Это было разумное решение.

И, конечно же, Верка ему не последовала.

И не потому, что не верила Елене с Ванечкой. В тот момент она об этом и не задумывалась.

Но слушаться их не хотелось.

Впрочем, не хотелось и лезть в черную дыру, из которой несло гнилой картошкой и плесенью. Она не решилась бы, если бы не слова Елены о маме.

Верка сделала два шага назад, наступила на лопату. Лопата подпрыгнула и чуть не ударила ее по голове.

Снизу донесся какой-то долгий тоскливый звук, словно медленно рвали материю.

«Почему она говорила о моей маме?»

Эта мысль сидела в Веркиной голове как гвоздь. Никуда от нее не деться.

«Я осторожно, — сказала себе Верка. — Я только загляну туда, а заходить не буду. Только загляну…»

Верка решительно шагнула к люку и, схватившись пальцами за край пола, ступила на скользкую перекладину лестницы. Затем, перебирая руками по перекладинам, она быстро сползла вниз.

Под ногами был пол.

Каменный пол.

Вы можете себе представить, что под подвалом покосившегося дачного сарая таится помещение с каменным полом?

К тому же в нем не очень темно.

Под потолком горит электрическая лампа, забранная решеткой, как шахтерский фонарь. Значит, после изобретения электричества здесь уже кто-то побывал.

Неужели баба Элла, которая живет на даче уже тысячу лет, ни разу сюда не забиралась? С ее-то умением всюду сунуть нос?

Кто же и когда выкопал эту яму?

В подвал вели два низких сводчатых хода. Один был темным и тихим. Во втором мелькал свет. Оттуда доносились невнятные звуки.

«Я не хочу туда идти, — про себя повторяла Верка. — Я боюсь, я сейчас убегу отсюда…»

А другой голос внутри ее спорил с первым: «Я загляну туда на минутку и только посмотрю, что они там делают… А почему бы не посмотреть? Это же мой подвал! Может, его мой дедушка выкопал. Он был пугачевцем или декабристом, и в его доме скрывались свободолюбивые разбойники».

Она себя успокаивала, потому что разбойники давно уже погибли на виселицах, а их место заняли совсем другие бандиты.

Почему Елена сказала о маме?

Верка наклонилась и вошла в узкий ход. Он был недлинным.

Затем ход расширился, и Верка оказалась в небольшой комнате.

Все-таки там было не очень светло. Поэтому Верка не сразу разглядела, что на полу лежат люди.

Они не спали. Они были мертвые.

Одного человека Верка узнала сразу.

Она не удержалась и вскрикнула.

На полу, подтянув коленки к животу, лежал Олег Владиславович, такой мирный, тихий, мягкий, словно прилег отдохнуть и нечаянно заснул.

Верка даже забыла, что где-то близко в подземелье притаились женщина с детенышем, которые, вернее всего, и убили несчастного Олега. Ну зачем же он сунулся сюда? Неужели он не знал, что с ними нужно быть осторожным?

Верку словно парализовало.

Она и шагу не могла ступить — ни вперед ни назад.

Словно сидела в кино и все происходившее не имело к ней отношения.

Рядом с Олегом лежало еще одно тело, маленькое, будто детское…

Наконец до Верки дошло: дальше идти нельзя!

Она попятилась, но не успела дойти до хода наружу, потому что за спиной послышался такой знакомый странный, мелодичный голос детеныша:

— Ты куда спешишь, девочка?

— Ой, простите! Я нечаянно! — воскликнула Верка.

Ничего глупее не придумаешь!

Детеныш стоял совершенно спокойно, отрезав Верке путь наверх. Придется броситься на него, чтобы согнать с дороги.

И тут Верка заметила, что в правой руке детеныш держит небольшую плетку и время от времени ударяет ее кончиком по своему сапожку. На нем еще и сапожки!

— Только без лишних движений, — нежно пропел детеныш. — Раз уж ты пришла к нам в гости, то будь любезна, пройдись со мной на экскурсию.

— Никуда я не пойду!

— Еще как пойдешь!

Но Верка уже не смотрела на детеныша.

— Что вы сделали с Олегом Владиславовичем? — спросила она. — Говорите же! Ему плохо? Вы его избили?

Она никак не могла заставить себя произнести слово «убили».

— Нечего соваться, куда не просят, — ответил детеныш. — Сам виноват. Я ему глотку перегрыз. Смешно?

— Вас всех посадят! — закричала Верка. — До вас доберутся!

— Возможно, в следующем поколении, — загадочно ответил малыш. — А пока нас еще отыскать надо. И будь уверена, что вход сюда уже исчез. Ты — последний посторонний человек, который сюда попал. Мы не можем рисковать. Идем, идем.

Но Верка не двинулась с места:

— Ему нужна помощь! Разве вы не видите, что у него кровь течет?

— Вся вытекла.

Детеныш поднял плетку и коротким движением стегнул Верку так, что она взвыла от боли.

— Ты с ума сошел!

Она кинулась на детеныша, но тот оказался куда резвее, чем она предполагала. Он не только успел отпрыгнуть, но и снова стегнул Верку. Ой, как это было больно!

— Еще хочешь? Нет? Тогда иди туда! — Детеныш показал, куда идти, и сказал: — Твой Олег уже на том свете, так что можешь за него не переживать.

Верка пошла вперед. Теперь у нее оставалась одна надежда, что сейчас в подвал ворвутся врачи. На боевых конях или на танках, с песнями и барабанной дробью и разнесут все это бандитское гнездо.

На самом деле таких мыслей у Верки не было. Когда тебя пугают, ты пугаешься, а когда приговор уже объявлен и ведут тебя на виселицу или вырывать зуб, то человека охватывает особая экзаменационная тупость. Если вы когда-нибудь сдавали экзамен и вам попадался неизвестный билет, а шпаргалки не было, то вас охватывала именно такая тупость. Смотришь в окно, суетятся воробьи, плывут облака и дует ветер, а тебе уже все равно, потому что обещанного велосипеда не купят. Жизнь закончилась, почти не начавшись.

Верка обернулась.

Олег Владиславович так и лежал, подогнув ноги, словно уютно спал. Все тут было невсамделишное.

Детеныш подтолкнул Верку в следующую большую комнату.

Блондинка уже сняла куртку, под ней оказалась джинсовая рубашка. Топор лежал на длинном низком столе, покрытом голубым пластиком.

— Что-то зачастили к нам гости, — сказала женщина. — Чего ты здесь забыла, девочка?

— Я не знаю… — пробормотала Верка. — Я нечаянно…

Она понимала, что ее слова звучат глупо и даже смешно. Но придумать ничего не смогла.

— Я здесь живу, — сказала она. — Это наш подвал.

— Чудо! — произнес детеныш нежным женским голосом. — Она здесь живет и в свободное время ходит поиграть в мячик в этот подвальчик!

— Кто тебя прислал, ребенок? — спросила женщина. — Кто приказал тебе забраться туда, куда тебя не звали, и разведать, что мы делаем? Ну, говори!

Ой, как же больно стегнул Верку детеныш!

— Никто не посылал! — крикнула Верка. — Перестань бить!

— Тебе отсюда не выйти, — спокойно сказала женщина.

Верка ступила в сторону, чтобы детеныш не доставал ее плеткой.

Детеныш догадался и засмеялся.

У Верки было несколько секунд, чтобы осмотреться.

— Любопытствуешь? — усмехнулась женщина.

Она шагнула в темный угол, где с потолка свисала длинная груша.

Вернее, не груша, а веретено размером с человека.

— Кстати, я рада, что ты пришла, — сказала женщина. — Иди-ка сюда, мне понадобится твоя помощь.

— Иди, иди. — Детеныш ловко дотянулся до Верки плеткой.

Ее словно обожгло.

Верка пошла в темный угол.

У блондинки в руках были ножницы с очень длинными концами, словно две сабли. Она подняла их и стала резать веревку, на которой висело веретено.

— Что это? — шепотом спросила Верка.

Экзаменационная тупость не проходила, и поэтому в голове умещались только самые простые мысли.

— Сейчас увидишь, — засмеялась женщина.

— Хватай за ноги! — крикнул детеныш.

Верка не поняла.

Детеныш оттолкнул ее и подхватил веретено у пола.

Женщина потянула за верхний конец.

— Держи! — крикнула она.

И тут только Верка сообразила, что веретено — это человек, обмотанный веревками или какими-то шнурами так густо, что его и не разглядишь.

Они втроем потащили это обмотанное тело к низкому столу и уложили на голубой пластик.

— Отлично, — сказала женщина. — Где мешок?

Детеныш вытащил из сумки пластиковый мешок, какие делают для пальто или платьев, чтобы за лето одежду не поела моль.

— Не стесняйся, — сказала женщина. — Посмотри получше. Может, кого и узнаешь.

Но Верке не хотелось смотреть на тело в паутине.

До вчерашнего дня она вообще никогда мертвецов не видала. Повезло ей. Даже дома никто не умирал.

А тут — будто целую жизнь прожила.

— Будем разматывать? — деловито спросил детеныш.

— Еще бы — в обмотке килограммов двадцать, не дотащить.

— Ну и не везет же нам, — грустно произнес детеныш. — Почему бы им не погодить?

— Потому что в жизни всегда случается самое плохое, — сказала женщина. — И ты это отлично знаешь.

— Мне рано об этом знать, я еще маленькая.

Верка снова заметила, что и сам детеныш, и женщина не всегда уверены, мальчик он или девочка. Очень странно.

— Давай, матка, режь, — сказал детеныш. — У тебя руки длиннее.

— А ты за Веркой присматривай, — заметила женщина. — А то сейчас помрет со страха.

С чего это о ней стали беспокоиться?

Женщина поддела ножницами кокон в том месте, где должна была быть голова, и надрезала его. Это ей далось нелегко. Видно, веревки ссохлись.

— Ну давай же, — торопил ее детеныш. — Они в любой момент могут сюда заявиться.

— Я думаю, — сказала женщина, — что они никогда бы не послали девчонку одну в это логово. Они слишком хорошо воспитаны для этого. А раз так, то они не знают, что эта дурочка сюда заявилась. Она, похоже, нас увидела и полезла. Ты нас увидела и полезла?

Но Верка не ответила. Как зачарованная, она смотрела на ножницы.

Оболочка кокона медленно раскрывалась. Внутри была женщина.

Она лежала с закрытыми глазами, мертвенно-бледная, не дышала, но казалась живой.

Под веревочным коконом ее покрывала почти прозрачная оболочка из тонких паутинок, отчего черты женщины расплывались и были нечеткими. Но женщина была странно знакома Верке…

Она где-то видела ее фотографию.

Почему фотографию?

Потому что женщина была черно-белой.

— Не узнаешь? — спросил детеныш. И засмеялся.

А Верка закричала:

— Ма-а-ама! Мамочка! Что они с тобой сделали?

Она кинулась к столу, где лежала ее мама, завернутая в белый кокон и пленку.

— Убью! — кричала она детенышу, который цепко повис на ней. — Убью! — кричала она матке, отбиваясь от детеныша.

Но они держали ее крепко, а потом женщина ловко заломила ей руку за спину, и любое движение вызывало такую боль, что Верке пришлось замереть, согнувшись в три погибели.

Она смогла только вывернуть голову, чтобы видеть мамино лицо.

Детеныш связал Верке руки за спиной, и они быстро подвесили ее за связанные кисти рук к той самой веревке, что свисала с потолка и на которой недавно держалось тело мамы.

— Быстрее! — приказала женщина. — Мы слишком много с ней времени потеряли.

— Сами виноваты, — ответил детеныш. — Надо было сразу прирезать. Нет девчонки — нет проблемы.

Но Верка почти не слышала этих слов и не испугалась.

Она даже не подумала, что так не бывает: прошло пять лет, как пропала мама, и вот она лежит, бледная, неподвижная, но выглядит как живая.

— Почему мама здесь?

Висеть было больно, руки вытянулись вверх, а голова опустилась к полу.

— Потому что твоя мама скоро родит тебе братика, — ответила женщина. — Ты хочешь братика?

Разговаривая с Веркой, она старательно срезала с мамы кокон.

Странная вещь — Верка сразу узнала платье, в котором мама уехала из дома. Ведь сколько лет прошло, и ни разу она не вспомнила про платье. Это милиционеры все спрашивали, в каком платье была Марина Осиповна в момент ухода из дома. И бабушка вспоминала, и отец, но так и не вспомнили — ну кто запоминает такие вещи?

А теперь Верка вспомнила. Ведь если бы даже она мамино лицо не узнала, то платье обязательно вспомнила бы — мама его любила, оно уже старое было, его она только на даче и носила. Синее, в мелкий розовый цветочек, как будто лепестками осыпано.

Верка перестала кричать. Она смотрела, как женщина распарывает кокон.

Вот показались мамины ноги. На правой ноге тапочек.

Кокон раскрылся, как разрезанная вдоль кожура банана.

— Мама живая? — хрипло спросила Верка.

Голоса у нее почти не осталось, горло перехватило.

— Это с какой точки зрения смотреть, — откликнулся детеныш. — Для нас она — завтрак в постели, а для кого-то мать родная. Но зря не надейся. Рот не разевай. Пропала твоя мать без вести, туда ей и дорога. Впрочем, и тебе скоро туда же. Потерпи, консерва!

Он был маленький, суетливый, рожица красная, волосы завитые и будто крашенные рыжей краской. И губы накрашены. Но почему-то говорил он нормальным голосом взрослой женщины.

Верка замолчала. И от ужаса, и потому, что просто не смогла удержать крика боли.

Ведь когда плачешь, любая боль немного уменьшается. Недаром все дети плачут, когда разбивают коленки.

И время идет быстрее…

— Сейчас, сейчас, — произнесла женщина, подходя к Верке. Ее черные большие глаза увеличились настолько, что заняли половину лица — как у стрекозы. — Сейчас мы осчастливим тебя, недостойная человеческая самка. Ты станешь матерью властелина мира. Ты поймешь свое счастье…

— Больно! — закричала Верка. — Отвяжите меня!

— Нет, сначала ты выполнишь свой долг!

И тут Верка увидела нечто настолько ужасное и отталкивающее, что забыла о боли.

Глава 9

Мы боимся того, что можем понять. Что можем с чем-нибудь сравнить и описать обычными словами.

Если мы видим то, чего не видел раньше ни один живой человек и чего понять невозможно, то мы не боимся.

Это не страх.

Это трепет.

Что отдашь, чтобы этот ужас прекратился?

Все, что угодно, даже половину жизни. Хотя мы и не знаем, что означает этот ужас и откуда он взялся.

Правда, сейчас мне легко описывать то, чего вы не видите и не увидите никогда.

Верке было хуже.

В тысячу раз.

Она увидела, как легко и беззвучно разошлась «молния» на джинсовой рубашке стоявшей перед ней женщины.

Под рубашкой было тело, которое в первый момент показалось Верке покрытым бронежилетом или какими-то латами.

Но это было тело матки. Словно гигантский хитиновый покров чудовищного насекомого.

Женщина зашипела. Как будто разучилась говорить.

Она медленно приближалась к подвешенной Верке, и той было тяжело поднять голову, потому что руки давно онемели и даже уже не очень болели, зато утомительно и нестерпимо ныло все тело.

Верка теряла сознание.

Она и видела все, и не видела, потому что не понимала, что же такое видят ее глаза.

Почему к ней тянется длинная блестящая сабля?… Все ближе и ближе!

Где она видела такую саблю?

— Пожалуйста… — шептала Верка. — Я вас очень прошу… не надо…

Она упустила тот момент, когда в подземелье стало светлее.

Сильный луч ударил из лаза.

— Беги! — завопил детеныш. — Беги же!

Его ножки на каблучках затопали, застучали по каменному полу. И тут же в подземелье вбежали Ванечка, Елена и молодой мужчина в камуфляже.

— Господи! — ахнула Елена. — Что они с ней сделали?

— Нож! — крикнул Ванечка. — Где нож? У тебя что, ножа нет?

— Вас понял, — спокойно ответил мужчина в камуфляже.

Верка слышала эти слова словно сквозь сон, и ей надо было срочно и обязательно сказать что-то важное. Но язык ее не слушался.

— Спокойно, — повторяла Елена, — спокойно. Все будет хорошо.

Мужчина поднял руку с пистолетом, чего Верка уже не увидела, и направил ствол на веревку, на которой висела девочка.

Пистолет совсем негромко чавкнул.

Ванечка подхватил Верку, и они вдвоем положили ее на пол. Верка понимала, почему ее кладут на пол. Ведь стол занят, там лежит мама…

— Где они? — спросил Ванечка.

Елена поднесла к губам Верки тюбик. В рот потекла кислая холодная жидкость.

Верка смогла прошептать:

— В тот ход, в другой…

— Черт побери! — воскликнул Ванечка. — Как же я его сразу не заметил? За мной!

Он кричал, как будто звал в атаку, но получалось смешно, потому что Ванечка слишком похож на доброго кролика. Но молодой мужик в камуфляже его послушался, и они скрылись в темном коридоре.

Верка лежала на полу, а Елена стояла перед ней на коленях и растирала ей кисти рук. Больно было ужасно.

Справа нависал край низкого стола.

Верка знала, что там лежит ее мама.

— Мама мертвая? — спросила Верка.

Она так хотела чуда, в которое сама не верила, что боялась выразить надежду вслух.

На потолке что-то шевельнулось.

Нет, только показалось.

— Ты зачем сюда полезла? — вздохнула Елена, не ответив про маму. — Ты нам все испортила. Иван Сергеевич очень сердится.

— Ну и пускай сердится… Больно же!

— Скажи спасибо, что руки не отвалились.

Верка лежала на спине и все вглядывалась в потолок. Он в той комнате был довольно высоким, может, метра три, даже взрослый мужчина рукой не достанет.

Наконец глаза смогли различить неровности потолка — неправильный цвет и блестящие выпуклости.

Они же насекомые! Очень большие насекомые, которые впитали в себя приметы человеческого разума.

Вот они, на потолке. Замерли, слились с черными досками, нависли, расплющились и замерли так, как умеют замирать только насекомые. Но неверный свет лампочки, висящей в другом углу подвала, луч фонарика в руке Елены, дрожащее мерцание свечечки, горящей в коридоре, — несколько источников света, хоть и слабеньких, создавали паутину лучиков, не столько освещающих потолок, сколько мешающих на него смотреть… И если бы не отражения этих лучиков в замерших стеклянных глазах, их никогда бы не заметить.

А как только Верка догадалась, что насекомые висят над ней, ее охватил такой ужас, что, как в сказке, язык отказался слушаться и она только часто-часто задышала и попыталась вырвать руку, чтобы показать на потолок.

Но Елена Борисовна не поняла, стала успокаивать и удерживать Веркину руку:

— Не волнуйся, деточка, все будет хорошо!

Верка потеряла контроль над собой.

Большие глаза женщины и детеныша — да какая это женщина, какой детеныш! — смотрели внутрь ее и морозили сердце.

Она рванулась, кинулась в сторону, чуть не опрокинула стол, на котором лежало тело мамы, вырвалась из рук Елены и на четвереньках, как собачонка, кинулась к выходу.

И поняла, почувствовала, хоть и не увидела — нет же у человека глаз на затылке, — что исполинские насекомые поползли по потолку в другую сторону, в глубь подвала.

В коридоре Верка распрямилась и вбежала в первую комнату, где так и лежал на полу Олег Владиславович, которого никто не тронул. А рядом — высохшее тельце женщины… Его в первый раз Верка приняла за тельце ребенка.

Елена догнала ее.

— Что случилось? — спросила она. — Тебе что-то померещилось?

— Они там были! Они на потолке над нами сидели и смотрели!

— Ну это маловероятно, — ответила Елена Борисовна. — Мы бы их заметили.

— Вот я и заметила.

Верка села на пол, прислонилась к стене спиной. Сил больше не было. Ни бегать, ни объяснять, ни бояться… Все, кранты!

Елена Борисовна и поверила ей, и не поверила. Она сама боялась, но ей бояться было нельзя, потому что рядом была девочка, которую Елена безумно жалела. Это была такая несправедливость, что именно на Веру, и без того обиженную жизнью, навалилось такое горе и такой страх.

— Это они убили Олега Владиславовича? — спросила вдруг Верка.

Елена присела на корточки возле Олега. Она приложила пальцы к его шее, подняла веко.

— Пока он жив, — сказала Елена. — Пока…

— Их в тюрьму посадить мало, — убежденно сказала Верка.

Елена горько улыбнулась, и Верка в полутьме разглядела ее улыбку.

— А моя мама? — спросила Верка. — Я даже спрашивать боюсь, потому что ничего не понимаю.

— Будем ждать «Скорую», — сказала Елена.

Верка хотела было сказать, что тогда надо маму вытаскивать наверх, чтобы не терять времени. И Олега тоже.

Но не сказала.

Вот если бы мама лежала дома, на кровати, живая или мертвая, Верка бы обнимала ее, целовала, плакала бы. А здесь все происходило как в плохом кино, и Верка была зрителем.

— Елена! — послышался голос Ванечки из большой комнаты, где осталась мама. — Елена, Вера, куда вы задевались?

— Пошли, — сказала Елена, помогла Верке подняться, и они рука об руку вошли в большую комнату.

Мама по-прежнему лежала на голубом пластике. Она была закутана в полупрозрачную оболочку, живых людей так не закутывают.

— Мы их не нашли, — сказал Ванечка. — Они убежали.

— Знаю, — кивнула Елена. — Они замерли на потолке, а потом сбежали. Вера их видела.

— Как же я не догадался? — расстроился Ванечка. — Они же могут бегать по потолку!

Елена нагнулась над столом, где лежала Веркина мама, и достала стетоскоп. Ванечка стоял рядом и бормотал себе под нос:

— Как ты полагаешь, мы не опоздали? Главное, не дать ему вгрызться во внутренности!

Верка поморщилась от таких слов — они были холодными. Доктора смотрели на маму как на подопытную лягушку.

— Мы не опоздали, — сказала Елена. — Но, думаю, процесс вот-вот начнется. Ведь и они спешили именно из-за этого.

— Из-за чего? — не удержалась Верка.

— Этим насекомым нужно было сохранить тело как питание для личинки.

— Что вы говорите?! — ужаснулась Верка.

— Знаешь что, Вера, помолчи, пожалуйста! — блеснул очками Ванечка. — Лучше помолчи! Ты все время путаешься под ногами и мешаешь, честное слово! А если обижаешься, то уходи, уходи, уходи!

— Иван! — воскликнула Елена. — Возьми себя в руки. Всем несладко. Лучше послушай.

Она передала Ванечке стетоскоп.

Ванечка склонился к телу мамы. Он долго слушал грудь.

— Я хотела как лучше, — прошептала Верка, совсем не желая, чтобы ее услышали. — Я боялась…

У Верки появилась надежда, может, и пустяковая, но понятная. Они так внимательно слушали маму! А разве врачи будут внимательно слушать мертвого человека? Значит, они думают, что мама еще жива или может ожить.

Ей надо бы подойти поближе, но Верка не решалась.

— Эвакуируем? — спросил Ванечка.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Елена.

— Боишься?

— Мы ее не довезем.

— Здесь оперировать нельзя. Мы погубим даже маленький шанс, который пока остается, — твердо произнес Ванечка. Он вовсе не был похож на кролика. Его следовало слушаться.

Он первым подхватил тело мамы под мышки, молодой солдат — за ноги.

Верка хотела бы нести маму, но ее помощи не требовалось. Только когда маму поднимали наверх, Елена помогала мужчинам.

Пасмурный свет снаружи показался таким ярким, что даже голова закружилась.

Реанимационная въехала в открытые ворота и стояла, чуть накренившись, на траве у сарая.

При виде докторов врач «Скорой помощи» кинулся было им навстречу, но Ванечка, запыхавшийся и потный, крикнул ему:

— Там, внизу, человек в коме. Постарайтесь что-то сделать. Вызывайте вторую машину.

Они занесли маму в машину и положили на койку.

Внутри реанимации теснились по стенам и даже на потолке приборы.

Верке не было места внутри, потому что в машину втиснулся еще один доктор.

— Можете дать наркоз? — спросил Ванечка.

— Я — анестезиолог по первой специальности, — ответил доктор. Он был не похож на доктора, слишком черный, усатый и густобровый.

Елена разрезала когда-то прозрачную, а теперь грязную и пыльную оболочку, в которую было закутано мамино тело. Потом принялась резать ножницами платье. Платье было таким ветхим, что расползалось от прикосновения. Доктор-анестезиолог ничего не мог понять и сначала задавал вопросы, но ему никто не отвечал, и доктор насупился и замолк. Он помогал Елене протирать спиртом мамину грудь и живот.

Верка видела все это сквозь щель чуть отодвинутой двери. Но тут она поняла, что сейчас закричит или ее вырвет. Она стала кашлять.

Ванечка услышал, обернулся и очень рассердился.

— Кто позволил девочке здесь находиться? — закричал он. — Вы с ума сошли!

Но никто не признался, что позволил. Потому что никто не позволял, а Верка сама заглядывала в реанимобиль.

— Уходи, Верочка, — сказала Елена.

И Верка закрыла дверь.

Изнутри щелкнуло — может, Ванечка запер дверь на замок.

Верке надо бы уйти, но уйти она тоже не могла. Она так и не поняла, жива ли мама. По виду, по всему она была неживой. Но что тогда они делают?

И Верка приклеилась к двери реанимобиля и старалась уловить звуки, доносящиеся оттуда.

Время тянулось бесконечно. Уехал второй реанимобиль, увозивший Олега. В ином случае Верка бы переживала за него, попросилась бы с ним в больницу, а сейчас равнодушно поглядела в ту сторону и снова приклеилась к щелочке в двери.

Начался дождик. Котяра, который несмело ходил по соседству, сбежал в сарай, под крышу. Стало зябко. Мимо Верки проходили люди: милиционеры, врачи и просто мужчины, но никто ее не заметил — такое уж у нее было свойство.

Вдруг мама закричала.

Крик был нечеловеческий, так люди не кричат — так бы завыла сирена. Звук будто вырвался из-под земли, из глубокого колодца, по которому несся, набирая скорость и мощь.

И Верка кинулась к двери и стала колотить в нее и кричать:

— Мама! Мама, я здесь! Мамочка! Ну пустите меня к ней!

И дверь не захотела больше мучить Верку и, будто бы сорвавшись с засова, отъехала в сторону.

Верка потеряла равновесие и повисла на двери, схватившись за ее край.

Возле самой двери, скорчившись в тесной машине, сидел Ванечка и держал в руках, одетых в перчатки, странный белесый кокон, похожий формой и размером на кабачок. И вид у Ванечки был такой, будто он сорвал этот кабачок с грядки и теперь собирается нести его на кухню.

Стук раскрывшейся двери заставил Ванечку обернуться, но он не смотрел на Верку.

При свете дня Верка четко увидела, что этот кабачок поделен на полоски, словно кто-то примерился ножом, наметил, как будет нарезать его, но потом ушел, забыв о своем деле.

Вдруг кабачок дернулся в руках Ванечки, и тот от неожиданности чуть не выронил его, и Верка ринулась навстречу, чтобы его поддержать. Тут Ванечка увидел Верку и как закричит:

— Назад! Не смей его касаться! Ты с ума сошла!

Он потянулся вперед, чтобы закрыть дверь, но Верка уже не смотрела на него, а старалась через его плечо увидеть маму, нижняя часть лица мамы была закрыта маской, а глаза провалены и зажмурены, и ее длинные ресницы казались стежками черных ниток, связывающих веки.

— Твоя мама ничего не чувствует, — сказала Елена.

— Он оживает, начинается трансформация, — задумчиво и тихо произнес Ванечка.

Тихие слова Ванечки заставили всех посмотреть на кабачок в его руках. И Верка увидела, что у этого непонятного создания появились жвалы — словно небольшие кусачки.

— Спрячем его? — спросил анестезиолог.

Он протянул Ванечке пластиковый мешок.

— Как бы личинке не повредить, — сказал Ванечка.

— Клади, клади, — отозвалась Елена. — Ты ей не повредишь, а вот тебе она повредить может.

— Не теряйте ни минуты, — сказал анестезиолог. — Мы здесь даже рану не можем толком обработать.

Ванечка положил кабачок (личинку?) в мешок.

— Мы ее отвезем, — сказал он. — А ты останься и загляни в их жилье. Но помни, что они могут быть рядом. Одна — никуда ни шагу.

Реанимационная гуднула.

— Можно мне с мамой? — без особой надежды спросила Верка.

— Чтобы я тебя подпустил?! — рассердился Ванечка. — Оставайся с Еленой, с ней и приедешь. Ты мне за нее отвечаешь.

Он залез в карман брюк и достал оттуда ключи. Перчатки он снять забыл, и ему было неудобно лазить в карман. Он кинул ключи Елене.

— Жду вас в институте, — сказал он.

— Дядя Ванечка… — заныла Верка.

— Боливар двоих не свезет, — ответил доктор.

— Какой Боливар? — спросила Верка.

— Классику надо читать.

Машина стала пятиться, буксуя по осенней траве.

Ванечка задвинул дверь.

Верка стояла оглушенная тишиной и печалью.

Ничего не стало понятнее.

Мамы не было. Мама была мертвой. Верка была сиротой. Но какое отношение к маме имеет то, что увезли в машине?

Верка испугалась собственных глупых мыслей и стала колотить себя кулачком по лбу, чтобы вернуться.

Она услышала голос Елены, почти крик:

— Вера, Верочка, перестань!

Елена бежала к ней. Попала между грядок, нога подвернулась, она чуть не грохнулась. И Верка кинулась к ней навстречу.

Ведь Елена была ей сейчас самым близким человеком и самым понимающим.

Они столкнулись и прижались друг к дружке…

— Елена, — шептала Верка. — Мне так страшно, Леночка!

— Мне тоже страшно, — отвечала Елена. — Мне тоже страшно. Они могут прийти, и мы не знаем, как их остановить. Они придут, а мы их не отличим…

Глава 10

Потом они пошли к коттеджу, где жили женщина с детенышем. Или с детенышами.

Казалось бы, сейчас самое время расспросить Елену о том, что же все это значит? Зачем тем людям убивать или замораживать невинных людей? А может, это вовсе не люди, а космические пришельцы? Или чудовища из океана?

Человеку, который за последние несколько лет посмотрел сотни три фильмов про чудовищ и пришельцев, в это нетрудно поверить. Но одно дело, когда ты обмираешь, глядя на экран, а другое, когда они сходят с экрана и нападают на твою маму.

«Сейчас я открою рот и спрошу Елену…»

Но спрашивать было некогда — до коттеджа идти несколько десятков метров.

Ворота были раскрыты. В них стоял мужик в камуфляже с автоматом на груди.

Значит, догадалась Верка, Ванечка успел рассказать кому надо, где таятся мерзавцы.

Они вошли во двор. Мужик в камуфляже их не стал останавливать. Почему-то он им улыбнулся, будто ждал давно. У него было юное лицо.

Детская коляска стояла брошенная, за углом.

— Я пойду внутрь, — сказала Елена. — Пойдешь со мной?

— Нет, — сказала Верка.

Она не стала объяснять, что боится. Если Елена захочет, сама поймет.

— А скоро в больницу поедем, к маме? — спросила она вслед Елене.

— Дай мне пятнадцать минут, — сказала Елена. — Там наверняка все осмотрели опытные люди, но они могут пропустить что-то понятное мне, радиобиологу. И далеко не отходи.

Верка кивнула.

Она подошла к коляске, заглянула внутрь. В коляске не было ни одеяльца, ни пеленок. Голая коляска, как в магазине.

Верка пошла вокруг дома.

Сзади росли елки, семейка елок, ростом чуть выше Верки, словно их специально выращивали, чтобы продавать на Новый год.

Под дальней елкой Верка увидала большой масленок.

Рыжая его шляпка блестела, словно металлическая. Верка понимала, что масленок ей не нужен, но полезла в чащу, чтобы его сорвать.

И когда нагнулась, то услышала голос детеныша:

— Только ты не кричи. К тебе на помощь никто не успеет прибежать. Никто. А я тебя убью.

У Верки пропал голос. Она хотела сказать детенышу, чтобы он отстал, что она его не боится и сейчас позовет того парня с автоматом — вот тебе и конец. Она выпрямилась и замерла и даже хотела закрыть глаза, чтобы не видеть пустых ледяных глаз детеныша.

Детеныш замолчал, словно ждал приказа. Он кинул взгляд направо, Верка послушно повернула туда голову и увидела матку, или мать, или как ее называть… Та была в коротком плаще, а под распахнутым плащом — ничего. Как тогда, в подвале. У матки был панцирный живот и грудь. А на руках перчатки, и потому неизвестно, что у нее вместо пальцев.

— Я предлагаю тебе выгодный обмен, — сказала матка.

Лицо у нее было человеческое, но Верка понимала, что это не лицо, а маска с прорезанными овальными отверстиями, в глубине которых поблескивали глаза.

— Не бойся, мы не изверги. Мы тоже страдаем. Нам тоже больно.

«Сейчас надо спросить, кто они? Это важно».

Верка молчала.

— Ты видела нашего зародыша? — спросила женщина.

Верка отрицательно помотала головой.

— Брешешь! — закричал детеныш, впрочем, негромко закричал, почти шепотом. — Вы похитили моего брата. Вы убьете его, вы утопите его в спирте, я знаю, что мы для вас просто насекомые, клопы, тараканы. Нас надо истреблять! И не удивляйтесь тому, что мы вас тоже ненавидим!

Детеныш подпрыгивал, сжимал ручки в кулаки, и, несмотря на то что он был совсем маленьким, он был опасен, как бывает опасен скорпион или бешеная крыса, которая может кинуться на человека.

— Да погоди ты! — остановила его матка. — У меня к Верке дело есть. Ты не обращай внимания на малышку, малышка волнуется. Мы все волнуемся. Для нас потеря члена нашего племени всегда мучительна. В этом отличие нас от людей. Вы готовы истреблять друг друга. Мы готовы отдать жизнь за любого из нас. Ты меня понимаешь?

Верка смотрела в землю, на шляпку рыжего масленка, потому что на матку смотреть не хотелось. У нее не было лица, и потому тянуло дернуть за край маски, чтобы увидеть то, что скрывается под ней, и заранее становилось страшно.

— Скажи, ты хочешь жить богато? — спросила матка. — Ты хочешь, чтобы у твоей бабы был хороший дом, чтобы ты была тепло одета и имела все преимущества состоятельного существования?

Матка говорила правильно, как человек, но иногда употребляла выражения, которыми люди не пользуются.

— Я могу предложить тебе значительную сумму денег, — продолжала она, — а ты окажешь нам небольшую услугу. И у тебя все будет, хорошо?

— А что будет? — неожиданно Верка услышала собственный голос. Она и не думала отвечать, а уж тем более задавать вопросы этой матке. А сама задала.

— Все. Тысяча долларов Соединенных Штатов. Десять тысяч долларов.

— Сто тысяч! — закричал детеныш и пронзительно засмеялся.

— Ты сейчас поедешь в их больницу, к своей маме…

— Мы ей ничего плохого не сделали, — раздался незнакомый голос.

Верка увидела, что среди ветвей стоит мужчина в ватнике, стеганых штанах и валенках. Его лицо поблескивало под каплями дождя, но опять непонятно было, человеческое ли это лицо.

— Она будет жить, — подтвердила матка. — Я тебе это гарантирую. А ты в больнице возьмешь личинку, которую они увезли с собой, и принесешь нам. И получишь десять тысяч долларов.

— Сто тысяч! — пропел детеныш.

— Нет! — сказала Верка. Сказала и сразу подумала: «Ну почему я не согласилась? Они бы отпустили меня…»

— Тогда мы сделаем это сами, — сказала матка.

— И твоя мама вряд ли останется живой, — подтвердил мужчина в ватнике.

— Я сам ей глотку перегрызу! — простонал детеныш. Будто представил, как это сделает, и обрадовался.

— Малыш, ну разве так можно?! — набросилась на него матка. — Ведь мы с Верой говорим о деле и не хотим ей угрожать. — Матка обернулась к детенышу, и Верка поняла: или сейчас, или они ее уничтожат.

И она метнулась в промежуток между детенышем и маткой — она ведь худая, юркая.

— Стой! — кричали вслед.

Но кричали не вслух, а как будто комариным звоном.

Верка вылетела из-за угла дома. И оказалась на асфальте. Ударилась коленкой о пустую коляску, и коляска покатилась к охраннику, который схватился за автомат.

— Они там! — крикнула Верка и поглядела назад.

Никто ее не преследовал. Никто не догонял. Было тихо. Только комариный звон стоял в ушах, и был он зловещим и гадким.

Охранник сделал несколько шагов к углу дома. И тут как раз коляска докатилась до него. Свободной рукой охранник толкал коляску перед собой, в другой держал автомат.

— Осторожно! — крикнула ему Верка. — Они летать умеют.

— Ты чего?! — удивился охранник, но остановился.

Тут из дома выбежала Елена.

— Я услышала, — сказала она. — С тобой все в порядке?

Комариный звон переместился кверху. Верка задрала голову. Под самым низким облаком, неясные в каплях дождя, улетали большие насекомые. Или птицы. Или люди…

— Видели? — спросила Верка.

— Что видели? — не поняла Елена, которая ничего не разглядела.

Они пошли к машине, и Верка рассказала Елене Борисовне, как встретилась с маткой и детенышем и что там был еще один из тех, а может, их было и больше.

Когда машина выехала на шоссе, Елена спросила:

— Ты все хочешь понять?

— Еще бы!

Елена хорошо вела машину, лучше, чем Ванечка. В ее манере была легкость и даже небрежность. Она не трудилась за рулем, не руководила машиной, как Ванечка, а как бы помогала ей катиться вперед, легонько похлопывая по спине.

— Ты уже столько видела, — сказала Елена, — что самой пора догадаться.

— Вы-то небось не догадались, — возразила Верка. — Целый институт, наверное, думал.

— Думали многие, но догадаться было очень трудно. Потому что мы живем в мире привычных вещей. А если что-то случается необычное, то теряемся. Смотрим и думаем: так быть не может!

— Точно как моя баба Элла…

Елена смотрела на дорогу и говорила, словно размышляла вслух:

— А сейчас расскажу тебе об одном великом ученом. Его фамилия Фабр.

— Я видела его книгу у Олега Владиславовича…

— Фабр был великим энтомологом, то есть специалистом по насекомым. И жил он более ста лет назад. В его главной книге «Инстинкт и нравы насекомых» есть глава, которая называется «Осы-охотницы». Фабр долго наблюдал поведение ос церцерис, которые откладывают яички в жучков златок. В живых насекомых! Своим длинным острым жалом, словно саблей, оса церцерис разрезает нервный узел жука и парализует его. Есть и другие осы-наездники. Они впрыскивают в тело жертвы парализующий яд, превращая его в убежище и банку консервов для своих детишек. Жучок парализован, неподвижен, но кое-как жив. И так продолжается до тех пор, пока из яичка не выведется личинка осы. И тогда личинка начинает пожирать своего «хозяина» изнутри. И пока не подойдет ей время превратиться в осу, она безбедно и сытно живет внутри своей жертвы…

— Вы все о насекомых… — сказала Верка, хотя понимала, что ее слова покажутся глупыми. Ведь она уже все поняла, а спрашивает, словно не поняла ничего.

— Ничто на свете не бывает постоянным. Мы с тобой имеем дело не с обычной маленькой осой, опасной только для златок. Осы церцерис попали в центр атомного взрыва под Челябинском и сумели выжить. Они прожили немало лет при радиации, которая превышала все возможные нормы. Теперь понятно, что златки и другие привычные носители, потенциальные консервы для осиного детского сада, вымерли или улетели из зоны. Чтобы выжить, надо было найти новых жертв. Теплокровных. Уцелели те, кому это удалось. Представь себе лестницу, внизу которой был жук. Затем какая-то оса умудрилась отложить яйцо в мышь. И каким-то, еще неизвестным нам образом, новое поколение ос унаследовало кое-что от мышей. Они стали крупнее, страшнее, опаснее для окружающих. На следующий год или через пять лет эти мутанты отыскали себе другого носителя — лису, волка… Наконец настал день их торжества. Осе попался человек! И если им удастся, то осы-исполины могут стать господами всего нашего мира… Прости, я преувеличиваю. Конечно же, этого не будет.

— Не будет, — эхом повторила Верка.

— Изучая сигналы из того региона, мы поняли, что новое поколение мутантов унаследовало от людей столько, что их трудно отличить от жертв. Они и сюда добрались уже под видом людей… Сначала нас в институте подняли на смех. Антинаучно утверждать, что, поедая человека, оса впитывает в себя многое из того, что раньше было этим человеком. Пять лет яйцо мирно живет в человеке, постепенно превращаясь в личинку. И в один прекрасный день эта личинка просыпается и начинает пожирать внутренности хозяина, а затем выходит из человека, оставив после себя лишь оболочку своей жертвы…

— Значит, та женщина в подвале была жертвой наездников? — спросила Верка.

— Она была женой Олега Владиславовича, которую он так безуспешно искал. От нее остался только голос, и его унаследовал детеныш. Олег Владиславович чувствовал эту связь… Но разве такое вообразишь?

— Нет, — вздохнула Верка. — Не вообразишь. И мою маму они поймали?

— Пять лет назад, — сказала Елена, — твою маму ужалила оса-наездник. Оса, которая уже стала почти человеком. Твоя мама потеряла сознание, и ее утащили в подземелье около вашей дачи. Там она, парализованная, провела пять лет.

— Вы хотите сказать, что мама пять лет была под нашей дачей?!

— Именно так. Но никто не догадывался.

— Она была жива?

— И не жива, и не мертва. Она, как кокон, висела в том подвале, а рядом с ней находилась ее подруга Оксана, жена Папани. И еще третья женщина. И, наверное, такой подвал в нашей стране не один. Все жизненные процессы в организме твоей мамы настолько замедлились, что она могла бы пробыть в состоянии комы еще несколько месяцев. Но вот раздается сигнал — настало время метаморфозы. То есть превращения.

— А внутри мамы был этот огурец?

— Это и есть личинка исполинского церцериса. Она готова была начать пожирать твою маму изнутри. Она бы росла, а Марина приближалась бы к смерти…

— Ой, не надо так говорить, Елена Борисовна!

— Ты слишком много видела, девочка, чтобы теперь закрывать на это глаза.

— Все равно жутко!

— Парализующее вещество наездников поддерживает в человеке жизнь до последнего мгновения. Это необходимо личинке. Оболочка человека продолжает существовать и, если надо, двигаться, даже после того, как личинка ее покинет. Это тебе ничего не напоминает?

— Оксана? Я же видела разрез на ее животе!

— Перед тем как погибнуть, оболочка Оксаны послушно исполнила волю наездников. Они приказали убить Олега, и она попыталась это сделать.

— Но они не хотели, чтобы Оксану обследовали в больнице…

— Для них это была бы катастрофа.

— Детеныш даже взорвал морг.

— Они почуяли опасность.

— От Олега?

— От Олега, от тебя…

— А я-то чем им угрожала?

— Ты была знакома с Олегом, он мог тебе довериться. Мы старались следить за ними, но, пока Оксана не попала в больницу, мы ни в чем не были уверены. Зато Олег Владиславович выследил их. Он как-то догадался о подвале и забрался внутрь, не дожидаясь нас.

— Он опоздал?

— К сожалению, да.

Они уже ехали по Москве, вскоре за Кольцевой свернули на неизвестную Верке шоссейку и вкатили на территорию скучного-прескучного панельно-блочного небоскреба серого цвета. Перед подъездом стояло несколько машин, большей частью отечественных, а дальше у бокового входа Верка увидела реанимобили. Вроде бы наши…

Елена поставила машину сбоку от входа, ловко втиснувшись на стоянке между двух «Нив».

— Вот и наша обитель, — сказала она.

На вывеске у дверей была непонятная, может, даже секретная надпись:

РАДИОЛОГИЧЕСКИЙ ЦЕНТР № 7.

Глава 11

Елена провела Верку на второй этаж. Ванечки там не было. И мамы тоже. В том коридоре были только кабинеты. Елена стала звонить по разным телефонам. Верка понимала, что теперь они в институте и надо терпеть, пока Елена все не выяснит.

— Я немного полежу, — сказала она и показала на узкий черный кожаный диван.

— Погоди, — остановила ее Елена. — Сначала я покажу тебе ванную.

Ванная и туалет были за три двери от ее кабинета. Там, на крючках, в ряд висели свежие полотенца.

— Ты возвращайся и поспи, — сказала Елена. — Твоя мама все равно еще под наркозом.

— А Олег?

— Какой Олег?

— Олег Владиславович, мой сосед.

— Он тоже спит, — сказала Елена. — Возьми это полотенце. А вон там шампунь. Если проголодалась, мы с тобой вместе поужинаем.

— Хорошо.

Верка осталась одна.

Ванная была слишком белой и блестящей. Все вокруг так сверкало, что было неловко прикасаться. Верка подумала: хорошо ли будет, если она немного постирает? Потом решила: «Лучше постираю перед сном». Но душ она приняла, и стало полегче.

Когда человек стоит в душе, он всегда думает. Верка не была исключением.

Ей уже не было страшно. Она верила в то, что маму вылечат. Если бы эта личинка успела навредить маме, наверное, Елена сказала бы об этом. А может, не сказала бы? Пожалела?

Надо срочно идти в реанимацию! Врачи не ожидают, что Верка опять не послушается и побежит искать маму.

Верка быстро оделась, пригладила мокрые волосы и выскочила в коридор.

Как же она раньше не сообразила? Доверилась Елене, а та ее просто пожалела.

В коридоре было пусто. Но стоило Верке выйти из душевой комнаты, как она увидела медсестру. Нет, с сестрой лучше не встречаться. Сестры всегда задают вопросы. Верка переждала, пока сестра пройдет мимо, и поспешила по коридору. Дверь в палату справа была приоткрыта. В палате стояли четыре кровати, но занята была только одна. На ней лежал человек средних лет, лысенький, с острой бородкой. Он читал газету.

— Простите, — тихо спросила Верка, — как мне пройти в реанимацию?

— А ты нездешняя? — спросил мужчинка.

— Если не знаете, так и скажите! — огрызнулась Верка.

— А зачем тебе в реанимацию?

— У меня там мама лежит.

— Ну так бы и сказала, — обрадовался мужчинка. — Я тебя провожу, все равно делать нечего.

— Не надо меня провожать. Увидят!

— А ты сюда проникла без разрешения? Я правильно тебя понял?

— Так не скажете?

Мужчинка уже вскочил. Он был немного выше Верки и одет в яркую голубую пижаму.

— Пошли, — скомандовал он.

Верка пошла за ним.

— Ты не удивляйся, — сказал мужчинка с бородкой. — Я по специальности экскурсовод. Много лет проработал в Шушенском, в музее-заповеднике. Водил иностранные делегации на охоту по ленинским местам. Да вот подцепил что-то в лесу, три операции сделали… И теперь временно нетрудоспособен. А ты тоже из Шушенского?

И тут раздался женский голос:

— Ульяновский, вы куда опять помчались? Экскурсию ведете?

— Это Валерия! — ахнул мужчинка. — Дальше ты идешь без меня! — Он поспешил обратно, но, уходя, подмигнул так хитро, что Верка поняла: экскурсовод что-нибудь придумает.

Верка смело пошла дальше — ей-то отступать было некуда.

Она миновала сестру. Перед ней была матовая стеклянная дверь.

«Мама здесь, — поняла Верка. — Она меня ждет…»

Верка уверенно открыла дверь и вошла.

Но оказалась не в палате, как ожидала, а в пустой комнате, где была еще одна дверь с кодовым замком.

Верку опередили. Перед внутренней дверью стояла белокурая медсестра и набирала номер.

Когда сестра обернулась, Верка заметила, что за ней, прижавшись к стене, стоит карлик в белом халате. Или ребенок… Или детеныш наездника, осы церцерис грандиозис.

Они и сюда успели!

Детеныш рассмеялся:

— Мы тебя все просили, просили, а ты не соглашалась. За десять тысяч не соглашалась. А потом сама бесплатно пришла. Учти, на вознаграждение не рассчитывай. Теперь твоя жизнь и жизнь твой мамаши стоят недорого. Одна личинка — и вы свободны.

— Да я не могу вам помочь!

Верка так устала от всех этих тараканов, наездников, убийц, которые не считают себя убийцами, потому что подчиняются законам своей жизни. А если у нас свои законы, то тем хуже для нас.

— Нам остался один шаг до твоей мамаши, — сказал детеныш. — Помнишь, что случилось с Оксаной, когда она угодила в пушкинский морг?

— Мне нужен мой ребенок, — сказала женщина. — Мой мальчик, которого они так жестоко вырвали из твоей мамы. Твоя мама так тоскует по нему! А он может умереть — он же еще такой маленький и беззащитный!

Дверь реанимации отворилась, и в ней показался Ванечка.

Женщина одним ловким движением схватила Верку и рванула ее в сторону. Из ее груди выскочила острая сабля.

— Стой, — приказал детеныш Ванечке. — Мы не желаем зла, нам ничего не нужно. Верните зародыш, и мы отпустим вашу девочку. Разве это не гуманно — ребенок за ребенка?

— Немедленно отпустите Веру! — возмутился доктор и кинулся на женщину.

Женщина прижалась спиной к стене и полоснула Верку саблей.

— Больно! — закричала Верка.

Ей было не так больно, как горячо — по шее потекла струйка крови.

Ванечка сразу остановился, как на стену налетел.

— Немедленно принесите моего ребенка! — приказала матка.

— Советую вам сдаться, — сказал Ванечка. — В институте много людей. Я сейчас подниму тревогу…

— Послушай, очкарик, — тихо сказала женщина. — Никакой тревоги ты не поднимешь, потому что в таком случае девчонка не проживет и минуты.

— Вы тоже! Поймите, что вы замахнулись на все человечество!

— А вот это уже наши проблемы, — ответила женщина. — Нас не так легко убить. Иначе бы мы давно вымерли. Мы не виноваты, что стали такими, какие мы есть. Это вы, люди, испытывали бомбы, чтобы убивать самих себя. Вы отравили реки и озера, вы убили и изуродовали миллионы живых существ, а теперь мы вам не нравимся?

— Не нравитесь! — крикнула Верка. — Вы людей обвиняете, а сами еще страшней. Вы убиваете тех, кто ни в чем не виноват. Моя мама при чем? А Олега зачем убили?

Ей было очень неудобно и больно говорить, потому что наездница продолжала держать острие сабли возле ее горла.

— Ты что ела на обед? — вдруг завопил детеныш. — Ты котлету ела? Ты курицу ела? А ты забыла, что у курицы тоже есть дети? Ты телячью котлету сожрала? Людоедка! А знаешь — это мое счастье, что я для тебя невкусная, а то бы ты и меня приготовила под горчичным соусом! Когда я была человеческой женщиной, то очень любила телятину под горчичным соусом.

— Мы хотим жить, — твердо сказала женщина-наездник. — Мы хотим жить не меньше, чем вы. Мы любим своих детей так же, как и вы. Отдайте нам личинку, и мы уйдем. Больше вы нас не увидите.

— Не отпускай их! — закричала Верка. — Пускай они лучше убьют меня!

— Почему ты так говоришь? — удивилась женщина. — Ты что, жить расхотела?

— Завтра вы убьете маму другой девочки, — сказала Верка. — Вас будет больше…

— Пускай это будет честная война, — сказал детеныш. — Но завтра.

— Я жду, — повторила женщина. — И не думайте, что я пожалею вашу девочку. Это чужой ребенок. А у меня есть свой, и он умрет, если вы его мне не вернете. Мой ребенок мне дороже. Вы думаете, что я — насекомое и поэтому не могу испытывать чувств. Это неправда. Я наполовину церцерис, а наполовину человек. И неизвестно еще, чего во мне больше.

— Ой! — Сабля наездницы больнее вонзилась в горло Верки.

— И вы хотите, чтобы я сейчас отложила в нее яйцо? — спросила женщина.

— Остановитесь! — воскликнул Ванечка. — Мы согласны.

Он вытащил из верхнего кармана мобильник и спросил:

— Ты все слышала, Елена?

— Слышала, — донесся голос Елены. — Куда нести личинку?

— Вот это разумно, — обрадовалась женщина. — Мы спустимся к выходу, там нас ждет машина. Вынесите личинку туда.

— А Вера? — спросил Ванечка. — Почему вы ее не отпускаете?

— Потому что мы не верим людям. Мы для вас — ядовитые, опасные насекомые, нас можно обмануть, а при нужде и сапогом раздавить.

— У вас нет оснований нам не верить! — крикнул Ванечка.

— Есть, да еще какие!

Женщина подтолкнула Верку к двери.

Детеныш семенил рядом. Из его груди тоже торчала сабля.

В коридор он выскочил первым и закричал:

— Все с дороги!

Все послушно кинулись в разные стороны.

Только мужчина с бородкой не побежал.

— Погодите! — закричал он. — Эта девушка нуждается в помощи, она мне сама в этом призналась! Что вы делаете? У вас нож? Это запрещено!

— Расправься с ним! — крикнула женщина детенышу.

Тот кинулся к мужчине.

Но дядька с бородкой и на этот раз не побежал. Он стал отбиваться от детеныша палкой и попал ему по голове.

Детеныш упал и задергался.

Дядька кинулся к женщине. Верка почувствовала, что матка сейчас вонзит в нее свою саблю, и рванулась — сабля полоснула по щеке.

Дядька с палкой накинулся на женщину, но вдруг замер, будто на стенку наткнулся.

В этот момент в коридоре появилась Елена со свертком.

Женщина отбросила Верку, на бегу наклонилась и подхватила лежавшего на полу детеныша.

Тот перебирал ножками и попискивал.

Женщина врезалась в Елену и выхватила у нее пластиковый пакет.

— Это он?

— Он… — Но Елена уже смотрела на Верку, которая сидела на полу и зажимала рукой разрезанную щеку. Между пальцев текла кровь.

В конце коридора наездников встретил человек в ватнике. Именно ему матка отдала на бегу личинку.

— Они сейчас полетят, — сказала Верка.

Но наездники не полетели.

Они повернули в боковой коридор, который, как потом узнала Верка, вел в подвалы.

И сгинули.

Ванечка начал твердить:

— Сейчас мы их перехватим. Сейчас, я уже вызвал ОМОН.

И вдруг Верка закричала на него:

— Оставьте их в покое! Им тоже жить хочется!

— Как можно? — возмутился Ванечка. — Они ведь только кажутся людьми. А внутри — это злобные насекомые. Их надо истреблять, иначе они сами нас истребят. — Он сверкал очками, потому что вертел головой, словно все время отрицал собственные слова. — Может быть, их уже миллионы. А отпустив этих, мы увеличим их число. И сегодня же они нападут на невинную жертву — на тебя, в конце концов!

— Надо не так, — сказала Верка. — Не убивать надо!

— А как же?

По коридору, громко топая, бежали омоновцы в вязаных шапках, в которых видны были только глаза.

— С ними надо говорить.

— Как говорить, как? — кричал Ванечка. — Мы же их естественная пища. Они другой не хотят.

— Пойдем, Верочка, — сказала Елена и повела ее обратно к своему кабинету, оставив Ванечку разбираться с омоновцами.

— Что делать, что делать? — спрашивала Верка.

— Я сама не знаю. И дурак будет тот, кто скажет, что знает ответ.

— А мама? — вспомнила Верка. — Как мама?

— Пойдем, я проведу тебя в реанимационное отделение, — сказала Елена. — Но предупреждаю — ни звука, ни лишнего движения. Тебя не видно.

— А меня и так никогда не видно, — ответила Верка и подумала: вот согласилась бы она на десять тысяч долларов, ничего бы не изменилось — они же своего зародыша все равно получили. А так бы построили для бабы Эллы новый дом…

Потом она подумала: «Сейчас быстренько посплю возле маминой койки, а с утра Катьку доить — и в больницу к бабе».

Но жизнь не будет прежней, потому что теперь вернулась мама.

И Верка теперь не одна.

Content

Кир Булычев
Наездники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11