Дмитрий Быков

Ильф и Петров

Тайна третьего романа

Ильф и Петров в последнее время ушли из активного читательского обихода, как мне кажется, по двум причинам. Первая – старшему поколению они известны наизусть, а книги, известные наизусть, мы перечитываем неохотно. По этой же причине мы редко перечитываем, например, «Евгения Онегина» во взрослом возрасте – и его содержание от нас совершенно ускользает, потому что понято оно может быть только людьми за двадцать, как и автор. Что касается Ильфа и Петрова, то перечитывать их под новым углом в постсоветской реальности бывает особенно полезно. Но поскольку мы уже разговариваем цитатами из них, мы к ним возвращаемся очень редко.

А вторая причина заключается в том, что половина реалий утрачена. Мы очень, к сожалению, далеко отошли от времен, когда фамилия Петров-Сбытов напоминала нам о режиссере Петрове-Бытове, впоследствии сошедшем с ума; когда в Авессаломе Изнуренкове совершенно отчетливо узнавался главный остряк «Гудка» Михаил Глушков и т. д., – словом, для нынешнего поколения, которое открывает для себя Ильфа и Петрова, для людей, которые читают их впервые, будучи школьниками – для них Ильф и Петров являют собой какой-то ходячий анахронизм.

Подтверждение этому получил я сегодня, купив вот эту замечательную книжку. Вероятно, издательство «Азбука» искренне полагает, что здесь изображены Ильф и Петров. Ровно таким же образом я когда-то приобрел английский перевод «Записок из подполья», на обложке которого вместо Федора Михайловича Достоевского красовался Всеволод Гаршин. Но англичанам можно.

Итак, вот портреты авторов на обложке. С Ильфом проблем нет. Тот же, кто стоит слева от него, действительно является братом, но не братом Валентина Катаева, как Петров с его классическим русским лицом (именно русско-еврейская сущность этого тандема делала его столь привлекательным). Здесь изображен Михаил Арьевич Файнзильберг, старший брат Ильфа, который на Петрова не похож даже внешне. Видимо, раскрыта, наконец, тайна их успеха: Петров, благодаря своим связям в органах, служил им русской ширмой, а писали, как всегда, два еврея.

Говоря об их ненаписанном таинственном третьем романе «Великий комбинатор», от которого осталась груда черновиков и несколько неоформленных замыслов, мы должны прежде всего понять, в чем заключался феномен Ильфа и Петрова как таковой и почему цитатами из этих людей говорило несколько поколений – при том, что с 1937 по 1958 год их книга практически не переиздавалась. Была, правда, робкая попытка 1949 года, после которой последовало немедленное постановление ЦК об ошибочности переиздания этой книги.

Долгое время Бендер был полуподпольным персонажем. В чем секрет его невероятного обаяния и в чем загадка этих двух книг? Мне особенно приятно, конечно, будет уже во второй половине лекции говорить о том, чем мог бы стать третий роман, потому что это область гадательная, а гадать всегда безумно интересно. Но когда говоришь о фактах, когда говоришь о двух написанных романах о Бендере, тут, естественно, чаще всего сталкиваешься с жестокой читательской ревностью. Никто толком уже не помнит, про что там, но все уверены, что именно они знают книгу лучше других. Хорошо, давайте исходить из того, что я знаю ее хуже всех, и мои робкие предположения, конечно, бледнеют по сравнению с вашим точным знанием.

И все же, если мы пытаемся как-то раскрыть причину этого феномена, природу его, пытаемся понять, почему Бендер стал так невероятно популярен, нужно начать с того, что для самих авторов появление этой фигуры в их литературе было абсолютно неожиданно.

Остап Бендер – это прямой литературный потомок двух персонажей, которые заявили о себе раньше. Мы знаем, что к 1927 году относится прекрасная идея Валентина Катаева сочинять роман с движущимся героем и оформить эту сюжетную цепь приключений как погоню за 12 стульями, но мы помним, что первым героем, который сочетает черты странствующего рыцаря и благородного жулика, является в России Хулио Хуренито.

Хулио Хуренито – герой романа Эренбурга – это чистый Бендер во всех отношениях вплоть до его многозначного, многосложного, из семи частей состоящего имени, кстати, там тоже есть имя Мария, которое потом перекочевало к Бендеру. Надо сразу сказать, хотя, может быть, это и несколько подпилит пьедестал двух любимых авторов, что и «Двенадцать стульев», и «Золотой теленок», при всей их трагической серьезности, не что иное, как глобальная пародия на всю тогдашнюю литературу, и, больше того скажу, на всю русскую литературу. Ну, примеры тому мы будем множить и множить.

И первым объектом пародии был именно Эренбург. Вторым объектом, если не пародии, то такой иронической отсылки, являлся герой, лучшей, по мнению Чуковского – и многие, кстати, в этом согласны с ним – лучшей книги бывшего графа Алексея Толстого, который, конечно, никаким графом не был, но тем не менее очень гордился фамилией. Алексей Николаевич в 1924 году написал гениальную повесть, из которой выросли потом и булгаковские герои «Бега» с их тараканьими бегами, и очень многие персонажи Ильфа и Петрова, и, главное, он вывел героя, из которого получились все жулики следующих эпох. Это бессмертный Невзоров. В повести «Похождения Невзорова, или Ибикус» – я помню, меня в детстве очень пугал этот говорящий череп Ибикус, который выпадает на картах Таро, – возникает первый из благородных (или неблагородных, но обаятельных) жуликов, населивших советскую литературу.

В чем же было дело? Почему именно этот персонаж, именно странствующий жулик Бендер стал главным героем советской литературы? Ну, ведь сыщиков тоже было великое множество в мировой литературе – в диапазоне от Пинкертона до Ваньки Каина. А тем не менее главным воплощением позитивистского ума и дедуктивной мысли стал Шерлок Холмс. Точно так же и жуликов было немеряно: и у Каверина, и у Веселого, и у Пильняка, а самым популярным оказался Бендер.

Почему же этот герой выходит на авансцену прозы? Не строитель коммунизма, не строитель социализма даже, не оголтелый большевик, не оголтелый меньшевик, не чекист, не враг, не друг, а вот этот побочный персонаж? Человек с хорошим русским образованием, гимназическим, как правило, человек, успевший хватануть еще до советской действительности и теперь болтающийся по молодому Советскому Союзу и обделывающий в нем свои тусклые делишки.

Первая причина очень проста: он – единственный, в ком осталось человеческое. Считается, что после ядерной войны выживут только тараканы. И я уверен, что какой-нибудь персонаж, эту самую войну заваривший, вылезая из своего бункера, где он, конечно, уцелеет, при виде таракана разрыдается. И у нас есть даже в литературе подобный прецедент, когда Присыпкин, герой Маяковского, увидев в страшном, железно-стеклянном, стерильном мире будущего обыкновенного клопа, ползущего по стенке, кричит: «Клоп! Клопик! Клопуля!!! Не уходи, побудь со мной!»

Вот этот персонаж, который явно пришел из досоветского времени, он и есть напоминание о человеческом, он – самый человечный, потому что кругом бесчеловечные комиссары, их бесчеловечные враги, страшный народ, который до этого был добрым и казался совсем ручным, а потом превратился в такие страшные рожи, которые нам теперь с таким смаком показывает Никита Михалков в своих пронзительных фильмах об Иване Бунине. И действительно, он хорошо подобрал хронику, страшные там люди, ничего не поделаешь. Но, правда, вопрос в том, что они и раньше были не особо хороши и спросить за это надо бы именно с традиционного русского барина, который свое воспитание народа ограничивает пьяными слезами над этим народом или, в лучшем случае, копейкой на чай. Надо бы было, наверное, эту пропасть засыпать пораньше, а не тогда, когда она обнажилась.

Но тем не менее народ, каким он выглядит в 20-е годы, – это очень неприятная субстанция. Это люди, которые и в самом деле, как у Всеволода Иванова, слились в некую страшную, безымянную массу, где никого не различишь. И оскал этой массы уцелевшим индивидам очень не нравится.

Положение интеллигенции в это время очень жалко. Мне, конечно, возразят: «А почему же? Надо вывести героя-интеллигента, который героически всему этому противостоит». Но обратите внимание: в литературе 20-х годов совершенно нет положительного образа интеллигента. Так, в 1930-м появляется ненадолго Скутаревский у Леонова, не очень достоверный, не очень симпатичный, прямо скажем. Нету героя, в котором можно было бы увидеть простое человеческое содержание.

Дело в том, что эпоха уцелела в ее пошлости, в ее мерзостях. Поэтому все с таким наслаждением накидываются на Зощенко – тоже один из важных смысловых источников Ильфа и Петрова. Все читают Зощенко с наслаждением. И, кстати говоря, именно зощенковским сказом в последней главе «Двенадцати стульев» – «Сокровища» – сторож рассказывает историю: «Тут, милый человек, посыпались-то все эти висюльки и стекляшки из стула…» Это зощенковский сказ. Он полон именно дореволюционного штампа. И именно поэтому все с таким наслаждением читают про пошляков, которых живописует Зощенко, и умиляются этим пошлякам. Потому что обыватель – это последнее живое, что осталось, это последний таракан.

Бендер в некотором смысле – это последний привет из русского Серебряного века. Вот что с ним стало. Бендер – это, вообще говоря, классический персонаж Серебряного века. Это женолюб и любимец женщин. Это бродяга. Это авантюрист. Он разговаривает цитатами из «Нивы», из «Чтеца-декламатора». Это гимназист из числа тех же, откуда происходил, как вы помните, и Сереженька Кастраки, которому купили часы в день сдачи экзамена на аттестат зрелости («половой» – нацарапали рядом с гравировкой Сереженькины друзья). Он из тех же самых гимназистов, из которых происходили дореволюционные одесские гимназисты Ильф и Петров, с их шестилетней, но тем не менее почти не замечавшейся ими разницы.

Вот в этом-то и заключается главная трагедия. Нами оставляются от старого мира только папиросы «Ира». Нами оставляется от старого мира только вор, жулик, в известном смысле пошляк – а Бендер, конечно, пошляк. Но на фоне нелюдей 20-х годов он так мил, так человечен, в него влюбляется Грицацуева, ему несут свои жалкие приношения и свои восторги граждане из «Союза меча и орала», в него влюбляется зицпредседатель Фунт и пикейные жилеты, более того, когда несчастному Воробьянинову все время снятся советские сны, «все тот же сон, все тот же сон», Бендер навевает ему «сон золотой» о заседании Государственной Думы. Потому что Бендер – это медиатор между ними и страшным миром, который их обступил. Бендер ведь, в сущности, тоже из «бывших», но он из тех «бывших», которые наиболее жизнеспособны.

И отсюда вторая, еще более важная миссия этого героя, миссия, надо сказать, довольно страшненькая, ведь Бендер на самом деле – это не просто посредник между миром «бывших» и миром «новых», Бендер – это вполне еще сильный волк, который готов оказывать мелкие услуги «бывшим», создавать им иллюзию, что они еще живы и нужны, а на деле-то ведь он их истребляет. Вот в чем заключается его главная и самая страшная миссия.

Мне вообще не хотелось бы совать пятой спицей в эту колесницу собственные литературные труды, но когда я писал «Остромова», такой своеобразный «наш ответ» Бендеру, попытка проследить его генезис и будущее, а может, чем черт не шутит, и написать третий роман о Бендере, то я с ужасом заметил, что при всем обаянии Бендера типологически этот герой именно волк.

Смотрите: он помогает советской власти в истреблении этих бывших за то, что она будет его терпеть. Он провоцирует «Союз меча и орала». И провоцирует довольно подло. Он гнусно ведет себя с Воробьяниновым, которого абсолютно за человека не считает. Он с Грицацуевой поступил – мы понимаем как. И не случайно в мюзикле «Двенадцать стульев» Грицацуева была прелестной женщиной, а Бендер – романтическим злодеем. «Унес», – куковала вдова. Но жалко же вдову. Представьте, что это не комическая Крачковская, а кто-нибудь более симпатичный, молодой и свежий. И вам станет очень жалко эту вдову.

Бендер – это именно истребитель «бывших» людей, который жирует на этом гумусе, который выживает с помощью того, что этих, уже истребленных, уже обманутых, он доламывает до конца, но делает это так очаровательно, что они готовы в этом поучаствовать.

Я сказал бы и большее: с этикой в этом романе, в этой дилогии очень серьезные проблемы. Мы в этом убедимся, когда чуть позже будем делать экскурс в область «Мастера и Маргариты», которая, конечно, претендует быть третьим романом о Бендере, – как замечательно показано в книге «Мастер Гамбс и Маргарита» Бар-Селлы, Бендер есть, собственно, подступ к Воланду. А Воланд – это инкарнация Бендера. Вся свита Воланда достаточно точна списана с публики из «Золотого теленка».

Но в «Мастере» есть, по крайней мере, очень любопытный эпиграф из «Фауста»: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Так вот Бендер тоже, может быть, иногда творит добро, когда он фактически уничтожает Воронью Слободку или когда он появляется перед Зосей Синицкой – и в первом варианте романа он на ней женится в конце концов. Может быть, он даже творит добро, когда утешает Воробьянинова или спасает Паниковского с гусем. Но по большому-то счету Бендер желает зла.

Мы должны помнить, что Бендер – это обаятельное зло, очаровательный дьявол, который пришел, чтобы отнять у «бывших» людей последнее, отнять у них, условно говоря, чайное ситечко, с помощью которого он обделывает дела, а ведь это ситечко – последняя деталь, напоминающая о старом быте. Вспомним, что Бендер разламывает стулья – это в высшей степени символический жест. Разламывает эту мебель, эту обстановку, этот гарнитур, в котором таятся сокровища. Бендер пришел доломать старый быт. И в этом смысле он волк вполне полезный. В этом смысле до известного предела Советская власть может пользоваться его услугами, как пользовалась она услугами совершенно реального Астромова-Кириченко, пока он бывшим масонам давал свои абсолютно фальшивые фокуснические уроки.

Что еще чрезвычайно важно в облике Бендера? В своей ненаписанной, к сожалению, но, судя по оставшимся фрагментам, гениальной и исключительно откровенной книге «Мой друг Ильф» Петров, на три года переживший Ильфа, все время повторяет свою любимую и страшную мысль. Он говорит: «Вместо морали – ирония. Она помогла преодолеть эту послереволюционную пустоту, когда неизвестно было, что хорошо и что плохо». И это верно – любая этика была отменена. В мире «Двенадцати стульев» и отчасти в мире «Теленка» господствует даже не релятивизм, господствует великолепный, молодой, здоровый цинизм.

Все эти книги о смерти. Смерть постоянно ходит рядом. Даже повествование начинается со смерти, с выставки гробов, с похоронного бюро. Мы видим, что весь город и, более того, все герои, не только Старгород, не только Черноморск, но и Бендер во второй части, – все они ведут посмертное существование. Ведь это очень важно, что Бендер воскресает во втором томе, что у Бендера всегда наливается розоватой краской шрам на горле. Все они живут в посмертии. А в посмертии ни одна вещь не имеет своего истинного веса. Объектом тотального осмеяния, тотальной иронии становится всё.

В этом смысле особенно жестоко выглядит пародическая функция этих романов, потому что жесточайшим образом пародируется не только современная литература, но и русская классика.

Известно, что Ильф и Петров некоторое время писали под псевдонимом Толстоевский. И поэтому никого не должна удивлять подпись отца Федора, Чудакова замечательно это разоблачила: «Твой вечно муж Федя». Отец Федор всегда просит денег. Это очень точно травестированная, тогда как раз широко опубликованная вместе с расшифрованными записками Анны Григорьевны Сниткиной переписка Достоевского с женой. Он всякий раз в очередном письме клянется, что больше он уж точно не будет никогда играть, в следующем, что «больше совсем никогда», а в следующем, что теперь он разработал абсолютную систему, которая наверняка позволит ему выиграть, поэтому «заложи, пожалуйста, юбку». Всегда это сопровождается подписью «Твой вечно муж Федя». С этой пародией все понятно.

Старая теща, которая перед смертью рассказывает Ипполиту тайну сокровища, отсылает нас к «Пиковой даме». Это очень легко узнается: умирающая старуха, открывающая секрет богатства, – это, конечно, прямой привет Пушкину.

Никита Пряхин, который лезет спасать четверть хлебной и гуся, (гусь, кстати, тоже красной нитью проходит через текст как единственная универсальная советская ценность: с гусем бежит Паниковский, гуся спасает Пряхин) – этот подвиг Никиты Пряхина травестирует какой эпизод? Конечно, «Дубровский».

Можно было бы горстями вынимать из «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» эти отсылки, постоянно. Я уж не говорю о чрезвычайно жестоких пародиях на современность. Вспомним, как представляют нам Изнуренкова. Нам говорят, что Изнуренков действительно совершал свой подвиг, конькобежец Мельников рвал рекорды, писатель Горький писал большой роман – а мы знаем, какой роман в это время пишет Горький, он пишет «Жизнь Клима Самгина». И надо сказать, что жесточайший шарж на Горького появляется у нас в первой главе, точнее, в предисловии от авторов во втором томе дилогии. Я всегда с наслаждением цитирую этот эпизод:

«И вдруг единообразие вопросов было нарушено.

– Скажите, – спросил нас некий строгий гражданин из числа тех, что признали советскую власть несколько позже Англии и чуть раньше Греции, – скажите, почему вы пишете смешно? Что за смешки в реконструктивный период? Вы что, с ума сошли?

После этого он долго и сердито убеждал нас в том, что сейчас смех вреден.

– Смеяться грешно? – говорил он. – Да, смеяться нельзя! И улыбаться нельзя! Когда я вижу эту новую жизнь, эти сдвиги, мне не хочется улыбаться, мне хочется молиться!

– Но ведь мы не просто смеемся, – возражали мы. – Наша цель-сатира именно на тех людей, которые не понимают реконструктивного периода.

– Сатира не может быть смешной, – сказал строгий товарищ и, подхватив под руку какого-то кустарябаптиста, которого он принял за стопроцентного пролетария, повел его к себе на квартиру.

Повел описывать скучными словами, повел вставлять в шеститомный роман под названием: "А паразиты никогда!”»

Значит, кто у нас в это время пишет четырехтомный, правда, роман на тему «А паразиты никогда», а именно: об истории русской революции? Кто у нас там описывает разнообразных кустарей-баптистов, сектантов, выдавая их, кстати, за стопроцентных пролетариев? И кто в это время задумывает выход журнала «Наши достижения»? Разумеется, Горький. Сама идея: «Наши достижения», которые сменили невинный сатирический журнал «Чудак» – именно Горький первый сказал Кольцову: «Хватит сатиры! Нам нужно говорить о наших достижениях!»

Обратите внимание, что в речи Горького на Первом писательском съезде (это уже значительно позже «Теленка») красной нитью проходит мысль: «Мы мОжем мнОго гОвОрить О наших пОрОках, нО мы сОвсем не умеем гОвОрить О наших превОсхОдных дОстижениях!». Не надо нам сейчас сатиры, нам надо научиться увлекательно говорить о том, как мы хороши.

Естественно, общим местом стала мысль о том, что злейшая пародия здесь содержится и на Маяковского. И, конечно, «служил Гаврила хлебопеком» – это жесточайший привет ему, именно лефовской идее, точнее, идее литературы факта, постановки искусства на службу жизни. Не говоря уже о знаменитом невежестве Маяковского, который, конечно, не написал бы «стремительным домкратом», но тем не менее он гордился тем, что над всем, что сделано, ставит NICHIL. «Книги, что книги?» Читал и перечитывал он только «Что делать?» да Базарова в «Отцах и детях», которого считал своим alter ego. И самое главное, что здесь появляется Хина Члек, которая уж совсем недвусмысленно отсылает к Лиле Брик.

Вопрос: а как же, собственно, совместить с этим восторженные, почти религиозные слова Петрова о том, что вот в этом пространстве тотальной иронии «единственным нашим ориентиром был Маяковский, отрицавший быт»? Да очень просто. Маяковский осмеивается у них в полном соответствии с заветами самого Маяковского: ничего святого, так уж ничего святого. И надо сказать, что Маяковский действительно не обиделся. Ну, может быть, потому, что он себя в Ляписе-Трубецком и не узнал.

При всем этом, при всей откровенно пародийной и издевательской сущности этих романов они восходят к еще двум чрезвычайно значимым архетипам. Мне уже приходилось говорить о том, что в основе каждого культурного мифа, в основе каждой национальной культуры лежат два эпоса: условно говоря, «Илиада и Одиссея» – эпос военный и эпос путешествия, странствия хитреца.

В основании всей послевоенной и, точнее, даже страшно сказать, предвоенной, межвоенной Европы лежит эпос Гашека с его Швейком, который сочетает в одном лице и Дон Кихота, и Санчо Пансу, который попадает в идиотские приключения, роман о котором оказался не окончен не только потому, что Гашек много пил и умер от цирроза, а он потому и пил много, что эта книга не могла быть закончена и он не понимал, чем она может быть закончена. Этот сатирический эпос выводил в никуда. Кстати говоря, может, это и к счастью, что он его не дописал, потому что дальше Швейк попал бы у него в советский плен и стал бы белочехом, а уж тогда книга точно не была бы переведена на русский язык.

Но самое интересное, что перед этим был «Дон Кихот. Почему «Дон Кихот»? Потому что «Дон Кихот» тоже глобальная пародия, потому что для Сервантеса Дон Кихот ни в какой мере не положительный герой. Дон Кихот – это идиот-идеалист, осмеиваемый битым жизнью старым Сервантесом за то, что он так отважно вторгается в чужие дела и всегда все рушит вокруг себя. Дон Кихот – это объект злейшей, ядовитейшей насмешки.

И Бендер – объект такой же насмешки. Обратите внимание, что авторы всячески подчеркивают мелочность и отрицательность Бендера. У Бендера есть одна мечта: чтобы все вокруг ходили в белых штанах. Это просто из советской действительности белые штаны выглядят таким небывалым завоеванием. Это Балаганов может с завистью сказать: «Я тоже хочу в белых штанах!..» Это объект мечтаний человека, который ходит постоянно в залатанных штанах и годами не моется. Помните, Паниковский стонет: «Я год в бане не был!» Это только из Вороньей Слободки идеалы Бендера выглядят недосягаемыми как звезда из колодца. Но, в сущности, все идеалы Бендера – это идеалы пошляка. Пародийный роман о пародийном герое, в котором нет ничего святого, – это и есть желательный, идеальный образец для Ильфа и Петрова. Это попытка выстроить новую этику с пустого места.

Но дальше этот герой шутит со своими авторами довольно злую шутку. Оказывается, что, кроме этого – явно отрицательного, явно пошлого, явно жестокого персонажа взгляду совершенно не на чем отдохнуть. Возникает чудовищный парадокс: посмотрите, даже ни одного сколько-нибудь удачного женского образа нет в этих сочинениях. Даже Зося Синицкая. Ведь умственный горизонт Зоси Синицкой ограничен желанием съесть орехов и мороженого. И все, что она говорит Корейко на предложение руки и сердца, – это чудовищная пошлость. Нет человека, который мог бы стоять рядом с Остапом Ибрагимычем.

Больше того, авторы с ужасом убедились, что созданный ими герой – это единственный герой, которому хочется подражать. Цитаты из Остапа Бендера собирались с мира по нитке. Как, собственно, и на всех. Известно, что «красивый и толстый парниша» – это любимое выражение Аделины Адалис, нелохого, кстати, поэта. Она так называла всех подряд. Видимо, потому, что на фоне ее первого любовника и кумира Валерия Яковлевича Брюсова «толстыми и красивыми парнишами» казались все. Что касается «ключа от квартиры, где деньги лежат» – это выражение уже упомянутого Михаила Глушкова, который был постоянным партнером Маяковского по бильярду и все время старался его переострить. Некоторые черты и приметы остаповского облика перешли из образа Остапа Шора, который был братом футуриста Анатолия Фиолетова. Остап Шор служил в одесском угрозыске. Убить должны были его, а застрелили вместо этого Фиолетова, который, впрочем, тоже служил в этом угрозыске. И овдовела несчастная Зинаида Шишова, главная местная красавица, впоследствии автор романа «Джек-соломинка». Видите, как все в мире тесно переплетено… И вот черточки, выражения, манеры Остапа Шора вместе с редким именем тоже достались Бендеру. Бендер – это сборный персонаж, которому достались все фразочки, привычки, милые придури из кружка Ильфа и Петрова, кружка чрезвычайно остроумного.

И получилось так, что на фоне прочих персонажей Бендер стал своего рода квинтэссенцией эпохи. Оказалось, что его великолепная свобода, в том числе свобода от нравственности, – это единственное, что можно противопоставить советскому проекту. Ни диссидент, ни интеллигент, ни мученик при столкновении с советским проектом ореола не сохраняет. Что с тобой разговаривать, когда тебя можно прихлопнуть кованым сапогом? Ни эрдмановский «самоубийца» Подсекальников, ни другие герои тогдашних попыток сатиры, а их тогда было достаточно еще много, ни герои катаевских «Растратчиков» ничего не могут противопоставить Советской власти. Приходит Советская власть и наступает кованым сапогом. Пример того, что делает интеллигент при столкновении с Советской властью, нам замечательно дан в образе классического интеллигента, которого в сериале «Золотой теленок» так убедительно сыграл мой друг и собрат Миша Ефремов, сказав, что это лучший образ русского интеллигента после Чехова, а Миша – человек начитанный и знает, о чем говорит. Это, конечно, Васисуалий Лоханкин, который все время думает о сермяжной правде, который вылетел из 5 класса гимназии, о нем замечательно сказано: «Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих. Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма». Не будет большим преувеличением сказать, что молодые Ильф и Петров не очень любили русскую интеллигенцию. А совсем короче – они ее глубочайшим образом презирали.

Ничего не может русская интеллигенция противопоставить тому, что с ней делают. Она свою трусость, свою моральную амбивалентность вечно выдает за нерешенность великих вопросов. А, может быть, когда меня порют, в этом и есть сермяжная правда? И я, кстати, считаю, что тот момент, когда во время порки Лоханкин смотрит на панцирные черные ногти Никиты Пряхина и думает: «А если именно в этом сермяжная правда…» – это же не только сатира. Это отчаянная и, может быть, последняя попытка разбудить русскую интеллигенцию. Как сказано в одном бестселлере, «Во что еще бить тебя, народ непокорный?!» Я надеюсь, что зрители опознают и эту цитату.

Так вот во что еще тебя бить, чтобы ты хоть рот открыл?! Чтобы ты хоть что-то сделал, пока тебя секут?! Нет, именно в этом сермяжная правда. И в этом заключается главный приговор. Единственный герой, который может выдержать Советскую власть, – это герой, который должен быть свободен в том числе и от морали. И это очень коррелирует с моей любимой мыслью о том, за что Герасим утопил Муму. Герасим утопил Муму потому, что подлинно свободным человеком, ушедшим от барыни, может быть только тот, кто утопил свое «муму» – свою душу. Надо прежде эту душу прозакладывать дьяволу или утопить, или уничтожить, а потом ты можешь иметь дело с Советской властью. Вы – равные соперники. У вас обоих нет совести.

А теперь мне хотелось бы перейти к теме, которая меня занимает больше всего: каким мог бы быть третий роман Ильфа и Петрова? Они задумали его, но так и не написали. На него перешло название «Великий комбинатор», которое первоначально предназначалось «Золотому теленку». И вот здесь я задумываюсь: почему же они эту книгу не написали? Ведь у них была возможность сделать это в 1933-34 году.

Но, как правильно совершенно пишет Петров, вернее, как очень хитро пишет Петров, «нас все время спрашивали, когда же мы напишем что-нибудь смешное. Они не понимали, что все смешное мы уже написали». Проблема именно в том, что Ильфа и Петрова начинает манить в этот момент серьезная литература. Откровенно говоря, «Теленок» уже гораздо серьезнее, драматичнее, нежели «Двенадцать стульев». Когда сходит с ума Ипполит Матвеевич, нам смешно. Но когда умирает Паниковский и Остап, глядя в сторону, говорит: «Бедный старик!» – нам в этот момент немного страшно. Когда единственной эпитафией Паниковскому становятся нацарапанные кирпичом слова: «Здесь лежит Михаил Самуэлевич Паниковский, человек без паспорта». И это все, что может охарактеризовать Паниковского, это все, что осталось от его 60-летней жизни. Ведь человек без паспорта – это человек без родины, без гражданства, без привязки. Надо вам сказать, что последняя сцена «Теленка», написанная вместо уже готового эпилога с женитьбой, эта последняя сцена с «бранзултекой» («Бранзулетка! – взвизгнул офицер») – это уже страшная сцена, кровавая. Потрясающе решена она у Швейцера в гениальной экранизации, когда авторский текст, самый иронический вообще, ушел, и Юрский, как он ни старается, не может сделать фильм смешным. И Паниковский не смешон (Гердт), и Балаганов не смешон (Куравлев) – никто не смешон по-настоящему. Более того, совершенно ужасен финал, где абсолютно контрастный, модернистский черно-белый кадр, даже конструктивистский, по нему идет, оставляя глубокие следы, Юрский-Остап и, глядя на зрителей исподлобья, кричит: «Конец! Конец!» – вместо книжного: «Графа Монте-Кристо из меня не вышло, придется переквалифицироваться в управдомы».

Третий ромин должен был стать серьезной и трагической книга. Они ее не написали вовсе не потому, что устали от сатиры. И даже не потому, что это нельзя было бы напечатать. Это можно было бы напечатать как-нибудь. Но они увлеклись другим проектом, понятно почему. Понятно, почему Ильф и Петров стали писать «Одноэтажную Америку». Потому что в «одноэтажную америку» переехала Советская Россия.

Очень во многом Америка, которая выбиралась тогда из депрессии, Америка корпоративная, во многих отношениях идеалистическая, деловитая, продолжала ту великолепную линию 20-х годов, которую так любили Ильф и Петров. И не зря «Золотой теленок» сначала вышел отдельной книгой по-английски, со словами на обложке: «Эта книга слишком смешна, чтобы издать ее в СССР». Вот тогда-то всполошился Бубнов и через Горького и лично «продавил» издание этой книги. Кстати, говорят, она очень нравилась Сталину, он любил плутовские романы. Об этом чуть ниже.

Интересно здесь вот что: «Одноэтажная Америка» была самым ильфо-петровским материалом. Катаев в «Алмазном венце» так комментирует цитату из Асеева: «…”Ай-дабль-даблью. Блеск домен. Стоп! Лью!”. (Дань американизму Левого фронта двадцатых годов: из стихов соратника.)». Вот этот «блеск домн. Стоп! Лью!» – этот американизм, это очарование деловой, корпоративной, подчеркиваю, солидарной, какой-то очень идеалистической, в высшем смысле трудовой жизни, это очарование в 20-е годы было многим понятно. Отсюда америкономания тех времен.

Вообще, есть прямая связь: когда Россия развивается, она Америку любит, когда стагнирует – она ее ненавидит. Вот это четкий критерий: идет страна вверх или вниз. Когда она падает, она всегда кричит о том, что Америка окружила ее зловещим кольцом, и первой вводит санкции. Когда она поднимается, Америка становится для нее другом и ориентиром.

20-е были годами интенсивнейшего роста. Ильф и Петров поехали в Америку за очарованием Советской власти, как ни ужасно выглядит этот парадокс. Они кинулись туда, чтобы увидеть и общий труд, и скромность, и бедняков, которые на что-то надеются, и, самое главное, деловитую, бодрую, счастливую атмосферу. А Остапу Бендеру в Советском Союзе больше делать было нечего.

Что же могло дальше произойти с Остапом и как могли развиваться сюжеты, с ним связанные? Я вижу здесь три вероятности, которые все были осуществлены советской литературой. Свято место пусто не бывает. Обратите внимание, что вообще у нас практически нет прозы второй половины 1930-х годов. Вот как Леонов написал «Дорогу на океан», так он до «Русского леса» на двадцать лет замолчал. Зощенко написал «Возвращенную молодость», а дальше пишет документальные повести. Поэзия вся закончилась в 1923 году. Но короткие вспышки были в 1928-м, в 1934-м. Но! Поэзия раньше померла. Как у Слуцкого: «а поэты им в этом помочь не могли, // потому что поэты до шахт не дошли». А проза… она замерла во второй половине 1930-х.

Мало того, что Пильняк арестован. Мало того, что Катаев пишет историческое сочинение «Белеет парус одинокий…». Нет литературы о тех временах. Есть два, ну, скажем так: роман и повесть, написанные о тех временах, как прямой репортаж. И оба, естественно, не могут быть напечатаны. Первый вы, конечно, знаете – это «Мастер и Маргарита». Может быть, кто-то самый умный вспомнит вторую книгу, единственную книгу о терроре, написанную во время террора. Это довольно неожиданная книга, но она единственная, ничего не поделаешь. Это «Софья Петровна» Лидии Чуковской – повесть о том, что происходило тогда. А так мы не знаем, что делалось во второй половине 30-х.

Но если говорить серьезно, то, конечно, третий том трилогии о Бендере – это «Мастер и Маргарита». Здесь есть одна интересная особенность, о которой надо сказать подробно, но этот экскурс вы мне простите, потому что «Мастера…» любят все. Понятно, что в этой книге Бендер переходит на следующую ступень, он и так все время возвышается в читательском сознании: сначала он авантюрист, потом он почти трагический одиночка, в финале он – дьявол. То есть в третьей части. Он должен прыгнуть еще на одну ступень.

Дело в том, что вся мировая литература и, в частности, русская литература, делится на три неравных категории. Первая – большинство – это литература, написанная «за власть», вторая – литература «против власти», а третья – литература, написанная «для власти», – это самая маленькая прослойка – это письма к верховному правителю, написанные для того, чтобы он прочел и сделал выводы.

Вот «Мастер и Маргарита» – это роман, конечно, не рассчитанный на публикацию. Булгаков был не сумасшедший. Он прекрасно понимал, что одной главы о Пилате достаточно для того, чтобы его на всю жизнь обвинили в «пилатчине». Для кого же он пишет этот роман? А он пишет его для одного читателя. Он дает Сталину свою моральную санкцию и моральное обоснование того, что Сталин должен делать. Он говорит ему: «Ты – зло. Мы это понимаем. Ты необходимое зло, доброе, сильное, красивое, полезное зло. В конечном итоге ты творишь добро. С этими людишками нельзя, слушай, иначе, да? Со всеми этими Римскими, со всеми этими Латунскими, со всей этой швалью из казино, варьете, со всеми этими Степами Лиходеевыми нельзя иначе, всё ты с ними делаешь правильно: отнимай у них валюту, ссылай их куда угодно, устраивай для них свой театр террора, который так прекрасно там описан. Вся Москва, ночная, сталинская – это огромный бал сатаны. Ура! You are welcome! Только одно – береги художника. Потому что помянут художника – помянут и тебя, сына сапожника. Все что угодно делай. Но храни культуру, и будешь ты благословен в веках». Вот таков очень сомнительный моральный пафос этого романа. Но поскольку Булгаков хорошо знает литературные вкусы Сталина, он решает до него достучаться. И если бы Сталин прочел этот роман, книга очень понравилась бы ему.

Во-первых, это плутовской роман. Именно «таварыщэй Ильфа и Пэтрова» Сталин горячо защищал, когда на них нападали. Когда на них написали донос, что «Под куполом цирка» – это абсолютно западное представление, он защитил спектакль и похвалил фильм «Цирк». Он защитил их от Большакова и иных кинодеятелей, когда они сказали, что в Голливуде умеют, а у нас не умеют снимать. Он вообще старался не давать их в обиду. По странному своему пристрастию к плутовскому роману. И «Мастер и Маргарита» тоже отчасти выдержан в жанре плутовского романа. И заимствования там рассыпаны щедрой рукой. Давайте вспомним замечательную личность такую, как Азазелло, который почти точно копирует такого же рыжего Балаганова, вспомним Паниковского-Коровьева с тем же канотье, дословно слизанным канотье, ну, и уж, конечно, все понятно с Козлевичем, потому что два атрибута сатаны – это какие животные? Кот и козел – совершенно верно! Черный кот и черный козел. Потусторонность Козлевича мы все время чувствуем в романе, он, как вы помните, почти уверовал, его почти увели ксендзы, и помните, как говорит о нем Остап? «Козлевич – это вообще ангел без крыльев». Такое потустороннее существо в романе Булгакова, конечно, Бегемот, который является носителем многих козлевических черт, именно он особенно пристрастен к транспорту, он умеет обращаться с механикой. И, конечно, Воланд и Бендер – это совершенно прямая параллель. Старый софист, старый жулик, который тоже необходим для расправы с этими плохими людьми.

Итак, первый вариант судьбы Бендера – это его дьяволизация – переход романа в мистическую плоскость. Если бы у Ильфа и Петрова, людей, безупречно воспитанных, все было бы со вкусом так же плохо, как у Булгакова, они бы, конечно, написали Бендера-сатану. Но дело в том, что гению, как я повторяю, на каждой лекции, хороший вкус необязателен, поэтому Булгаков и написал свой гениальный, отвратительный роман.

Второй вариант для Бендера – не угадаете, но он вполне реален: чем мог бы заниматься Бендер во второй половине 30-х годов? Он мог бы работать по своей первой профессии. Но эта первая профессия, конечно, не демонстрирование публике на Херсонском рынке толстого монаха, которого он выдавал за женщину с бородой. И не выступления в образе факира – любимца Рабиндраната Тагора. Нет, первой профессией Остапа Шора был уголовный розыск. И Бендер должен был стать таким человеком, чтоб очистить образ чекиста. Вот обратите внимание: каждый раз Бендер имеет дело с главными опасностями эпохи – в первом томе с бывшими, во втором томе с новыми миллионерами, которые завелись, как раковая опухоль в ткани советского общества. Разумеется, в третьем томе тему чекистов никак нельзя было обойти. Бендер мог стать хорошим чекистом.

Кстати говоря, не знаю, как Петрова, тоже сотрудника МУРа и человека с хорошими прогностическими способностями, но Ильфа, по записям современников, очень интересовали пертурбации в этом ведомстве. Он первым сказал: «Ягода сошла», имея в виду, что Ягóда, по всей вероятности, кончен. Он первым почувствовал, что наступает время террора. Он первым сказал, что подхлимаж больше не нужен. Это он сказал: «Сейчас подхалимов отлучают от зада, как младенцев от груди». И это верно. Подхлимаж больше не срабатывал. Уже нужно было только истребление. Именно Ильфу принадлежит гениальная фраза: «Страна непуганых идиотов – самое время пугнуть». Конечно, он не мог обходиться без контекста русской классики. И к какой книге он здесь реминисцирует? Конечно, известной. [Пауза] Вот вам и доказательство, что контекст ушел. Это дебютная книга Пришвина «В краю непуганых птиц».

Так вот интересно здесь то, что Бендер мог бы стать классово своим следователем. Он мог бы потянуть из «бывших». Он, конечно, не может переделаться в управдомы, но стать отважным чекистом Бендер может: у него прекрасные связи с этим миром, кроме того, он переродился, Бендер же всегда становится на победившую сторону. Конечно, у него есть стилистическиерасхождения с Советской властью. «Она хочет строить социализм, а я не хочу». Но ведь, простите, следователи и не занимаются тем, что строят социализм. Они продолжают бороться все с теми же «бывшими». А как от строителей от них никакого проку.

Бендер мог превратиться в положительного мента или в положительного чекиста. Самое поразительное, что такой образ у нас в культуре тоже есть. И, конечно, вы его легко угадаете. Я же говорю: свято место пусто не бывает. Обратите внимание, что образ этот нащупан опять соавторами. И опять двумя. Потому что когда пишут двое, они в диалоге разгоняют свой ум до предела. Конечно, появляется Глеб Жеглов. Я не хочу сказать, что Вайнеры – это такая же талантливая пара, как Ильф и Петров. Боже упаси, Царство им Небесное. Но они очень точно нащупали ту нишу обаятельного мента, которая сменила нишу Бендера. Что мог делать Бендер в 1945 году? Он мог разоблачать банду «Черная кошка». А почему? А потому что он прекрасно знает преступный мир и вместе с тем он благородней «Черной кошки».

И, разумеется, в этом романе соблюдается главное требование донкихотских историй: при Дон Кихоте, при главном герое, при обаятельном мерзавце должна быть свита и, главное, при нем должен быть идиот. И этот идиот там есть. Это Шарапов, который, в сущности, тот же Балаганов. «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» – это тот самый стиль, в котором Бендер общается с Балагановым.

То есть третий роман трилогии о Бендере, как вариант – это или «Мастер и Маргарита», или «Эра милосердия». И, кстати, обратите внимание, что в их экранизациях очень сходную роль играл один и тот же маленький, хромой, трагический, комический, замечательный артист – Зиновий Гердт. Михаил Мизайлович Бомзе сопутствует здесь Жеглову точно так же, как Паниковский Бендеру. Помните, Паниковский все время просит его пожалеть? И Бомзе в фильме и в романе, что очень важно, произносит: «Будет ли когда-нибудь эра милосердия?», отчасти повторяя мечту бабелевского Гедали об интернационале добрых людей.

Но есть и третья возможность, самая неожиданная и самая блестящая. Бендер по природе своей медиатор. Бендер – обоюдная фигура. Он очень хочет за границу. И он может побывать за границей, оставаясь при этом нашим. Бендер – это идеальный разведчик. И в этом смысле последняя реинкарнация Бендера – это… Штирлиц. (смех в зале). Абсолютно точно! (аплодисменты) Я объясню сейчас почему. Я пришел к этой мысли не просто так. Меня к ней подвел Андрей Шемякин, один из самых концептуальных российских кинокритиков, человек, который не столько умеет давать гениальные ответы, сколько умеет ставить правильные вопросы. Вот он когда-то меня и Евгения Марголита, двух своих коллег, поставил перед вопросом: два фильма породили две волны анекдотов – «Чапаев» и «Штирлиц». Особенность анекдотов о Штирлице (и, кстати, многих о Чапаеве) в том, что все они строятся на языковом юморе, на каламбурах. Почему это так? Ведь в романе этого нет.

И действительно, хоть я люблю Юлиана Семенова, он интересный писатель, но не будем отказывать себе в удовольствии пошпынять даже хорошего писателя. Я вынужден признать, что писал он плоско. Это не значит, что писал он плохо. У него есть прекрасные городские повести. Мы знаем, что он был очаровательный человек, мы все его видели в «Солярисе», помните, когда комиссия Бертона слушает, появляется такой мрачный толстяк? При этом боксер. Кстати, именно он выведен как Базиль у Трифонова в рассказе «Победитель». Он оставил большой след в культуре. Но писал он плоско, ничего не поделаешь.

А Штирлиц – это герой, за которого говорит голос Копеляна. И в голосе Копеляна, на самом деле, дело не в словах. Дело в хрипловатой доверительной интонации, с которой человек тепло думает о своей далекой родине, думает о ней так тепло именно потому, что она от него очень далеко. (смех в зале) Если она рядом – совсем другое дело, другой коленкор. Вы же помните, конечно, эти анекдоты, которые (вот теперь я наконец нашел ответ, Марголит свой ответ нашел раньше, он написал, что «Чапаев» строится по принципу анекдота: все эпизоды фильма – это анекдоты, правда, анекдоты иногда трагические, иногда серьезные, но он строится как цепочка замечательных гэгов), а вот почему роман Семенова и фильм породили такое количество языковых анекдотов – ребята, это произошло потому, что это попытка пересказать историю Штирлица языком Ильфа и Петрова. И все эти анекдоты построены по правилам Ильфа и Петрова.

«Пуля ударила в лоб Мюллеру и отскочила. “Броневой”, – понял Штирлиц».

«Внизу какие-то эсэсовцы ставили машину на попа. “Бедняга пастор”, – подумал Штирлиц».

«Штирлиц встал спозаранку и одернул занавеску. Румынские разведчицы продолжали передачу». Позаранку и Занавеску – это в духе классических шуток с иностранными фамилиями.

«Обнаженная Габи бросилась Штирлицу на шею. Она еще не знала, что Штирлиц любит только стариков и детей».

И, конечно, замечательный анекдот, когда Штирлиц проходит в буфете очередь, быстро накладывает все без очереди себе, отходит. Мюллер смотрит на него во все глаза. Голос за кадром: “Мюллер тогда еще не знал, что Герои Советского Союза обслуживаются вне очереди“». (смех в зале)

Есть жестокие варианты: «Мюллер, пойдемте снимем девочек» – «Не надо, Штирлиц, пусть повисят» – это звучит нечеловеческим кощунством, я сейчас просто боюсь это пересказывать, потому что, чего доброго, окажется, что это экстремизм, но этот анекдот просто ходил и он был широко напечатан. А есть анекдот, за который никому ничего не будет и который вполне себе трогательный как-то: «Штирлиц шел по Фридрих-штрассе. Ничто, кроме волочащегося за плечами парашюта, не выдавало в нем советского разведчика». Вот это, понимаете, это очарование…

Или еще – знаменитые обобщения Штирлица, которые он делал. Он же занят постоянно очень напряженной интеллектуальной работой. Вот он выглядывает в окно. «Штирлиц увидел, как какие-то люди с лыжными палками в лыжных шапочках и с лыжами на плечах шли в сторону швейцарских Альп. “Лыжники!“ –догадался Штирлиц». Капитан Очевидность. Я уж не говорю о том, как «Плейшнер пятый раз прыгал с пятого этажа, но яд все не действовал».

Этот замечательный языковой эксперимент породил в результате текст, который отчасти заменил нам третий роман о Бендере. Я говорю о романе Асса и Бегемотова «Как размножаются ежики». Это опять два соавтора, опять два человека, которые тогда еще студентами-третьекурсниками просто за пивом написали гениальную пародию о Штирлице, начинающуюся знаменитыми словами: «За окном шел снег и рота красноармейцев».

Роман «Как размножаются ежики» – это история похождений Штирлица, написанная типично ильфо-петровским языком, ильфо-петровской парой: они точно так же писали, если одна фраза приходила в голову двоим, они немедленно ее вычеркивали. И там есть по крайней мере две великих остроты, которые ушли в анекдоты и которые этих авторов обессмертили. Первая – когда Штирлиц вошел в туалет и увидел на стене надпись «Штирлиц – шпион». Он аккуратно стер «шпион» и написал «разведчик». И вторая, не менее классическая: «А ведь Вы – антисемит, Штирлиц, – сказал Мюллер. – Вы евреев не любите». – «Я – интернационалист, – отвечал Штирлиц, – я никого не люблю». (смех в зале) Вот это чистый Бендер.

Что роднит Штирлица с Бендером? Неотразимая мужская привлекательность. Потрясающие способности ко всему. Неоднократно воскресал из мертвых. И, самое главное, где он оказался в финале своей карьеры? В Латинской Америке. Штирлиц попал в Бразилию, понимаете? Мечта Бендера о Рио-де-Жанейро исполнилась! Вообще, «Экспансия-2», «Экспансия-3» – это уже просто читать невозможно. Но тем не менее мечта Штирлица сбылась. И мечта Бендера, получается, сбылась. Он попал туда, где все в белых штанах.

Третий роман Ильфа и Петрова – это история о разведчике. Потому что, как гениально сформулировал Пелевин, Штирлиц – это главный герой советской интеллигенции, которая всегда ходила в белом свитере под черной униформой эсэсовца, которая всегда думала одно, говорила другое, а делала третье. Вот это абсолютно точная формула разведчика. За это мы и полюбили разведчиков.

Собственно, у Бендера, кроме разведки, другого будущего и не было. Потому что оставаться здесь ему нельзя, а убивать такого героя жалко. И единственное, что он может сделать, – это стать вечным мостом между мирами: сначала нашим человеком в Берлине, а потом нашим человеком в Рио-де-Жанейро.

Остается последний вопрос: будет ли когда-нибудь дописана трилогия? Кстати, вот удивительная особенность русских трилогий: как говорил Лосев, особенность натюрмортов петербургской школы в том, что все они не закончены; особенность русских трилогий тоже в том, что, по-лосевски говоря, остается неоконченной еще одна картина. Федин не смог дотянуть свой «Костер» – третью часть трилогии. Чудом дописал трилогию Алексей Толстой, страшно ее испортив. Гоголь не дописал третий том «Мертвых душ», а второй сжег.

В общем, в России очень трудно обстоит дело с третьим томом. Почему? Потому что в первом томе – теза (нормально), во втором – антитеза (трудно, но кое-как), а вот с синтезом большие проблемы. В общем, диалектически третья ступень нам дается труднее всего. Я допускаю, что традиция Ильфа и Петрова, традиция в чем-то страшного, очистительного смеха может к нам вернуться. Но для этого мы сначала должны пройти через всеочищающую катастрофу, когда этика будет упразднена и от всего останется только ирония.

Желаю ли я нам этого? Твердо сказать не могу.

Вопросы

Что вы думаете о безумной на первый взгляд версии английских исследователей, что автор «Двенадцати стульев» на самом деле Булгаков, что есть масса стилистически сходных вещей, хотя бы начало первых двух глав?

Начала очень простые и сходства очень простые. Объясняется это тем, что Булгаков сочинял «Мастера…», искренне пытаясь понравиться тому главному читателю, на которого он рассчитывал. Этот главный читатель должен был, во-первых, узнать элементы дешевых романов Серебряного века, на которых он воспитывался, там масса цитат, из Мережковского особенно; плутовской роман увлекательный, сатирический роман – он хотел достучаться до читателя со средним вкусом.

У Сталина был не плохой вкус, товарищи. У него был классический средний вкус. Он понимал, что Ахматова – хороший поэт, ее убивать «нэ нада». «Ми можэм убит сина, можэм убит мужа – Ахматову ми нэ будэм трогат». А Мандельштам – это еще неизвестно, товарищи, какой поэт. «А он – мастэр? Мастэр?» Замечу, что слово «мастер» во всем творчестве Булгакова, до этого романа, не встречается ни разу нигде и никогда. Сейчас это легко проверить поисковиком. Возьмите полный текст Булгакова и поищите у него слово «мастер».

Нет у него этого слова. Оно появляется после того, как широко стал известен разговор Сталина с Пастернаком. «Но он мастэр? Мастэр?» Да, он – мастер. И поэтому он – главный герой романа. Надо намекнуть, что художник – это всегда мастер.

Тогда как, например, для Мандельштама это понятие было отвратительно. Во время последнего публичного выступления Мандельштама в Москве в 1933 году осенью в Политехническом Эйхенбаум сказал: «Мандельштам не мастер. Мастер – это Кирсанов». И, может быть, это и правильно, потому что он очень профессионально гнется, хотя тоже был большой поэт. Но Мандельштам – это другое. Это служение, это Бог поцеловал, это лирика. Мастерства большого у Мандельштама нет. То, что есть у Мандельштама – это не мастерство. Не случайно ему Есенин говорит: «Какой Вы поэт?! У Вас глагольные рифмы!» Только за одну глагольную рифму Мандельштама можно отдать все неглагольные рифмы Есенина, если на то пошло. По ходу поэтической мысли, по ходу развития поэтического дискурса.

Поэтому слово «мастер» тоже появилось в этом романе, чтобы Сталин понял, для него художник – это тот, кто профессионал, а не тот, кто хорошо пишет стихи. И, конечно, с учетом опыта Ильфа и Петрова, написан и «Мастер и Маргарита». Потому придана роману такая структура, что так быстрее понял бы главный и единственный его акцептор, а вовсе не потому, что у Булгакова настолько плохо дело обстояло со вкусом. Он вообще обычно, я должен сказать, к прямому плагиату не прибегал. Он – автор очень оригинальный. Он – автор таких ни на что не похожих романов, как «Театральный роман, или Записки покойника», как уж совсем ни на что не похожая, практически бессюжетная, очень сложно написанная «Белая гвардия». Он – автор сложной прозы. И писать такую вещь, как «Мастер и Маргарита» он мог только для Сталина. Беда с романом вышла в том, что роман Сталин не прочел, а мы с вами прочли, и для нас для всех зло теперь оправдано. И мы так часто чувствуем себя той силой, которая «без числа творит добро, желая зла». Не обижайтесь за Булгакова. Я сам очень люблю этот роман. Люблю и ненавижу. Odi et amo.

Почему в истории в истории литературы так мало примеров удачного соавторства?

Страшное количество! Это графоман обычно ссорятся. А писатели всегда дружат. Вот Стругацкие, которые так прекрасно разгоняли друг друга, в чьем диалоге так много всего получалось. Лучший роман Всеволода Иванова написан в соавторстве в Виктором Шкловским – «Иприт», замечательная, очень смешная история. Ильф и Петров. Вайнеры. Совершенно не обязательно быть родственниками. Тут можно замечательные тексты порождать. Скажем, совместное щеголевско-толстовское произведение «Заговор императрицы», где от Толстого вся пошлость, а от Щеголева все содержание – тоже замечательно получилось.

Я сам очень люблю работать в соавторстве. Я считаю, что лучшие вещи Успенского и Лазарчука написаны ими вместе, потому что отдельно у Успенского нет того нерва, а у Лазарчука нет того языка, а когда они вместе, то это какой-то киборг просто и никто не может им противостоять.

Кто был главнее, сильнее, талантливее – Ильф? Или это неважно?

Никто не был. Ильф был скептичнее, лаконичнее. Петров был добрее, щедрее в чем-то. Но оба они были исключительно порядочные, воспитанные, красивые люди. Наслаждение было на них смотреть. Хотя сотрудничество их было небезоблачным.

Как вам работается в соавторстве?

Ну, вот из свежих образцов – это «Сигналы», которые мы с Лерой Жаровой так написали, что никто до сих пор не может понять, где Быков, а где Жарова, и это спасение, потому что не очень понятно, кого ругать. Жарову многие ненавидят за ее предыдущие рецензии, меня многие ненавидят просто так, и есть за что, наверное. А тут не угадаешь, скажешь: «Вот опять этот Быков», а окажется, что это все написала Жарова, и наоборот.

Пишется очень просто. Придумывается сюжет, дальше разбрасывается по главам, кто что хочет. Я считаю самой удачной своей, во всяком случае, самой веселой книгой «Правду», которую мы писали с Максимом Чертановым, и еще там отсутствующий в печатном виде соавтор Вадим Эрлихман, который вместе с нами все это придумывал и две главы написал, но подпись свою ставить забоялся. В результате на презентации книги в Ульяновске побили именно его. (смех в зале)

Эта книга единственная у меня, которая сразу, с первого раза продалась 30-тысячным тиражом. Это роман про доброго Ленина, веселого Ленина, который понятия не имел о «Капитале», думал, что это книга «Как нажить капитал». Он такой «бухгалтер мятежа», как его называла Слепакова, он добывает для этой партии деньги. И вся газета «Правда» существует для того, чтобы «отмыть» бордель, который существует в этом же здании, а главное, что у Ленина есть то, что он называет «три источника и три составных части марксизма» – это три наперстка, с помощью которых он вытаскивает деньги из немецкого Генштаба, из всех. Он очень ловко с ними обращается.

И когда он приезжает в пломбированном вагоне из Германии, этот бабий угодник, дуэлянт, выпивоха, очаровательный человек, он очень популярен у пролетариев – почему? Ну они его любят – он веселый такой, толстенький. И они ставят его на броневик. И он совершенно не знает, что говорить, какие определения. И он тогда, протягивая ручку, картаво говорит: «Товарищи, все мы любим пиво!» И все в восторге тут же хватают его на руки и несут его. Хороший роман.

А в конце он сбегает. Вы знаете, Ленин сочинил в своей жизни одно стихотворение, он действительно его написал: «Во тьме ночной//Пропал пирог мясной,// Пропал бесследно, безвозвратно,//Куда девался – непонятно». (смех в зале) Ну, это для шарады он сочинил. И вот так замечательно – всю Россию он так убрал. И отличный там эпизод есть в финале. 1927 год. Десятилетие революции. Музей Ленина чистят и блистят в Ульяновске. А Ленина настоящая фамилия как раз и есть Ленин. Он никаким Ульяновым отроду не был. Вот. И директор музея, поднимаясь в свой кабинет, видит, что за его столом сидит и ест его мясной пирожок маленький лысый человечек с рыжей бородкой. Директор смотрит на него вот так в пол и говорит:

– Владимир Ильич!

– Во тьме ночной пропал пирог мясной, пропал бесследно, безвозвратно, куда девался – непонятно. Не можете ли Вы меня, батенька, ссудить? А то отвратительный город – этот ваш Симбирск: в картишки не с кем перекинуться.

И директор:

– Берите, берите всё.

– А что вы так удивляетесь? Вы уж тогда решите для себя: или покойник, или вечно живой.

И, расписавшись ему на книге «Государство и революция», уходит куда-то по столбовой дороге.

Недавно были опубликованы полные версии романа Ильфа и Петрова, сокращения пошли им только на пользу. А вы как думаете?

Конечно. Да. Сокращения всегда идут на пользу. И самое главное, что там слишком много было газетных абсолютно шуток, привязанных к эпохе. Они сейчас не воспринимаются совсем. Конечно, все, что осталось от романа, гораздо лучше, чем эти завитушки.

А что было в набросках Ильфа и Петрова?

Они частично опубликованы в книжке «Мой друг Ильф», составления покойной, Царство ей Небесное, Александры Ильиничны Ильф. Там ничего особенно интересного нет. Ну, визит Остапа Бендера в редакцию «Огонька» и встреча с Ефимом Зозулей, например.

Почему рядом с Бендером и любой его реинкарнацией невозможно представить женщину?

Блестящий вопрос! Я сегодня его обсуждал с несколькими людьми, с которыми готовился к лекции. Почему невозможно? Вот есть версия, которую один неплохой очень исследователь, высказал, не могу его расшифровать, пока он не напечатал статью: что в третьей части рядом с Бендером должна оказаться женщина. И, кстати говоря, Булгаков это отчасти реализовал – там появляется Гелла. И Семенов это реализовал – там появляется радистка Кэт. Кэт, что очень важно, Катя, Котик.

Наверное, рядом с Бендером женщина возможна. Но это должна быть такая, знаете, девушка Бонда. Я бы даже вот что сказал: понимаете, рядом с Бондом всегда может быть девушка, она занимает важное место среди его жизненных приоритетов, рядом с береттой, с другими вещами, она важна для его имиджа. А для Бендераэто не очень важно. Бендер занимается любовью по необходимости. И даже любовь к Зосе Синицкой его каменного сердца не тронула. У Бендера другие приоритеты. Это очень важно.

Штирлицу тоже не до женщин. Он любит Родину. (смех в зале) Но что касается возможной женщины Бендера – очень трудно себе представить, что это может быть. Это должна быть какая-то абсолютная злодейка, которая его бы обставила в конце концов. Он свое последнее поражение потерпел бы от женщины. Раз в жизни ей бы поверил – она бы обставила его. Какая-то Хина Члек такая.

Долго думал, как привязать мой вопрос к этой лекции, но не придумал. Как вы относитесь к Познеру и к снятому им фильму «Одноэтажная Америка»?

Как к компрометации хорошего названия, честно говоря.

Кстати, об анекдотах. Почему последнее время общество их практически не создает?

Почему? Создает! Со страшной силой! Вот я из Харькова привез чудесный анекдот.

– Ты знаешь, Петров, в последнее время стараюсь не разговаривать по-русски.

– Что? Бендеровцев боишься?

– Нет, я боюсь, что Россия придет защищать своих.

(смех в зале)

Очень здорово, по-моему, да.

Анекдот просовывает свое лезвие в щель между правдой и пропагандой, в лицемерие просовывает. А сейчас лицемерия никакого нет. Все говорится открытым текстом. Вот сегодня перед моими студентами выступал Киселев. И мне одна девочка прислала паническое смс: «Он даже ничего не отрицает! Совсем какой-то нечеловек!» (смех в зале)

Знакомы ли вы со своим коллегой по МГИМО Зубовым?

Конечно, знаком. Он два раза у меня в эфире был.

Прокомментируйте, пожалуйста, может ли автор учебника по истории проводить на свое усмотрение исторические параллели и насколько нов этот этап эволюции цензуры?

Понимаете, в чем дело… Конечно, то, что сейчас происходит с Зубовым, – это абсолютный позор. Но самый большой позор – это формулировка, с которой он уволен, что он пошел против корпоративных принципов, что он осудил поведение МИДа, а именно МИДу принадлежит МГИМО.

Я очень надеюсь, что этот зигзаг будет каким-то образом исправлен. Как он уже один раз был исправлен. Потому что увольнять преподавателя истории за наличие собственного мнения – это значит просто отказаться от каких-либо наук, от какой-либо концепции вообще. Я уже сильно сомневаюсь: а генетика – это уже буржуазная лженаука или еще нет все-таки? Я всегда подозревал, что это буржуазная лженаука. (смех в зале)

А Липскеров – мастер? Кто он?

«Индийские йоги – кто они?» Мне кажется, что Липскеров – это не писатель. Мне очень горько это говорить, но это так. Может быть, у него какие-то другие есть выдающиеся способности…

Планируете ли вы лекцию на тему «Мастера и Маргариты», или уже была? Спасибо.

Я бы рад, но я боюсь, потому что «Мастер…» – это роман для многих сакральный. Именно в силу своей бесовской природы – бесовское тоже может быть сакральныме. Это будет такая черная месса, такой кошачий концерт! Я начну рассказывать, что я думаю о романе… Роман-то действительно гениальный, чего говорить, но очень плохой. Плохой, в смысле, что очень опасный. И когда Сталина оправдывают – это полдела. Но когда всякая мелкая сволочь оправдывает себя этим романом в быту, в своих собственных бытовых гадостях и играет в Геллу и пишет на знаменитой лестнице «Воланд, мы ждем тебя!» – это, примерно, тоже, что на лестнице Раскольникова в Петербурге пишут: «Родя, мочи старух!» Это привлекательно по-своему, когда люди любят литературу это всегда хорошо, «пять старушек – рубль», но игра, которую затеял Достоевский, не так опасна, как игра, которую затеял Булгаков.

Просто мне кажется, что ничего хорошего из этой лекции не выйдет. Если хотите, мы охотно ее запланируем. У нас теперь есть ночные лекции, и как раз ночью, в Вальпургиеву ночь очень здорово будет такую лекцию прочесть.

Можно ли провести параллели между дилогией о Бендере и «Гиперболоидом…» Толстого?

Это совершенно очевидно. И прежде всего это формальные параллели – авантюрный роман на материале 20-х годов, матчиш, твист, но нет, твиста еще нет, эпоха джаза, стремительная жизнь, межвоенье, Европа и Америка проникают в русскую жизнь, ну и есть еще один, конечно, такой герой-медиатор, все мы знаем, с кого списан Гарин, конечно, это «Гиперболоид инженера Ленина», и некоторые гаринские очаровательные авантюрные черты можно увидеть, наверное, в Бендере.

Разница вот в чем. Бендер, как и «Хулио Хурренто», как и «Ибикус», романы скептические, цинические. Романы о новом герое и об отмене старого. А «Гиперболоид…» – это роман с традиционной старой моралью, роман Серебряного века о том, что женщина всегда будет любить не власть, а великого авантюриста, о том, что великий авантюрист, даже когда спит и похрапывает и его утопия накрылась – это все равно что лучший из вас всех и всякие Роллинги с ним рядом не лежали, и Шульги с ним рядом не лежали – Гарин с бородкой своей, оскалом улыбающийся Гарин, покачивающийся с пятки на носок, в наброшенном на плечи пиджачишке – это герой нашего времени. Это роман идеалистический, нежный. И Зоя Монроз – самый прелестный женский образ. Хотя между Зоей Монроз и Зосей Синицкой, конечно, прослеживаются определенные фонетические параллели.

Спасибо вам за долготерпение.

Content

Дмитрий Быков
Ильф и Петров

Тайна третьего романа

Вопросы