Дмитрий Быков

Пастернак. Доктор Живаго великарусскаго языка

Сегодняшняя наша ситуация довольно сложна: одна лекция о Пастернаке у нас уже была, и второй раз рассказывать про «Доктора…» – не то, чтобы мне было неинтересно, а, наверное, и вам не очень это нужно, поскольку многие лица в зале я узнаю. Следовательно, мы можем поговорить на выбор о нескольких вещах. Так случилось, что большая часть моей жизни прошла в непосредственном общении с текстами Пастернака и в писании книги о нем, и в рассказах о нем, и в преподавании его в школе, поэтому говорить-то я могу, в принципе, о любом его этапе, о любом его периоде – их было несколько и все они очень разные.

Мне было бы интереснее всего поговорить про 30-е годы, тем более, что есть замечательная книга Лазаря Флейшмана «Борис Пастернак в тридцатые годы», там есть, с чем поспорить, есть, чем восхититься и что обсудить. Можно еще раз, конечно, мучительно проговорить про «Доктора…», и в этом тоже нет большой драмы, потому что «Доктор…» все-таки самое загадочное, что есть в его биографии. Единственное, что я просил бы – не заказывать «Сестру мою – жизнь», так случилось, что я совсем не люблю эту книгу, то, что Пастернак считал у себя лучшим. Ну, надо же с ним хоть в чем-то расходиться.

Давайте убьем двух зайцев: я попробую рассказать про 30-е годы и через них подвести к генезису «Доктора…», тогда все будет несколько понятнее.

Когда мы говорим о «Докторе Живаго», всегда приходится преодолевать тяжелое внутреннее противоречие: мы понимаем, что это хорошая книга, мы, может быть, даже понимаем, что это великая книга, но читать ее и перечитывать мы не рвемся. А начав ее перечитывать, под действием увиденного ли фильма, услышанного ли совета, мы испытываем тягостную неловкость. Сначала нам кажется, что это очень плохо, просто неприлично плохо – и там есть много неприлично плохого с точки зрения традиционной прозы.

Потом мы пытаемся задать себе вопрос: а может быть, это так надо? Действительно, Пастернак – один из умнейших прозаиков своего времени, не говорю о нем как о поэте, поскольку здесь его заслуги бесспорны, он – один из умнейших, актуальнейших, нащупывающих всегда прозаический нерв эпохи. В огромной степени проза 1930-х сформировалась под влиянием «Детства Люверс», в огромной степени его фронтовые очерки задали стилевой эталон рассказа о войне, хотя он был всего в одной двухнедельной поездке в Орле. В общем, если он пишет плохо, то это ему зачем-нибудь нужно. Это совершенно очевидно. Ведь прощаем же мы Андрею Платонову его чудовищный вымороченный язык. Почему бы нам не признать за Пастернаком право на такую же языковую полифонию?

Вот здесь, наверное, первый ключ к роману, который более или менее понятен. Ключ статистический. Если подсчитать количество причастий, вот всех этих «-ущих», «-ющих», «-ащих», «-ящих», которые переполняют «Доктора…» в партизанской части, в части военной, мы физически ощутим напряжение, сопротивление языка, мы почувствуем, как тяжело, плотно, многословно все описывается, как сосредоточивается автор на мельчайших, вроде бы никому не нужных деталях, и мы с ужасом узнаем в этом стиль большевистского декрета.

Подсчитано многими, что в ранних, тех детских, мальчишеских, прелестных главах «Доктора…», в которых впервые появляются Дудоров, Гордон, Лара, количество слов, длина предложения в среднем в три-четыре раза меньше, чем в ранних пастернаковских сочинениях, например, в «Воздушных путях» или «Истории одной контроктавы». Ранний Пастернак страшно многословен. Зато в начале «Доктора…» он пишет, как написал он однажды в одном из писем к Ните Табидзе: «Просто, прозрачно, печально». И вот эта простота, прозрачность, детская, чистая интонация ранних глав вдруг начинает сменяться чудовищными многосоставными, длинными фразами, описаниями партизанского движения, дикими цитатами из большевистских декретов. Пастернак пишет этот роман многими голосами и, если угодно, многими перьями. Как мы свыкаемся с речью Платонова, в которой, как сказал Бродский, происходит главная трагедия: гибнет не герой, а гибнет хор, точно так же придется свыкаться с тем, что проза Пастернака в «Докторе…» полифонична, что в ней нет единого стиля.

Второе, что нам бросится в глаза при перечитывании «Доктора…» – это удивительная для Пастернака тональность этой книги. Она ничего не имеет общего с тем Пастернаком, к которому мы привыкли – восторженным, мычащим, гудящим, невнятно формулирующим, всегда куда-то несомым как вихрь. Она ничего не имеет общего и с Пастернаком «Спекторского», скорбным, пережившим себя, готовящимся к ранней старости. Ничего общего с Пастернаком переделкинского цикла – «Вальса с чертовщиной» или «Вальса со слезой».

Главная интонация «Доктора Живаго» – это интонация до смерти раздраженного человека. Человека обозлившегося, человека, которому все не нравится, и он наконец-то решился об этом сказать.

Что касается композиции книги, того, как соотносятся ее первые две трети и последняя треть (я-то считаю, что последняя треть там лучшая, как и в «Тихом Доне» – такое почти посмертное бытие человека, который увлекся исторической бурей, пережил ее вместе со страной и теперь доживает – доживание Юрия Андреевича составляет последнюю треть книги) – мне кажется, Пастернак и в обычной своей бытовой стратегии соблюдал вот это соотношение 2:1. Сначала он бесконечно долго гудит, шумит, отнекивается и повторяет свое вечное любимое «да-да-да, а может быть, я не прав, да-да-да», потом происходит какой-то перелом – «Нет! – резко говорит он, и после этого добавляет: – Может быть, я не прав, но идите все к черту!» Многие вспоминали это в нем.

Пастернак вообще принадлежит к числу людей, которые очень долго, невероятно долго терпят и потом вдруг резко обрывают. Так он в 1954 году оборвал отношения с Борисом Ливановым, когда написал ему совершенно чудовищное по тону, неожиданное для Пастернака письмо. История была следующая. Ливанов ворвался к Пастернаку на дачу пьяный с двумя друзьями, страшно гордясь перед друзьями, что может прийти к Пастернаку, вот так запросто по-ноздревски, начал говорить: «Борька, Борька, ты сам не понимаешь, какой ты гений! Зачем же ты пишешь прозу? Ведь ты прирожденный поэт!»

Пастернак ночь промучился бессонницей, глуша себя снотворными, а наутро написал гневное, раздраженное письмо, главная тональность которого – «идите вы все к черту!». «Как ты собираешься играть Гамлета? С чем ты собираешься его играть?!» – слова, которые Пастернак по отношению к старому другу никогда бы не мог себе позволить. Это привело к бурному разрыву. Пастернак на следующее утро, отоспавшись, лично поехал без предупреждения к Ливанову просить прощения, но принят был очень холодно. И подумал, что, наверно, так и надо.

Пастернак удивителен в том смысле, что вот эта взрывчатая сила, накопленная у него, всегда почти разрешается художнически блистательно. Пастернак раздраженный, Пастернак озлобленный, как ни странно, гораздо лучше и интереснее, чем Пастернак мнущийся, восторженный, кипящий, гудящий. Он силен именно там, где говорит: «А идите вы все к черту!»

«Доктор Живаго» весь состоит из таких, грубо говоря, посылок. Ведь очень многие обстоятельства привели к тому, что этот роман получился таким, каким получился, что он стал выкриком злости, раздражения, предельной усталости.

Когда, скажем, мои школьники оценивают роман выше всего, они говорят: «Ну, понятно, в общем, почему он так нравится Тарантино…» Действительно, когда Тарантино приехал в Москву, его стали спрашивать, что ему показать: Кремль? ГУМ? Мавзолей? Он сказал: «Отвезите меня на могилу Пастернака, и больше ничего не надо». Представить себе Тарантино на могиле Пастернака – это, пожалуй, еще большая экзотика, чем представить себе Пастернака на могиле Тарантино. Ну, как-то это еще мы можем вместить в сознание. Но вот что Квентин, мать его, Тарантино, как его называют фаны, приехал и полчаса там провел в слезах – вот этого не вмещает сознание. Но дело в том, что интонация фильмов Тарантино, интонация усталого матерящегося гуманизма, доведенного до последнего «ну, что ж вы все, ну, сволочи-то такие! всех бы вас уже убить наконец!» – это, как ни странно, интонация «Доктора Живаго».

Это недобрая книга. Скажу больше, только в предельном раздражении можно высказать все то, что высказывает там Пастернак. Первое такое раздраженное высказывание появляется во внутреннем монологе Лары, когда она идет в 1905 году пятнадцатилетней девочкою, как всегда у Пастернака, идет через Москву, через Пресню бунтующую, и – «Выстрелы, выстрелы, вы того же мнения!» – мы слышим вот этот радостный ритм девичьего шага. И слышим, как ей радостно слышать выстрелы. Вот эта Лара, вроде бы после Джулии Кристи мы все ее представляем вот такой практически идеальной, доброй, несколько даже, пожалуй, безвольной блондинкой, тем не менее добрая Лара, которая вечно не умеет устроить собственную жизнь, хотя очень хорошо моет полы и печет пироги, эта Лара вдруг предстает нам существом довольно кровожадным. Когда она понимает, что выстрелы – это мнение Христа.

И Пастернак, создав роман, как он написал Льву Мочалову, «о судьбах русского христианства», воспринимает здесь христианство как религию огненную, как то, что он сказал еще в «Повести», «сигнальную остроту христианства». Христианство – это не всепрощение, христианство – это бой, бунт, ненависть, раздражение, потому что достали, потому что довели. И Лара, которая страдает от романа с немолодым соблазнителем, от двойственности своего положения, от бедности, от страшно сложных отношений с матерью, вдруг чувствует, что это все наконец развяжется. Какое счастье! Какая радость! Все это сейчас кончится. Выстрелы, выстрелы, вы того же мнения!

Второй такой ярко раздраженный и, может быть, до сих пор не прощаемый Пастернаку кусок – это разговор Юры Живаго с Гордоном о еврейском вопросе, когда они встречаются на фронте. Здесь в чем проблема: Пастернак до сих пор остается страстно нелюбим праворадикальными и просто правыми евреями, патриотической тусовкой, буйствующей в Израиле. Так уж получилось, что большинство филологов, пишущих о русской литературе, имеют некоторое отношение к еврейскому вопросу и вообще никто так не любит русскую литературу, как еврей, и, как правильно замечал Куприн, «заветная мечта всякого еврея – стать русским писателем», так что, конечно, любим, конечно, стараемся, но большинство евреев, еврейских таких радикалов, комнатных радикалов, очень таких, садово-огородных, мечтает обязательно осудить Пастернака. Потому что Пастернак для них выкрест. Им даже не важно, крещен он на самом деле или нет, этого никто не знает, потому что Пастернак уверял, что нянька в детстве его крестила, кто-то уверял, что он крестился сам, на самом деле, скорее всего, его не крестил никто, но он ощущал себя христианином.

Эта жестковыйная, хотя и очень комнатная иудейская мораль никак не может ему простить, что он встал на путь ассимиляции. И то, что сказано романе о евреях, – это, наверное, самое точное, что сказано там, но и самое жестокое. Надо было ну в очень сильном раздражении пребывать, чтобы такое написать – о том, что не увидели, не почувствовали христианство, не поняли его все эти люди, которые его же и породили, и предпочли ему вечную маску юродства, маску трагического шутовства. «Этот праздник, это избавление от чертовщины посредственности, этот взлет над скудоумием будней, все это родилось на их земле, говорило на их языке и принадлежало к их племени. И они видели и слышали это и это упустили?» Он говорит очень жесткие вещи, точно описывая еврейский дискурс, такой всегда нарочито слабый и трогательный, а внутри всегда страшно сильный, жестковыйный, в каком-то смысле непобедимый. Вот эту маскировку страшной внутренней силы такой внешней слабостью, кротостью, трогательностью, беспомощностью и так далее.

Все, что там сказано об этой маске, все, что сказано об этом сочетании иронии и скорби, которым подменено настоящее христианство, которого они просто не увидели, не почувствовали его – все это сказано человеком в состоянии предельного раздражения и против собственной природы, и природы окружающих его людей, но ничего не поделаешь, вот этот упертый принципиальный иудаизм, который так старомоден на фоне христианства… Ну вот замечательно же сказал в свое время Мережковский: «Когда-то греческая философия казалась мне вершиной горы, а потом я поднял голову и увидел, что над горой есть звезды – вот это было христианство». Вот точно так же Пастернак не может понять иудейского ползучего упрямства, иудейской верности Каббале, иудейской верности Закону, Букве, Книге. Все это для него совершенно непонятно. Это для него какие-то ползучие, горизонтальные вещи, тогда как он уже видит только вертикаль.

Еще более горькие, раздраженные слова говорятся о русской действительности, когда пришла революция, когда увлеченный ею доктор говорит: «Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы!» Это не очень докторские, не очень живаговские слова. Но тем не менее это последняя стадия раздражения глупостью, гниением, разложением. Это пастернаковское увлечение –

Опять фрегат пошел на траверс.

Опять, хлебнув большой волны,

Дитя предательства и каверз

Не узнает своей страны.

Это время «предательства и каверз», как правильно сказано в «Высокой болезни» о предреволюционной поре.

Вдруг петровский фрегат опять перед нами. И, конечно, здесь можно понять раздражение против прежней жизни.

Дальше начинается главное, самое страшное раздражение. Дальше он начинает говорить про Советскую власть. И вот здесь тон для Советской власти у него только один: подите вы все к черту! Как невозможно читать эти декреты с их бесконечным словоблудием, эти споры о хлебе, когда нет хлеба. И это совершенно точно. Это самое точное, что можно сказать: споры о хлебе, которого нет.

Советская власть представляется Пастернаку уродливой и мучительной именно потому, что она всех хочет осчастливить против воли, что история пытается навязать себя в качестве морального авторитета. А ведь история, по Пастернаку, это лес, среди которого мы живем. Мы застаем его весной или осенью, и мы пытаемся к нему приноровиться.

Но история настоящая начинается, конечно, со свободной личности. А история леса никого не интересует. История – это вторжение Бога в мир.

И вот страшная мертвечина большевизма, желающего осчастливить всех подряд и всех вокруг, – это главный предмет раздражения в «Докторе…». Вспомним замечательный монолог, с которым доктор обращается к командиру отряда – вы решили меня спасти от моей жены, от моей семьи, от всего, что мне дорого, и от всего, что я люблю. И теперь еще вы мне не даете спать вашими разговорами.

Когда доктор читает декреты, он поражается их такой же, как иудаизм, ползучей речи, абсолютно не знающей высоты, не знающей вертикали, выражается в их казуистике, когда описывается лекция, которую читает заезжий лектор, мы поражаемся тому, какие это мертвые слова, дикие, и как тем не менее этот лектор стоит перед молодым командиром отряда и хочет ему понравится, а тот ему хамит откровенно, чувствуя себя в своем праве. Он сейчас вот этого старика из бывших будет ставить на место. И он, вытянув грязные сапоги, говорит ему эти наборы гадостей. Вся большевистская казуистика отвратительна. Большевистское хамство отвратительно. Отвратительны попытки насильственной хирургии и насильственного спасения.

Ну а что же тогда было? В чем был смысл русской революции? – естественно, спросит потрясенный читатель. Как спросили, кстати говоря, первые читатели романа. Ведь Пастернак, действительно, настолько верил в оттепель, что он искренне пытался его опубликовать. Он отправил его в «Новый мир». Тоже очень хорошая история советского идиотизма, ведь, «Доктор…», конечно, не был напечатан в России очень долго и впервые появился в печати в 1988 году в России, в «Новом мире», естественно, но катастрофа заключается в том, что все самые крамольные куски из «Доктора» напечатаны были. Это куски, которые попали в качестве живого примера, в качестве наглядной иллюстрации в писательский отзыв на «Доктора…».

«Литературная газета», а затем и «Новый мир», поясняя, почему роман не мог быть напечатан в России, написали Пастернаку негодующее письмо с самыми грубыми, с самыми резкими цитатами про Советскую власть. Действительно, можно представить себя Фединым, можно представить себя Твардовским, людьми разного, конечно, таланта, Твардовский – гений, Федин – неизвестно кто, но людьми одинаково советскими, и вот они вдруг читают в романе, что, собственно говоря, смыслом всей революции и последующих за ней кошмаров было только одно: чтобы Юра и Лара оказались вдвоем в Варыкино. К такой постановке вопроса русский читатель не был готов. Страшно сказать, он не готов к ней и до сих пор.

Очень странно представить себе, что главная мысль романа сформулирована в четырех строчках, в последнем стихотворении, кусок о том, что

Не потрясенья и перевороты

Для новой жизни очищают путь,

А откровенья, бури и щедроты

Душе воспламененной чьей-нибудь.

И вот это «душе воспламененной чьей-нибудь» многомиллионно важней, чем любые потрясения и перевороты.

Вот к этой странной постановке телеги впереди лошади русский читатель абсолютно не был готов, он привык к тому, что все-таки общественное гораздо выше личного. И тут в романе мы вдруг узнаем, что все оправдание эпохи – это Юра, что все, что должно было там произойти, – это его встреча с Ларой и их счастье, что революция была устроена для того, чтобы эти двое оказались вместе, и чтобы Лара, чья судьба оплетает судьбу доктора как плющ, вьющийся вокруг дуба, чтобы Лара его нашла и осталась с ним надолго. И чтобы они родили девочку. И девочка эта потом прожила такую страшную жизнь.

Все это только для того, чтобы во всей полноте осуществились два дара: дар любви – в случае Лары, дар творчества – в случае доктора. Для того, чтобы были написаны эти волшебные главы «Рябины в сахаре». Почему «Рябина в сахаре»? потому что сочетание терпкости, горечи и сладости в этой их обреченной, бесконечно трогательной и прекрасной любви.

Роман весь – это раздраженный крик частного человека, настаивающего на том, что он есть цель и смысл истории. Как это получилось у Пастернака? Вот об этом стоит поговорить подробнее. Здесь мы выйдем уже, конечно, на любимую и заветную тему – Пастернак в 1930-х годах. Почему она мне близка? Потому что мы сейчас с режиссером моим пишем сценарий, который будет скорее всего называться «Иней», будет такая четырехсерийная картина о Пастернаке в 1935 году. 1935 год кажется мне ключевым и, наверное, самым интересным в биографии Пастернака, и именно ведь после него родился «Доктор Живаго». Потому что мечта об этом романе преследовала его всю жизнь, но только после 1935 года он понял, про что его писать.

1930-е годы для Пастернака – это годы мучительного перелома в отношении к Советской власти. Сначала он заканчивает «Спекторского». «Спекторский», я убежден в этом, его лучшее поэтическое произведение. Это высшая точка его поэтических возможностей. Если не брать стихи в «Докторе…», и прежде всего, конечно, «Рождественскую звезду» и «Свидание», то приходится признать, что «Спекторский» – это лучшее, что он написал в стихах. Это очень хорошая вещь. Прекрасный роман в стихах, большой, сложный, не сразу понятный, реализующий вечную, любимую идею Пастернака о революции как о мщении униженных, как о мщении поруганной женственности и так далее.

Но после «Спекторского» он чувствует тупик, чувствует, что дальше развиваться некуда, дальше только маньеризм, вот эти любимые мои четверостишия, которые любой, конечно, из нас на переломе жизни, в скучное время, чувствуя, что ничего больше не будет, про себя твердил:

Светает. Осень, серость, старость, муть.

Горшки и бритвы, щетки, папильотки.

И жизнь прошла, успела промелькнуть,

Как ночь под стук обшарпанной пролетки.

Как вот страшно это соотносится с ликующим дождем из первой главы: «Как носят капли вести о езде,// И всю-то ночь все цокают да едут, //Стуча подковой об одном гвозде //То тут, то там, то в тот подъезд, то в этот» – вот этот сияющий цокот. Надо сказать, что из «Спекторского» я, пожалуй, эпилог-то как раз больше всего и люблю, хотя люблю я ужасно всю эту вещь, потому что невероятно точно ощущение тупика, конца. Потом эти все строфы, задуманные для начала, перешли в Пролог по большей части.

Свинцовый свод. Рассвет. Дворы в воде.

Железных крыш авторитетный тезис.

Но где ж тот дом, та дверь, то детство, где

Однажды мир прорезывался, грезясь?

Где сердце друга? – Хитрых глаз прищур.

Знавали ль вы такого-то? – Наслышкой.

Да, видно, жизнь проста… но чересчур.

И даже убедительна… но слишком.

Чужая даль. Чужой, чужой из труб

По рвам и шляпам шлепающий дождик,

И, отчужденьем обращенный в дуб,

Чужой, как мельник пушкинский, художник.

Это ощущение отчуждения, старости. Мир больше ничего не говорит. «Но где ж тот дом, та дверь, то детство, где // Однажды мир прорезывался, грезясь?»? Ничего. Полное молчание мира. Вот финал «Спекторского». И низшей точкой этой депрессии была, конечно, гибель Маяковского, с которым Пастернак пытался примириться за три месяца до этого и не сумел.

Вот после этого всего вдруг происходит чудо «Второго рождения». Так книга и называлась. Конечно, влюбленность в Зинаиду Николаевну была скорее всего предлогом для этого второго рождения, потому что очень трудно понять, на самом деле, чтó нашел Пастернак в этой женщине. Конечно, он любил ее за простоту, любил ее за красоту, за очарование, за то, что все у нее ладилось в быту, а у Жени Лурье никогда не ладилось. Просто вот так Господь подвинул к нему новую музу, чтобы почитать несколько новых хороших стихов. Это выход из тупика. Это та самая история, которая служит любви, история так повернулась, что Пастернаку для «Второго рождения» понадобилась женщина, и на беду этой женщиной оказалась жена друга.

Дальше идут трагикомические эпизоды. Нейгауз, узнавший об измене жены, бросающийся бить Пастернака партитурой и тут же кидающийся следить, не поранил ли он драгоценную, гениальную голову друга; сам Нейгауз, который трижды умоляет Зинаиду Николаевну вернуться, а одновременно у него роман на стороне и рождается ребенок от будущей новой жены; Пастернак, который травится йодом и лежит потом в квартире у Нейгаузов и за ним ухаживает Зинаида, и вот отсюда этот образ двух белых рук, огромных, как лучи, наклоняющихся к нему; история с Женей, мучительные ее просьбы «пусть Зина займет свое место», маленький совсем Женя-сын, который с поленом, выхваченным из вязанки дров, пытается не пустить отца к Зинаиде… Когда я спросил у Евгения Борисовича, было ли это на самом деле, он сказал: «Ну что вы?! Такого не выдумаешь…»

И вдруг после этого вот такой рай, счастье, обновление… «Второе рождение». Все мы помним, конечно, «Вторую балладу» – стихи, которые мало кто из нас не читал возлюбленной на пустой даче, либо заполучив ключи от нее, либо привезя ее на свою, и все мы помним эти ночные дождливые шелесты, рассыхающийся дом, протекающую крышу и шум деревьев за окнами:

Ревет фагот, гудит набат.

На даче спят под шум без плоти,

Под ровный шум на ровной ноте,

Под ветра яростный надсад.

Льет дождь, он хлынул с час назад.

Кипит деревьев парусина.

Льет дождь. На даче спят два сына,

Как только в раннем детстве спят.

Все это внезапное чудо второго рождения, которое разрешается временным компромиссом с происходящим. Надо сказать, что и Зинаида Николаевна вообще была очень похожа на Советскую власть и поэтому ее любила. Когда-то ей Пастернак сказал: «Зина, я очень хотел бы умереть у тебя на руках». Так оно, кстати, и сбылось. Действительно, с Советской властью умирать, может быть, и хорошо, но жить как-то с ней не очень. По многим параметрам. За нее и умирать неплохо, но вот жить с ней совместно – это, конечно, не то.

Не случайно Зинаида Николаевна с ее какой-то простотой и с несколько лобовой такой, я бы сказал, нерассуждающей большевистской ясностью – ну, «выстрелы, выстрелы, вы того же мнения», чего уж там! – конечно, Зинаида Николаевна могла вполне, как она сама вспоминает, над гробом Пастернака испытывать мучительный соблазн сказать: «Прощай, настоящий большой коммунист!» Но, как она пишет, «что-то остановило меня». Вот возблагодарим это «что-то», потому что, чего доброго, она бы это сказала. Она вообще много чего сказала. Она говорила: «Мои дети сначала любят Сталина и только потом маму» – в ней была вот эта здоровая бытовая советскость.

В жизни поэта все легко укладывается в им же предначертанную схему, потому что поэт, как самый умный человек на земле, всегда прекрасно понимает, что он делает.

Пастернак понимал, что во многих отношениях обновление его жизни связано с невыносимым компромиссом. Он пытается еще до 1935 года в некоторых письмах убеждать себя, на съезде писательском пытается говорить, гудеть что-то примирительное… Вообще все первые пять лет 30-х годов он гудит. Для того чтобы в 1935-м даже не он сам, а его дар, его организм вдруг сказал решительное «нет».

Дело в том, что когда Пастернака стали возвеличивать, он абсолютно точно понял, и пишет в одном из писем семье, уже уехавшей: «У нас помещают под софиты только для того, чтобы потом низвергнуть». Россия не любит славы, она делает человека знаменитым только для того, чтобы потом вытереть об него ноги и сказать: «Вот, смотрите, а он такой же, как и все…» Но Пастернак это почувствовал очень рано. Он понял, что сейчас об него будут вытирать ноги. И произошла ситуация во многих отношениях катастрофическая.

В 1935 году ему изменяет дар.

У него вообще, надо сказать, в отличие от большинства русских поэтов, писание шло запоями, циклами, периодами, и были годы, когда он не писал стихов вообще. Его наследие для семидесяти прожитых им лет очень невелико. А то, что он оставлял сам из этого наследия, то, что он считал ценным, – там стихотворений восемьдесят наберется, может быть, семьдесят, он был строг в этом смысле к себе. Он считал удачными только «Сестру…», пару стихов из «Второго рождения», баллады прежде всего, «Волны», шесть стихотворений переделкинского цикла и двадцать пять стихотворений «Доктора…» – всё. Ну, кое-что ему нравилось в «Когда разгуляется».

И мне кажется, что тогдашнее его положение – вот эта мучительная творческая немота, это безумие – это было сопряжено прежде всего с последней мучительной попыткой ощутить себя взрослым человеком. Ему начинает казаться, что взрослость – это умение примиряться с неизбежным.

Он в феврале 1935 года начинает страдать бессонницей. Вдруг. На ровном месте. Мы знаем, что всегда самые страшные депрессии начинаются именно с бессонницы. Человек не может спать и не может бодрствовать. Как писал об этом состоянии Корней Чуковский, уж от бессонницы настрадавшийся, наверное, больше, чем все другие сверстники: «Проводишь в своем обществе больше времени, чем можешь вынести». И это точная, гениальная формула. Она очень приложима к Пастернаку 1935 года.

Он перестает спать. Он перестает есть. Он начинает мучительно нащупывать новые какие-то подходы к литературе, видит, что их нет. И в это время он получает письмо от Ольги Силовой. Ольга Силова – это вдова Владимира Силова, троцкиста, расстрелянного в феврале 1930 года, причем он был лефовец, рьяный революционер, символ оправдания всей эпохи, символ ее чистоты и непосредственности. Пастернак очень любил Силова, любил их дом, любил Олю. Когда Силова расстреляли, Пастернак навсегда рассорился с Кирсановым, он увидел Кирсанова, выходящего из театра, маленького, но очень самодовольного Кирсанова (замечательный, кстати, поэт, но человек, прямо скажем, с чудовищной фанаберией) и спросил: «А ты знаешь, что убили Силова?» – «Давно-о-о», – прогудел снисходительно Кирсанов. И вот после этой снисходительной реплики, после такого тона – «а как это ты еще, Боря, не знаешь?» – Пастернак перестал с ним кланяться. Силов для него был и оставался единственным, кроме Маяковского, настоящим гражданином новой России.

И вот он получает письмо от Ольги Силовой, которая уехала в Воронеж, скрывается там, живет, растит мальчика. И Пастернак ей отвечает: «Как странно, Оля, вот есть люди, которые тянутся к недостижимому совершенству, например, Хлебников, например, Мандельштам. Мандельштам-то у вас сейчас как раз в Воронеже. Мне кажется, это все такое детство! Мне кажется, надо жить с тем, что есть, впрочем, наверное, я не прав. Черкните мне, Оля», – заканчивается это письмо очень по-пастернаковски. Вот здесь это «впрочем, наверное, я не прав», конечно, просто фигура речи. Надо мириться. Надо терпеть. Надо жить с тем, что есть. Примерно в это же время он пишет Ольге Фрейденберг: «Конечно, многое у нас еще и темно, и мрачно, а все-таки, при всей дури, которая делается вокруг, как посмотришь, надо же выбирать из того, что есть, – так хорошо еще, пожалуй, в российской истории не было, так интересно, так масштабно…» Это я своими словами пересказываю, у него, конечно, написано гораздо более невнятно и гораздо более талантливо. Но, как сказал когда-то Фазиль Искандер: «Когда читаешь Пастернака, все время ощущение, что разговариваешь с бесконечно умным, бесконечно интересным и бесконечно пьяным собеседником». Наверное, в этом что-то есть.

После этой февральской переписки с Силовой в нем повернулся какой-то внутренний механизм. «Впрочем, может быть, я не прав» начинает звучать громче и громче. А тут вдруг ему звонят из самых верхов и сообщают, что он должен поехать на антифашистский конгресс в Париж.

С антифашистским конгрессом, который затеяли Мальро и Эренбург, получилась очень странная история. Конечно, на фоне фашизма Советская власть выглядела панацеей от всех бед. Более того, вся европейская интеллектуальная публика, не только левая, значительная часть американской интеллектуальной публики, измученной Великой депрессией, в это время ужасно полюбила Советскую власть. Многие поехали сюда. Некоторые, как Андре Жид, повидав это все, уехали в ужасе. Другие, как Фейхтвангер, по еврейской своей слабости, действительно увидели в СССР спасение от фашизма и написали восторженную книгу, с личным предисловием тов. Сталина она вышла в свет. Третьи, как Дженни Афиногенова, американская восторженная коммунистка, вышла замуж за рапповца и переселились сюда. В общем, все стало разворачиваться в пользу Советского Союза. И вот чтобы окончательно развернуть общественное мнение Запада в пользу СССР, задумывается масштабный конгресс писателей против фашизма. Туда предполагается поездка Горького. Ходили слухи (очень живучие в советском литературоведении) о том, что Горького не выпустили. На самом деле Горький ехать не захотел. Он не видел большого смысла в этом мероприятии. А ему надо было заканчивать «Самгина», и он плохо себя чувствовал. Он в результате остался.

Поехала огромная толпа никому, по сути дела, на Западе не известных писателей. А когда уж им стали задавать неприятные вопросы про судьбу троцкиста Виктора Сержа, который в это время арестован, про зажим свободы прессы в России да про начинающийся культ личности, отвечать приходилось Тихонову, самому умному из присутствующих, но именно самый умный из присутствующих разводил руками и хватал воздух ртом.

Увидев, что конгресс проваливается, а никого из известных европейских писателей не привезли, Эренбург шлет срочную телефонограмму в «Известия», а из «Известий» от Бухарина она попадает к Сталину: «Требуется немедленно Бабеля и Пастернака».

Пастернаку звонят, говорят: «Вы должны немедленно выехать на конгресс, чтобы успеть на его последние дни». Пастернак начинает гудет в трубку виновато: «Я не могу, я болен, я никуда не поеду». – «Считайте, что вы мобилизованы», – говорят ему.

На следующий день к нему приезжают, везут его в кремлевское ателье, пошивают ему костюм, но он все равно, то ли в знак протеста, то ли из сентиментальных чувств едет в единственном своем полосатом отцовском костюмчике, который ему Леонид Осипович оставил, уезжая в эмиграцию.

Приезжает он в Берлин. Едет он в поезде с Бабелем. Бабель рассказывал потом, что никогда еще не попадал в ситуацию, когда человек всю ночь говорит и из этого непонятно ни единого слова. Надо сказать, что вообще Пастернак с Бабелем был в отношениях очень сложных. Бабель был прекрасным собеседником, идеальным собеседником, умеющим как-то подоткнуться, подладиться под любого. Он с одинаковой страстью и с одинаковым интересом говорил с Есениным, с Горьким, с коннозаводчиками, с Беталом Калмыковым, с еврейским маклером, с жокеем, с продавцом – ему совершенно было неважно… А вот с Пастернаком он говорить на смог, это удивительный показатель того, в каком Пастернак в это время пребывает душевном состоянии. Всю дорогу он ему пересказывает сюжет своего будущего романа, а роман этот о девочке, которую растлил кузен, пожилой человек, имеется в виду, конечно, Милитинский, роман Зинаиды Николаевны с ним, и вот ему все время кажется, что этот страшный пошлый призрак уводит у него возлюбленную, и она ему там сейчас, наверное, изменяет, – и весь этот ужас Бабель должен выслушивать сутки.

Потом Пастернак сходит с поезда в Берлине, там его ждет сестра Жозефина, с которой у него всегда был идеальный контакт, и она спрашивает, поедет ли он на обратном пути к родителям. Родители в Мюнхене и страстно его ждут. Пастернак отвечает: «Я не могу показаться им в таком виде». А когда они идут отмечать визу в российское представительство, а это обязательная процедура, Пастернак вдруг начинает рыдать в берлинском метро. «А почему ты плачешь?» – «А вот здесь так чисто, я не знаю, куда выбросить билет». – «Да брось его просто на пол». – «Нет, нельзя, ведь здесь так чисто! – восклицает он. – У нас грязно. У нас всё так грязно!» И вот в этих стонах, в этих слезах проходит весь день. Наконец ему удается заснуть, потому что картины отца, обстановка, прохлада, как-то, может быть, его отвлекают, напоминают ему дачу в Оболенском, напоминают детство, и он на три часа все-таки засыпает.

Потом, уезжая, он прощается с сестрой, говорит, что скорее всего не поедет к родителям, и прибывает в Париж в последний день. В Париже ждет его Цветаева. Это та невстреча, о которой Цветаева много написала потом. «Так встречи ждать, а вышла вдруг невстреча» – пишет она. И действительно, взаимонепонимание было полным. Цветаева отличалась удивительным радикализмом в отношениях с людьми, если они обращали на нее меньше внимания, чем ей было нужно, если они не циклились на ней, не замыкались на ней всецело, – это было для нее непростительно. А Пастернак в этот момент уже зациклиться на ней не может. Она с обидой рассказывала Ахматовой, как он ей, Цветаевой, рассказывал о своей красавице жене. И это оставалось для нее страшным ударом. Больше того, для нее таким же ударом осталось то, что Пастернак с гораздо большей радостью общался с Алей Эфрон, красавицей, молоденькой, прелестной, которая ходила с ним по магазинам и помогала выбирать платья для Зины. У Пастернака был книжный, тяжелый, тяжеловесный французский, хотя очень свободный, естественно, говорил он в манере девятнадцатого столетия, в манере романов Бальзака. Аля, благодаря своему изысканному городскому легкому французскому, устраивала ему все контакты и водила его по пригородам, по магазинам, по городу.

Цветаева была не просто страшно разочарована, она была обозлена, озабочена. Она не понимала, почему Пастернак не может с ней говорить прямо. Чужой болезни для нее не существовало. Она должна была любой ценой завладеть человеком целиком. Но это отчасти напоминает замечательную историю, почему Цветаева не стала антропософкой, хотя эта мода затронула практически всех. Сохранилась ее переписка с мужем во время лекции Штайнера. Она пишет ему: «Ну, Лев, (Львом она его называла, своим львом), как он может говорить что-то о Психее, не видя, что в зале я! Психея – я!» Вот этого он не может. Какой же он после этого духовидец?! И вот так ее великолепный артистический эгоцентризм спас ее от увлечения опасной и довольно бессмысленной сектой.

Вот среди всего этого ей хочется говорить с Пастернаком о Рильке. О возможном возвращении в СССР, о новых своих стихах, а он ничего не слышит. Он не может поддержать элементарный разговор. И только потом он осторожно, намеками дает ей понять, что возвращение будет ужасно, губительно, но он же среди этого говорит: «Ну, может быть, ты полюбишь колхозы…» – вот эту совершенно дикую фразу, которую можно было выдать только в состоянии полубезумия. А Сережа рвется в Россию. И Аля рвется в Россию. Сережа понимает, что скоро оставаться в Париже ему будет немыслимо, потому что след его деятельности все более кровав и все более очевиден.

Но, в конце концов, во время одного из мучительных обедов, когда Пастернаку надо что-то говорить, а ничего прямо сказать нельзя, они же не понимают реальной обстановки советской, он встает, говоря, что пошел купить сигарет, и уходит, не прощаясь. И больше они не видятся. Марина Ивановна написала ему вслед письмо. «О тебе: право, тебя нельзя судить, как человека. ‹…› Убей меня, я никогда не пойму, как можно проехать мимо матери на поезде, мимо 12-летнего ожидания. ‹…› Я сама выбрала мир нечеловеков – что же мне роптать? ‹…› Вы “идете за папиросами” и исчезаете навсегда и оказываетесь в Москве, Волхонка, 14, или еще дальше». И в конце письма: «…Твоя мать, если тебе простит, – та самая мать из средневекового стихотворенья – помнишь, он бежал, сердце матери упало из его рук, и он о него споткнулся: “Et voici le coeur lui dit: “T’es-tu fait mal, mon petit?” [И сердце ему сказало: “Ты не ушибся, малыш?” (фр.)]»

После этого письма Пастернак, хотя и написал ей покаянный ответ, извиняясь, но переписку прервал. Он такие вещи не мог выносить.

Самое печальное в этой поездке, что Пастернаком овладевает очень странный бред, однако, я думаю, если бы фрейдисты его исследовали, они нашли бы его корни, – это та ситуация, когда изменяет тебе родина, изменяет страна, а кажется, что изменяет женщина. Почва уходит из-под ног, и это выражается в навязчивом бреде измены. У Шварца такое было в 1938 году. У Каверина было. У Маяковского, кстати говоря, было. А с особенной остротой случилось это с Пастернаком в 1935-м. Он пишет оттуда Зине страшное, совершенно уже безумное письмо: «И сердце у меня обливается тоской и я плачу в сновидениях по ночам по этой причине, что какая-то колдовская сила отнимает тебя у меня. ‹…› Я не понимаю, почему это сделалось, и готовлюсь к самому страшному. Когда ты мне изменишь, я умру. Это совершится само собой, даже, может быть, без моего ведома. Это последнее, во что я верю: что Господь Бог, сделавший меня истинным (как мне тут вновь говорили) поэтом, совершит для меня эту милость и уберет меня, когда ты меня обманешь». Вот удивительная, совершенно внезапная дикая ревность. Навязчивый бред о девочке, приходящей в гости к пошляку, девочке, приходящей для тайных свиданий с пошляком в гостиницу, – все это его преследует. Он и сестре рассказывает об этом.

И затем, после своего возвращения в Россию, он не едет домой. Пароход идет из Штетина в Ленинград, и Пастернак из Ленинграда никуда не едет. Он остается там надолго. Поселяется у Оли Фрейденберг, у ее матери, у тети своей. «Чистота и холод тетиАсиной квартиры вернули мне здоровье», – пишет он. Пастернак вообще очень любит холод и очень плохо переносит жару, обожает умываться ледяной водой, купаться в холодной воде. Любит осень. И ему нравятся прохладные, большие ленинградские комнаты. Он пытается как-то там перекантоваться две недели, просто отсыпается, ходит по городу, встречается с Ахматовой.

Ахматовой показалось, что он сделал ей предложение. У Ахматовой были вообще в этом смысле очень странные отношения с людьми. Ей казалось, что весь мир постоянно делает ей недвусмысленные предложения. Она даже рассказывала Чуковской, что Пастернак хватал ее за коленки. И представить себе 46-летнюю Ахматову в этом положении, особенно если учесть, что Пастернаку нравились красавицы совершенно другого типа, гораздо более округлые, конечно, невозможно.

Но он предложил ей другое. Он предлагал ей переехать в Москву пожить у него после того ада, который Пунин устроил ей в Фонтанном доме, когда он жил с семьей и она разделяла с ними общий кров. Вот этот дом-музей, который там цел, он до сих пор сохраняет ощущение какой-то крысиной драки, ползучей злобы, которой переполнены все углы, там просто страшно находиться, «попахивало сундуком», как сказано у Ахматовой, «ядовитым туманцем».

Вот после этой странной встречи и странного разговора, – конечно, никакого предложения не было, но ей это очень показалось лестным, – Зинаида Николаевна решила взять ситуацию в свои руки. Она разрешила ее с истинно фрейдистской простотой, она сняла комнату в той самой гостинице, куда когда-то ходила с Милитинским, там провела с Пастернаком неделю очень интенсивных отношений и как-то вышибла клин клином это страшное воспоминание. Он поехал в Москву, начал снова нормально спать.

Осенью, когда кончилась духота и началось похолодание, когда вернулась способность адекватно общаться с людьми, после этого он поехал на дачу, отказался от всех общественных обязанностей (постоянно он писал Оле: «Если бы ты знала, на что уходит мой день…»). Отказался от всяческих празднований, комиссий, буквально бросил обязанности секретаря Союза писателей и – начал писать роман.

Вот там рождается «Доктор Живаго». Рождается он пока еще в виде «Записок Патрикия Живульта». Конечно, Живульт, якобы квазишотландская фамилия, никакого отношения к реальности не имеет и вообще в романе пока еще всех людей зовут нормально, по-людски, и только одного главного героя зовут Патрикий Живульд, очень не по-человечески, с переподвыподвертом, противоестественно – это символ человека, одинокого в мире.

Посмотрите, как интересно эволюционирует антропонимика романа. В «Докторе Живаго» Юрием Андреевичем Живаго зовут единственного нормального человека, а все остальные – это какие-то ужасные Ливерии Микулицыны, Киприяны, какие-то еще дикие совершенно Потулии, хотя он на самом деле всего лишь Паша, – в общем, все эти герои начинают кружиться в страшном хороводе вокруг доктора. А он – единственный нормальный Юрий, Георгий Победоносец, Андреевич еще, сын апостола. Живаго. Нормальный человек. «Словарь Живаго великорусского языка».

Вот так происходит в Пастернаке перелом. От чувства собственного уродливого меньшинства к чувству своей победительной правоты и общей ненормальности остальных. Ведь, собственно, какую главную революцию должен произвести над собой советский, а шире говоря, русский человек? Он должен перестать думать, что рота, топающая в ногу, права, а он не прав. Прав тот, кто топает не в ногу. А рота не права всегда. Во-первых, потому что она топает по мосту, который сейчас обрушит резонансом. Во-вторых, потому что она в большинстве. В-третьих, потому что за собственным топотом она не слышит собственных мыслей. Прав всегда один против всех. Хотя бы потому что он – один, а они – все. И вот для этого мучительного понимания стоило прожить такую мучительную ломку.

Время этой зимы, волшебной и страшной зимы 1935-36 годов, потом зимы 1937 года, Пастернак очень много общается с Александром Афиногеновым. В Москве громят РАПП, арестовывают Киршона, арестовывают Леопольда Авербаха, кстати, Авербах ходит ночевать и прятаться к Шкловскому, своему главному врагу, потому что думает, что уж там его точно искать не будут. Но потом его случайно берут на улице, насколько я помню.

Так вот Афиногенов живет на даче в ожидании ареста. Каждый отдаленный звук машины кажется ему звуком «черной маруси», едущей непосредственно за ним. Все мы знаем, что такое этот страх, слава богу, русская история дает нам достаточно возможностей его пережить, и мы можем читать любой тогдашний роман как написанный сегодня. Пастернак – единственная радость в это время в афиногеновской жизни. Их двое в пустом переделкинском поселке.

Пастернак сам топит печь. «Я люблю быть господином положения», – пишет он Зинаиде Николаевне. Сам растапливает убогий дачный котел. Сам готовит. Проводит весь день в литературных занятиях, читая «Историю Англии» и черпая в ней уверенность. А по вечерам заходит к Афиногенову и пересказывает ему то, что он прочел из «Истории Англии».

И Афиногенов вспоминает, что «этот человек, которого мы все так не понимали, а часто и травили, – он так не отсюда, в нем есть такое волшебство, такая небесность, и это такое счастье, что он рядом со мной и приходит ко мне». Вот это из воспоминаний Афиногенова самое драгоценное, самое интересное, что о Пастернаке написано.

И все это время Пастернак пишет роман. «Записки Патрикия Живульта» не удались в силу довольно простой причины. Это роман компромиссный. Мучительная попытка рассказать о том, как один не прав и все-таки хорош, а все правы, хотя и плохи.

Должен был произойти счастливый перелом 1940 года, должны были появиться стихи переделкинского цикла, чтобы вдруг из всего этого родилось удивительное освобождение – тема «Доктора…» Я думаю, что перелом произошел на двух стихотворениях, которые в этом цикле лучше всего. Первое – «Вальс с чертовщиной». Вот непростой вопрос, который мне однажды задали школьники, почему так странно совпадают написанные в 1940 году «Вальс с чертовщиной» и «Поэма без героя». И то, и другое – свадебный карнавал, страшный хоровод ряженых, а ведь они не знали друг о друге – эти два текста. И авторы не знают, что Ахматова пишет поэму, которую она никому не показывает, а Пастернак пишет «переделкинский цикл», который не скоро будет напечатан. Никто не понимает, почему вдруг вот это страшное совпадение этого карнавала, этой маски красной смерти.

Одно прозаическое объяснение подсказал Жолковский – незадолго перед этим разрешен Новый год и елка. Но это, слава богу, случилось в 1934 году. Прошло шесть лет. И такое запоздалое реагирование, наверное, непонятно. Наверное, произошло другое. Наверное, театр террора, вот этот страшный праздник тогдашней Москвы, искусственное, натужное веселье, а ночами аресты, пытки, – все это вместе рождает мир лагерей, о котором не знают и не говорят. Это рождает, наверное, ощущение страшного праздника, страшного карнавала. Ахматова пишет: «Страшный праздник мертвой листвы…» Вот эти четыре жутких совершенно линчевских слова из «Поэмы без героя». А Пастернак пишет «Вальс с чертовщиной», в котором так невероятно чувствуется, с одной стороны, восторг, а с другой – нарастающий ужас.

Великолепие выше сил

Туши и сепии и белил,

Синих, пунцовых и золотых

Львов и танцоров, львиц и франтих.

Реянье блузок, пенье дверей,

Рев карапузов, смех матерей,

Финики, книги, игры, нуга,

Иглы, ковриги, скачки, бега.

Вот эта ускоряющаяся страшная коловерть, которая на самом деле в основе своей празднична и пугающа, и потом вот эти гаснущие свечи – «фук-фук-фук-фук» – четыре такта, которыми кончается соната, это во многом то ощущение, которое уже есть в «Докторе…», ощущение страшного карнавала, в котором не хочется больше кружиться.

А куда же хочется? Хочется дальше в ту пустоту и свободу, которые есть в одном из первых тогдашних предвоенных стихотворений – «Опять весна».

Поезд ушел. Насыпь черна…

Сохранилась страничка, где он нотами отмечает себе интонации чтения.

Где я дорогу впотьмах раздобуду?

Неузнаваемая сторона,

Хоть я и сутки только отсюда.

Замер на шпалах лязг чугуна.

Вдруг – что за новая, право, причуда?

Бестолочь, кумушек пересуды…

Что их попутал за сатана?

Где я обрывки этих речей

Слышал уж как-то порой прошлогодней?

Ах, это сызнова, верно, сегодня

Вышел из рощи ночью ручей.

Это, как в прежние времена,

Сдвинула льдины и вздулась запруда.

Это поистине новое чудо,

Это, как прежде, снова весна.

Это она, это она,

Это ее чародейство и диво.

Это ее телогрейка за ивой,

Плечи, косынка, стан и спина.

Это Снегурка у края обрыва.

Это о ней из оврага со дна

Льется безумолку бред торопливый

Полубезумного болтуна.

Хочется в эту мокрую весеннюю ночь, в которой намечается что-то новое, чего еще не было. Из душного карнавала хочется к ледяному спасительному ручью. Этот холод ледяного ручья – это и есть интонация «Доктора Живаго», того совершенно небывалого нового романа, в котором нет уже искусственной попытки приноровиться к обстоятельствам, в котором нет уже ни малейшего конформизма, есть одно бесконечное здоровое раздражение и некоторый восторг от того, что можно опять побыть самим собой.

Под занавес хотел бы я объяснить одно странное недоразумение, которое всегда возникает с поэзией Пастернака при разных ее толкованиях. Как-то так получилось, что «Снег идет» у нас воспринимается как довольно радостное стихотворение. Это стихотворение из последних, уже после «Доктора…», из «Когда разгуляется». Знаем мы его, конечно, в основном, благодаря двум замечательным музыкальным версиям: не очень хорошей, но замечательно оркестрованной, хорошо придуманной свиридовской и совершенно, на мой взгляд, гениальной версии Сергея Никитина. Все мы помним это стихотворение.

Снег идет, снег идет.

К белым звездочкам в буране

Тянутся цветы герани

За оконный переплет.

Снег идет, и всё в смятеньи,

Всё пускается в полет, –

Черной лестницы ступени,

Перекрестка поворот.

Снег идет, снег идет,

Словно падают не хлопья,

А в заплатанном салопе

Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака,

С верхней лестничной площадки,

Крадучись, играя в прятки,

Сходит небо с чердака.

Потому что жизнь не ждет.

Не оглянешься – и святки.

Только промежуток краткий,

Смотришь, там и новый год.

Снег идет, густой-густой.

В ногу с ним, стопами теми,

В том же темпе, с ленью той

Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время?

Может быть, за годом год

Следуют, как снег идет,

Или как слова в поэме?

Снег идет, снег идет,

Снег идет, и всё в смятеньи:

Убеленный пешеход,

Удивленные растенья,

Перекрестка поворот.

О чем речь? Ничего радостного, ничего свежего особенно, ничего экзотического в этом стихотворении нет. Это время заносит человека. Это человека заволакивает неживой мир. Человек проваливается в него. И всегда проваливается в конце концов. Нет другого выхода из этого противостояния. Разрыв с этим неживым миром, попытка противопоставить себя его большинству – помните, у Бродского абсолютно пастернаковская формула: «Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве…»? Правота этого заносимого снегом меньшинства – это и есть, в конечном итоге, главный внутренний сюжет «Доктора Живаго». И именно за это можно простить этой книге ее неуклюжесть, длинноты, повторы. За чувство, что не мы ради всего, а все ради нас.

Вопросы

Я заметила, что вы очень часто употребляете слово «учитель» – это ваше мироощущение?

Да нет. Просто оно… Как сказал когда-то Кушнер, «Ахматова так часто употребляет слово “таинственный”, потому что оно хорошо заполняет паузы в ямбе». Ну, наверно, и здесь как-то…

Было ли что-то особенно поворотное в судьбе Пастернака? Момент, когда все в дальнейшем могло пойти по-другому…

Вот я поэтому так и сосредоточился на 1935 годе, что это, на мой взгляд, главный момент, самый интересный.

Сейчас время рассказа, романа или поста в Интернете?

Сейчас время романа в виде поста. И, строго говоря, роман, который я сейчас пишу, грех об этом говорить после Пастернака и тянуть на себя одеяло, роман, который называется «Квартал» и который, наверное, будет лучшей моей книгой, которая уж точно никому не понравится, это роман, конечно, сюжетное произведение, но построенное в виде пикаперского сборника: это 90, поскольку он рассчитан на квартал, на три месяца, 90 упражнений на каждый день.

Например, сегодня вы обязательно, любой ценой должны заняться сексом. «А мне восемьдесят лет», – скажете вы. А не знаю, это не мои проблемы. Но дело в том, что в конце всех этих занятий, всех этих довольно абсурдных упражнений вы получите деньги. А если вы не будете этого делать, вы не получите деньги. Если вы начнете это делать и вдруг соскочите – вы сломаете ногу. Ну, там много разных способов гипнотизирования читателя, заигрывания с ним, грубых манипуляций им. А все это для того, чтобы рассказать историю, довольно сложную историю, которая лежит там в основе. Но, кстати, я уверен, что если вы все это будете проделывать, у вас появятся деньги. Это безусловно. Потому что вы освободитесь от всех уз и тягот. Это пикаперская книга. Вот это роман в форме поста.

Вообще, мне кажется, что нельзя больше писать романы в форме нарратива. «Иван Иваныч увидел, что пошел снег, и раскрыл зонтик». Да? Или дождь. Мне кажется, нельзя. Мне кажется, надо изобретать какие-то новые ходы и повороты, которые в дальнейшем позволят как-то читателю избавиться от груза бытия, от гнета повседневности, поэтому если пост, пожалуйста, пусть будет пост.

Расскажите о женах Пастернака. Какая из них повлияла на него более всего?

У нас есть ответ самого Пастернака. Он, надписывая Зине экземпляр романа, надписал: «Когда я умру, не верь никому. Только ты была моей самой полною дожитою жизнью». Наверное, Зинаида Николаевна… Но Ольга Ивинская тоже, конечно, стала его музой. И он чувствовал себя с ней, по-моему, лучше всего и проще всего. Во всяком случае, так кажется, когда читаешь их совместные письма, адресованные Оле Емельяновой, которая в это время отдыхает в Крыму: «Вот мы с Классюшей раздавили чекушку, заели жареной картошкой, – пишет Ольга. – Нам очень весело». Пастернак же, в общем, не брезговал этим делом и, любя коньяк, он никогда не отказывался от водки, и у него замечательно это получалось. Он только не любил пить с глупыми собеседниками, потому что под них надо было подлаживаться. А так-то… Вакхический тип, конечно, такой, слегка дионисийский…

И вот, когда читаешь, как им весело было вдвоем, когда читаешь «Лето в городе» – «Разговоры вполголоса, и с поспешностью пылкой…» и так далее – понимаешь, что да, действительно, было очень хорошо. Даже начинаешь ему завидовать слегка. Тем более, что Ольга Ивинская, наверное, была самая красивая женщина Москвы в это время.

Как вы относитесь к высказываниям Ахматовой о том, что «Доктор Живаго» – хорошая книга, но неудачный роман?

А «Поэма без героя», наверное, хорошая книга, но неудачная поэма. Они оба осуществляли неудавшуюся мечту символистов. Он писал великий символистский роман, его нельзя рассматривать как реалистический, как правильно говорит Сухих, «не плохой роман, а другой роман». Ну, и Ахматова написала неправильную поэму, но совершенно великую. Вообще, великое не обязано быть хорошим.

Расскажите про сценарий «Иней».

Чего тут пока рассказывать? Он пока не написан. Написана подробная заявка. Это как раз история его путешествия в Париж и в Ленинград. И потом зима с Афиногеновым на даче. Мы просто очень долго спорим, кто должен играть Пастернака. Но, скорее всего, ничего не снимут.

Пошел бы Пастернак на Болотную площадь? Мог ли он позвонить Путину?

Скорее, Путин позвонил бы ему. Спросил бы, а что там наш Мандельштам? Он бы сказал: «Ну, мы не друзья… Поэты редко дружат. Но вообще нельзя сажать ни за хорошие стихи, ни за плохие». Ну, вот что-нибудь в этом роде…

А Путин сказал бы: «Я вас услышал». Он обычно так… А дальше Мандельштам получил бы двушечку.

Проведите параллель с современностью. Герои пытались радоваться переменам – мы боимся. Героев настигали перемены – им пришлось разочаровываться в попытках найти счастье. Что делать герою нашего времени?

Герою нашего времени – найти Лару. И постараться хорошо писать стихи. Если у вас есть хорошие стихи и Лара, то любая эпоха будет организовываться так, чтобы все развивалось к вашему благу. Меня спросят: «А как же вмешательство в общественную жизнь? А как же борьба за свободу?»

Вот чем вы больше будете любить Лару и чем лучше вы будете писать стихи, тем, клянусь вам, будет больше в воздухе свободы. Это и будет тот кислород, которого так не хватает.

Конечно, надо и на площади ходить. Этого никто не отменял. Но в романе Пастернака герой явно попадал бы на площадь случайно, чтобы встретиться там с Ларою, а Лара бы случайно там увиделась с Юрою. И весь митинг был бы нужен только для этого, и они бы после этого пошли бы куда-нибудь там или стрелять в Комаровского, или еще как-нибудь веселиться, но в любом случае, это было бы не революционной борьбой, а выяснением отношений.

Кто был Пастернаком в пушкинскую эпоху? Какие еще можно провести аналогии? Сегодня Горький – это Прилепин, а кто был Горьким двести лет назад?

Это интересно! И нарисовано, если я правильно понимаю, мое любимое животное, да и записку написал кто-то любимый… Непонятно только, с чего ему здесь об этом спрашивать, когда я дома могу дать подробный комментарий… Но я попробую.

Значит, кто был Пастернаком в пушкинскую эпоху – Пушкин, это совершенно очевидно. И не случайно Пастернак себя и ладит под него.

Некоторые пытаются не понять, о чем написаны «Стансы», хотя «Стансы» написаны очень прозрачно.

Столетье с лишним – не вчера,

А сила прежняя в соблазне

В надежде славы и добра

Глядеть на веши без боязни.

А дальше идут уже прямые параллели:

И те же выписки из книг,

– это он пишет тогда лениниану свою, а Пушкин про Петра пишет.

И тех же эр сопоставленье

– сопоставление Петра и Николая, попытки влиять на государя.

Пастернак, конечно, фигура, мерящая себя по Пушкину, к тому же арапские губы, сходство одновременно с арапом и его конем, как сказал Андрей Белый, а приписывают Цветаевой. Фигура пушкинского масштаба прежде всего еще и потому, что в нем есть то же чувство счастья, гармонии мира, что очень редко бывает у русских поэтов. Другой параллели не могу найти. Мне кажется, что эта.

А вот кто был Горьким двести лет назад – это вопрос посложнее. Я думаю, что или Полевой, во всяком случае из последней книги Лурье это вполне явствует, или кто-то еще из бешено работоспособных скучных писателей, которые начинали с бурного романтизма, почти революционного, а кончили ужасным казенным патриотизмом. Ну вот что-то такого типа… Сейчас так сразу навскидку не вспомнишь.

Понимаете, Горький не мог возникнуть в то время, потому что у Горького есть огромное преимущество, огромная фора человека из народа. Иди сюда, наш милый, ты – представитель народа, скажи нам о нем всю правду, а то мы тут не знаем.

То же относится и к Прилепину, хотя он на самом деле филолог-классик, хотя он к народу, конечно, имеет отношение, но он на самом деле вполне себе интеллигент. И Бунин положил много времени, чтобы доказать: никакой Горький не человек из народа, а сын богатого купца и внук богатого красильщика. Ну, не богатого купца, а богатого, там, конторщика, что-то такое…

На самом деле человек из народа там немыслим. Поэтому приходится брать какую-то фигуру скучную, реалистическую, сентиментальную… Пожалуй, Полевой ближе всего по этой фактуре, но, не будем забывать, что Горький все-таки явление принципиально новое. Именно поэтому он стяжал такой успех. Принципиально новое явление он потому, что он не любил людей.

Как вы считаете, кому должно принадлежать творческое наследие Пастернака: государству, семье Ивинской или Пастернакам?

Какая разница, слушайте! Он уже настолько нам всем принадлежит…

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Поэт принадлежит человечеству и самому себе, что еще важнее. Моя бы воля, конечно, все принадлежало бы Ивинской. Потому что мне она очень нравится просто. Но, слава богу, гений – это то, что не надо делить. То, что есть у нас у всех и со всеми нами будет.

Закончить надо стихами, потому что все равно лучше Пастернака не скажешь ничего. Я не знаю, чем именно закончить бы, потому что мне практически все нравится.

Закончим мы, пожалуй, стихотворением, которое сегодня звучит с невероятной актуальностью.

Глухая пора листопада,

Последних гусей косяки.

Расстраиваться не надо:

У страха глаза велики.

Пусть ветер, рябину занянчив,

Пугает ее перед сном.

Порядок творенья обманчив,

Как сказка с хорошим концом.

Ты завтра очнешься от спячки

И, выйдя на зимнюю гладь,

Опять за углом водокачки

Как вкопанный будешь стоять.

Опять эти белые мухи,

И крыши, и святочный дед,

И трубы, и лес лопоухий

Шутом маскарадным одет.

Все обледенело с размаху

В папахе до самых бровей

И крадущейся росомахой

Подсматривает с ветвей.

Ты дальше идешь с недоверьем.

Тропинка ныряет в овраг.

Здесь инея сводчатый терем,

Решетчатый тес на дверях.

За снежной густой занавеской

Какой-то сторожки стена,

Дорога, и край перелеска,

И новая чаща видна.

Торжественное затишье,

Оправленное в резьбу,

Похоже на четверостишье

О спящей царевне в гробу.

И белому мертвому царству,

Бросавшему мысленно в дрожь,

Я тихо шепчу: "Благодарствуй,

Ты больше, чем просят, даешь".

Content

Дмитрий Быков
Пастернак. Доктор Живаго великарусскаго языка

Вопросы