Иоан Поппа

Рабы на Уранусе

Как мы построили Дом народа

Памяти Елены Иосуб (урожденной Опря), учительницы русского языка и литературы в Питешти и сестры моей матери Марии

Памяти солдат, офицеров и младших офицеров,

которые умерли на стройках народного хозяйства,

и всех, кто потерял свою жизнь

в военных трудовых отрядах (лагерях)

бывшего Гражданского центра

с кодовым названием «Платформа Уранус»

Увы! куда ни брошу взор –

Везде бичи, везде железы,

Законов гибельный позор,

Неволи немощные слезы;

Везде неправедная Власть

В сгущенной мгле предрассуждений

Воссела – Рабства грозный Гений

И Славы роковая страсть.

Пушкин. Ода «Вольность»

All rights reserved. © Ioan Popa

© В. Самошкин, перевод, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2017

© А. Веселов, оформление, 2017

* * *

Предисловие автора ко второму изданию

Дружески приветствую всех моих читателей и всех моих литературных рецензентов, которые нашли похвальные слова в адрес этой книги еще по случаю первого ее издания (в 1992 году).

Исполнилось двадцать лет со дня выхода в свет романа Рабы на Уранусе, и теперь он издается вторично. Это книга, которую никому и никогда не удастся сымитировать. Это повествование о Доме Народа (или Доме Республики); оно явило миру то, что политруки Чаушеску старались скрыть от глаз общественности: подневольный труд.

Всегда найдутся люди, которые будут говорить, что коммунистическая Румыния не знала ни лагерей принудительного труда, ни трудовых колоний, ни палачей, ни угнетателей и, в целом, чаушистский коммунизм был намного лучше, чем нынешний капитализм. Некоторые из этих людей заведомо лгут, потому что они сами были частью бывшей коммунистической элиты или даже коммунистическими палачами.

Другие вполне искренне утверждают, что чаушистский социализм был раем на земле. Но не следует негодовать, слушая их. Напротив, им можно только посочувствовать. Потому что такие люди – самые печальные жертвы коммунизма. Всецело порабощенные и забитые. Они готовы слепо следовать приказам любой власти. Они на все согласятся. Они не станут протестовать против каких-либо злоупотреблений и жаловаться, когда будут нарушаться их права. Это те люди, которые никогда и ничем не будут возмущаться, каким бы ужасным ни было их существование, каким бы адом ни была их жизнь и какими бы неправедными ни были законы. Рабская жизнь у хозяина – единственное, что им известно. Свобода для них – нечто совершенно неведомое.

Будучи искренними либо лживыми, все, кто отрицает существование подневольного труда при коммунизме, – не важно, лгут ли они при этом или говорят чистую правду, – напоминают сторонников теории, в согласии с которой нога американцев никогда не ступала на лунную поверхность. Сколько бы доказательств и подтверждений им ни представили, они будут категорически отрицать их и докажут обратное с помощью собственных аргументов.

Все это доказывает, что современное общество располагает необходимыми механизмами, позволяющими максимально использовать благотворные последствия свободы говорить все, что думаешь, но подчас нельзя и защититься от разрушительных последствий этой свободы.

Выход книги в свет был сразу воспринят некоторыми как гимн капитализму. Это неверно. Рабы на Уранусе – это не гимн капитализму, а восстание души против чаушистского социализма. Это книга об имеющих мужество говорить правду.

Я был коммунистом, родился в годы коммунизма и жил при этом строе. Более того, я верил в идеи коммунизма. Когда я перестал в них верить, я написал Рабов на Уранусе. Я проявил то мужество, которого нет теперь у Запада.

Много раз великий русский мыслитель и диссидент Солженицын жаловался, что, по сравнению с восточным миром, откуда он родом, мир западных стран переживает кризис мужества. Ради сохранения высокого уровня жизни и комфорта, которого он достиг, западный мир больше не хочет вступать в спор, отступает перед любой конфликтной ситуацией, теряет свою мужественность перед лицом любого сильного правительства. Я имел возможность проверить это на собственной шкуре.

В 1992 году Румынией руководило сильное прокоммунистическое правительство и крайне агрессивная коммунистическая милитаристская элита. Население было подвергнуто интенсивному процессу промывки мозгов. Преступные действия коммунистической диктатуры сводились к созданию нескольких стандартных ситуаций: коммунисты не позволяли людям ходить в церковь, молиться и поклоняться иконам; в стране не существовало цветного телевидения; и чтобы купить кофе или мясо, ты должен был отстоять очередь. Еще было известно, что есть диссиденты-антикоммунисты, такие, как поэты Мирча Динеску[1] и Ана Бландиана[2]. Вот так можно было бы в двух словах описать тот коммунистический ад, который представляла собой в 1990-е годы Румыния.

Появление книги Рабы на Уранусе серьезно навредило неокоммунистической пропагандистской машине. Стало вдруг понятно, что ей угрожает опасность. Рабы на Уранусе приоткрывали зловещие ворота, которые румынский коммунизм держал запертыми на тысячу замков. Книга пробивала брешь – вместе с серией разоблачений истинных преступлений коммунизма, информацией, идущей в разрез с официально разрешенной.

Поддержка подобной книги ставила бы Запад в состояние конфликта с сильным и жестким коммунистическим руководством в Бухаресте, а, как говорил Солженицын, у Запада не было ни смелости, ни даже желания затевать подобный конфликт. Если бы Рабы на Уранусе появились в Соединенных Штатах, они бы мгновенно стали бестселлером и, возможно, по книге сняли бы фильмы. Но она появилась в Румынии 1991– 1992-го годов, которой железной рукой руководили бывшие коммунисты, а Запад, как я уже говорил, хотел спокойствия, а не скандалов с бывшими чаушистскими заправилами.

Так что и дальше все шло по накатанному пути, который был в то же время и самым удобным. Большие демократии мира воздали почести и одарили дорогими подарками и почетными наградами некоторых из румынских писателей и интеллектуалов, которые позволили себе более или менее смелые, реальные или мнимые диссидентские жесты.

Рабы на Уранусе, однако, не привлекли ничье внимание на Западе. Сравнивая улыбающиеся и телегеничные лица румынских диссидентов, свободно говорящих на английском, и жесткое угловатое лицо бывшего танкового офицера, который написал Рабов на Уранусе и говорил только по-русски и по-французски (да и то с запинками), легко понять, чей имидж был более выигрышным.

Но я убежден, что иначе и не могло случиться в этом мире, где дошло до того, что над Солженицыным как писателем стали иронизировать и заставили его сожалеть об исчезновении СССР и отмене коммунизма в Европе. Между тем старик Солженицын умер. А мир движется дальше и без таких людей, как он…

При своем появлении роман Рабы на Уранусе был воспринят некоторыми как книга, враждебная Румынской армии. Невозможно представить ничего более ошибочного. Книга эта – речь в защиту румынских военнослужащих, ставших при режиме Чаушеску настоящими рабами, безымянной рабочей силой на социалистических стройках и заводах.

Слушая в 1992 году то, что им нашептывали советники о моей книге, полуграмотные и грубые генералы и полковники, поставившие Румынию на колени, на которых она простояла до 1989 года, проснулись однажды утром рафинированными и стыдливыми интеллектуалами-патриотами, которые решили, что командир взвода, обливаемый в лагере мочой, – так, как я об этом рассказал в книге, – слишком травмирующий образ для деликатного и чувствительного сердца нашего народа. Невинность нации, таким образом, подверглась надругательству! Я очернил незапятнанный облик румынского офицера!

И тогда вышеупомянутые лица, вместе с бывшими коммунистическими политруками и утечистами[3], ставшими после 1989 года «журналистами» военной газеты La Datorie[4], издания министерства обороны, обратились в Контрольный отдел министрества обороны (МО), против меня возбудили закрытый сталинистский процесс и потребовали моего исключения из армии, что в 1992 году тогдашний министр обороны без колебаний и сделал. Вместо того чтобы принять точку зрения книги, тогдашнее МО ее дезавуировало.

Таким путем клика купающихся в золоте и крепко сидящих в своих креслах олигархов окончательно лишила армию возможности, вероятно, наилучшей, обелить в глазах общественного мнения свой образ, серьезно скомпрометированный жестоким и двусмысленным поведением во время Революции[5] и той ролью, которую она сыграла в судебном процессе над ее бывшим верховным главнокомандующим и его последующей казни.

Все те самые бывшие коммунистические политруки и утечисты (и не только они!) в результате метаморфозы, произошедшей с ними за одну ночь, из непримиримых врагов капитализма мгновенно превратились в горячих сторонников оного, а также рыночной экономики, стали высокопоставленными и ответственными лицами в министерстве обороны и ЕС, получили звания полковников и генералов, им повесили на грудь румынские и европейские награды. Некоторые из них, генералы и контр-адмиралы, и сегодня являются представителями или тайными советниками министра обороны.

Это, несомненно, представляет собой образец политической хитрости и выживаемости привилегированного сословия бывшей чаушистской диктатуры, это победа того оппортунистического коммунизма, который практиковался в Румынии до 1989 года. И ничего больше. Европейская демократия ничего от этого не выигрывает. Наоборот!

С волнением подписываю в печать это новое издание моей книги, которая с годами не утратила актуальности звучания своих бунтарских фраз. Я добавил в этот том и страницы, которые в 1992 году не могли появиться по политическим мотивам, ныне не существующим. Настоящее издание стало, наконец, полным.

2012

Часть первая

Июль 1987 г. Румыния. Военная трудовая колония «Уранус»

Здание, которое возвышается перед нами, огромно, поразительно, уникально. Но оно нас не впечатляет. Мы свыклись с ним, как каторжники свыкаются с местом заключения или моряки – с кораблем, покинувшим порт целую вечность назад. Мы здесь навсегда. Даже время уже не может сбежать отсюда. Мир, отгороженный от нас. Мир, до которого триста метров. Дальше – стена: глухой забор из листового железа, охраняемый вооруженными солдатами. Территория тотального изматывающего труда, который отменяет время и пространство, заступает на их место, сам становясь целой вселенной. Кроме работы, для нас не существует ничего.

Достаю синюю тетрадь в жестком переплете и начинаю перекличку:

– Солдат Гашпар Доминикэ!

– Здесь!

– Солдат Лупоайа Илие!

– Здесь!

– Солдат Уриок Василе!

– …

– Солдат Уриок, из Лугожа! – повторно окликаю в горячем вечернем воздухе под чернильно-синим небом, по которому на запад бегут облака, как будто они тоже спешат попасть на свою перекличку.

– Здесь! Я здесь, товарищ лейтенант! – слышу я голос Уриока, стиснутого в середине взвода между немцем Дротлеффом Микаэлем и Ротару Эдуардом.

– А почему ты не отвечаешь, Уриок?

– Но я же ответил, товарищ лейтенант! Я ждал, что вы начнете перекличку по родам войск.

«Перекличка по родам войск» – это мое изобретение с целью выиграть время и отправиться в столовую раньше. Взвод строится по группам профессий в несколько рядов, и после команды «смирно» по моему знаку каждый громко и быстро называет свои имя, возраст и профессию, во время чего я наблюдаю за ними перед строем. Я знаю тембр голоса каждого, так что никто не может выкрикнуть «здесь!» вместо кого-либо другого.

– Хорошо! Тогда послушаем перекличку по родам войск. Начинают бетонщики.

Я поворачиваюсь спиной к взводу, чтобы лучше видеть стройку. Засовываю тетрадь в планшет и закрываю его. Металлический клапан с пружиной скользит под кольцом и возвращается на место с сухим щелчком. Сейчас, вечером, ветер кажется еще горячей, чем был в полдень.

– Понял, товарищ лейтенант! – кричит Бакриу, шеф бетонщиков. – Итак… Солдат Бакриу Александру, 36 лет, бетонщик, уезд Долж…

И другие продолжают:

– Солдат Никола Аурел, 43 года, уезд Долж… Солдат Доанэ Думитру, 30 лет, бетонщик, Долж… Солдат Паскару Константин, бетонщик, 32 года, уезд Нямц… Солдат Мурешан Испас, бетонщик, 42 года, уезд Клуж… Солдат Наум Иоан, 48 лет, бетонщик, уезд Мехединць… Солдат Гроза Георге, 48 лет, бетонщик, уезд Сучава… Солдат Фотаке Василе, 48 лет, бетонщик, уезд Яссы… Солдат Силаги Корнел, 24 года, Арад… Солдат Дамиан Василе, 33 года, уезд Сучава, замыкающий в группе! Перекличка 1-й группы бетонщиков закончена!

Где-то в отдалении, на стройке, слышится шум падающих лесов, и я поворачиваюсь налево, глядя за котлован, где работают бульдозеры, и потом в сторону старого, уже снесенного стадиона, который служит нам плацем для сбора и куда мы должны будем дойти. Все большее подразделений начинают появляться из Дома. Густая пыль лениво поднимается из-под разбитых ботинок или из-под колес машин. Это цемент, смешанный с каменной пылью. Он часть нашей жизни. Им мы дышим, его жуем и даже уже не чувствуем его вкуса. У меня за спиной невозмутимо продолжается перекличка взвода, и голоса солдат звучат в теплом воздухе настойчиво и убедительно:

– …Солдат Гашпар Доминикэ, 48 лет, плотник, уезд Муреш… Солдат Костя Траян, 49 лет, уезд Арад… Солдат Волога Григоре, 30 лет, плотник, уезд Тулча… Солдат Раду Петре, 23 года, плотник, уезд Тулча… Солдат Попов Ифим, 31 год, плотник, уезд Тулча… Солдат Нягу Ливиу, 32 года, плотник, уезд Бакэу… Солдат Уриок Василе, 44 года, плотник, уезд Тимиш… Солдат Лупоайа Илие, 39 лет, плотник, уезд Сучава… Солдат Войку Ион, 42 года… товарищ лейтенант!

Голос солдата привлекает мое внимание. Произношу, не поворачиваясь:

– Да, солдат! Говори! Почему ты прервал перекличку?

– Товарищ лейтенант! Надо ли говорить, что мы плотники или столяры? Что, разве вы не знаете, что мы плотники, а те, что там, у Джиряды, – столяры?

Вдалеке, ближе к выезду со стройки, видны бетономешалки, которые уезжают на бетонную станцию. Они будут работать ночью. В лагерь въезжает вагон с арматурой, и стрела крана медленно движется к нему. А на самом верху здания, на последней отметке, над нагромождением лесов, в небе развевается подсвеченный закатом трехцветный флаг.

– Нет, солдат! Не надо больше говорить, что вы плотники или столяры! Продолжайте!

И перекличка продолжается:

– …Солдат Войку Ион, 42 года, Прахова… Солдат Шнайдер Ион, 25 лет, Сибиу… Солдат Амарандей Петру, 29 лет, Сибиу… Солдат Санду Василе, 28 лет, Прахова… Солдат Бэдилэ Софроние, 35 лет, Прахова… Солдат Тот Юлиу, 24 года, Сату Маре… Солдат Филоте Георге, 31 год, Сучава… Солдат Сабо Иоан, 49 лет, Тимиш… Солдат Тот Александру, 28 лет, Сату Маре… Солдат Ротару Эдуард, 27 лет, Бакэу… Солдат Никулицэ Ион… Товарищ лейтенант!

Обращение заставляет меня обернуться:

– Да, солдат! Почему ты остановился?

– Товарищ лейтенант, а надо ли каждый раз говорить наше звание?

– Хорошо! Не нужно звания. Интересно, от чего еще вы попросите отказаться? Продолжайте!

И перекличка идет дальше:

– …Никулицэ Ион, 34 года, Брашов… Гика Ион, 29 лет, Прахова… Флоаря Георге, 47 лет, Арджеш… Дьякону Василе, 34 года, Тимиш… Джиряда Костаке, 49 лет, Сучава… Дорка Михай, 36 лет, Караш-Северин… Рошеци Илие, 32 года, уезд Караш-Северин… Цэкалэу Паску, 46 лет, Олт… Добрикэ Вылку, 43 года, уезд Долж… Аврэмеску Георге, уезд Сибиу… Мирча Дору, уезд Сибиу… Дротлефф Микаэл, 29 лет, Сибиу…

Краем глаза замечаю движение на правой стороне фронта и что находящиеся там готовятся отправиться в столовю раньше нас, стоящих на левом крыле. Командира, полковника Станку, нет на плацу, и начальники батальонов пока еще колеблются, начинать или нет рабочую смену без него. В какую-то долю секунды понимаю: у меня есть возможность повести свой взвод первым в столовую, и тут же кричу:

– Внимание! Прекратить! Продолжим перекличку после того, как пообедаете. Взвод, равняйсь! Равнение направо, солдат! Вот так! Взвод, смирно!

Трап!

– Взвод, нале-е-во!

Трап, трап!

– Взвод, в обход слева, вперед шагом марш!

Трап-трап… трап-трап… трап-трап…

Я нахожусь впереди, я первый, и, подобно гигантской многоножке, наша колонна приходит в движение вслед за мной. Время – девятнадцать часов тридцать минут, рабочая смена окончена. Сейчас июль, еще не стемнело, но, хотя начинает темнеть, жара стоит невыносимая. Мы должны спуститься «в яму» и направиться в обеденные залы, устроенные в здании бывшего стадиона.

Здесь, в Доме Республики, работают свыше двадцати тысяч мобилизованных военных резервистов (призванных на сборы) и даже несколько подразделений военных срочной службы (больше для охраны и разного рода служб). Все обедают в нескольких столовых. Если опоздаешь, взвод должен стоять в очереди; люди становятся раздражительными и открыто выражают свое недовольство, прежде всего резервисты, а они и составляют мой взвод. Если поспешишь, то рискуешь столкнуться нос к носу со штабной командой полковников и майоров, посылаемых следить за тем, как «заканчивается» работа, или даже с самим командиром рабочей колонии. Никто такого себе не желает. Встреча с генералом Богданом может привести к тому, что тебя отчислят в резерв или заставят предстать перед Советом чести.

Я озабоченно смотрю на часы и оглядываюсь. Длинные колонны солдат уже не соблюдают расстояние между рядами, равнение нарушается, ряды смешиваются. Офицеры нервно жестикулируют, и это единственный признак, по которому можно отличить офицеров, одетых в такую же рваную форму и такие же каски, как и солдаты.

– Тутикэ! Тутикэ и Бурлаку!

– Слушаемся, товарищ лейтенант!

– Ко мне!

Тутикэ Штефан из Крайовы и ботошанец Бурлаку Тоадер умеют лучше других разобраться в этом хаосе. Они и старше по возрасту: первому 41 год, а второму – 34. Они с трудом пробираются сквозь людскую массу и подходят ко мне.

– Внимание, – говорю им, – вы слесаря и справляетесь лучше…

– Слушаемся!

– Ступайте назад и позаботьтесь, чтобы строй взвода не разорвался и ряды не нарушились. Я здесь, впереди. Возьмите с собой двух бетонщиков – Лунджяну Петру из Галаца и Чари Йосефа из Харгиты. Гляди-ка, Чари уже подошел! Он нас слышал… Чари, ступай с Тутикой, Бурлаку и Лунджяну и сохраняйте взвод в плотном строю – такое впечатление, что внизу, в столовых, нас ожидает контроль полковников-штабистов.

– Лунджяну – хорошо, ему 40 лет, а венгр совсем зеленый, – говорит Тутикэ.

– Я его знаю лучше, чем вы. Даже если ему всего 24 года, он служил в армии недавно и знает, как говорить с себе подобными. Будьте осторожны, до столовых залов еще полкилометра, и может случиться все, что угодно. Смотрите, чтобы взвод шел компактно. Исполнять!

Трое удаляются сквозь пыль, поднятую тысячами ботинок. В непродыхаемом воздухе поворачиваюсь и кричу:

– Держи равнение, солдат! Держись плотнее! И слушай мои команды! Когда прикажу остановиться – остановиться!

Солдаты инстинктивно смыкают свои ряды. Пытаются идти в ногу. Сквозь свист вечернего ветра слышу, как Тутикэ окликает Лунджяну и как дальше, позади, Чари прерывисто кричит мадьярам:

– Maradjon… minden együtt… elrendelte hadmagy…[6]

И запыхающиеся голоса венгров отвечают ему на ходу:

– Tudomasul veszem![7]

Пыль поднимается столбом и прилипает к выцветшим блузам, мокрым от пота. Несмотря на то, что уже без четверти восемь, земля раскалена, как печь, и дурманящая жара, кажется, приваривает нам каски прямо к мозгу. Мимо нас проходит грузовик, поднимая ураган пыли. Пыль скрипит на зубах, душит и ослепляет нас. Сквозь густую завесу пыли различаю где-то впереди фигуру полковника и кричу:

– Стой! Равнение в строю!

Взвод останавливается. Позади колонны возникает суматоха, как будто столкнулись два поезда. Слышатся ругательства и призывы к порядку. Ничего больше не видно. Возле меня появляется майор саперных войск Ликсандру Михаил из штаба. Лицо его искажено злостью, а рот кривится, выплевывая слова:

– Почему… почему, вашу мать, вы ушли раньше с рабочих точек? Кто приказал?

И размахивает блокнотом, который держит в руке. С ненавистью наклоняется ко мне:

– Ну и ну, вас только арест научит уму-разуму! Говори, как тебя зовут! Это уже не первое твое нарушение!

Эта странная логика на секунду блокирует у меня всякое желание ему отвечать. Если майор знает, что я уже допускал нарушения, тогда он знает и то, как меня зовут. Если он не знает моего имени, тогда ему неоткуда знать, что я допускал нарушения. Меня спасает главный инженер, полковник Блэдулеску, который появился на несколько метров дальше и который кричит:

– Товарищ Михаил! Товарищ Ликсандру! Подойдите на минутку!

Это значит, что есть кто-то, совершивший еще более страшное «преступление», чем я, – возможно, полковник увидел у какого-нибудь солдата лопату со сломанным черенком. Это означает саботирование нашей социалистической экономики, подрыв коммунистического будущего нашей родины. Майор оставляет меня на волю Господа Бога и направляется к полковнику. Солдаты приглушенно ругаются, и я прикрикиваю на них:

– Отставить разговоры, солдат!

Опасность удаляется. Медленно колонна снова приходит в движение. Положение нашего взвода достаточно хорошее. После почти километрового марша приходим в столовые залы, устроенные на старом стадионе. Здание принадлежало когда-то IEFS[8] и долгое время служило ареной для спортивных состязаний с трибунами для зрителей. Теперь оно в ведении лагеря «Уранус», который превратил его в казарму. Вверху спальные помещения (но для другого контингента, не для нас). Внизу столовые залы. Самый большой из них – не только столовая. Он служит местом для собраний с кадрами, партийных собраний по марксистско-ленинской идеологической подготовке (где изучаются фактически только речи Верховного главнокомандующего из «Скынтейи»), или залом суда, где выездные военные трибуналы, военные суды или комиссии по рассмотрению дисциплинарных нарушений судят офицеров и младших офицеров, виновных в нарушении воинских законов. Обычно эти механизмы приводятся в движение по инициативе офицеров-политруков.

Солдаты входят по одному в столовую, добираются до окошка, за которым гражданские работницы столовой кладут им в алюминиевые миски с оббитыми краями еду, и они ставят на грязные и разбитые пластиковые подносы мизерную порцию – ужин. Я гляжу на военных моего взвода. Они усаживаются за столы и молча едят. Вечером у них нет даже сил говорить. Смотрю на их усталые фигуры, небритые грязные лица, руки, натруженные работой… Забираю в свою очередь свою порцию и прохожу к столу. Ем. Почти восемь с половиной, и суета успокоилась. Очередь у окошка заканчивается. Встаю. Отношу поднос на место, где их оставляют, и выхожу из зала.

Снаружи курят солдаты. Приказываю им продолжать курить, но строиться. Потом мы начинаем двигаться за ворота колонии, где ожидаем прибытия автобусов, которые привезут нас в спальни на Витане. Говорю им:

– Пока не приедут машины, продолжим перекличку по родам войск! Слесаря, слушаю вас! Тутику и Бурлаку я видел.

И перекличка слесарей начинается:

– …Петруца Константин, 31 год, Ботошань… Мэрунцелу Георге, 29 лет, Ботошань… Эрдей Иосиф, 28 лет, Сату Маре… Стайнер Иосиф, 29 лет, Марамуреш… Бая-Маре… Сападин Ридван, 29 лет, Констанца… Михэиштяну Михай, 28 лет, уезд Олт… Веля Василе, 30 лет, уезд Констанца… Раду Михай, 24 года, уезд Алба, Янош Теодор, 34 года, Алба… Морар Флориан, 24 года, уезд Бихор… Папарэ Николае, 27 лет, Сибиу… Хынкотэ Иоан, 30 лет, Сибиу… Херца Александру, 36 лет, Сибиу… Гашпар Иоан, 32 года, Ботошань…

Звезды сверкают в ночи над нами. Город с его огнями простирается вдаль. Луна тоже взошла на небе, фары машин, которые изредка проходят мимо, освещают на мгновение наши лица и потом оставляют их в темноте. А солдаты продолжат бормотать:

– Солдат Лунджяну Петру, Галац, бетонщик… Солдат Чари Йозеф, Харгита, бетонщик… Солдат Михалаке Некулай, 43 года, Галац… Солдат Морару Некулай, 36 лет, Алба, бетонщик… Солдат Филип Виорел, 44 года, Мехединць, бетонщик… Солдат Сакач Иштван, 48 лет, Алба, бетонщик… Солдат Андрушкэ Михай, 48 лет, Сучава, бетонщик… Солдат Митря Владимир, 27 лет, Сучава, бетонщик… Солдат Пал Винче, 40 лет, Харгита, бетонщик… Солдат Зорилэ Гогу, 38 лет, Мехединць, бетонщик… Солдат Керекеш Штефан, 32 года, Арад, бетонщик… Солдат Кристя Георге, 32 года, Алба, бетонщик… Солдат Макавею Ионел, 34 года, Алба, бетонщик… Солдат Надь Бела, 29 лет, уезд Харгита, бетонщик… Солдат Филпишан Ион, 34 года, Муреш, бетонщик… Солдат Блага Франчиск, 29 лет, Муреш, бетонщик…

Перекличка закончилась. Солдаты останавливаются, но без их голосов мир кажется мне пустынным, а в воздухе витает какое-то мертвое время; чувствую себя одиноким в бездне мрака, заблудившимся, как дух, который ищет и не находит берега. Таким, должно быть, было начало Творения. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Бытие, 2).

Позже приходят автобусы. Садимся в машины, и колонна начинает двигаться в направлении лагеря в Витане. Наш Витан – это военный квартал, расположенный на южной окраине столицы. Мы называем его 2-я Колония-Спальни, чтобы различить его от 1-й Колонии-Уранус, или Треста «Карпаты», который мы называем «Трист (Печальные) Карпаты»[9].

Местные пятиэтажки были преобразованы в блоки-спальни для части военнослужащих, которые работают на строительстве Дома Республики.

Собственно лагерь, или 1-я Трудовая колония – Трест «Карпаты» (или Предприятие «Дом Республики»), раскинулся на площади примерно в четыре квадратных километра вдоль набережной Дымбовицы, как справа, так и слева от реки, но не в одном секторе города. Линия, проведенная между станциями метро «Пьяца Унирий»[10] и «Площадь Героев», составляет линию основания колонии, и река находится слева. От Пьяца Унирий и дальше, за мостом через Дымбовицу, стройки колонии продолжаются работами на проспекте Победы Социализма, а река на сей раз остается справа и течет, будучи закована в бетонное русло. Ниже по течению – последняя крепость – окруженное лесами здание Национальной библиотеки, где работают военные других частей.

Практически речь здесь идет сразу о нескольких стройках: проспект Победы Социализма, Дом науки, стройка Министерства национальной обороны. Как в «Божественной комедии», ад оказывается мощней и громадней, чем кажется на первый взгляд – с лесами возводящихся многоэтажных домов, с ремонтируемыми улицами, со старыми площадями, которые находятся в процессе их сноса. В середине этой паутины строек царит поднебесный колосс – Дом Республики.

С течением времени центр тяжести полностью переместился на этот последний объект. Комплектация личного состава военнослужащих, работающих здесь, внешний облик этих лагерей – все это находится под пристальным наблюдением ДИСРВ (Дирекции по инвестициям, строительству, размещению и войскам) министерства национальной обороны, которую не следует путать с ДРНХ (Дирекцией работ в народном хозяйстве). Фактически разница чисто бюрократическая, потому что в действительности обе дирекции занимаются одним и тем же: принудительным трудом.

Многие из лагерей ДИСРВ были учреждены по приказу Верховного главнокомандующего[11], потому что, как нам с гордостью говорят на партийных собраниях, «наша социалистическая армия полностью вовлечена в строительство социализма в Румынии», – вещь, которую не предвидели ни Маркс, ни Ленин – они, по своей глубокой наивности, думали, что социализм построят народы, а не армии.

Поразительным является то, что для наших политических офицеров, как, впрочем, и для нашей Коммунистической партии в целом, идеологическая, главным образом, и чисто теоретическая концепция, называемая «строительством социализма», перешла из фигурального смысла в прямой, обретая материальное наполнение. Строительство социализма означает сегодня для нашей страны рытье канав, заливка фундаментов бетоном, штукатурка стен, тёска балок и т. д.

Это странный перенос, с помощью которого идеология была заменена на грубую физическую нагрузку, составляет способ, узаконивающий принудительный труд как государственную политику и как духовное стремление, как освобождающую страсть народа, как средство его постоянного утверждения в международном плане. Не об этом ли говорят наши партийные документы?

Все-таки никогда в истории (за исключением нацистских и сталинских лагерей) принудительный труд не считался освобождающей страстью, но являлся наказанием. Безумная идея любви к труду полностью устранила социалистическое мышление и коммунистическую пропаганду, какими их выразили Маркс и Энгельс. На партийных собраниях мы делаем вывод, что опасности капитализма и империалистическая агрессия могут быть устранены только через труд. Учение Ленина и изучение марксистского мышления были замещены тачкой и лопатой. А мы – жалкие существа, которые работаем по восемнадцать часов в сутки, поднимаемся на собраниях и яростно требуем, чтобы право пролетариата на труд было узаконено в международном плане, и заявляем, полные негодования, что империализм отказывает людям в этом праве!

У наших социалистических художников выходят из-под кисти картины, изображающие людей, которые трудятся в поте лица у станка или на поле. Наши книги с рисунками показывают людей, счастливо трудящихся на строительных лесах, каменщиков, которые, улыбаясь, кладут кирпичи на раствор, и их лица светятся радостью и восхищением от собственного труда. Наши дети декламируют в школе стихи, в которых выражают свое горячее желание стать каменщиками и строителями, как их родители, и возятся в песке с игрушечными ведерками и лопатками, которые имитируют орудия труда своих родителей!

И ужасающая душу мысль о том, что через наших детей мы растим фактически новых рабов для новых ужасных хозяев и формируем основание для будущего, более позднего рабства, нас не шокирует; матери счастливо улыбаются и гладят по головке будущие «человеческие ресурсы», которые по исполнении восемнадцатилетнего возраста будут означать для государственного аппарата лишь простые цифры в каких-нибудь статистических таблицах. Мы, которые хотели отменить церковь, создали самый что ни на есть догматический и устрашающий культ: Церковь Труда!

Но разве не то же самое делали наши прежние живописцы, жившие до нас, и все наши люди искусства? Разве не изображали Тоница, Григореску или Лукиан[12] косцов, крестьян или рабочих, работающих не жалея сил, по-черному? Мы трудимся по восемнадцать часов в сутки и удивляемся в глубине души, что наши социалистические поэты во главе с Аргези[13] соревнуются друг с другом, вознося отвратительные дифирамбы и идиотские похвалы труду и даже навязчиво декламируя их по телевизору. Вчерашняя сельская идиллия обернулась полными величия образами сегодняшнего завода. Комбинаты сделались соборами нашей новой веры. Но не было ли это тяжелой болезнью и заскоком современного человечества? Разве не воспевали все наши старые поэты грубый труд? Не возносили ли Кошбук, Гога, Александри и Влахуцэ[14] гимны, прославляя пот, пролитый румыном на пашне? Почему мы сегодня удивляемся тому, что делаем то же самое?

Существует все же ответ на этот вопрос, и довольно простой. Все эти художники знали, что труд принесет им богатство и процветание! Что труд – это источник всех ценностей. Ради этого не было нужды читать Маркса. Они сами как художники жили благодаря своему труду и хорошо знали, что пролитый ими пот имеет цену. Сейчас это больше не имеет никакого значения. Мы движемся еще в силу инерции мышления, но результат уже не тот, который они некогда могли наблюдать.

Мы торжественно заявляем, что труд – это источник богатства, но в нашем социалистическом государстве более девяти десятых с половиной населения не владеют состоянием, а остальные имеют мизерную собственность. В то же время благодаря нашей работе создаются баснословные ценности. Кучка людей распоряжается этим богатством, но никто не знает, куда оно идет и кому служит. Мы знаем одну-единственную вещь: эти ценности больше к нам не вернутся. И чем больше мы трудимся, тем беднее мы становимся. Трудитесь, товарищи, трудитесь!

В течение сорока веков рабов подгоняли бичом, обрекали на мучения и принуждали работать. Сегодня больше нет никакой нужды в принудительной системе, которая бы нас обязывала трудиться. Мы сами требуем права на труд. Более того, требуем права на сверхтруд. «Мы, пролетариат, требуем права на труд! Империализм и капитализм украли у людей право трудиться!» Разве мы не говорим об этом на партийных собраниях?

И вот восемь часов труда с киркой и лопатой стали идеалом нашей жизни. Но мы давно превзошли эту норму, мы ее удвоили и даже дошли до 18-часового рабочего дня. К этому нас привели одержимость трудом и обожествление идеи напряженной физической нагрузки, которые, как болезнь, поразили нашу партию и наш рабочий класс. И наказание пришло – ужасное и тяжелое. И это тоже труд. Потому что тем же трудом наказывается и заключенный-преступник, посаженный на цепь. Подобным образом и мы прикованы к нашим рабочим местам. И теперь действительно прав Маркс в том, что нам, пролетариям, больше нечего терять в жизни, кроме своих цепей.

Остались где-то далеко позади нас в истории, как сон, Золотой век, когда люди жили сбором фруктов и охотой, и те сказочные острова, на которые высадились матросы Колумба, открывая для себя на краю света невинные и счастливые народы, которые не знали такого несчастья, как труд, лениво нежились под солнцем экватора, питаясь крабами и кокосовыми орехами, а их женщины божественной красоты не знали о том, что такое фабрика и стройка с работой в три смены.

Сегодня нашу социалистическую родину ведут по волнам новых времен искусные руководители и ловкие кормчие к недосягаемым высотам величественных времен, которые мы переживаем, и к осуществлению через труд. И мы боремся против гонки вооружений. Через труд! Разве нам не говорили на партийных собраниях, что, в соответствии с указаниями Верховного главнокомандующего, Румыния сократила расходы на вооружение на пять процентов? Разве в 1986 году не был проведен референдум за сокращение вооружений, и на Великом Собрании 24 ноября 1986 года народ не аплодировал с воодушевлением Вождю, когда тот сказал: «Старый тезис о неизбежности войны следует заменить новым тезисом, а именно: о невозможности войны в нынешних условиях ядерного оружия и угрозы атомной войны»?

Все было ясно. «Ура-а-а-а!» – кричал народ. «Ура-а-а-а!» – кричала армия. «Ура-а-а-а!» – кричала Румынская коммунистическая партия! Итак, социализму больше ничто не угрожало. Но что тогда должно было случиться с нашей социалистической армией? Ее надо было распустить? Ни в коем случае! Как можно распустить такое благо, как армия? Наоборот! Личный состав Армии возрастет! «Товарищи, мы имеем военные кадры, обладающие высоким военным профессионализмом, кадры дисциплинированные, серьезные, преданные труду! В них нуждается наша социалистическая экономика! Вносите предложения!»

И все вносили предложения. Но эти предложения только закрепили ту ситуацию, которая продолжалась со времен, когда Ион Коман[15] был министром обороны, и даже раньше. Ион Коман официально открыл этот путь в 1977 году и попросил в письме, адресованном Верховному главнокомандующему, утвердить, чтобы тридцать шесть тысяч румынских военнослужащих под командованием трехсот шестидесяти офицеров участвовали в работах по ирригации юга страны и строительству канала Дунай – Черное море.

Потом по распоряжению Совета министров двадцать четыре тысячи военнослужащих были переданы в ведение экономических министерств, затем, в 1980 году, еще три тысячи военнослужащих распределены в угольные бассейны, затем – пять тысяч военных, которые должны были работать на судоверфях Галаца, Констанцы и Мангалии, затем десять тысяч военнослужащих откомандированы в 38-ю Железнодорожную бригаду и 35-ю Автодорожную бригаду, следом шестнадцать тысяч военных были направлены на объекты жилищного строительства и еще двадцать тысяч посланы генералом Олтяну[16] в помощь крестьянам, «для решения местных задач, только по субботам и воскресеньям», – чтобы трудились в сельскохозяйственных производственных кооперативах.

Потом эти двадцать тысяч превратились в тридцать тысяч, и, в конце концов, цифра достигла пятидесяти пяти тысяч. И кооперативы получили шесть тысяч грузовиков для вывоза «плодов народного труда», потому что народ сидел по кабакам мертвецки пьян и распевал песни за стаканами ракии.

Первое, что я увидел в ноябре 1984 года при въезде в коммуну Драгалина во главе восьмидесяти моих солдат срочной службы, с которыми мы выехали из полка Пантелимон в Бухаресте, была группа крестьян, которая вышла из корчмы, чтобы в веселом настроении поприветствовать нас бутылками ракии и пива, поднятыми над головами. И впервые я задал тогда себе вопрос, почему эти люди проводят целый день в кабаке и на чьи деньги – в то время как помидоры, перец, свеклу, кукурузу, морковь и картошку с полей собираем мы, а также студенты и ученики средней школы. Почему урожай должны были собирать мы, а не крестьяне? Они бы пошли на войну вместо нас? Кто перевернул вверх дном порядок в государстве?

Но у меня не было времени, чтобы задавать себе такие вопросы, потому что, как только мы собрали картошку и кукурузу в Драгалине, нас перевели на фермы в Кослоджень, тоже в уезде Кэлэраш, а затем в строительный лагерь в районе Тэюлуй, в Бухаресте. Потом я начал спрашивать себя, является ли тот мир, в котором мы живем, коммунизмом или нет. Тогда я выкрикнул в полку, в разгар партсобрания: «То, чем мы занимаемся здесь, не является ни социализмом, ни коммунизмом!» И так я попал на «Уранус».

На «Уранусе» работают тридцать две тысячи военнослужащих, из которых пятьсят – кадровые офицеры. Военные кадры подразделяются на три категории. В первую входят офицеры и младшие офицеры, командующие взводами, как я, и те, которые испытывают «трудности с адаптацией к социалистической действительности». Со мной, как говорит полковник Василиу, политрук из моего полка в Пантелимоне, «проблема особенно большая», и партия должна быть гораздо более бдительна, потому что я публиковал рассказы и повести в журналах и очень хорошо знаю марксистскую идеологию.

Во вторую группу входят лица, которые пользуются большим доверием партии, люди, которые пришли сюда, чтобы их продвигали по карьерной лестнице. Они не создают никаких «особых проблем» и обычно занимают руководящие должности.

В третью категорию входят «внедренные» агенты секуритате, шпионы командиров, информаторы политруков и провокаторы. Одни из них – кадровые офицеры, другие – даже солдаты срочной службы. Этого их качества никак нельзя узнать, но мы, командиры взводов, их распознаем быстро, потому что очень хорошо знаем друг друга.

Например, когда собираемся вместе – капитаны Шанку и Костя, я, старший лейтенант Панэ, старшина Цику и старший сержант Добре, – мы можем свободно и открыто говорить о чем угодно. В тот момент, когда возле нас появляется офицер или младший офицер, которого ни один из нас не знает, мы больше ни о чем не говорим или расходимся по нашим взводам. Один из «официальных» шпионов командира – это кадровик (то есть начальник по кадрам). Это знает каждый, и мы не делаем из этого проблем.

1-я Трудовая колония, собственно лагерь «Уранус», по площади не слишком большая (около одного квадратного километра), но здесь работают тридцать две тысячи военнослужащих и гражданских. Военнослужащих – около двадцати тысяч. Командование подразделений, столовые, лазареты, пищевые предприятия, корпуса охраны, корпуса-спальни и другие вспомогательные службы разбросаны по таким столичным кварталам, как Витан, Пажура, Генча и т. д.

Например, командование нашей части находится во 2-й Колонии Витан, на первом этаже корпуса М3. Здесь, по обе стороны огромного холла, слева расположены кабинеты командира части и партийного секретаря, библиотека, кабинет отдела кадров и другие менее важные кабинеты. По правую сторону находятся отделы секретных документов, бухгалтерия, кабинет учета солдат срочной службы и призванных на сборы, кабинет продовольствия и многие-многие другие кабинеты, потому что бюрократия – это одна из великих форм разделения труда и основу каждой армии составляют два главных рычага, без которых дисциплина не была бы возможна: статистический учет и арест. Они весьма способствуют успехам, достигнутым армией.

По мере того, как проспект Победы Социализма обретает свои очертания, людей концентрируют на главном объекте – Доме.

Лагерь огражден забором из высоких металлических листов и охраняется строгой охраной, составленной из кадров секуритате и армии и фильтрующей все, что входит в зону стройки, будь то люди или машины и агрегаты. В железной изгороди проделаны проходные ворота на расстоянии двухсот метров друг от друга, с будками охранников и вооруженными солдатами, которые стоят на вышках. Многочисленный корпус охраны готов действовать в любой момент. Здесь мы работаем целый день и вечером возвращаемся в Витан, как это происходит и сейчас.

Когда автобусы прибывают на Витан, уже почти девять вечера и темно хоть выколи глаз. Поднимаюсь с солдатами в спальни на третьем этаже первого корпуса – по левую сторону колонии, и они направляются в помещения с двухэтажными, притиснутыми друг к другу койками.

Воздух тяжелый, в нем витают нездоровые миазмы мочи и плесени. Вода не всегда есть (здания предназначены к сносу), а туалет – настоящий ад. Иногда туда можно войти только в сапогах.

Очень часто отключают свет, и если в этот момент солдаты находятся в душевой, начинается неописуемая суматоха. Вот почему солдаты спешат в душевую, чтобы улечься потом поскорее на железные койки с рваными сетками и матрасами и накрыться старыми одеялами.

В конце холла, при слабом свете подслеповатой лампочки старшины Феодотов Володя из Тулчи, Чучук Думитру из Крайовы, старшина Цику Марин и капитан Шанку Дан пытаются размотать длинный стальной провод с крючками на конце.

Шанку и Цику из Бухареста. Цику – парень невысокого роста, крепкий, приятный в разговоре, трудолюбивый и очень дружелюбный. При виде меня он кричит:

– Идите сюда и помогите немного, товарищ лейтенант! Забилась труба в туалете, и мы пытаемся засунуть туда трос, чтобы прочистить…

– Черта с два ее прочистишь! – с досадой говорит капитан Шанку. – Разве вы не понимаете, что в трубе внизу застрял целый булыжник? Этим его не возьмешь!

Затем капитан выпрямляется и входит с фонариком в туалет, из которого ужасно несет.

– Давайте сюда трос быстро!

При свете фонариков засовываем стальной трос в напольный толчок турецкого типа, начинаем с силой проворачивать его и время от времени вытягивать понемногу наверх. Вонь ужасная. Мы в поту от прилагаемых усилий. В какой-то момент капитан кричит:

– Стойте! Мы что-то зацепили! Тяните, но полегче!

Мы медленно вытягиваем трос, слегка, потом еще легче, чтобы не поломался зацепленный предмет и, наконец, вытаскиваем из взбаламученной цементной пены кусок фигурного кирпича. Стальной крючок троса проник в одну из пор, и так нам удалось его извлечь. Спускаем пробную воду, и она уходит вниз, смывая нечистоты. Канализация худо ли, бедно функционирует.

– Даже не верится, что получилось ее прочистить, вяжись узлом твои усы! – прикрикнул капитан на Цику, но без тени улыбки на лице.

Потом подивился:

– Надо же, вы видели такое? Чтоб кусок кирпича бросить в сортир! Что же это за кретин это сделал?

Мы умываемся над грязными раковинами. В конце холла появляются еще несколько офицеров и младших офицеров. Кто-то из них курит, и они разговаривают вполголоса. Несколько человек моют руки синим медицинским спиртом, который выливает из большой бутылки старший сержант Бургеля – он, наверное, взял ее в лазарете. Моюсь и я. Нас не раз предупреждали об опасности: холера и дизентерия…

Я закуриваю сигарету. Окончился еще один день… Перебрасываюсь несколькими словами с лейтенантом Ленцем Василе и лейтенантом Кукутяну из Тырговиште. Капитан Шанку спрашивает меня, есть ли у меня лишние хорошие защитные каски. Отвечаю ему:

– Сколько тебе надо?

– Три. Я тебе отдам их послезавтра, когда возьму новые на складе. У трех моих солдат нет касок. Они поступили вчера, и я боюсь, как бы они не попали завтра под какую-нибудь проверку. В любом случае не поставлю их на работу.

Я иду в тесную спальню, которую мне выделили, – что-то вроде кладовки, в которой помещаются только кровать и шкаф, – открываю шкаф и вынимаю оттуда три каски. Отдаю их капитану и отправляюсь спать. Прежде чем заснуть, успеваю взглянуть на часы: 23:00.

* * *

Меня будит грохот сильно хлопнувшей двери. В холле слышатся шаркающие шаги, потом голоса. Светящийся циферблат часов показывает пять утра. Одеваюсь и выхожу из спальни. Взвод еще не проснулся, еще спят, но они могут спать и дальше – до 5:30. Я должен доложить о своем присутствии дежурному офицеру внизу.

На улице мне ударяет в лицо утренний воздух. Наконец прохладно. Ночь еще не прошла, но уже дает трещины под натиском наступающего дня. У ворот казармы и в спальных корпусах ждут «на посту» офицеры штаба. У этих типов четкая миссия: не решать какую-либо из серьезных проблем, с которыми сталкиваются люди, а подстерегать. Подстерегать других или подстерегать друг друга, чтобы рапортовать потом командиру как можно более точно, как протекали утренние часы рабочего дня, сколько человек опоздало к его началу, кто отсутствовал, что случилось ночью. Все записывается незаметно в блокнотик и затем докладывается во всех подробностях. Это дежурные «ябеды».

Самый несчастный из всех – дежурный офицер, который невольно превращен во что-то вроде ходячего журнала новостей: он обязан знать обо всем, что случилось ночью во время его дежурства.

Но эти вещи давно уже не являются для нас чем-то удивительным. Доносительство вошло в ежедневную практику и стало служебной обязанностью. Многие из этих индивидуумов выглядят как нельзя более смешно. Они давно себя разоблачили, и их все узнают, как белолобых коней (случай майора Вынэту, например), но это не мешает им быть циничными и жестокими.

Передо мной вырастает одно из этих пугал. Красная точка огонька в слепом утреннем свете, волна кислого табака ударяет мне в лицо.

– Как звать?

– Лейтенант Пóра. Взвод третий, рота 11Б.

Он бросает окурок и вынимает что-то из кармана. Блокнот. Готово, взял меня на карандаш. Идет дальше. Захожу снова в корпус, поднимаюсь на этаж.

Неоновые трубки на потолке излучают грустный, желтоватый свет. Люди еще спят. Дневальный в холле тоже дремлет, съежившись на стуле рядом с батареей. Что ты можешь требовать от человека в пятьдесят лет, который трудился целый день? Да и к чему здесь дневальный? Кому пришла в голову эта идея? Дежурство дневального – нечто абсолютно ложное. Здесь не нужен дневальный. Здесь не армия, здесь тюрьма, где некому и нечего охранять. Военный устав? Какой устав? Здесь не существует никакого военного устава. Не существует ничего подобного уже годы и годы. Здесь тысячи уставов, но не военных. Каждый день они меняются. И все лгут. Одни лгут, что занимаются охраной труда, другие лгут, что проникнуты заботой о человеке, другие – что… Но о чем только не лгут уставы? Что тут надо охранять дневальному? Нет ни оружия, ни боеприпасов, нет ничего. Мобилизованные (которые не знают, почему их называют резервистами) закрываются в своих спальнях. Что у них взять? Скудную пищу, выставленную на наружных подоконниках в пластиковых пакетах? Что ты здесь можешь охранять как дневальный, как часовой, как сторож, как ДОЧ – дежурный офицер по части? Ничего!

Да, но все эти дневальные, охрана, ДОЧ – тех, кто видит нас извне, укрепляют в убеждении, что здесь, в этих корпусах, военный порядок.

Дежурный офицер, часовые, охрана, дневальный – они постоянно фигурируют в повестке дня партийного секретаря части. Первое, что делает партийный секретарь, когда заходит утром в часть, это задает вопросы дежурному офицеру – какие проблемы имели место ночью. «Какие-то особые проблемы?.. А охрана?.. А дневальные?.. Как? Никаких нарушений?.. И даже у дневальных?» И политрук удивляется: «Как то есть, никаких проблем, дежурный офицер?»

И командир части тоже удивляется на утреннем рапорте: «Как без особых проблем, дежурный офицер?»

Это значит, что ты не выполнил задание дежурного офицера, лейтенант! Это значит, что ты равнодушен и халатен!

Каждый офицер должен знать: в воинской части существуют серьезные вещи, которые необходимо вскрыть. Их нельзя скрывать от глаз других. Наша армия должна быть бдительной! Невозможно, товарищи, чтобы не было особых проблем! Проблемы существуют, но ты не проявил интереса, чтобы их обнаружить! Тебя не волнует, что происходит в части! Вот так, товарищ! Тебя ничего не касается, и ты не выполняешь свой долг офицера и командира взвода или трудовой роты! Тебя не интересует ни политика партии, ни наши величественные цели! И за это сделай честь – ступай под арест гарнизона на три дня, а после этого мы поговорим! Товарищ кадровик! Урежь лейтенанту три дня из зарплаты! Мы еще подумаем, не отдать ли нам товарища под трибунал!

А если так случается – ты говоришь, что во время твоего дежурства в соответствующую ночь подрались солдаты или даже умер кто-то из военных-резервистов?

О, но это очень плохо! «Это очень плохо!» – говорит партийный секретарь.

«Это очень плохо!» – говорит командир. И темнеет в лице и шипит сквозь зубы: «А ты, что же ты-то охранял, товарищ? Почему ты не исполнил свой долг? Тюрьма по тебе плачет! Военный трибунал! Ты слышал?»

И рев командира заставляет дрожать стекла на окнах, как будто это ты убил солдата.

Где-то внизу хлопает дверь и чей-то свирепый голос вопит: «Подъем!» Начинается кутерьма. Двери хлопают с треском. Ужасная вонь разносится по комнатам, а призывники всех возрастов, от молодого, который только что отслужил армию, до мужчины, находящегося на пороге пенсии, выходят в холлы, двери скрипят, слышно, как льется моча в туалетах, кто-то поскальзывается в холле в луже воды. Многих из тех, кто пил в течение ночи и напился, вырвало, и в помещениях царит страшная грязь; кальсоны и майки, потертые в раковинах в малом количестве воды и мыле, повешенные для просушки, и пепельно-серые носки свисают с веревок, которые привязаны к гвоздям, вбитым в потолок.

На одной из кроватей кто-то продолжает лежать. Стаскиваю с его головы одеяло и хватаю его за плечо. Но человек мертв… Бывает. Делаю знак старшему сержанту Якобу Валериу из Тыргу-Муреша, чтобы он сообщил об этом командиру его роты, и выхожу.

Вижу, как Илфован Михай, высокий старший унтер-офицер, с усами и пышной шевелюрой, набрасывается с руганью на молодого лейтенанта:

– Ну-ка, марш отсюда, не то я тебя побью, хоть ты и лейтенант! Будет еще мне приказывать!?

Лейтенант появился несколько дней назад. Он не знает здешней обстановки. Таращит глаза, и лицо его белеет, как полотно. Он делает шаг к Илфовану. Я бросаюсь к нему и почти выволакиваю его наружу, в холл, где он кричит, задыхаясь от негодования и сопротивляясь:

– Т… Ты видал? К… Кто это? Скажи же мне, кто это такой?

– Не дури! – говорю ему. – Ты здесь новичок, и тебе еще есть чему поучиться. Это старшина Илфован, информатор командира части, человек крайне опасный. Берегись его, потому что он тебя покалечит в драке, даром что ты офицер. Он делает это с соизволения командира. А если ты меня еще будешь спрашивать, как такое возможно, я разозлюсь и поколочу тебя раньше, чем это сделает Илфован.

– Может, он скрытый секурист…

– Черта с два секурист… Он из части в Прунду Быргэулуй, из Бистрицы.

– Хорошо, но я офицер и…

– Выкинь это из головы! Ты здесь никто! – шиплю ему в ухо и спускаюсь по лестнице.

На некотором подобии плаца подразделения делают перекличку. Стоящие рядами солдаты в изношенных униформах, с касками строителей на головах, кашляют и переминаются с ноги на ногу. У некоторых ремешки касок свисают вниз, и, когда они начинают марш, замки ремешков бьют по металлическим пуговицам блузок или по алюминиевым ложкам, заткнутым в левый нагрудный карман, издавая сухие, неподражаемые звуки. Я быстро нахожу свои роту и взвод. На улице, у выхода, нас ожидают автобусы с заведенными моторами.

Время: 5:45. Я поворачиваюсь к взводу:

– Кто-нибудь отсутствует?

– Все здесь! – говорит Силаги Корнел.

– Взвод, равняйсь! Смирно! Надеть каски! Не забудьте ложки! Чтоб у каждого была ложка, потому что мы идем, как вы знаете, в столовую. Внимание! Напра-во! К автобусу шагом марш!

Порядок сохраняется несколько десятков метров, потом все резко бросаются к автобусам. Это битва за места. Потому что машин для личного состава части все время не хватает. Отсюда и эта отчаянная гонка и давка. Правда, у нас есть – как подмога – и крытые брезентом грузовики транспортного взвода, но ехать на них, на длинных деревянных скамьях еще более неудобно. Там не за что держаться, и на поворотах люди опрокидываются или наваливаются друг на друга.

Мало-помалу мы покидаем 2-ю Колонию и теснимся в автобусах или крытых грузовиках, а машины тяжело приходят в движение в сторону «печальных» Карпат, то есть 1-й Колонии «Уранус». Прежде чем выехать из Витана, я вижу две военные скорые помощи, которые останавливаются у ворот 2-й Колонии, что меня удивляет, поскольку я знаю, что ночью умер только один солдат.

Прибыв на «Уранус», мы выходим из машин и направляемся в залы столовых в здании старого стадиона. Выстраиваются огромные очереди. В мутном утреннем свете ряды ожидающих солдат, с ложками, торчащими наполовину из левых нагрудных карманов, кажутся серыми. Лишь металлические овалы ложек блестят у них на груди, как причудливые медали.

Кадровые офицеры едят рядом со своими подчиненными. По линии партии и министерства обороны были отданы приказы, согласно которым на «Уранусе» запрещается – как в столовых, так и на стройке – «образование групп офицеров» и «образование групп национальных меньшинств».

Об этом офицерам напомнили и по случаю проработки знаменитого постановления № 9267 ДИСРВ. Официальное объяснение состоит в том, что офицеры и младшие офицеры должны постоянно быть рядом с массами военнослужащих, но мы это видим по-другому. Тонкий ум, скрытый под черепом какого-нибудь генерала, догадался, что достаточно опасно, чтобы несколько офицеров собирались вместе во время приема пищи. Зачем им сходиться в группы? Кто знает, что может прийти им в голову, если они общаются друг с другом? Ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет, тем более что такой негодяй, как лейтенант Ленц, спросил в разгар собрания: «Тогда как нам обсуждать вопросы на партсобраниях, если нам не разрешают собираться группами и быть ближе друг к другу?» А другой негодяй, капитан Костя, находившийся рядом, ответил ему не моргнув глазом: «Мы будем обсуждать их с помощью дымовых сигналов, как индейцы!» Как можно иначе поступать с такими элементами, если только не запрещать им общаться между собой? Но с каким достоинством им парировал тогда полковник Мэгуряну: «Товарищи, оставим эти сарказмы!»

Едим бок о бок с военнослужащими. Странный способ принимать пищу – не военный, не казарменный, а унизительный, почти животный. Сидя плечом к плечу, локоть к локтю, в тесноте, едим, как скот, выстроенный перед яслями, без мыслей, без удовольствия, без цели. Едим, чтобы есть. Едим, чтобы уложиться в распорядок рабочего дня. А распорядок непрост. После завтрака у нас будет перекличка в 6:30. Затем мы поднимемся на строительные леса или спустимся работать на подземных отметках.

В течение дня будет несколько собраний, явка на них обязательна, но это собрания только для кадров: в 10:00, в 12:00, перед обедом в 13:00, после обеда в 16:00 и в 19:00. Потом будут собрание части, проработка приказов, перекличка и ужин и, наконец, последнее собрание с командирами взводов в 21:00, но это, если поступает особое распоряжение.

Командиры взводов и рот должны также докладывать о своем присутствии в ходе отдельных летучек: в 5 часов утра, в 5:30 и на собрании командиров взводов в 9:00.

Один раз в неделю, обычно в четверг, проходит общее собрание кадров части. Это собрание может продлиться и четыре часа. Периодически в казармах проводится общая перекличка, когда пересчитывают, как «зернышко к зернышку», кадры и солдат. Это продолжается около часа. Со своей стороны, командир части может приказать созвать собрание всех кадров. Если он сделает это ночью в 1:00, еще лучше. Это значит, что он энергичный и бдительный командир!

В тюремных колониях на Острове Дьявола перекличка заключенных не проводилась, как о том говорит ПапиИон[17]. В ГУЛАГе Солженицына заключенные созывались на собрания самое большее два раза в день. В Освенциме была только вечерняя перекличка. В тюрьмах Таррафала[18] или в Синг-Синг, на великой реке Гудзон, перекличка заключенных никогда не делается, а только бегло проверяется их присутствие в камерах.

В Румынии, в колонии «Уранус», в один день проводятся девять собраний с кадрами и три собрания со всей частью. Командира взвода или роты могут позвать ежедневно на десять и даже двенадцать собраний и перекличек.

Чья-то умная голова нашла метод предотвращения любой мысли об уклонении от распорядка дня, собирая офицеров и младших офицеров каждые два часа и пересчитывая их. До приковывания кадров цепями к лесам и печам для обжига извести или к железным кольцам, торчащим из бетонных стен туннеля, остается лишь один шаг. И разве было бы что-то постыдное в том, чтобы сделать и этот шаг? Молодых американских рекрутов, которые поступают на флот, разве не привязывают веревками к поручням на палубе судна в первый день, чтобы они не упали в океан? Разве русские не делают то же самое на подводных лодках с их рекрутами, которых охватывает паника при первом погружении? А активисты гринписа? Разве они не приковывают себя цепями к контейнерам, которые содержат радиоактивные отходы?

Без четверти семь перекличка закончилась. Строю в колонну взвод и веду его на плац. Перед нами высится Холм плача, не очень высокий склон, обвалившийся наполовину, по которому идет путь на стройку. Летом дорога покрыта толстым слоем пыли, а осенью – не менее толстым слоем грязи. Это, впрочем, единственные две вещи, которые имеются в изобилии на нашей прекрасной социалистической родине, и из них каждый может взять себе столько, сколько ему захочется, без всяких ограничений, без апробаций, предварительной записи или карточки.

Сгруппированные по частям, батальонам и ротам, военные молча ждут в холодном свете утра. Военные части корпусов В и С и все батальоны с юга колонии собрались на огромном плато притоптанной земли, лицом к стройке.

Батальоны, дислоцированные в периметре «печальных» Карпат и входящие в состав 2-й Бригады, уже выстроились. Воинская часть 02386 подполковника Станку занимает центр фронта, а на правом крыле находится воинская часть поменьше, фактически ядро в/ч 02394, которая будет сформирована в будущем году. Командиры трудовых взводов выдвинуты на три шага перед фронтом. Впереди них командиры рот, а дальше, на девять шагов перед фронтом, находятся командиры трудовых батальонов. Униформа у всех одинаковая: та же поношенная блуза цвета хаки, тот же старый плетеный веревочный или кожаный ремень с желтой латунной бляхой, на которой блестит герб со звездой и колосьями нашей Республики, те же брюки, те же стоптанные ботинки, та же каска строителя на голове. Ни у офицеров, ни у младших офицеров нет воинских знаков отличия. А если б они существовали, то от них не было бы никакого толку. Мао был прав, когда отменил воинские звания в китайской армии.

Лица людей кажутся серыми, каски на головах затемняют их лица еще больше, но, как ни странно, лица эти хранят спокойствие и смирение. Тысяча восемьсот военнослужащих стоят молча под небом, ожидая восхода солнца, так, как ждешь на фронте в траншее утреннюю атаку неприятеля: с покорностью перед тем, что тебе суждено.

Они стоят в строю небритые, усталые, с неподвижными лицами, как будто ожидая боевой приказ, который не поступает. Даже возбуждение политруков затихло. На фоне неба виднеется колосс Дома Республики, затерянный в чаще строительных лесов. Веет утренний ветерок. Трехцветный флаг от ветра развевается наверху, в небесной тверди. Он поднят на последней отметке стройки, поверх паутины лесов, водружен там, как знамя победы на стенах покоренной крепости и потом спешно покинутой. Все эти люди смотрят на него в неподвижной тишине, но в их лицах я не вижу ни энтузиазма, ни подъема.

Солдаты смотрят на незаконченную огромную цитадель из бетона и стали, которая возвышается перед ними на фоне неба. Взвешивают мысленным взором огромные каменные колонны, наполовину одетые в мраморные плиты, лестницы, которые восходят к облакам тысячами ступеней. Невозмутимо ждут, скованные законами железного подчинения. Ни какого-либо удивления не видно на их лицах, ни какой-либо искорки интереса. Как будто смотрят на что-то знакомое.

Тысяча восемьсот военных слушают новое решение руководства о входе на стройку и начале рабочего дня на один час раньше, чем прежде. Они равнодушны к словам командира. И гигантское сооружение, находящееся перед ними, их не впечатляет – так же, как, возможно, пирамида Хеопса и Сфинкс не впечатляли рабов, которые трудились над их возведением. При виде этих людей у меня такое ощущение, что не время проходит над ними, а они проходят над временем.

На лицах солдат я вижу то же спокойствие, которое привлекает мое внимание в каждом новом контингенте, который поступает сюда на работу каждые шесть месяцев. Потому что солдаты меняются, а мы, офицеры, остаемся. Эти мои солдаты тоже уедут в один прекрасный день, потом придут другие, а потом уедут и те. А я останусь. Контингенты за контингентами будут приходить и уходить, появляться на «Уранусе» и исчезать с «Урануса», только я буду оставаться один здесь и никуда не буду уходить, как одинокий бог на своем небе; и иногда партии военных, недавно прибывшие сюда, приближаются ко мне с улыбкой и говорят мне, что им рассказывали обо мне военнослужащие из других партий, которые уже побывали здесь, мое имя переходит от человека к человеку, и я чувствую, как меня таким образом касается крыло бессмертия. И мне кажется, что я останусь здесь на тысячи веков, что однажды Дом Республики достроят, солдаты разъедутся, а я буду замурован в его катакомбах, подобно древним строителям фараонов, чтобы охранять его в вечности и чтобы о его тайнах не узнал никто.

Солдаты ни о чем не спрашивают. Как будто они видели своими глазами все чудеса света и построили своими руками все города Земли!

Как будто бы они переходили из века в век одновременно с шумом времен, пронизывая его кавалькады, мигрируя из эпохи в эпоху.

Как будто бы они построили Сфинкса и пирамиды в Гизе, Борободуре, дворец Хубилая, сады Семирамиды, Вавилон, Колосса Родосского, Мачу Пикчу, Город Поднебесной империи, термы Каракаллы, небоскребы, гидростанции и железные дороги всего мира! Кажется, что они познали все закрепощения в истории: рабство Рамзеса и Сети, Хаммурапи и Тимура, рабство Рима и Афин, Шаха Джахана и его красавицы-жены Арджуманд Бано Бегум. Что может значить еще одно закрепощение в масштабах вечности?..

Как будто они мостили своими руками все дороги, которые опоясывают Землю, как будто они воплотили в жизнь мечты о памятниках и цитаделях, проекты фортификационных сооружений и храмов, которые пережили своих гениальных архитекторов, таких, как Мимар Синан, Устад Иса, Инени, Калликрат и Хемиун. Они были пленниками всех династий, но между ними и династиями продолжает жить вековая вражда, которая разделяет властителей и угнетенных. «Потому что рабы, измученные трудом, ненавидя этих царей за их тиранию и несправедливость, хотели вырвать их трупы из могил и разорвать их на куски постыдным образом» (Диодор).

Вдалеке, перед фронтом, суетятся политруки, которые говорят что-то, но неразборчиво – по причине ветра, который раскачивает с неустанным скрипом жестяные щиты на краю плаца.

Но не важно, что говорят политруки. Их слова все время одни и те же. В их глазах можно прочесть силу свирепого божества и наглость трутня, который делает карьеру, заставляя других работать. Один из них кричит: «С сегодняшнего дня начинаем работу на час раньше! С этого момента все приступаем к работе!»

Откуда-то справа от паутины лесов, которые достают до неба, поднимается над горизонтом край солнечного диска. Тысяча восемьсот военных, которым в грудь ударила волна света, резко поднимают головы и кажется, что их лица купаются в огне.

Идеальный строй, как стена, встречает поток лучей, и утренний свет разбивается об эту стену на миллионы радуг, которые вспыхивают на латунных пряжках. Словно рука фараона-бога Аменхотепа вдруг схватила весь фронт из тысячи восьмисот и повернула его лицом к солнцу. И словно так и ждешь, что тысяча восемьсот человек возденут руки к небу и воскликнут: «О Ра!»

Командиры батальонов отдали приказ об уходе командирам рот, а те громко передают его нам, командирам взводов. Тысяча восемьсот человек двинулись маршем к стройке. Мы обходим немного левее и направляемся к дороге, ведущей к отметке, на которую нас распределили. Слышатся крики тех, кто отстал и потерял свой взвод, призывы старших унтер-офицеров, распоряжения капитанов. На середине пути меня догоняет сержант Бондря, который говорит мне:

– Товарищ лейтенант, товарищ командир роты приказал, чтобы вы шли с взводом каменщиков на отметку «12», в сектор лейтенанта Ленца Василе.

– А на мое место кто пойдет?

– Взвод товарища лейтенанта Вэкариу.

– Но это неправильно! – кричу я. – Мы работали два дня с моими каменщиками, чтобы приготовить леса и опалубку для штукатурных работ! Сегодня мы должны были наконец взяться за работу. Другие придут на все готовенькое? А мы что будем делать?

Взвод каменщиков-призывников заволновался, и несколько военнослужащих протестуют. Сержант Бондря кричит:

– Ух, у товарища лейтенанта Ленца то же самое! Мало того, он вчера даже принялся за штукатурку. Так что вы в авантаже. Вы берете половину нормы уже сделанную!

Солдаты, которые навострили уши, одобряют:

– Верно, товарищ лейтенант! Он прав! Пошли быстрее, пока эти не раздумали!

– Хорошо! Сделаю, как вы хотите! – кричу я, признавая, что они правы. – Пусть выйдут вперед те, кто знает дорогу к участку Ленца! Чтоб через три минуты я вас видел на площадке! Быстро! Пока не пришел другой приказ!

Солдаты оживляются и с большей надеждой двигаются дальше. Бетонщики быстро занимают место в строю. Каменщики, идущие далеко впереди, во главе колонны, и повеселевшие от мысли, что из всей чехарды с приказами, которые один постоянно противоречит другому, мы неожиданно оказались в выигрыше, начинают петь:

Командиры-коммунисты

Нам приказ дают: «Держись ты!»

Давай известь, воду лей,

Нам раствор всего нужней!

Не унесть отсюда ног,

Известь дай и сыпь песок!

Ведь тебя увидит стража,

Ставь леса без всякой блажи!

Мой взвод рассеян по разным рабочим точкам. На минуту задерживаюсь наверху, на одном их наружных лесов. Город раскинулся у меня под ногами. Проспект Победы Социализма, законченный на семьдесят процентов, прорезает весь центр своей вереницей фонтанов. Министерства и жилые корпуса выглядят, как игрушечные кубики.

Вдали виден силуэт гостиницы «Интерконтиненталь». Если глядеть отсюда, с высоты, то зрелище не лишено величия и великолепия, но мне становится грустно, когда я думаю, что мы делаем все это без радости, без воодушевления или страсти, а с болью, страданием и смертью. Почему? За что? «За что?/Дрожит земля/голодна,/раздета./Выпарили человечество кровавой баней/только для того,/чтоб кто-то/где-то/разжился Албанией./Сцепилась злость человечьих свор,/падает на мир за ударом удар/только для того,/чтоб бесплатно/Босфор/проходили чьи-то суда»[19].

Что осталось от всех вопросов Маяковского, от всех волнений Ленина и от всех надежд Маркса? Как сильно деградировал наш мир по сравнению с миром Робеспьера, Сталина, Мао! Давно исчезли кровожадные динозавры, которые властвовали над землей, а их место заняли отвратительные крысы, ядовитые скорпионы, тараканы-людоеды. Законы эволюции казались хорошими, машина мира двигалась, Дарвин сидел за рулем, но мир не шел в том направлении, которое он указывал, не самые сильные и умные руководили миром, и не самым добрым предстояло унаследовать Землю! Иисус ошибся!

Маркс тоже ошибся! Моей родине никогда не суждено было стать страной рабочих и крестьян!

И Маяковский ошибся! Сегодня человек зло кусает человека не за то, чтобы через Босфор проходили военные суда, а для того, чтобы в будущем году продвинуться по службе и получить чин подполковника, или более высокую зарплату, или жалкую премию по случаю Дня Республики!

Мы были презренными пигмеями коммунизма! Титаны повымирали давно! Куда мы идем? И все эти сооружения – о чем говорят? Что мы пытаемся сделать великие дела, имея маленькие души. Пытаемся обмануть себя, будто у нас призвание демиурга. И когда мы видим свои удлиняющиеся тени на земле, то не понимаем, что они растут не потому, что мы поднимаемся выше, а потому, что солнце опускается на небе к западу.

Гляжу на город, который расстилается у меня под ногами, и думаю обо всем этом. Почему я думаю? Я солдат, простой солдат! Солдат не должен пытаться размышлять о проблемах мира. Он должен лишь подчиняться приказам – не важно, ведут ли они его к победе или к смерти! Солдат имеет право лишь петь в строю или умереть! И если Родина пошлет меня на фронт, я пойду, если пошлет меня на учебу, пойду, если прикажет мне разрушать здания и города, я их разрушу, а если поставит мне задачу строить дворцы, я их построю.

Родина – превыше всего. Превыше всего наше государство, которому ты должен быть предан. Но что, если ты предан государству, а оно тебе больше не предано?

Спускаюсь по лестнице. Я нахожусь в Корпусе В. Помещения, как везде, огромны, у них мощные стены, еще не оштукатуренные, выложенные из специального пористого кирпича, который разбивается на осколки, как фарфор, если по нему ударить. Каменщики называют его «боярским кирпичом». Красный, как кровь, он совсем не имеет дефектов.

Повсюду видны деревянные леса и дощатые настилы, испачканные известью и штукатуркой, рваные мешки с цементом и гипсом. Ничто не закончено, и интерьеры похожи на пещеры, колодцы для лифтов, которые должны привезти, зияют страшными провалами. За отсутствием ступенек, поднимаемся и спускаемся, упираясь ногами в доски, прибитые прямо к бетону.

Местами из стен высовываются усы из железных прутьев толщиной с палец, назначение которых пока состоит, кажется, лишь в том, чтобы ранить невнимательного прохожего.

Пересекаю комнаты, помещения, огромные залы. Иногда встречаю кого-нибудь, иногда – нет.

Здесь целая вселенная, мир. В некоторых местах идет работа, циркульные пилы с зубчатыми дисками мгновенно перерезают толстые доски или распиливают на части огромные деревянные брусы. После этого отпиленная часть падает, диск еще некоторое время вращается, издавая металлический стон, который растворяется в воздухе; надо мной тонко проплывает запах смолы, разогретой от трения металла о дерево, солнце проникает через высокие окна без рам и стекол, люди говорят глухим голосом, где-то раздаются удары молотка, вокруг тепло, и если закрыть глаза, то кажется, что я нахожусь где-то в деревне, где нанятые мастера чинят крышу, прибивая дранку.

В других помещениях царит непроглядный мрак, оконные проемы закрыты панелями, которые мешают доступу света, застоявшийся и сырой воздух, насыщенный зловонным запахом, ударяет тебе в лицо. Огромные крысы в одиночку или целыми стаями перерезают дорогу без всякого стеснения. С лесов иногда раздается стук молотков, внутренние пустоты его подхватывают, разнося по всем этажам, слышатся крики, скрежет цепей, гром ведер, ударяемых о леса.

Сейчас середина сентября и воздух по утрам уже начал охлаждаться, и вместе с запахом извести и кирпича в нем чувствуется дыхание осени, люди стали более молчаливы, строятся по утрам и вечерам без каких-либо комментариев, озабоченные мыслями о хозяйстве, оставленном на произвол судьбы; иногда их окликаешь, и они не слышат, а когда услышат, то вздрагивают, будто их разбудили.

Иногда они страшно напиваются, и тогда у них словно сносит крышу, они бросаются в драку по пустякам, их охватывает ярость, и они не знают, на ком разрядиться, но на другой день забывают обо всем, и те, кто напился накануне, идут в строю тяжелым шагом, лучше сказать, отдают себя на волю взводу, подобно тому, как мертвые рыбы отдают себя сносить по течению реки, не слышат моих команд – они их просто не интересуют, я для них не что иное, как человек, который находится среди них и возвращает их домой – олицетворение военных властей, орудие принуждения, с помощью которого государство заставляет их работать, лейтенант, который устраивает им каждый день перекличку, ведет их в столовую или на рабочие точки, приказывает им построиться и взять равнение, потому что такая у него профессия, за это ему платят, даже если он работает рядом с ними. Для них я только посторонний, который не по их воле вошел в их жизнь.

Дни текут монотонно в одном и том же распорядке: в 5:00 – подъем для офицеров, в 5:45 – построение взвода во 2-й Колонии, казарма Витан III, в 6:00 – отъезд автобусами на стадион, в 6:30 – выход на рабочие точки и распределение людей.

Гашпар Доминик и еще восемь человек помогают слесарям установить башмак лесов на отметке «31», на этаже, а потом пойдут работать на другой стороне лесов под руководством мастера Понграча, десять человек отправляются в 7-ю бригаду инженера Солга делать опалубку для восьмитонной бетонной балки, которая должна быть установлена на следующей неделе, три человека – на отметку «8», гнуть арматуру в кольца, Тутикэ Штефан с тремя солдатами делают отверстия в южной части потолка на отметке «25», к мастеру Борча, штатскому, идут пять человек работать на отметке «25» над изготовлением потолочного скелета, который следует забетонировать завтра, на отметке «9» группа из четырех человек сваривает столбы и дверные перемычки, а на нулевой отметке пять человек занимаются сваркой рам для потолочных светильников.

Группа Джирядэ Костаке из восьми человек поднимается на отметку «25» – делать столярку для лесов, Бакриу со своими десятью бетонщиками монтируют на отметке «31» железные балки и фронтон, а другие шесть бетонщиков будут заниматься металлической оснасткой для вентиляционных туннелей и класть сетку на потолки, которые следует забетонировать.

В 19:30 мы будем ужинать, в 21:00 вернемся во 2-ю Колонию, в казарму Витан III. Потом вечерний распорядок, перекличка, отбой для солдат в 22:00, собрание офицеров по ротам, последние инструкции, обсуждение работы за день и в 23:00 отбой для офицеров и младших офицеров.

Иногда на «Уранусе» случаются ужасные несчастья: умирают солдаты, умирают офицеры, старшины, старшие сержанты и даже капитаны, но, товарищи, – алло! Разговоры там, сзади! Построение коммунизма на нашей родине требует усилий, построение социализма не является легким делом, жертвы – это в традициях нашей революционной борьбы, товарищи! Но кто-то все же должен расплачиваться и отвечать за это, иначе какой смысл имело бы учение партии и теория заботы о человеке, теория ответственности! Командир взвода должен предстать перед Советом чести и затем перед Военным трибуналом.

Вот почему я говорю солдатам:

– Будьте осторожны, на отметке «31» вчера погиб человек. На нем не было каски, и ему на голову сверху, с лесов, упал молоток. Да, от призывного сбора он избавился, но запомните: мертвые уже никогда не вернутся домой, не увидят свои семьи!

И солдаты мрачно поднимают руки к каскам на голове, щупают, проверяютих наличие и знают, что они их снимут только в спальнях.

Обычно я работаю рядом с ними. Я изучил кучу ремесел: научился варить, строгать рубанком, забивать гвозди и выдирать гвозди, неправильно забитые в доски, знаю, как делать и возводить леса, как заливать бетон, как гнуть железо на верстаке. Солдаты собираются вокруг меня и говорят:

– Теперь вы заправский бетонщик, товарищ лейтенант! Не забудьте, что этому ремеслу мы вас научили! Научите же и вы нас чему-нибудь!

Говорю им:

– Вот подождите, когда начнется война, я вас тоже научу стрелять из пушки, подбивать вражеский самолет из танкового пулемета и как на танках перейти через реку под водой, и как атаковать неприятеля на другом берегу!

И тогда солдаты смеются от всей души, лбы их расправляются от морщин, рты расплываются в довольных ухмылках, позволяя видеть их здоровые зубы, которыми они хвастаются во время выпивок, что вот, мол, сгибают ими арматуру или вытаскивают гвозди из досок, в которые они были забиты. С этими солдатами я бы пошел не только до Берлина, но и на край света!

Потом все возвращается к грустному и монотонному распорядку, снова слышно, как отдаются приказы, в те же часы проводятся собрания. А наверху, на отметке «31», я снова поворачиваюсь лицом к ветру, приближаюсь к краю платформы, и если бы я был птицей, то бросился бы за парапет, полетел бы далеко в страны, где нет ни осени, ни зимы, туда, где нет десяти собраний в день и десяти перекличек, а также партсобраний, военных трибуналов, советов чести или инспекций, поднимающихся на леса.

– Товарищ лейтенант!

Слышу окрик немца Дротлеффа Михаэла, вижу на проспекте бьющий фонтан, как проходят торопливо люди, и их фигуры кажутся с высоты игрушечными. Интересно, что они думают о нас?

– Говори, Дротлефф, – отвечаю я, не оборачиваясь.

– Бакриу смеется надо мной. Говорит, что профессия плотника не стоит и двух баней[20].

Сейчас послеполуденное солнце купается в водяных струях, выбрасываемых фонтанами внизу, и они взрываются мириадами радуг, а небо блещет такой синевой, которой я никогда не видел.

– Товарищ лейтенант, – настаивает Дротлефф.

И я отвечаю ему, не оборачиваясь:

– Скажи Бакриу, что Иисус Христос был плотником!

Потом я спешу спуститься вниз, потому что вижу, что подходят инженеры. Это целая свита во главе с начальником Бригады Национального театра (понятия не имею, почему она так называется); среди них различаю архитектора Поповичу, инженера Паскана, здорового детину, скроенного крепко, но несколько нищего духом (про него поговаривают, что он якобы связан с секу[21]) и главного инженера Мэдуряну, слишком торопящегося, чтобы терять время на нас, офицеров и младших офицеров. Командиры взводов в его глазах – это шваль. У Поповича, напротив, с офицерами сложности. Этот индивидуум – архитектор и помешан на своем звании, но совершенно не уважает званий других, и именно по этой причине никто из нас никогда не обращается к нему, называя его архитектором, чем приводим его в бешенство. Похоже, у его деда (бывшего помещика из Делени) слугами в поместье были только лейтенанты и старшины, и он унаследовал его повадки, потому что, как только завидит кадрового военного, сразу спешит к нему. Да и другие ему не уступают:

– Ну-ка, скажи, где твои люди?

– Господин инженер, они на рабочих точках, – отвечаю я спокойно.

Жирное и красное лицо Поповичу становится синюшным:

– Слушай, ты, если ты пьян, то я тебя протрезвлю так, что будешь выговаривать слово «рыба»! Я архитектор – не инженер! Ты кто, ну?

– Лейтенант.

– По мне… хоть лейтенант, хоть сержант или генерал, для нас не важно. Все один черт. Сделай доброе дело и покажи нам, чем заняты твои люди.

Я иду вперед, в комнату справа, где группа сварщиков работает у потолка в едком синеватом дыму, который сворачивается в клубы при слабом свете. Эти двое недовольны. Первым начинает Паскан:

– Слушайте, вы напрасно едите хлеб партии!

Засунув руки в боки, разражается и Поповичу:

– Не понимаю, сударь! Что ты тут делаешь с этими солдатами, а?

– Что нам приказывают, господин инженер, – говорю спокойно, делая ударение на слове господин. – Здесь, на этой отметке, нам приказали сваривать металлическую оснастку для вентиляционных туннелей и приделать сетки для потолков. Если бы нам приказали сбросить вас с этажа, будьте уверены, вы бы уже давно были внизу!

Апоплексическое лицо Поповичу становится багровым. На какой-то момент в его глазах блестит страх. Я это замечаю, но через секунду он продолжает тем же тоном:

– Ты что, мне угрожаешь?

– Нет. Отвечаю на вопросы, которые мне заданы.

– Сударь, вы прямо такие тугие на голову? Почему вы за ними не смотрите, сударь? Разве вы не видите, что эти солдаты работают как попало?

– Они работают так, как вы им сказали. Если вы хотите, чтобы я отвечал за ошибки других, у вас ничего не получится…

В этот момент Бакриу выключает сварочный аппарат, поднимает маску и кричит Поповичу:

– Но почему мы работаем как попало, товарищ инженер?

Поповичу подпирает руками бедра и поворачивается к Паскану:

– Ты видел? И этот тоже мне говорит «инженер».

На что Паскан отвечает:

– Да они просто глупы, я тебе говорю. Эти умеют только командовать направо и налево.

Потом, обращаясь ко мне:

– Имей в виду: если вы не ускорите с установкой лесов на отметке «18» и со сваркой потолков, отправитесь у меня все к чертовой матери! Чтоб было ясно! В прошлом месяце, вы знаете, я еле вас вытащил на показатель «1». А если вы не в состоянии, дорогой мой, то идите куда-нибудь в другое место! Работать с метлой или что-то в этом роде.

– Мы и с метлой работали! Нас метлой не испугать! Но это относится и к другим, если уж мы говорим о напрасном поедании партийного хлеба.

– Очень хорошо! Это совсем не плохо, так у тебя не слетит ни одна лычка с плеча.

Трое уходят. На первый взгляд, все это может показаться конфликтной ситуацией, но это не что иное, как упражнение в унижении. Сильные мира сего нуждаются в этом так же, как профессиональные певцы распеваются по утрам, чтобы сохранить свою форму.

Все-таки вещи никогда не следует воспринимать так, как они выглядят внешне. Прапорщицкая свирепость присутствует как среди военнослужащих, так и среди гражданского технического персонала. Любопытным образом она царит только в высшей части иерархии обеих систем, там, где можно было бы ожидать, что культура и воспитание скажут свое слово. Однако об этом не идет и речи!

Подобно тому, как офицеры нижних чинов подвергаются унижениям и травле со стороны вышестоящих офицеров, гражданский технический персонал нижнего ранга подвергается унижениям и травле со стороны более высоких по рангу гражданских лиц.

Есть молодые инженеры, которых ругают, оплевывают и даже бьют главные инженеры или архитекторы. Им дают изо всех сил папками досье по голове, их выгоняют из кабинетов во время заседаний, которые проходят внизу, в деревянных бараках или иногда на отметках наверху, в специальных комнатах. Оттуда постоянно доносятся вопли начальников, крики и оскорбления. На «Уранусе» человек низведен попросту до размеров и положения собственного нагрудного знака, его топчут ногами или выбрасывают в мусорную корзину. Тот, кто здесь имеет в себе чувство чести, пропал. Он должен искать себе другую родину или во многих случаях – другую жизнь.

На «Уранусе» тебе позволено произносить одно лишь слово: «Слушаюсь!» Все, что ты говоришь помимо этого слова, ты говоришь на свой страх и риск и может быть использовано против тебя – так, как предупреждает знаменитая формула, которую американские полицейские зачитывают арестованным.

Для того чтобы выжить в подобном мире, нужно забыть о том, кто ты есть. Это основное условие, чтобы приспособиться к жизни в аду. В Дантовом аду осужденные страдают не столько от пламени, в котором они горят или от других ужасных наказаний, сколько от того, что не могут забыть про собственные судьбы. Они постоянно помнят, кто они и что сделали в жизни. Если ты офицер или младший офицер и не можешь забыть, что у тебя есть достоинство и военное образование, или если ты инженер и не можешь забыть, что закончил инженерный факультет, тогда тебе нечего делать в этом мире.

Существует молчаливая солидарность между инженерами, не имеющими руководящих функций, и гражданскими мастерами, с одной стороны, и нами, командирами взводов и рот, с другой. Не раз инженер Данку или мастер Барбу присылали ко мне людей, чтобы предупредить, что они видели полковников, поднимающихся на рабочую отметку. В свою очередь, я без колебаний посылаю к ним своих людей сказать, когда вижу, как инспектора и главный архитектор сектора поднимаются к ним.

Вместе с мастером Данку определяем, сколько касок, страховочных поясов и лопат нам потребуется. Составляем список. Собираю поломанные лопаты или неисправные тачки. Беру с собой бетонщиков Гашпара Иоана из Ботошань, Михалаке Некулая из Кудалба, Зорилу Гогу из Рогова, Макавею Ионела из Тэтэрлэу, Керекеша Штефана из Сын Паул и Лунджяну Петру из Баништя.

Составляю из них группу, с которой отправлю инвентарь за пределы стройки, в сектор складов, чтобы сдать старый и получить новый. Трудно нам будет идти только туда, а обратно мы возвращаемся с тремя новыми тачками, в которые положим остальную снасть.

По дороге встречаю Филпишана Иона из Регина, Кристя Георге из Алба-Юлии и Надя Бала из Прайда, Харгита. Они говорят мне:

– Вот, товарищ лейтенант, закончилась арматура.

Начинаю рыться в карманах брюк и потом в карманах блузы. Разочарованный, говорю Кристе:

– Георге, у меня тут было в карманах пять тонн арматуры… не знаю, куда я их засунул.

Кристя, по вере баптист, классический тип арделянина[22], говорит мне в шутку, пока я обыскиваю карманы:

– Товарищ лейтенант! Может, эти пять тонн арматуры у вас в планшете?

– Нет, Георге. Думаю, они у мастера Саву на складе, там, куда вам надо было идти с самого начала, а не ко мне. Ты не думал о том, что в первую очередь надо идти к нему?

– Да, конечно, товарищ лейтенант! Как раз сегодня ночью мне снилось, что я был…

– Кристя, – кричу я ему, – если начнется третья мировая война, то по твоей вине!

– Слушаюсь! Я молчу. Мы идем на склад к Саву.

И быстро уходит со своими двумя товарищами, направляясь вниз к складу, который находится за вышкой часовых.

Я дохожу до своего склада, сдаю инвентарь и получаю новый. После этого участвую в двух собраниях с кадрами. Наступает час обеда. Спускаюсь со взводом в столовую, следуя обычным маршрутом. Часы проходят быстро, время летит. На отметке «11» обваливаются леса, и четверо раненых отвозят в госпиталь на двух машинах скорой помощи. Острые завывания удаляющихся сирен перекрывает стук молотков, скрежет лопат о днища корыт с известью и рокот цепей, которые поднимают их на леса.

Повсюду слышны торопливые команды. На лесах снизу доверху копошится людской муравейник, выкрикивая фразы по-венгерски, по-немецки, по-румынски или по-русски (липоване[23]). Разноплеменный Вавилон, начали смешиваться твои языки! Неужели придет день, когда мы больше не будем понимать друг друга? Он еще не скоро или уже близко?

Позже чувствую холод в костях и вижу, как убывает солнечный свет. Первый признак приближения осени – это когда чувствуешь, как наступают вечерние холода. Что касается света, то летом мы застаем, в течение двух или трех месяцев, закаты, когда прекращаем работу в 19:30 и выходим со стройки, а в остальную часть года мы их не видим. А начиная с сегодняшнего дня, у нас уже не получится заставать и рассветы, потому что мы будем приступать к работе на час раньше наступления утренней зари. Поэтому первый признак, по которому мы определяем, что день закончился, – это вечерняя прохлада.

Но окончание дня не означает и окончания работы. Работа завершается только в 19:30, когда снаружи осенью уже темно. Мы ведем жизнь слепых кротов, которые находятся вдали от дневного света. Призывники не выдерживают такого адского рабочего распорядка больше шести месяцев. А мы, офицеры и младшие офицеры, выносим. Мы работаем по восемнадцать часов в сутки.

Приговоренные к принудительному труду на угольных шахтах или рудниках работают по пять часов в день. Ссыльные русские в исправительно-трудовых колониях в Сибири, которые рубят лес или разбивают камни, работают по четыре часа в день. Английские и американские пленные в японских лагерях времен второй мировой войны работали самое большее девять-десять часов в день. В Доме Республики, на «Уранусе», румынский офицер работает по восемнадцать часов! В пять утра он уже на ногах и в 23:00 кладет свою голову на подушку, чтобы заснуть. Это действительно коммунистическое достижение! Стаханов был бы посрамлен трудовыми нормами, определенными Коммунистической партий Румынии для военнослужащих.

Однажды на партсобрании генерал из Высшей дирекции армии сказал нам, что, когда мы выйдем на пенсию, каждый год, проработанный кадровым военным на трудовых стройках будет засчитан как два года трудового стажа.

А на том собрании мы были поражены. Нам не приходило когда-либо в голову слово «пенсия». И мы даже себя не представляем старыми. Мы видели только стройку с месивом грязи, строительными лесами, работой и ее адским темпом, видели умирающих вокруг нас солдат, офицеров и младших офицеров. То была война, на которой мы умирали молодыми, а этот бюрократ говорил нам о пенсиях…

Чувствую, что продрог до костей и устал. Смотрю на часы. Сейчас почти 19:30. Собираю взвод и приказываю, чтобы рабочий инвентарь был сдан на склад и заперт на замок. Строю людей и направляюсь с ними к выходу.

Люди волнами выходят из отверстий-колодцев для лифтов и выливаются из проемов в стенах, как речной поток, пробивший запруду. Пыль плавает в темноте, сквозь которую лица призывников еле видны. Извержение людского потока невозможно остановить, меня подхватывает толпа, толкает к стене, на мгновение поднимает над рекой касок, которые поблескивают во мраке. Чувствую, как ко мне прилипают вспотевшие, разогретые тела с жесткими конопляными поясами. В ужасной толчее ощущаю, как у меня перехватывает дыхание. Сотни, тысячи, десятки тысяч солдат. Кто-то вдалеке, завывая, отдает приказ, рукоятка чьего-то молотка упирается мне в желудок, моя правая нога ударяется обо что-то твердое, но мне не удается этого увидеть, перед глазами у меня прыгают зеленые искры.

Мой взвод остался где-то позади. Прижимая к груди синюю тетрадь с боевым расписанием моего взвода, пытаюсь сориентироваться. Раздаются пронзительные свистки, смешанные с гуденьем голосов. Толпа неостановимо течет вперед. Конец толстой проволоки, торчащей из стены, рвет мне блузу на плече, и на мгновение думаю о том, что она могла бы вонзиться в горло или грудь.

Мы еще внутри Дома. Рабочий день окончен. Теперь мы направляемся к выходу. Мы прошли через корпуса B и C, пересекаем огромный холл и наконец попадаем в зал Объединения, где мы останавливаемся. Оглушительный гул толпы заставляет воздух дрожать под гигантским плафоном. Где-то позади меня кто-то кричит как с того света:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Это Гашпар.

– Я здесь, Гашпар! – кричу я. – Я здесь, с вами! Я здесь!

Из последних сил хватаюсь за стояк лесов. Я нахожусь совсем рядом с высокой бетонной колонной, к которой меня придавливает огромная людская масса. Я с большим трудом подтягиваюсь к стояку. Чувствую, что мое тело чуть не разрывается на части, но мне удается немного приподняться над другими.

– Где ты, Гашпар?

– Мы все под лесами!

С трудом пробираюсь к ним. Они почти задыхаются, но сумели сохранить взвод в собранном виде. В циклопическом амфитеатре, единственным украшением которого являются толстые бетонные столбы, сгрудились несколько тысяч военных. Люди разных возрастов притиснулись друг к другу, как сельди в бочке.

Снаружи спустилась ночь и идет дождь, мы чувствуем, как дождевая влага поступает через окна, в которых гудит ветер. Все же такой людской давки до сих пор еще не было. Обычно покинуть Дома не представляет особой проблемы – выходы достаточно просторны для того, чтобы не создавалось большой давки и скопления многих сотен людей, сидящих практически друг у друга на голове. Но на сей раз военные стоят на месте, им мешает что-то впереди, но непонятно, что именно. Яростные ругательства и проклятья взлетают и тают в глухом пространстве между непоколебимых стен. Кто-то кричит издали, со стороны выхода:

– Товарищи! Товарищи! Оставайтесь на местах!

Со стороны толпы поднимается общее «Ху-у-о-о-о!». Люди вытягивают шеи, чтобы глотнуть воздуха, некоторые вытирают пот со лбов грязными рукавами комбинезонов. Но большинство не могут высвободить свои руки и остаются в сдавленном положении, проявляя стоическое терпение. Новый возглас «Товарищи!» раздается издалека, и новое продолжительное «Ху-у-о-о-о!» перекатывается, как гром, под широкими сводами, но теперь мы знаем, что происходит: выход заблокирован, огромные ворота из листового железа закрыты и ревностно охраняются полковниками-штабистами и политруками.

– Внимание! Внимание!

Мало-помалу волнение людского моря успокаивается. Где-то впереди раздается голос Ликсандру Михаила, самого усердного штабного офицера:

– Внимание! Никто не выйдет раньше 19:30. Приказ генерала!

С трудом установившаяся тишина взрывается. Снова свист, ругательства и улюлюканье.

– Но половина уже есть! – вырывается из тысячи грудей.

Я смотрю на часы. 19:30 уже прошло. Вместе со мной сотни, тысячи глаз смотрят на циферблаты часов. Среди офицеров у ворот слышатся горячие споры, и до нас неясно доносится голос.

– Внимание! – кричит впереди, издалека, капитан Мирча Кирицою, партийный секретарь.

Как по волшебству, наступает тишина. Мирча Кирицою – единственный офицер-политрук, которого уважают все без исключения офицеры. Это пехотинец, человек цельный, крепкого сложения, с каштановыми волосами, которые все время падают ему на глаза, круглолицый. Говорят, что он дважды представал перед военным трибуналом за недисциплинированность. Некоторые утверждают, что это единственный политрук рабочего происхождения, но точно никто ничего не знает. Кто-то кричит:

– Давай, говори, капитан Кирицою! Тише! Кирицою точно пропустит, и мы выйдем!

И мы слышим капитана Кирицою:

– Товарищи! Часы товарища командира Ликсандру отстают на десять минут. Можете выходить! Взводам соблюдать порядок в три ряда, начальники бригад – во главе рядов и командиры взводов – впереди! Взвод без командира останавливается! Во время перехода в столовые шагать в ногу, никто не покидает строй. Перед товарищем генералом Богданом проходить парадным шагом и отдавать честь. Выходите!

Общий радостный гул перекатывается между стенами. Стальные двери начинают медленно раздвигаться. Давка страшная. Офицеры и младшие офицеры бьются изо всех сил, чтобы обеспечить порядок в толпе из нескольких тысяч военнослужащих, которые хотят как можно скорее выбраться наружу.

Наконец двери раскрываются целиком, и первые подразделения буквально вываливаются из них. Между входом в здание и плацем для сборов находится глубокая яма, вырытая бульдозерами, через нее перекинут деревянный мост. Тысячи обутых ног вступают на мост, и пятки подкованных ботинок гремят по поперечным доскам. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, и у меня такое ощущение, что я слышу, как тысячи пар ботинок беспрестанно топочут по мосту. А после того, как засну, этот топот преследует меня во сне.

Подразделения идут непрерывно, одно за другим. Дождь сыплется с потемневшего неба, тронутого ночным мраком – дождь мелкий и холодный, дождь враждебный, осенний. Слева от меня солдат поскальзывается на влажной доске и, охнув, падает. Он поднимается, чертыхаясь, ему помогают соседи, которые спешат его поддержать, чтобы он не попал в темноте под ноги тем, кто идет сзади. Дует резкий ветер, и ни одной зажженной лампочки вокруг. Мрак, ветер, дождь и ямы, в которые рискуешь свалиться и сломать себе руку, ногу или шею. Не думаю, что наш народ, наша страна избавятся когда-нибудь от ям.

Ботинки хлюпают по грязи; когда идет дождь, стройка утопает в болоте. А сейчас осень и идет дождь.

– Держи равнение, солдат! Левой! Левой! Лево, право, левой!

Капли дождя барабанят по каске, вода проникает через тонкую блузу мне на грудь, чувствую, как она холодом сбегает по позвоночнику, мои ботинки вязнут в грязи по самые шнурки. Ботинки, одинаковые ботинки, умноженные на десятки тысяч штук, месят грязь стройки.

– Держи равнение, солдат! Держись ближе! Лево! Лево, право, левой!

Грязь проникает сквозь мои разбитые ботинки, мои носки плавают в грязи, моя униформа вся мокрая и залеплена грязью. Впереди неожиданно мигает несколько раз фонарик и потухает. Этот беспроводной телефон командиров взводов шлет мне предупреждение. Я вынимаю фонарик и передаю сигнал дальше. Слышатся голоса других командиров взводов: «Где, черт возьми? Что это? Что вы увидели?..»

Ослепительный свет разбивает темноту. «Дачия» с включенными фарами стоит сбоку от дороги, за углом барака. Слышатся задыхающиеся команды: «Выше ногу! Выправить грудь!» Потом полные испуга голоса кричат пониженным тоном: «Генерал же, генерал!»

Генерал смотрит на нас из машины. Мы вошли в полосу, освещенную ее фарами. Люди шагают в ногу, обдавая друг друга грязью, и глядят вправо, отдавая честь, – возможно, первую честь, отданную в темноте военными. Возвышенное зрелище! Я впереди взвода. Еще немного, и я выйду из светового фокуса фар. Слышу, как сзади голос испуганно шепчет: «Товарищ лейтенант, упал Лупоайа!», – и я говорю низким голосом, сжав зубы и не прекращая отбивать парадный шаг: «Поднимите его скорей, не на фронте же он пал под огнем неприятеля!»

Проходим, наконец, мимо генерала и спускаемся «в яму», чтобы дойти до стадиона. Оборачиваюсь на ходу, ища глазами Лупоайа:

– Ляд тебя забери, Илие! А если бы я попал под арест из-за тебя?

– Я поскользнулся о булыжник, товарищ лейтенант! – говорит Лупоайа виноватым голосом.

– Да он и ночью с кровати брякается, товарищ лейтенант! – говорит Филпишан.

И все мы разражаемся смехом. За Холмом плача (то есть на склоне, который спускается к стадиону) грунт влажный, и люди спускаются, страхуя себя рукой или держась за руки. Далеко внизу различаю голос майора Михаила, который кричит офицерам: «В ногу! В ногу!»

Год назад такая команда показалась бы мне абсурдной и возмутительной. А теперь уже не кажется. Теперь я привык, так что выкрикиваю машинально: «Подтянуться! В ногу!»

Тогда, при появлении на «Уранусе», все мне казалось абсурдным и возмутительным: отдавать честь ночью, команда «смирно!» в помещениях, шаганье в ногу при подъеме на склон и спуске с него – как днем, так и ночью, во время дождя или снегопада, выговор офицерам и получаемая ими пощечина в присутствии солдат, бесчеловечный режим труда… То есть все то, что не записано ни в каком уставе, или все то, что противоречило воинскому уставу.

Все это мне казалось возмутительным тогда, но потом все стало казаться естественным. Здесь практически не существовало никакого устава, но только воинский мир, который деградировал, одичал и сохранил лишь внешние признаки того, чем он когда-то был.

С изумлением я понял тогда, что не только генерал мог устанавливать правила по своему желанию, но и простой лейтенант. Так я придумал «перекличку по родам войск» взвода. И тогда я впервые подумал с ужасом, что, будь я майором, полковником или генералом, будь я «ответственным» лицом, я, может быть, подписал бы еще более подлые и коварные циркулярные приказы (ЦП) и общие приказы (ОП), чем те, что подписывали наши нынешние командиры. Может быть, я был бы еще злее, чем Ликсандру Михаил или капитаны-политруки Шошу и Нягое. Потому что кто знает, что может твориться в душе человека, когда ему прикалывают еще одну звездочку на погон, когда он получает «высшие задания» или когда ему цепляют на грудь железку, называемую медалью. Я читал Маркса, Ленина, Троцкого, Руссо и читал по-французски речи Мао и Хо Ши Мина, вьетнамца, который своим гением равен Марксу. Разве я не был убежден, что будущее мира может быть только социалистическим? Разве это был не я – тот, кто встал на партийном собрании в полку Пантелимон и прокричал полковнику Василеску, главному политруку полка, и командиру Мурешану, что все, что они делали, не было ни социализмом, ни коммунизмом?

Естественно, мой перевод в колонию «Уранус» произошел почти мгновенно. Но если бы вместо того, чтобы отправлять меня на «Уранус», меня бы привезли к министру обороны и министр сказал бы мне: «Вот настоящий коммунист! Партия доверяет тебе! Мы производим тебя в чин генерала и назначаем тебя начальником пропаганды всей армии», – что было бы со мной тогда? Может быть, я стал бы в миллион раз более бешеным и безжалостным, чем все те невежи с погонами генералов и полковников, которые надсматривают за нами на «Уранусе»! Ибо идеология, будь она коммунистическая, капиталистическая, колониалистская или империалистская, подобна браку, о котором говорит Павел: «Соединен ли ты с женой? Не ищи развода. Остался ли без жены? Не ищи жены» (Павел, Первое послание к коринфянам, 7, 27).

Редьярд Киплинг умер в убеждении, что Британская Империя была высшей формой человеческой цивилизации, хотя и знал, сколь преступным был английский колониализм. Почему бы и мне было не верить в социализм? То был злой ангел, что принес меня на «Уранус», или то был мой добрый ангел? Он бросил меня сюда, чтобы погубить или чтобы спасти? Этот вопрос мучил меня иногда по ночам, когда я не мог спать. А таких ночей было немало. Какие я имел козыри перед моими фанатичными надсмотрщиками? Один все же был. И я, и они были занесены на «Уранус» одной и той же судьбой. Но я не разыгрывал свою карту повышения в звании. А они ее разыгрывали, и остались такими же негодяями!

Добираемся, наконец, до «ямы», на место бывшего стадиона, рядом с бараками штатских рабочих, которые давно ушли домой. Земля пропитана водой. Внизу уцелело несколько полос пористых каучуковых ковровых дорожек красного цвета, которые некогда устилали стадион. Военные собираются повзводно, поротно и побатальонно. Дождь не перестал, но, кажется, он уже не такой противный, а ветер утих. В свете мощных прожекторов, которые сияют над толпой, видно, как падают с неба мириады водяных капель. Тысяча восемьсот человек кашляют, волнуются, топают или сплевывают, и командиры выбиваются из сил, пытаясь их построить. Впереди, примерно в пятнадцати метрах, одетый в дождевой плащ, с капюшоном, надвинутым на глаза, неподвижно и угрожающе стоит командир, полковник Станку, окруженный штабными офицерами. Голос его звучит сурово:

– Выполнить перекличку кадров!

Команда переходит от человека к человеку: «Выполнить перекличку кадров! Выполнить перекличку кадров!»

Старший лейтенант Паскал, командир роты, проверяет нас. Мы, офицеры и младшие офицеры, все на месте.

Снова слышится голос командира, застывшего под дождем в той же позе, с руками за спиной и капюшоном, надвинутым на глаза:

– Доложите немедленно в письменном виде об отсутствующих кадрах и принесите листки бумаги ко мне. Быстро!

Дождь резко усиливается и льет как из ведра. Порывы ветра, который опять задул, бьют по рядам военных, выстроенных на плацу. Удивительно, что дождь нас преследовал все это время – с начала года и до сих пор. Он присутствовал на многих наших сборах, во время многих наших работ вне Дома. Всякий раз, когда нам приходится работать на улице, дождь начинает моросить, как будто хочет нас выжить отсюда, с «Урануса», чтобы вместе с ветром остаться единственными хозяевами на лесах и во всей колонии.

– Начинайте вечернюю перекличку! – снова раздается голос командира.

Командиры батальонов выходят на семь шагов вперед, поворачиваются налево-кругом и приказывают:

– Командиры рот, начинай вечернюю перекличку!

Командиры рот делают пять шагов вперед и командуют в свою очередь:

– Командиры взводов, начинай вечернюю перекличку!

Выхожу на три шага перед взводом, построенным в колонну, делаю налево-кругом и приказываю:

– Командиры групп, выполнять перекличку по группам!

После этого сразу иду к своему взводу. Командиры групп – Джирядэ, Бакриу, Гашпар, Тутикэ и Лунджяну приближаются ко мне. Под холодным дождем наши каски почти соприкасаются, и я им шепчу:

– Если отсутствует хотя бы один из солдат, я несу прямую ответственность, чтоб вы знали…

– Никто не отсутствует, товарищ лейтенант, – говорит Джирядэ низким голосом, – мы всех пересчитали. Куда мы, к черту, денемся, товарищ лейтенант? Эти больны на всю голову: держать нас здесь под дождем, делать перекличку…

Бакриу тоже вмешивается:

– Товарищ лейтенант, неужели они не хотят избавить нас даже от переклички под дождем?

– Не знаю! – говорю. – Если нагрянет сверхконтроль от секуритате, а люди не все, то ночью мы все шестеро будем ночевать на улице Рахова, в отделении секуритате, а завтра утром нас будут кормить настойкой из дубины.

Слышится нетерпеливый голос старшего лейтенанта Паскала:

– У вас все, товарищ лейтенант? Докладывай!

– Никто не отсутствует! Личный состав в сборе! – кричу я.

В других подразделениях докладывают в иерархическом порядке об отсутствующих военнослужащих (по уважительной или неуважительной причине). Силуэт командира, который застыл вдалеке, перед фронтом, в плащ-палатке с надвинутым на глаза капюшоном и руками, заложенными за спину, наконец двигается к нам.

Наверняка что-то не так, что-то случилось! Нам сообщат о новых приказах. Или наказаниях. Фактически для этого мы и собираемся. Никогда нас не собирали, чтобы похвалить кого-то, а наоборот, чтобы мы выслушали решения о наказаниях. Именно по этой причине, даже когда мы приходим на партсобрания или на ежедневные сборища, мы напоминаем разбойников, которые собираются для того, чтобы спланировать убийство или грабеж. А собрания – это центральный пункт всей нашей жизни, мы вращаемся вокруг них, как рукава галактики вращаются вокруг собственного центра. И не проходит дня, чтобы мы не собирались! Континенты могут погрузиться в океан под ударами сейсмического катаклизма, реки могут выйти из берегов, солнце может не взойти на следующий день, но собрания в воинской части не могут не состояться!

– Внимание!

Тишина становится еще более гнетущей, слышно только бормотание дождя. В свету прожекторов кажется, что лужи на стадионе вскипают. Голос командира звучит мрачно:

– В последнее время в нашей части снизилась дисциплина. Товарищ полковник Блэдулеску познакомит вас с некоторыми фактами по этой части. Предоставляю вам слово, товарищ полковник!

Инженер-полковник Блэдулеску выходит вперед, таща за собой огромный портфель. Это человек примерно шестидесяти лет, носит очки и иногда бывает не лишен чувства юмора. Несмотря на это, с ним опасно иметь дело или пытаться вступать с ним в разговор. Большая ошибка – судить о нем по внешнему виду.

– Я закончу быстро, чтобы вас не задерживать, – начинает полковник Блэдулеску.

Слова его, перекрываемые шумом дождя, звучат глухо и как будто идут издалека:

– Вчера ночью умер призывник. Умер, сгорел живьем. На него опрокинулся котел с кипящей смолой. Между прочим, он был пьян… Идиот лейтенант, который бросился ему на помощь и пытался оттащить его от огня, наступил в лужу разлитой смолы, и ему прожгло мясо до костей. Он остался без пяток на ногах и сейчас находится в военном госпитале. Другого призывника раздавило кипой стальных листов, сорвавшихся с троса крана. Всмятку… Он тоже был пьян. Лейтенант, который стоял рядом с ним, Наумеску, находится в военном госпитале в состоянии между жизнью и смертью… Тоже пьяным умер капрал срочной службы Опреску, на которого обрушилась балка…

Капитан Кирицою, стоящий рядом с полковником, в какой-то момент нервно возражает:

– Товарищ полковник, давайте говорить серьезно, черт возьми, ведь не все они умерли пьяные!

Блэдулеску на секунду теряется:

– Кирицою… Я говорю, что… надо, чтобы все знали… пьянство приводит к несчастным случаям…

– Это другой разговор, но мы не можем заявлять, что все, кто погиб, были пьяны! Здесь две тысячи полноценных мужчин. Вы хотите их напугать стаканом ракии? Или вы думаете, что та смола вылилась на призывника, потому что увидела, что он был пьян?

По всей видимости, я вижу то, что до сих пор еще никогда не видел. Ни один партсекретарь не позволяет себе подобных выходок перед строем военных.

Полковник Блэдулеску продолжает:

– Хочу обратить ваше внимание, что на стройках по стране отмечены случаи холеры. И у нас были обнаружены трое больных дизентерией. Во всех подразделениях ДРНХ нашей социалистической армии работают десятки тысяч военнослужащих, но многие из них проявляют недисциплинированность и этим создают большие, очень большие проблемы для руководства партии и нашей армии. Сорок тысяч военнослужащих работают в трудовых воинских частях, в народном хозяйстве, тридцать пять тысяч военнослужащих распределены в сельском хозяйстве для сбора осеннего урожая и подготовки полей для весенней вспашки, двенадцать тысяч военнослужащих находятся в распоряжении экономических министерств, более двадцати пяти тысяч военнослужащих работают на Румынских железных дорогах и в 35-й Бригаде по строительству дорог, другие…

– Давайте я скажу, – прерывает его Кирицою. – Cто двадцать тысяч румынских военнослужащих работают в трудовых военных бригадах в народном хозяйстве, и около трех тысяч офицеров и младших офицеров командуют ими. Мы выполнили свой долг и довели до вашего сведения, что вы должны соблюдать нормы гигиены и дисциплину, чтобы вы могли вернуться домой в пальто из ткани, а не в пальто из сосновых досок…

– А из тех, что с дизентерией… одного нашли в нетрезвом состоянии, – упрямится Блэдулеску, чтобы продолжить свою идею фикс.

Это опять выводит из себя капитана Кирицою:

– Господин полковник! Не имеет значения, господи помилуй, был ли он пьян или нет, – какого черта, это смешно!

Полковник Блэдулеску поднимает руку, чтобы поправить очки и произносит обескураженно:

– Конечно… да… все так, я только довел до вашего сведения… Но, – продолжает он со свежими силами, – все эти несчастные случаи произошли исключительно по вине командиров взводов, которые практически не командуют. Вопиющая халатность в ротах, мы выявили старшин, у которых на вещевых складах царит беспорядок. С товарищем Станку мы проверили вещевые склады. Полный кавардак, ничего нет, что было бы в порядке, кальсоны лежали вперемешку с ватниками, резиновые сапоги рядом с дождевиками. Но зато первым делом господа старшины пили кофе и играли в нарды. Другой вопрос – мы заметили, что никто больше не чистит ботинки гуталином – так, как положено по уставу…

Дождь безжалостно поливает нас. Мы стоим и слушаем эту галиматью. Стоим под дождем и слушаем. Мы устали, мы на ногах с пяти утра, сейчас половина девятого вечера, нас поливает дождем, а полковник льет нам в уши полную ерунду. Ладно бы еще говорил о серьезных проблемах, с которыми мы сталкиваемся: еда, жилье, транспорт, гражданские, которые воруют, приписывают себе нашу работу, вши и клопы в комнатах. Но нет, стоим под дождем, а наши командиры говорят нам о кальсонах, лежащих не на месте на вещевых складах у ротных старшин и о необходимости начищать гуталином ботинки.

Целое столетие генералы Румынской королевской армии и затем генералы нашей социалистической армии воровали по-черному из бюджета армии и покрывали огромные недостатки в оснащении и подготовке войск пышными военными парадами, с демонстрацией танков, пехоты, ракетных частей, с самолетами, которые пролетали над глазеющей толпой, собранной ради зрелища и падающей на спину от восторга. Потому что, глядя на эти грошовые парады, румын накапливает гордость, как жир на спине у поросенка. Но если гражданских можно одурачить, с военными так не получится.

И тогда для военнослужащих изобрели собрания и содержание на казарменном положении, арест и Военный трибунал плюс тетради командира взвода с вписанными в них планами развертывания, а туда надо было заносить все, что ты делаешь как офицер в течение дня военной подготовки, поминутно. И я именно этим занимался в танковом полку в Пантелимоне. И меня вызывали «на проверку» к командованию батальона и подвергали вопросам комиссии, в которою входили секретарь комитета партии батальона капитан Марин (горбатый карлик с крючковатым носом, куриными мозгами и телом-скелетом, не весившим и сорока килограммов – вместе с ботинками и со всем прочим), майор Аксимов (безграмотная бестия, который приводил к дисциплине своих подчиненных с помощью кулаков и воспитывал их в духе нашей коммунистической идеологии дубинкой, которую он держал за дверью канцелярии) и полковник Василиу, тип лицемерный и совершенно бесхарактерный.

Все трое внимательно, от корки до корки изучали мою тетрадь, рассматривали более получаса триста страниц, исписанные мелко и разборчиво, карты, нарисованные мной на протяжении трех месяцев труда и бессонных ночей, смотрели на безупречные планы развертывания, на безукоризненные ежедневные распорядки, дискутировали шепотом между собой и потом, после паузы, капитан Матей встал и сказал мне от имени комиссии: «Ваша тетрадь – образец тетради командира взвода, только жаль всей вашей работы, товарищ! Вы записали все шариковой ручкой, а карты нарисовали слабыми цветами, тип 3. Сделайте другую тетрадь, которая бы соответствовала нашим требованиям и где записи были бы сделаны авторуч кой, а карты раскрашены более яркими красками, тип 9. До тех пор у вас в записи за этот год оценка будет “удовлетворительно”».

Однако на этом подобные вещи не кончились, они продолжались повсюду, естественно, и на «Уранусе», где кучка политруков и командиров подобного типа дисциплинировала нас собраниями во время дождя, парадным шагом, печатаемым по грязи, лавиной приказов, шпионажем за кадрами и неожиданными проверками, военными советами и судами, карцером, кулачным боем и террором бессонных ночей после восемнадцати часов работы. Потому что борьба за построение социализма тяжела, товарищи! «И чем ближе мы будем к коммунизму, тем больше у нас будет врагов!» (Сталин)

А время идет. Слово берет майор Ликсандру, интеллект которого только совсем не намного превосходит интеллект бетонной стены.

– Я хочу вам показать два слова… в двух словах… то есть я хочу вам показать в двух словах две проблемы…

Если майору удалось так быстро сказать, что он хочет, значит, он достиг высот ораторского искусства. Его рост почти два метра, а изогнутый рот делает его голову похожей на голову акулы. Кажется, что он боится того, что не сможет говорить, и делает отчаянные усилия, чтобы побороть не страх (у боссов из командного состава нет ничего похожего), а бессилие выражать свои мысли и избежать какофонии. Послушаем его:

– Товарищи офицеры… и младшие офицеры, командиры взводов… и рот… и батальонов…

Здесь он поворачивается к полковнику Станку, как будто для того, чтобы попросить у него одобрения продолжать, но «цыган» остается по-прежнему неподвижен, как статуя, и майор продолжает:

– Будучи в командовании части, я тоже заметил нарушения! И не понимаю (резкий жест, руки нервно раскинуты в стороны) – если тебе не подходит… командиром взвода, иди-ка ты, приятель, куда угодно, сделайся пекарем, сторожем, если хочешь, чтобы… и выполняй уставные правила, которые… когда ты поступил в училище, ты приносил присягу! Я это хотел сказать и обращаю внимание на… что я буду сурово наказывать за отклонения от устава… Я кончил…

Темный и угрожающий силуэт командира части выдвигается к нам, словно вырывается из мрака, царящего за его спиной. Через несколько шагов, сделанных без спешки, полковник Станку произносит своим глухим, но сильным голосом, не отбрасывая капюшон за спину, так что мы не можем видеть его лицо на свету.

– Как указали те, что говорили до меня, дела не обстоят хорошо. Не хочу вас здесь много задерживать, прежде всего, время уже несколько позднее. Мы не должны забывать, что в первую очередь мы военные и только после этого строители.

Неприемлемо, чтобы на этой военизированной стройке, имеющей жизненную важность, военнослужащий забывал, что он военнослужащий, и нарушал военную дисциплину. Я отправил сегодня двух командиров взвода под арест. Я их наказал за то, что они были не стрижены и небриты. Если я не прощаю больших нарушений, то не прощаю и малых. Потому что с них начинается недисциплинированность, а отсюда доходит до смертельных случаев или до людей, которые по пьянке убивают друг друга. Убежден, что именно это хотел сказать товарищ полковник Блэдулеску. Сейчас, соблюдая порядок, под наблюдением командиров, вы пойдете в столовую. Товарища капитана Кирицою, партийного секретаря, жду, чтобы он зашел ко мне в кабинет. Приятного аппетита в столовой!

– Здравия желаю! – выкрикивает весь строй, а полковник Станку поворачивается и удаляется, поглощенный ночью, из которой он, чудится, вышел.

Мы разбегается по взводам. Кричу своим:

– Внимание! Взвод, равняйсь! Взвод, смирно! Взвод, налево, по направлению к столовой, в колонне по одному, вперед быстрым шагом марш!

Люди поспешают, счастливые, в столовые залы, в то время как мы, офицеры и младшие офицеры, бредем устало позади них в свете прожекторов.

– Ну и дождь собачий! – говорит старшина Цику.

– Да будет тебе, Цику, – он тебе грехи твои смоет, – откликается капитан Шанку. – Вижу, что ни ты, ни лейтенант Пóра не чистите с гуталином свои ботинки! Не знаю, что вы еще будете делать в армии с такой недисциплинированностью, понимаешь, – продолжает он притворно, сохраняя неподвижное выражение на лице.

– Я думаю последовать совету товарища майора Михаила, – говорю.

– То есть?

И Шанку наполовину поворачивается ко мне, косо глядя на меня с чем-то вроде нервного любопытства.

– То есть сделаюсь пекарем, товарищ капитан!

Капитан Костя Вирджиникэ, который прибыл сюда из Фетешти, замечает:

– Недурно, лейтенант! Это самая древняя профессия в мире.

– Нье-е-ет! – говорит Шанку, протягивая слово на русский лад. – Самая древняя профессия в мире, Костя, – это профессия проститутки! Ты что, не знаешь?

– Неправда! Ну, сам подумай. Ни одна проститутка не возьмется за свое ремесло на голодный желудок. Она должна покушать. Так что все равно пекарь был сначала.

– Ну, тогда тоже не пекарь был сначала, а человек, который посеял зерно, потому что пекарь не примется печь хлеб, пока у него не будет зерна. А тот, кто посеял зерно, не мог бы его посеять, если б не было того, кто вспахал землю. И если так продолжать, то можно во всем запутаться – так, как мы запутались здесь, в Доме Республики.

– Не важно, – упрямствую я, – я сделаюсь пекарем! Хотя бы помру сытым! Совет майора Михаила – хороший.

– И я тоже в пекарню пойду! – вступает в разговор командир взвода Цику.

– Стой, Цику, какого черта ты туда пойдешь? Ведь место пекаря уже занял Пора, – удивляется Костя.

– Да, но сказал же товарищ Михаил: «Иди-ка ты, друг, в пекари или сторожа!»

– А-а-а-а! – протягивает Костя. – Значит, ты идешь в сторожа!

На секунду он задумывается, потом говорит:

– Нет, никто из вас ни в какую пекарню не пойдет. Вы как миленькие пойдете под арест и после этого прямо в военный трибунал – и ты, и ты, приятель (тут капитан передразнивает голос Михаила). И знаете почему? Потому что тот же товарищ Михаил сказал, дословно привожу его фразу: «Если тебе не подходит… командиром взвода, иди-ка ты, приятель, куда угодно, сделайся пекарем, сторожем!» А тут самое время для обсуждения вашего поведения. Итак, вам не подходит быть офицерами, приятель, – ваша проблема. Но это означает, что вы сознательно игнорируете тот факт, что «мы не должны забывать, что в первую очередь мы военные» (и здесь капитан имитирует глухой голос полковника Станку). Вы грубо нарушаете воинский устав. Капитан Шанку Дан!

– Слушаюсь! – произносит кратко, с поспешной услужливостью, Шанку, приближаясь мелкими шагами.

– Скажи-ка, какое полагается наказание за дезертирство и серьезное отклонение от воинских устава и морали!

– Год тюрьмы, – четко отвечает Шанку.

Но Костя набрасывается на него:

– Товарищ капитан! Год тюрьмы дают за разговоры в строю! А я говорю о дезертирстве!

– А-а-а! – говорит Шанку. – За дезертирство – три года!

– Тогда не буду пекарем, – говорит Цику.

– Вот так правильно, товарищ командир взвода. Ты сразу понял, как сильно любишь профессию кадрового военного.

– Так точно, товарищ капитан, – говорит Цику, сглатывая слюну.

– А ты, Пóра? – говорит Костя.

– Я, думаю, пришел к такому же выводу, как и товарищ комвзвода Цику. – Более того, заявляю, что у меня даже и в мыслях не было отказываться от военной формы и идти в пекари, но в минуту затмения я был введен в заблуждение подрывным и подстрекательским призывом товарища майора…

– Вот так – да! – с удовлетворением восклицает капитан. – Теперь ты рассуждаешь здраво! Можешь ли ты дать показания в этом смысле, товарищ?

– Когда угодно и чистосердечно, – говорю с притворным раболепием.

Все остальные – лейтенант Ленц Василе из Бухареста, лейтенант Панаит Ион, арджешанин, как и я, капитан Морошану Ромео из Байя Маре, старший унтер-офицер Геца Василе из Турды, командир взвода Киву Илие из Каракала разражаются хохотом. А капитан, который совсем не смеялся, продолжает:

– Вот мы тут смеемся, а в сарае свинья подохла! И лежит задницей к двери! А дверь открывается снаружи внутрь…

– Наверняка начальник строго накажет Кирицою, – говорю я Шанку.

– А зачем, вы думаете, он его к себе в кабинет вызвал? Сейчас у них сексуальный час. Думаю, что Кирицою взял с собой баночку вазелина… В него тоже словно бес вселился. Лучше посмотрим, что там делают наши призывники, ведь вот уже и столовая.

Слова капитана возвращают нас к суровой действительности, из которой мы вырвались на несколько минут, и мы вновь погружаемся в мрачный мир, который мы покинули. Мы направляемся в столовую в тусклом свете прожекторов.

Некоторые военные еще ждут своей очереди под дождем, но большинство уже вошли в столовые залы. Прохожу вдоль длинного ряда людей, вхожу в столовую и добираюсь до окошка. За ним несколько женщин с постаревшими раньше времени лицами наливают чай в алюминиевые кружки с изогнутыми или побитыми ручками или краями, потом бросают в такую же алюминиевую миску на пластиковом подносе половник недовареной кислой капусты с несколькими нитками мяса в ней. Военный проходит дальше, толкая поднос по железным рейкам, берет из корзины ломоть черного хлеба, идет к одному из столов, вынимает ложку из нагрудного кармана блузы защитного цвета и приступает к еде. Таков наш ужин.

Гляжу вокруг, на людей, склонившихся над жестяными мисками. При бледном свете лампочки на потолке на их лицах играют тени, а их небритые щеки придают им вид мужской диковатости. Так должны были выглядеть когда-то варвары, попавшие в плен к римлянам. Я представляю их себе, как они сидят, прикованные к сиденьям трирем, склоняясь над тяжелыми рукоятками весел, и их спины, блестящие от пота, вздрагивают под бичами надсмотрщиков. На мгновение мне является откровение нашего собственного рабства.

Но современные рабы молчаливы. От сырой одежды поднимается легкий пар. Разгоряченные работой тела нагревают закрытое помещение зала. Между столами время от времени проходит женщина в засаленном, когда-то белом халате, неся в руках груду мисок по направлению к мойке. Усталые взгляды солдат скользят поверх вещей, не видя ничего и погружаясь в образы и воспоминания, доступные только им.

Мне думается о том, какие бы картины вышли из-под кисти художника, который бы умел видеть в этих лицах величие и нищету мира, как будто оторванного от времени. Я прохаживаюсь между рядом столов. Сам не знаю, зачем я это делаю. Возможно, из смутной потребности видеть как можно больше, чтобы запечатлеть в памяти этот мир чарующей нужды.

Женщины с натруженными руками наливают чай и накладывают еду одним и тем же половником, который погружают попеременно то в чай, то в запачканные алюминиевые бидоны с вареной капустой. Полотенца, которыми они пользуются, превратились от долгого употребления в серые лохмотья, а вода, в которой моют миски, имеет плотность помоев. Кружки, двери, подносы, столы, стулья, стены, цементные полы, окна – все покрыто сальным налетом, по которому скользят и руки и ноги. Мы сами грязны с головы до пят, лишь только глаза наши блестят ясным блеском, только они еще чисты. И местами – душа. На воротниках униформы полно грязи и пыли, грязны ремни, грязна обувь.

За столами в зале осталось еще сидеть несколько человек. Девушка из столовой, с сигаретой в уголке рта, собирает с отвращением миски. Выхожу на воздух, где меня ждет взвод.

– Все на месте?

– Да.

Высший по чину офицер из Координационной группы появляется рядом с нами как ошпаренный:

– Какого хрена вы тут торчите? Идите, черт возьми, к машинам! Что вы тут копаетесь, ядрена вошь, как будто рыбьих хвостов наелись?!

Я кричу:

– Взвод, равняйсь!.. Вперед шагом марш!

Трап-трап, трап-трап, трап-трап…

Сто сорок четыре ноги поднимаются и опускаются, как поршни у мотора локомотива, сто сорок четыре ботинка месят грязь. Впереди шагают другие колонны солдат. Мы направляемся к выходу со стадиона. Солдаты Ротару Эдуард, Никулицэ Ион и Тот Юлиу выходят из строя и идут ко мне попросить у меня разрешения переброситься парой слов с родственниками, которых они видели в других взводах – из новых партий, прибывших сюда.

– Мне кажется, я видел своего брата, – говорит Штайнер Иосиф. – Можно и мне?

– Ступай, но только поговорите, и все, солдаты! Обмениваться словами, а не палинкой да цуйкой! Вы поняли? – прибавляю я.

– Знаем, знаем, – отвечают они.

Потом продолжаем движение. В определенный момент кричу:

– Кристя Георге из Албы! Бетонщик Кристя!

– Слушаюсь! – слышится голос Кристи из середины строя.

– Ты здесь никого не видел из своих соседей, родственников?

– Нет, товарищ лейтенант!

– Как? Даже ни одного брата? – кричу я на ходу, делая ударение на слове «брат» и зная, что он из баптистов.

Солдаты взвода смеются. Смеется и Кристя. Снаружи совсем стемнело. Бетонщики Морару Некулай, Зорилэ Гогу и Сакач Иштван жалуются на боли в ногах, и я приказываю им перейти в хвост взвода и поменяться местами с Макавейю Ионелом, Надь Бела и Филпишаном Ионом. Ближе к концу переставляю и Гашпара Иоана, у которого разбита каска. Думаю, завтра надо будет ее заменить, но в Витане, в шкафу, у меня нет больше касок. Во время утренней инспекции у меня будут проблемы, если придет проверка из дирекции.

Я знаю каждого своего солдата, знаю, кто из каких мест, узнаю по голосу, по фигуре каждого и даже как кто ходит в строю. Я начал поневоле узнавать немецкие и венгерские слова. Нередко кричу венграм gyere ide! или holgos te! и они моментально бегут ко мне или замолкают, а их глаза смотрят на меня в такие моменты по-другому. Как мгновенно согревается душа венгра, когда он слышит венгерские слова! И думаю, что не существует на свете народа, расы, национальности или племени – как бы ни были они малы и жалки, – которые бы не утверждали, что язык его нации – самый прекрасный на земле. Однажды, когда они только прибыли на «Уранус», пока весь взвод ожидал обеда, Керекеш спросил меня:

– Товарищ лейтенант, вы говорите по-французски?

– В какой-то степени, – ответил я. – А почему тебе это пришло в голову? Что ты хочешь услышать?

– Да нет, – быстро ответил он, – ничего, я просто так спросил.

И удалился, снова встав в ряд. Но позже, после обеда, он снова подошел ко мне и спросил, как будет по-французски: «Целую ручки, большое спасибо».

Я ответил ему:

– Mes hommages. Merci beaucoup.

Он немного задумался, а потом сказал разочарованно:

– Совсем некрасиво звучит.

Он отошел в задумчивости, и вплоть до сегодняшнего дня я не знал, зачем он попросил меня перевести те слова. Не познать душу солдата во веки вечные.

С русскими-липованами мы понимаем друг друга лучше, я могу говорить на их языке и, когда они поднимаются на свои рабочие места, говорю им весело:

– Эй, товарищи! Как дела, как живете?

А они кланяются до земли и говорят с серьезными лицами:

– Очень хорошо, товарищ лейтенант!

Они потрясающие люди, но, когда выпьют, теряют над собой контроль и в мгновение ока переходят на угрозы. Более того, даже вынимают ножи и, поднимая невероятный шум и гам, выкрикивают разные требования, задают вопросы, так что невозможно ответить им всем сразу, и тогда я сам ору, перекрывая их голоса:

– Тиха-а-а!

И они успокаиваются, как по волшебству.

Поздно. Машины запаздывают, и кто-то нам объявляет, что они вообще не придут и что мы должны ехать во 2-ю Колонию Витан на метро. Так что мы начинаем все сначала.

– Внимание! Бакриу! Гашпар!

– Слушаюсь!

– Постройте быстро людей в колонну – и в метро!

– Есть!

Начальники бригад собирают людей, и мы строим их. Между тем появились и те, кто уходил, так что трогаемся маршем к станции «Извор». Собственно, путь недолог. От места, где мы сейчас находимся, нам остается только перейти шоссе, затем – парк Извор, и вот мы доходим до станции.

В парке пусто, но не слишком много людей и на улицах. Интересно, почему же не приехали автобусы? Хотя бы прислали крытые брезентом грузовики. Но нет даже их. Где сейчас могут быть все агитаторы и политруки, прорабы или наши командиры? Где может быть генерал Богдан? Где сейчас штабные офицеры или те, что из Координационной группы, где вся эта свора, которая только тем и занимается, что подкарауливает, шпионит и доносит? Куда они все подевались?

Дождь льет на грязный и грустный мир. Мы маршируем под дождем. Доходим до станции метро, спускаемся по лестницам. Толпа военных заполняет ярко освещенное подземное пространство и сразу завладевает им по всему периметру. К удивлению гражданских с вытянутыми от необычного зрелища лицами, солдаты обходят обычный вход или пролезают ползком под турникетами, чтобы не класть монеты в автоматы. Выходят с той стороны на перрон и таким жульническим путем попадают на станцию метро, прыгая от радости и празднуя с колоссальным удовлетворением этот маленький успех. Им ни до чего нет дела, и они громко хохочут. Люди в 45–50 лет кричат, толкают друг друга под вертящиеся турникеты, свистят, вызывающе глядят и делают победные жесты возмущенным кассиршам, которые идут к ним, негодуя и угрожая им, но они снимают свои каски и, ухмыляясь, танцуют перед ними, стуча по каскам, как в барабаны, и провокационно показывая ряды белых зубов, сверкающих на фоне их черных от грязи лиц, в то время как раззадоренные ими женщины мечут на них свои взгляды-молнии и пытаются их поймать.

Сейчас уже ничем не отличаются между собой румыны, немцы, венгры, славяне – все один черт! Ах, солдаты! Ах, солдаты всех народов и солдаты всех времен, как они похожи между собой! Сохранить свою детскую душу – это Божий дар, сокровище, данное тем, кто неиспорчен; так же, как страдание – это сокровище, дарованное мученикам. Спасение приходит через тех и других. И в этих взрослых людях с седыми висками, которые со смехом прячутся, как дети, за колоннами станции метро и скрываются от глаз дежурных по станции, я вижу дар Божий возвращения к возрасту первой невинности и вижу исполнение слов Священного писания: «Истинно говорю вам: кто не примет Царства Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Лука, 18, 17).

Входим, наконец, в вагон метро. «Внимание, двери закрываются. Следующая станция “Объединения”, выход слева». На станции «Михай Браву» мы выйдем и пойдем по набережной вдоль Дымбовицы до хлебной фабрики «Витан». Оттуда повернем налево, пересечем перекресток, пройдем еще несколько сот метров и доберемся наконец «домой», в Витан.

Поезд трогается с рывком. Люди сторонятся нас, отодвигаются подальше, чтобы мы не испачкали их, и бросают на нас взгляды, полные отвращения. Тепло, царящее в вагоне, нагоняет сон, и, расслабившись на сиденье, я слушаю монотонный перестук колес. Вагоны покачиваются, когда поезд меняет направление, слегка отклоняясь то вправо, то влево. Поезд метро проходит туннели и везет меня сквозь ночь в Витан.

* * *

В начале декабря грязь подмерзла, сделалась твердой и хрупкой, как чугун, и, хотя снег падал только спорадически, впервые в этом году на «Уранусе» не было пыли. Колеса грузовиков, которые здесь прошли, оставили после себя глубокие борозды, и в этих бороздах вода замерзала, после чего она поначалу стала прозрачной, как хрусталь. Когда солнце встает, его свет отражается в замерзших лужах, как в зеркалах, и рассыпается бесчисленными радугами. Иногда я нажимаю на лед подошвой ботинка, чувствую, как он раскалывается с треском, и меня поражает абсолютная чистота воды, лежащей под коркой льда. Как будто я раздавил под ногой алмазы. Небо синее до боли в глазах. Иногда идет снег, но его очень мало, причем снег мелок, как песок или размолотый лед. Потом все успокаивается, и показывается солнце. Воздух крепок, и, как спирт, перехватывает дыхание. Воробьи, пронзая высь, перелетают через «Уранус», кружатся над нами, а потом приземляются на стрехи бараков, на штабеля арматуры и оттуда поглядывают на нас с любопытством. Солдаты приносят им в карманах хлебные крошки из столовой и бросают их наземь. Воробьи набрасываются стаями и подбирают их. Кто-то захотел дать им рис, но они его не клюют. Им страшно нравится кукурузная мука, и иногда мы бросаем ее на землю или кладем наверху – на этажах или на лесах, но там его сдувает ветер.

Часовые на своих вышках молча стоят с оружием за спиной, они одеты в толстые шинели и обуты в валенки. Снег на крышах будок, поднятых на столбах, в течение дня тает, а после семнадцати часов, когда снова становится холодно, замерзает и тонкими сосульками свисает вниз. Иногда мы видим, как часовые сбивают сосульки, ударяя по ним кинжалами под самое основание, и они падают вниз, разбиваясь на осколки, как стаканы, швыряемые об пол во время вечеринки. Кончились дожди и летняя пыль, одновременно с годом, который вот уже прошел. Куда он делся? Куда девается свет, когда наступает темнота, и куда девается темнота, когда рассветает? Почему они возвращаются? Какая нам польза от воспоминаний?

Слепящий солнечный свет затопляет стылую землю, наверху, на лесах, размеренно стучат молотки, работа кипит на всех отметках. Четверо солдат-плотников из взвода Ленца приближаются к баракам с задней их стороны и тащат на плечах два гроба, в то время как двое других идут за ними, неся на голове каждый по гробовой крышке. Доски их не крашены и свежеоструганы. Гробы, судя по тому, как легко идут солдаты, пусты, но они продвигаются молча, гуськом, тяжело ступая по замерзшей грязи. Изо ртов военных вырываются клочья пара.

– Это вы их сделали? – спрашиваю.

– Сегодня утром. Спецзаказ.

– И куда вы их несете?

– В морг. Умер старшина из 2-го батальона.

– Когда?

– Два дня назад. Сердце не выдержало.

– А другой гроб?

– Для лейтенанта Павела из 6-й роты.

– Умер Павел?

– Да.

– Когда? Как?

– Да… позавчера. Тоже позавчера. Он был на высоте, снаружи, и крепил оконные рамы вместе с военными. Работал со строительным пистолетом. Когда выстрелил третий дюбель, сломался боек и дюбель вошел ему в левый глаз. Умер на месте.

– Он был женат?

– Да. У него остался и ребенок. Жена приехала вчера… Горе большое, что тут…

Солдат стоит передо мной, тяжело дыша, и пар выходит у него изо рта и тает в воздухе. Добавляет, глядя на меня почти в упор:

– И старшина был женат. Имел троих детей.

– Да… Постойте! А где же трупы?

– В морге, товарищ лейтенант.

– В военном госпитале?

– Нет. Что им там делать? Сейчас они в большом морге, в Институте судебной медицины, позади танковой дивизии на шоссе Олтеницей, в 4-м секторе. Им делают вскрытие. Только зря доктора их режут. Якобы нужно констатировать причину смерти. Что там констатировать?

– Ага. И вы едете туда?

– Мы их несем только до ворот. Оттуда их заберет грузовик.

– Ступайте! – говорю им.

И солдаты удаляются. Взбираюсь на леса, откуда раздаются размеренные удары молотка, потом спрыгиваю с лесов вовнутрь мастерской на отметке «57», – совсем высоко, где работают плотники Джирядэ Костаке. Готовят доски для лесов, которые будут смонтированы с наружной стороны, выше этой отметки.

Диск циркулярной пилы резво вращается. Люди толкают к нему по верстаку широкие доски, чтобы подогнать под нужный им размер, и, когда дерево доходит до диска, стальные зубцы с аппетитом кусают его, металл издает стонущий звук и дымится древесной пылью. Ноздри щекочет запах смолы. Шум стоит такой сильный, что людям приходится кричать друг другу на ухо. Пять работников таскают доски наружу. В одном из углов помещения, превращенного в мастерскую, вижу, как на полу растянулись Добрикэ Вылку и Аврэмеску Георге.

Направляюсь к Костаке, работающему у верстака:

– Что это с Добрикэ и Аврэмеску? – кричу что есть сил.

Джирядэ останавливает машину и говорит мне:

– У них болят животы. Их прихватило внезапно. Выблевали все, что съели. И Дорка тоже чувствует себя нехорошо.

– Скажи людям, чтобы собрались!

Джирядэ делает знак каской, описывая ею широкие круги над головой, и шестеро плотников подходят ко мне.

– Что вы ели? Вам приносил кто-нибудь еду из дома? Вы пили что-то?

Люди отрицают: никто не пил ничего, а из еды – только то, что им давали в столовой. Я строю их и заставляю открыть рты и высунуть языки.

– Некрасиво высовывать язык товарищу офицеру, – притворяется стеснительным Цэкэлэу Паску.

– Ну, так вы и не делайте этого – только, когда я вам приказываю. Ну-ка! Посмотрю на ваши языки!

Но языки солдат имеют нормальный цвет, и ни у кого больше нет таких симптомов, как у тех двоих. Говорю им, чтобы они не приближались к отравившимся и продолжали работу. Потом направляюсь к солдатам, которые лежат, вытянувшись на деревянных панно, накрытые фуфайками. У них закрыты глаза, и кажется, что они спят. При моем приближении они пытаются встать, но я делаю им энергичный жест, чтобы они оставались на месте. Спрашиваю их, вызвать ли скорую помощь, и они отвечают мне слабыми голосами, что не хотят ехать в больницу.

Кладу руку на их лбы и щупаю у них пульс. Температуры нет, но пульс слабый – я едва чувствую его биение. У Добрикэ Вылку язва желудка, знаю, у него уже были такие обострения, а другой, Аврэмеску, беспокоит меня больше. Ко мне подходит Джирядэ, и я говорю ему, чтобы он послал Рошеци Илие в лазарет, а Дротлеффа отправляю на нижний этаж, чтобы позвал лейтенанта Панаита. Джирядэ идет к группе, и я вижу, как двое уходят.

– Товарищ лейтенант, – говорит слабым голосом Добрикэ, – у меня пройдет. Это только временный кризис. Я слишком резко утром вскочил с постели.

– Добрикэ, ты сказал тем людям из военного центра, которые тебя сюда прислали, что у тебя язва желудка?

– Да, – говорит солдат слабым голосом.

– И что военные доктора сказали?

Добрикэ смотрит на меня глубоко посаженными глазами, опускает кончики губ, выталкивает нижнюю губу на верхнюю вместе с подбородком, потом вынимает худую руку из-под фуфайки и начинает вертеть ею перед глазами, ладонью вверх и растопырив пальцы.

– То есть, – перевожу я, – «Ничего-о-о! К труду ты годен, и не делай себе проблем!».

Добрикэ грустно подтверждает, кивая головой.

Аврэмеску, который высунул голову из-под фуфайки и смотрит на Добрикэ, вдруг разражается мучительным смехом заядлого курильщика и в конце концов начинает тяжело, изо всех сил кашлять таким глубоким грудным кашлем, что начинает казаться, будто он умирает. Через некоторое время с трудом останавливает кашель и переводит дух, но затем вновь смотрит на Добрикэ, снова разражается смехом и опять начинает кашлять.

– Что ты смеешься, Аврэмеску? – спрашиваю я, тоже не в силах сдержаться, чтобы не засмеяться в свою очередь.

В мастерскую входит Дротлефф в сопровождении лейтенанта Панаита, который приближается ко мне. Я объясняю Панаиту в нескольких словах, как обстоят дела, и спрашиваю его, были ли у него подобные проблемы с его солдатами в последнее время.

– Были, – говорит он. – Но они все же оклемались.

Мы усаживаемся на колени, снимаем наши планшеты, кладем их рядом и снова начинаем осматривать солдат. Приходим к одинаковому заключению: это не лихорадка.

– Я послал Рошеци в лазарет, – говорю Панаиту, – чтобы кто-нибудь пришел и посмотрел их.

– Эти? Брось, Иоане, не смеши, потому что никто не придет! Не знаю, что тебе сказать. Я вернусь к своим, потому что идет майор Скутару из штаба. Шанку видел, как он поднимался на леса час назад.

Панаит уходит. Между тем появляется Рошеци из лазарета и говорит, что там были только три санитара-срочника.

– Товарищ лейтенант, – говорит он, – пусть меня дьявол задерет вместе со всей моей родней, но, клянусь, я готов был взять лом и поубивать их! Все они были сержанты! Военные срочной службы и сержанты! Все толстомордые, в накрахмаленной, наглаженной до стрелочки форме, сопляки, смотрели на меня, как на отбросы. «Мы не можем прийти, – сказали, – потому что выпачкаем ботинки. Приведите больных сюда, но ближе к обеду, когда появится господин доктор». Военные срочной службы – санитары и сержанты! Что они такого совершили, братцы, чтобы стать сержантами? – кричит возмущенно Рошеци. – Какие геройские подвиги?

– Ничего они не сделали, Илие, они блатные, у них дяди генералы, – говорю я. – Приготовьтесь – идет инспекция.

– Опять инспекция, черт бы их побрал!

В этот момент дверь в мастерскую резко открывается и два полковника в форме пехотинцев, которых я не знаю, в сопровождении майора артиллерии, которого я до сих пор не видел (возможно, Скутару), входят в помещение и направляются прямо ко мне.

– Товарищ лейтенант, почему ты не работаешь? Почему ты не работаешь, говорю? – рычит он на меня зычным голосом, который приковывает меня к месту. – Где твоя тетрадь командира взвода? Где твои люди? Покажи мне, товарищ, тетрадь командира взвода!

И, не дожидаясь, подбегает ко мне и вырывает из моего планшета тетрадь командира взвода, открывает ее, держит одну секунду и бросает ее мне в лицо с воплем:

– Вон тех, которые лежат на полу в углу, ты занес в свой план развертывания, ну, товарищ лейтенант? Где у тебя записаны те, что лежат там, на полу, а, бессовестный? Почему у тебя солдаты не работают, а, лейтенант? Почему они лежат и спят и не работают? Отвеча-а-а-а-ай, ну-у-у-у, да я посажу тебя в тюрьму за саботаж! – ревет он с такой звучной силой, какой я еще не слышал нигде на «Уранусе».

В этот момент в помещении раздается оглушительный взрыв, в миллион раз сильнее, чем вопли майора; гул затихает далеко не сразу, перекатываясь еще несколько секунд между бетонными стенами.

Поистине ужасающий шум заставляет полковников прижать ладони к ушам. Уголком глаза вижу, как Джирядэ ставит вниз что-то тяжелое, и в мгновение ока понимаю, что он нарочно ударил кувалдой по толстому стальному листу, прислоненному к стене рядом с верстаком, на котором распиливают доски. Любопытно, что на майора это подействовало. Он резко поворачивается к ним и мгновенно становится как овечка и говорит им масляным голосом:

– Товарищи, попрошу немного тишины, да? Очень вас прошу, товарищи солдаты, да? Да? – спрашивает он с улыбкой.

– Да! Да! – говорят солдаты, стоящие вокруг Джирядэ, и смотрят на Скутару, спутники которого, два полковника, не издают ни звука.

Майор поворачивается ко мне и воет с удвоенной силой, толкая меня в грудь обеими руками и прижимая меня к стене.

– Подними же с пола тетрадь, иначе я сейчас влеплю тебе пару пощечин, чтобы ты пошел к чертовой матери, ни на что не способное чертово племя!

Поднимаю с пола тетрадь и держу ее в руке, не зная, что с ней делать. Я пережил достаточно различных моментов на «Уранусе», когда абсурдность вопросов заставляет тебя молчать, потому что ты не знаешь, что отвечать. Вопросы типа: «Товарищ лейтенант, почему так сильно радуются ваши солдаты, что они освобождаются через две недели?» Или: «Почему в столовой больше не было еды именно тогда, когда пришла очередь вашего взвода? Ты можешь нам объяснить, почему так получается?» Или: «Как это случилось, что заболели дизентерией именно ваши солдаты? Объясните!»

Таких вопросов мне задавали огромное количество. Я знал унижения и оскорбления, меня ударяли перед взводом, но никогда взрыв ненависти не имел такой силы, как сегодня. Обычно волна ненависти растет постепенно, иначе говоря, у тебя есть время подготовиться к тому, что последует дальше. На этот раз, однако, ненависть какая-то ненормальная, безумная, поистине бешеная, знак того, что у майора или есть связи на самом верху, или он попросту сумасшедший. Подобный человек может тебя убить не задумываясь. Такое уже случилось два года назад, когда один полковник, Силиштяну или Силиштян, известный своим фанатизмом и бешенством, пришел с проверкой в Корпус В, где производилась выемка грунта. Там он столкнулся с лейтенантом Валерианом – он и восемь его солдат должны были вырыть траншею, чтобы соединить два более крупных участка. Траншея была глубиной два, шириной три метра, и ее копал экскаватор; практически военным оставалось только убирать землю, оставшуюся на дне, но работа была тяжелая и изматывающая, а машина остановилась, и дело с рытьем дальше не продвигалась, потому что ковш экскаватора наткнулся на трубу или подземную коммуникацию.

Солдаты и лейтенанты вышли и стали ждать, пока придут инженеры. А тут проходил Силиштян, и он их увидел. «Эй, что вы здесь делаете? Почему не работаете?» – закричал он, а люди встали на ноги, и лейтенант ему сказал: «Ковш натолкнулся на что-то, и мы не можем двигаться дальше». А полковник зарычал: «Натолкнулся на вашу дурость! Марш за работу, и не стойте, как попрошайки, не хватает еще, чтобы другие решали вашу проблему! Иди и ты решай, лейтенант, потому что товарищ Чаушеску не может ждать такого лентяя, как ты! Ступай и смотри, что там».

И он с силой толкнул его к краю траншеи, а лейтенант сказал: «У нас нет выхода, товарищ полковник, я видел, что там такое, мы можем привязать трос к трубе и вытащить ее, но это опасно, потому что мы не знаем, что это». И полковник в ответ: «Заткнись же, балда, и привязывай трос». Потом он ударил его кулаком в спину и столкнул в яму, и Валериан привязал трос, но он оборвался. Когда ковш экскаватора по сигналу полковника поднялся, чтобы вырвать трубу, лейтенант остался лежать распростертым внизу, на дне траншеи, как будто бы хотел этим сказать, что ничего больше, чем это, сделать нельзя. А восемь солдат наверху стояли не двигаясь на краю ямы и смотрели вниз на него, а Силиштян орал: «Эй, что ты там делаешь, выходи, к черту, наверх, я тебе тут навешаю!» – но лейтенант ничего не делал и не подавал признаков того, что он его слышал. Солдаты, сгрудившиеся на краю траншеи, молчали, а машинист экскаватора спросил сверху из кабины: «Что случилось?» Но никто ему не ответил.

Потом полковник завопил снова: «Выходи же, ты, сию минуту, иначе я спущусь и подниму тебя кулаками!» – но лейтенант упорствовал в своем молчании и в своей равнодушной ко всему лежачей позе. А солдаты все смотрели на него, столпившись на краю траншеи, а время шло. Полковник давно докурил свою сигарету. Он приближается к краю траншеи, снова крича: «Эй, лейтенант, ты действительно хочешь узнать, что значат хорошая взбучка? А ну-ка, марш из траншеи!»

Но никакого движения там, внизу, не было заметно. И кто-то произнес: «Его ударило тросом, когда тот оборвался. Он не шевелится!» – на что полковник засмеялся, как от хорошей шутки. Потом кто-то крикнул: «Он мертв!» – и лишь тогда на лице полковника что-то дрогнуло, и он заорал: «Вытащите его наружу!» Его вытащили и положили лицом вверх, и его лицо было испачкано в земле, глаза широко открыты, и в уголке рта виднелась струйка крови.

Тогда один солдат наклонился послушать его сердце и снова произнес: «Он мертв, господин полковник!» И полковник сказал: «Не может быть!» – бросился к лейтенанту, задрал на нем куртку, чтобы сделать массаж сердца, и закричал: «Ступайте за скорой помощью!» Но он все так же свирепствовал, все так же не хотел показать, что напуган, и кричал на солдат: «Берите лопаты и работайте!» Однако ни один из солдат не тронулся с места, а мертвый лейтенант лежал там, у их ног, невероятно худой, невероятно хрупкий, под курткой у него не было даже майки, его живот весь ушел под ребра, оставив вместо себя пустоту, в середине которой виднелся лишь пупок, а на левом плече виднелась красная полоса, которая сейчас была синеватого цвета и которая продолжалась, пересекая его грудь по диагонали – след от ремня планшета, своего рода стигмат.

И в конце концов поспешно прибыл кто-то из командования, люди сразу расступились в стороны, увидев его. Он приблизился к полковнику и сказал ему: «Что ты наделал, Дане? Ты еще кого-то убил?»

Только тогда полковник начал бормотать: «Я не знал, что так получится… Я не знал, что так получится… Боже мой, что скажет Товарэща?[24] Боже мой, что скажет Товарэща?..» И только позднее все мы узнали, что этот негодяй был родственником Чаушаской[25], или ее знакомым, или черт его знает кем, и поэтому так сильно ее боялся, и, возможно, она его и убрала, потому что никто больше о нем ничего и никогда не слыхал…

Поднимаю тетрадь с пола, хотя не знаю, что с ней делать, хотя не знаю, кто этот майор, который орет на меня, как сумасшедший, – возможно, что он тоже родственник Товарэща, но все равно я бы с удовольствием размозжил бы ему голову плотницким топором, лежащим рядом.

Левая рука майора впивается мне в воротник куртки, которая трещит по швам, его пальцы уже у меня на шее; он хватает и сильно дергает за ленту из белого пластика, пришитого к воротнику. Майор с бешенством тащит меня в сторону двух больных солдат, которые пытаются подняться с пола. Он уже почти доволакивает меня к ним, когда вдруг ужасный гром снова взрывается в воздухе, как выстрел из миномета, и майор останавливается, ошеломленный этим грохотом и эхом, которое раскатывается среди четырех стен зала. Два полковника смотрят на солдат.

Майор резко оставляет меня в покое и направляется к солдатам, среди которых я вдруг замечаю Филпишана, бетонщика, который держит в руке строительный пистолет. Майор понимающе улыбается (и меня изумляет, как быстро он переходит от одного душевного состояния к другому), приближается к солдатам и говорит им мягким голосом:

– Товарищи солдаты, прошу немного тишины, нам надо разобраться с некоторыми нарушениями, я требую объяснений у лейтенанта, прошу немного тишины, да? Только немного тишины, да? Да? – настаивает он, слегка улыбаясь.

– Да-да! – говорят солдаты. – Да-да! – повторяют они.

И собираются вокруг него, смотрят на него, как смотрят в зоопарке на орангутанга, или так, как разговаривают с сумасшедшим, чтобы не раззадорить его еще больше, а два полковника стоят безучастно, заложив руки за спину.

– Вы там поосторожнее с этим пистолетом, товарищ солдат! А то как бы не было несчастного случая! – кричит майор, обращаясь к Филпишану. – Вы раньше стреляли из пистолета для забивания болтов?

– Да, но вы не беспокойтесь, товарищ майор, – говорит, нахмурясь, Филпишан, – я работал и в Ираке, и в Ливии, и в Сирии, я знаю, я умею им пользоваться, я могу стрелять из него и с закрытыми глазами, вот так…

И Филпишан молниеносно приставляет пистолет к стене у себя за спиной и выпускает новый заряд, который производит еще более страшный грохот в помещении.

Майор приближается к ним, сбитый с толку, внимательно изучает их, но солдаты не только не дают себя изучать, а, напротив, сами выступают еще больше вперед, как будто хотят видеть майора поближе, и, прежде чем он открывает рот, кричат ему: «Да-да! Мы стоим тихо, товарищ майор!» – хотя майор не сказал им больше ни слова, а Филпишан продолжает свою тираду, пока майор вдруг не кричит ему раздраженно: «Отставить разговоры, солдат!» И Филпишан отвечает: «Слушаюсь!»

Я спрашиваю себя, кто он, черт возьми, этот майор, почему же Панаит не сказал мне о нем ничего, и я краешком глаза снова смотрю на плотницкий топор, лежащий рядом со мной. Может быть, майор тоже, как и Силиштян, родственник или протеже семьи Чаушеску? Так это или иначе, все равно я размозжу ему голову, если он не прекратит. Все, его и моя карьера заканчиваются здесь. Начиная с завтрашнего дня мы оба будем лишь двумя статистическими цифрами для проработки в масштабах всей армии.

Майор возвращается, ведет меня к солдатам, срывает с них фуфайки и пытается с помощью двух полковников ухватиться за военных и поднять их с пола, но ему это не удается. Он требует, чтобы я сказал, кто эти солдаты, и тогда Бог посылает мне самую лучшую мысль, и я говорю:

– Товарищ майор, это двое военных, плотники, которые заболели несколько часов назад. Мы сообщили в санитарную часть, должна прибыть скорая помощь. Они ничего не ели, их рвет… Их должен осмотреть товарищ доктор. Думаю, что у них холера… я знаю симптомы, у меня тоже была холера два года назад.

Я, конечно, лгу, но с некоторой долей правды. У меня не было холеры, но была дизентерия. Эффект от моей лжи не замедлил сказаться. Мгновенно лицо майора белеет, как полотно. Двух полковников охватывает страх:

– Пойдемте! Пойдемте! У нас дела, товарищ майор!

Майор смотрит на меня в замешательстве и быстро убирает руки. В это время раздается еще один выстрел пистолета, который снова потрясает стены, но на сей раз все трое торопятся к выходу, и вослед им раздается хохот военных. Двое «холерных», привстав в полулежачем положении, тоже смеются, раскрыв рты до ушей, как два бродячих скелета. Джирядэ вдруг показывает пальцем на Аврэмеску и Добрикэ, взвод смотрит в указанном направлении, и все начинают смеяться еще сильней, охваченные диким весельем. В какой-то момент Джирядэ говорит:

– А ну вас, прекратите, а то у меня тоже откроется язва!

Потом оборачивается ко мне:

– Товарищ лейтенант, кто это были?

– Поверь, Костаке, я хотел бы тебе ответить, да не знаю. Я их до сих пор не видал ни разу.

– Ну и черт же проклятый этот майор! Лютый, как змей.

– Да…

* * *

Приближается конец декабря 1987 года и одновременно с ним – момент, когда мой взвод будет демобилизован. Солдаты вернутся к себе домой. Я никогда их больше не увижу. Еще несколько дней – и они тоже уедут. Оставят в моей душе пустоту, потому что я снова допустил ошибку и привязался к ним в этом мире, где у тебя не должно быть никаких чувств и ты должен быть ко всему безразличным. Что скажут они обо мне? Сколько времени будут обо мне помнить после того, как расстанутся со мной? Не знаю. И вскоре меня больше не будут занимать подобные мысли. Я знаю только, что они уедут так же, как путешественники, которые сошли на короткое время на сушу, вновь поднимаются на борт парохода и теряются в открытом океане, а я останусь и дальше на этом острове, чтобы подниматься на леса и спускаться с них, собирать взвод на обед и отводить их в 1-ю Колонию, видеть других людей, падающих с этажей или раздавленных стенами, застреленных из строительных пистолетов со сжатым воздухом, отравившихся метиловым спиртом или попросту умерших во сне и найденных застывшими в кроватях. Останусь, чтобы встречать другие весны и зимы. Пройдут годы и годы, другие солдаты помрут и другие командиры взводов. Может быть, одним из них буду как раз я. Потому что земля «Урануса», как и наш социализм, нуждается в жертвах, и жертвы одна за другой опускаются в земные глубины: котлованы и туннели, которые мы роем, требуют новых трупов, и бетон, заливаемый в основание Дома, требует живой крови.

Часть вторая

Январь 1988 г. Румыния.

Военная трудовая колония «Уранус»

Зима выказывает свой суровый нрав, и в начале года погода приносит нам снег и морозы. Термометры днем показывают минус восемнадцать градусов, а ночью опускаются до минус двадцати семи или тридцати градусов на ветру. По утрам окна в спальнях напрочь замерзают.

Когда мы отправляемся на работу, холод проникает до самых костей, вьюга треплет наши старые шинели и взвивает их полы до пояса. Мы напяливаем на головы меховые шапки, на фронтальном отвороте которых сияет герб нашей республики с ее снопами колосьев, горами, тракторами и еловыми лесами, с пятиконечной звездой, сияющей вверху, в небе, над нефтяными вышками и горами. И чем ярче она сияет, тем тусклее наш мир. Более четверти личного состава рот больны. Пять командиров взводов лежат в больнице с дизентерией и бронхитом. Один умер.

Когда солдаты идут колонной на обед, снег, поднимаемый ветром, ослепляет нас, а когда мы спускаемся с Холма плача, то скользим вниз, как на ледяной горке. Офицеры и младшие офицеры, командиры взводов, спускаются со склона, используя боковые ранты ботинок. Поворачиваются плечом навстречу вьюге, вытягивают одну ногу и упираются внутренним боковым рантом ботинка в замерзший снег, который слегка трещит. Упершись в него, выпрямляются, подносят находящуюся выше ногу к нижней, фиксируют ее внешним боковым рантом ботинка в замерзшем снегу, затем опираются на нее, сгибают и вытягивают другую ногу и передвигают ее ниже, фиксируя ее снова в снегу, – как будто на ногах у них лыжи или коньки. И так мы спускаемся, продалбливая ступени рантами ботинок в склоне покрытого снегом холма.

Иногда солдаты моего нового взвода, из которых еще не все привыкли к здешней жизни, кричат растерянно из строя:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

И тогда я отвечаю им сквозь вой вьюги:

– Я здесь! Я с вами, солдаты! Двигайтесь, не останавливайтесь!

И взвод идет дальше, наши худые тела с грустными выражениями лиц преодолевают вьюгу, как призраки. На обед, который нас ждет, мы будем есть черный хлеб и картофельный суп, будем курить сигареты «Мэрэшешти» и «Карпаць», но мы хозяева этого мира, мы хозяева собственных судеб, мы пролетарии, которые навсегда освободились от рабства и эксплуатации, нам принадлежит будущее, для нас сочинили Потье и Дегейтер Интернационал![26]

В эту зиму ночи нам кажутся длиннее, чем обычно. А когда мы приходим утром на работу и застаем огромные сугробы снега, наметенные метелью перед входом в Дом, солдаты изумляются:

– У-у-ух ты! Ветер не сидел без дела в эту ночь!

А ночь была долгой.

Вверху, на 31-й отметке, этаж пуст, ветер задувает снег в окна, заставленные деревянными щитами, и, подвешенная на длинном проводе к потолку, светит подслеповатая лампочка. На жестоком холоде, который царит вокруг, приказываю взводу «быструю перекличку по родам войск», и солдаты начинают называть свои имена приглушенными голосами.

Они недавно мобилизованы и еще не привыкли к распорядку и жизни на стройке. Руки у них замерзли. Я им показываю, как надо отогревать руки, и приказываю исполнить «разогрев». Они наклоняются вперед, соединяют ладони и затем засовывают руки между бедрами. Потом сжимают ноги и энергично в течение минуты быстро растирают обе ладони. Результат мгновенный, руки сразу становятся горячими.

Распределяю людей по этажам в бригады, где они работают под наблюдением гражданских мастеров и инженеров. Часы работы гражданских отличаются от наших – они заканчивают работу гораздо раньше нас или уходят, когда захотят. Для многих из них работа здесь выгодна и приносит им хорошие деньги. В то время как моя зарплата лейтенанта равняется двум тысячам четыремстам леям (если смогу избежать штрафов или мне не урежут заработок за невыполнение плана), зарплата мастера – восемь тысяч лей. Есть гражданские – слесаря, сварщики или бетонщики, которые ежемесячно зарабатывают по пятнадцать или восемнадцать тысяч лей, и, прежде всего, потому, что у них оплата сдельная. Это сумма фантастическая, если учесть, что «Трабант» стоит двадцать тысяч лей, «Дачия» – семьдесят пять тысяч, а зарплата учителя с трудовым стажем едва достигает трех тысяч. Для них жизнь здесь – настоящий рай. Никто из гражданских не сказал бы никогда, что на «Уранусе» жизнь тяжелая. Лишь немногие солдаты-призывники могут сравниться по зарплате с гражданскими. В подавляющем большинстве солдаты получают нормальные деньги – две-три тысячи лей. У них бывают и надбавки за трудовой стаж. У многих эти надбавки колеблются от шести до пятнадцати процентов от зарплаты. Но адская работа одна и та же – как для офицеров, так и для солдат; и одинаково умирают или остаются калеками на всю жизнь (в результате несчастных случаев) и те, и другие.

Инженеры и мастера, не занимающие ответственных должностей (то есть «маленькие по званию»), в основном порядочны. Но очень скверно ведут себя главные инженеры и архитекторы. Это своего рода сатрапы, которые говорят хамским тоном, пускают в ход ругательства, угрозы и оскорбления. Возможно, это такой метод работы, потому что на всех уровнях труда на объекте или в партийной организации все поступают одинаково.

Площадная брань, угрозы и рукоприкладство в порядке вещей и среди гражданских. Возможно, они научились этому у наших полковников и генералов, чьи фразы вспыхивают, как трассирующие пули ночью, которые оставляют после себя полосы дыма и умирают, захлебываясь в этом дыму и не означая больше ровным счетом ничего. Только они могут ни с того ни с сего грохнуть кулаком по столу или выкрикивать перед строем слова и приказы, которые сверкают, как яркие вспышки, отлетают от стен рикошетом, как пули, и поражают без разбора. Я никогда не смогу понять, почему для укрепления и роста авторитета одних надо обрушивать так много унижений на других.

В Доме существует несколько смешанных бригад, где военные и гражданские работают на совместных точках, но проводится строгий учет того, что сделано каждым. Мои люди состоят во 2-й бригаде (у инженера Михая), в 9-й и 5-й бригадах, а также в бригаде Национального театра.

Иногда военные из других взводов или даже других частей работают на одних и тех же рабочих местах. Например, на точках 2-й бригады люди моего взвода работают вместе с людьми взвода лейтенанта Ленца Василе из 3-й роты и с людьми 1-го взвода из 18-й роты. На точках 9-й бригады мои вкалывают бок о бок с людьми старшего лейтенанта авиации Флорина Панэ, типа веселого и флегматичного, с которым я познакомился в первый день по прибытии на «Уранус». Мы встречаемся все трое наверху, на этаже, где работают наши солдаты. Ленц спрашивает Флорина, как он попал на ПДР. Летчик на секунду задумывается, затягивается сигаретой и говорит:

– Ну… стартовал я на самолете в Медиаше и когда уже перелетал через «Уранус», то запутался в этих строительных лесах! Так и остался здесь.

– Как аист на дереве, – говорю я.

– Да-да! Точно! – подтверждает старший лейтенант. – Но вас, товарищ лейтенант, – говорит он с притворной наставительностью Ленцу, имитируя тон педантичного командира и демагога, – должна интересовать не моя персона, а деятельность солдат, их труд, вы должны знать о…

Здесь он вновь запинается и подыскивает слова.

– О штукатурке и сварке, – прихожу я ему на помощь.

– Да, – говорит Флорин, который подхватывает мою идею. – Да! Вот товарищ Пóра прав. Мы должны знать… сварку, архитектуру…

Потом поворачивается ко мне:

– Товарищ Пóра, как называется этот архитектурный стиль, над которым мы работаем?

– Декадентский, – говорю я сухо.

Панэ щурит глаза и с сигаретой, зажатой в уголке рта, обращается к Ленцу:

– Ах, товарищ Пóра немного сердит, но офицер он способный. Я предвижу, что у него большое будущее. Он дослужится до полковника. Так предсказывают звезды.

– Не может быть, – говорю, – могу ли я избежать этой судьбы?

Ленц говорит:

– Нет! Если предсказывают звезды.

– Тогда я пропал…

Пополудни нас созывают сквозь вьюгу на собрание, которое, как обычно, проходит в столовой, где для нас прорабатывают последние приказы и распоряжения начальника ДИСРВ. За столом президиума я вижу пять полковников, прибывших «сверху», людей еще молодых, с безупречной выправкой, одетых с иголочки и свежевыбритых. До сих пор я еще их не видел. Двое из них смотрят на нас безразлично, поверх очков, зато мы смотрим на них с интересом и без очков, потому что мы никогда еще не видели столько полковников, которые бы приходили и разъясняли нам приказы и распоряжения. Я спрашиваю себя, сколько же полковников в дирекции, если проработкой приказов и распоряжений занимаются пять из них. Или, может быть, на это следует взглянуть под другим углом зрения. Возможно, мне надо бы себя спросить, как много приказов и распоряжений приходит сверху, если их проработкой должны заниматься пять полковников.

Нас информируют, что в трудовых подразделениях ДРНХ (которая включает и подразделения на «Уранусе») «в последнее время» имели место свыше ста пятидесяти серьезных несчастных случаев на производстве, из которых тридцать со смертельным исходом. Погибли двадцать пять военных срочной службы и призывников, два младших офицера, два лейтенанта и один старший лейтенант. Два капитана получили очень серьезные травмы как раз на «Уранусе». В результате проведенных расследований были отданы под военный трибунал более дюжины военных кадров, которые были приговорены к заключению или уволены из рядов армии. Вследствие этого товарищ министр неудовлетворен деятельностью командиров взводов. Возможно, что он очень удовлетворен, как я думаю, деятельностью наших генералов и полковников.

На секунду мне приходит в голову мысль, что, если сказанное полковником – правда, то потери нашей армии в 1987– 88 годах больше, чем у Израиля во время арабо-израильской войны 1967 года. Это зависит от того, что подразумевает полковник под выражением «в последнее время». Если месяц или два, то мы имеем только за один прошедший год шестьдесят умерших офицеров и младших офицеров. То есть больше офицеров и младших офицеров, чем потерял Израиль в 1967 году. Мы умираем в бестолковой ничьей войне, на фронте, на который нас послали воевать без оружия.

– Теперь переходим, – продолжает один из сидящих в президиуме полковников, – к применению на практике Распоряжения № 9267 от сентября 1987 года начальника ДИСРВ, распоряжения, согласно которому офицер, командир взвода, не получает зарплату до тех пор, пока товарищи из штаба части полностью не проверят его деятельность. За какое-либо отклонение при выполнении обязанностей на рабочем месте мы предложили Верховному главнокомандующему невыплату зарплаты офицеру или младшему офицеру – командиру взвода, и товарищ Верховный главнокомандующий одобрил это предложение.

В зале воцаряется молчание. Итак, вот дело в чем: нам совсем срежут зарплаты. То есть мы больше не получим ни гроша, если начальники не будут довольны! Это абсолютно блестящее решение для всех «задержек с выполнением плана» и всех производственных проблем, с которыми мы сталкиваемся. Вот нашлось, наконец, решение, которое могло бы революционизировать наш труд: нас лишают зарплат!

Ян Гус, которого судил за ересь и допрашивал церковный суд в связи с его идеями, оспаривающими власть Папы, в какой-то момент заметил в зале среди присутствовавших на процессе бедную женщину, которая несмотря на то, что процесс не кончился, уже принесла с собой вязанку дров для его костра. Увидев ее, Гус воскликнул: Sancta simplicitas![27]

Теперь мы видим в зале тех, кто готовит нам эшафот из законов и костер, но на высшем этаже истории. Sanctus fanaticimus![28] Но все-таки – что же еще может сегодня представлять собой штаб, если он должен осуществлять контроль за взводными командирами?

И снова мне приходят на ум полковники и генералы, которые приезжают с проверкой и становятся на колени, шарят руками под койками военных, чтобы увидеть, нет ли там случайно пыли на полу, или проверяют клозеты, отыскивая окурки сигарет, брошенные в кабинах.

Сообщение настолько угрожающе, что даже капитан Кирицою не осмеливается протестовать, как он это обычно делает. Но Кирицою меняет тактику: он оборачивается из первого ряда к нам, сидящим сзади, и говорит:

– Вы слышали? Прощай, зарплата! Возьмитесь за ум, иначе прощайте, деньги! Семья, жена, дети – пусть сами выкручиваются!

Намек Кирицою прозрачен. Полковник, который говорил, останавливается, но ясно, что реплика Кирицою его раздражает. И все же он продолжает:

– Товарищи, мы поступили в армию не для того, чтобы решать личные вопросы! Зарплата – это вознаграждение, а не право офицера. Впрочем, на будущем съезде партия урегулирует этот вопрос. Во-вторых, реплика товарища капитана неуместна. В социалистической Румынии никто не умер от голода. Насколько я знаю, товарищи жены офицеров и младших офицеров заняты в сфере труда, имеют зарплаты, так что и речи не идет о том, чтобы кто-то пострадал или умер от голода. В-третьих, – говорит он, презрительно окидывая взглядом зал, – некоторые из вас забывают, для чего они находятся здесь. Отмечаю, что у вас по-прежнему большие проблемы с дисциплиной. Многие из присутствующих здесь не стрижены, небриты и с неряшливой выправкой. Если не сказать по-другому.

И полковник смотрит на нас с высоты своего стула в президиуме так, как во времена Моисея, перед исходом евреев, фараон Египта, пораженный вторым бедствием, с отвращением смотрел на лягушек, которыми закишели все реки страны.

Один за другим слово берут остальные полковники. Нам, командирам взводов, предписывают проявлять повышенную требовательность. В связи с этим узнаю, что мы – основной фактор дисциплины в подразделениях, и мы же несем прямую ответственность за состояние здоровья солдат.

Этот аспект со здоровьем – что-то новенькое. Иными словами, мы несли прямую ответственность за все. Наши полковники, наверное, долго бились и ломали головы в своих кабинетах, чтобы прийти к этому выводу. Эйнштейн так и умер, не сумев найти математическую формулу, которая бы объединяла все силы Вселенной в одну-единственную концепцию. А вот товарищи из дирекции министерства нашли в 1988 году в лице командиров взводов не только объяснение всему злу в армии, но и средство борьбы против него. Ибо если в армии существовало пьянство, недисциплинированность, невыполнение производственного плана, плохая еда, смертельные случаи, дизентерия или холера, было ясно как божий день, что во всем этом были виноваты только и только негодяи взводные, которые упрямо отказывались понять, что они основной фактор военной дисциплины в подразделениях.

Как можно было избежать всех этих несчастий, недостатков и бедствий? Просто: «путем более активного вовлечения командиров взводов и рот в жизнь подразделений». А если дела не приходили в нормальное состояние, то тогда офицеры нижнего звена и младшие офицеры лишались денежного довольствия. Может ли быть что-то более гениальное в своей простоте? Яйцо Колумба в сравнении с подобным силлогизмом есть не что иное, как квантовая физика в сравнении с таблицей умножения!

Также мы узнаем, что командир взвода или роты должен персонально следить «за всеми действиями, имеющими отношение к личной гигиене солдата». Что это означает, нам не говорят. Но пять полковников, имеющих роскошные кабинеты с личными туалетами при них, отлично знали, что во всем Доме Республики имеются только два клозета. То есть один клозет на пятнадцать тысяч человек! Почему наряду с массой других проблем не затронуть бы и эту?..

Собрание заканчивается в обычной атмосфере напряженного молчания. Кто-то сухо командует: «Встать!» Мы поднимаемся, и пятерка полковников покидает зал.

Выходим наружу. День кончается, а с высокого неба падают редкие снежные хлопья. Обуреваемый тяжкими мыслями, я направляюсь к рабочей точке 9-й бригады. Солдаты устали. Петре Ангелаке (из Вранчи), Барбу Александру и Ламбэ Маринел (оба из Добруджи), Давид Николае, Марин Стан, Милитару Георге, Павалаке Вирджил (все четверо из Праховы), Некифор Иоан из Констанцы и Доброджану Ион и Никула Иоан (мои арджешане, первый из общины Броштени, а второй из Котмяны) работают, очищая стену, с которой гражданский мастер заставил их удалить штукатурку, положенную неправильно.

Посередине огромного помещения они разложили костер из кусков дерева, принесенных от плотников. Они подходят по очереди греть руки. Солдаты более молчаливы, чем обычно, возможно, из-за холода. Спрашиваю их, что у них случилось нового, пока я отсутствовал. Они прекращают работу, и Некифор отвечает:

– Вы разве не знаете?

– Нет. Что я должен знать? Я возвращаюсь с собрания.

– Был скандал наверху, на 57-й отметке. Подрались.

– Наши? – спрашиваю я. – У нас нет никого на 57-й.

– Не из нашего взвода, из другой части. Избили или убили офицера.

– Призывники? Убили офицера? – изумляюсь я.

– Не знаем, потому что нам не разрешили туда идти. Но так говорят…

Надеваю шапку, беру планшет и выхожу из помещения, чтобы подняться по лестницам на 57-ю отметку. Встречаю старшего сержанта, танкиста Паску Василе и от него узнаю, что случилось. Час назад несколько военных-призывников из взвода другой части вступили в конфликт с лейтенантом Григоре (или Георге – я тоже точно не знаю), который объявил им, что они будут работать и дальше ночью, по удлиненной программе, потому что надо было закончить работу у них на этаже. Так решил архитектор, а лейтенант не сделал ничего особенного, он только, выполняя указание, сообщил об этом решении людям. Однако солдаты были измучены, работая столько часов подряд, им было холодно, и они хотели уехать и лечь спать.

Вспыхнула ссора, завязался скандал, солдаты начали лупить ногами по находящимся возле них лесам, оттуда упало ведро, забытое там неизвестно кем, полное застывшего цемента. Ведро ударило лейтенанта в голову, разбило ему каску, и острый край обода ее основания вонзился ему в мозг. Офицер свалился наземь. Люди бросились его поднимать, но он был мертв. Возможно, он умер еще до того, как коснулся земли.

Лейтенанта забрали оттуда и увезли в морг, а доступ в соответствующий зал был заблокирован секуристами. Спрашиваю старшего сержанта: люди, с которыми поссорился офицер, были из его взвода или нет? И младший офицер отвечает мне:

– Офицер их взвода заболел и умер несколько дней назад в больнице. Поскольку свободного командира не оказалось, командиром взвода временно назначили Григоре. Но у него был также в подчинении и другой взвод, офицер которого был переведен в Кэлэращ.

– Как? Лейтенант имел в подчинении сразу три взвода? – спрашиваю изумленно. – Двести человек?

– Да, товарищ лейтенант. У него был его основной взвод и два других, командовать которыми он был назначен временно. Эти, с которыми он поссорился, были практически не его люди.

Возвращаюсь обратно к своим. Преступное мышление бюрократов с высокими званиями на плечах привело к хаосу в колонии. Чтобы прикрыть свое безделье, они принимаются за реорганизацию подразделений каждую неделю. Так оказывается, что взвод, которым ты командовал целый месяц, передают другому комвзвода, а тебе надлежит принять военнослужащих, которыми до сих пор распоряжался кто-то другой.

Едва ты привык к людям, а люди – к тебе, едва ты начал их узнавать, как неожиданно приходит приказ: «Передать взвод иксу и принять взвод игрека».

Тут вопрос элементарной военной психологии – не менять командиров во время боя. На фронте нечто подобное запрещено. Взвод – это волшебный дракон, у которого искры сыплются из ноздрей и который слушается только первого своего командира. Только он может его «оседлать». Тогда дракон расправляет крылья, взмахивает ими в воздухе, поднимается с земли и бороздит небесные просторы, летает дни и ночи напролет, за пределами времени и пространства. Любой другой, кто приблизится к сказочному созданию, будет уничтожен пламенем, которое оно изрыгает. Взвод слушается не всякого, не абы кого, а только первого своего командира. Для того чтобы свыкнуться с другим командиром, ему требуется время. Это знает каждый.

И все же эти деятели, которые нами командуют и которые носят на груди «поплавки», удостоверяющие, что они окончили Военную академию, нарушают не моргнув глазом железные военные принципы, упрекают нас в несоблюдении воинской дисциплины и в хаосе, царящем в колонии, но именно они сами являются источником, порождающим хаос, беспорядок и чехарду. Они грозят, что уберут нас из армии, но они первые, кто должен ее покинуть. Если идет война и ты попадаешь на фронт под начало подобного карьериста, то ты отправишься на тот свет в два дня. Между тем в армии полно генералов пехоты, которые всю свою жизнь занимались тем, что клеили на стенах плакаты с цитатами из выступлений Верховного главнокомандующего; в армии полно вице-адмиралов, представителей министра обороны для связи с общественнностью, нога которых никогда в жизни не ступала на военный корабль; в армии полно генералов авиации, которые всю свою жизнь были партсекретарями и ни разу не садились в самолет. А когда такого человека по причинам, известным лишь ему, понижают в должности, его появление на новом месте работы оборачивается невероятной катастрофой, потому что он не разбирается ни в чем.

Как эти люди дослужились до того, чтобы нами командовать? Скольким еще из нас предстоит умереть, чтобы проложить им путь к обретению вожделенного генеральского звания? Все они говорят нам с апломбом о порядке, дисциплине и долге, но не делают ничего, чтобы изменить что-то к лучшему, напротив, делают все, чтобы обратить добро во зло. Начиная со дня моего поступления в колонию, я не видел ни одной позитивной перемены. Наоборот, дела идут все хуже и хуже, работа становится все более тяжелой и опасной, наши жизни все более и более дешевыми. Время представит, возможно, когда-нибудь свидетельства о том, что мы были мужественны, мы вступили в отвратительную войну, мы приняли неблагодарные условия, подверглись лишениям и унижениям, которых мы не заслуживали, а наши души наполнились горечью. Но нас продали, родина нас предала, и за это мы ее никогда не простим. Когда-нибудь эта река горечи и разочарований, которая течет через наши души, выйдет из берегов, прорвет все плотины на своем пути и выльется на поля Свободы. Для солдата не бывает легким никакое бесчестье, как и не бывает пламени слишком большой надежды, которое ты попытался бы погасить. За все в этом мире надо платить. В наших мучениях есть свой смысл. Для того чтобы происходили революции, сначала должны произойти ужасные вещи.

Вспоминаю день, когда я впервые попал на «Уранус». Это был душный июньский день, солнце припекало сквозь летнюю блузу, машины въезжали и выезжали, поднимая облака белой пыли, краны, каких я еще не видел нигде, поворачивали свои длинные стрелы высоко в небе. Все было гигантским, нечеловеческим. Земля дрожала под ногами от подземного гула, как будто невидимые Вулканы выковывали в глубинах оружие новых богов, оглушительный шум пневматических молотов сливался со скрежетом экскаваторных ковшей и криками людей. Огромный, заключенный в чудовищную паутину металлических лесов, передо мной высился Дом Республики. Все пространство вокруг было усыпано сотнями бараков и складов.

Остерегаясь, как бы меня не раздавили колеса грузовиков, я оказался на краю огромного кратера, на дне которого змеились колонны машин, казавшихся с высоты, откуда я смотрел, игрушечными. У меня закружилась голова, и я отошел назад.

Тогда я впервые увидел солдат на «Уранусе». То была группа из дюжины военных. Они закончили погрузку грузовика и отдыхали на груде мешков, заполненных, видимо, порошком извести.

Некоторым из них на вид было далеко за пятьдесят. Кто-то курил, опираясь локтем о колено, и сплевывал на землю, глядя себе под ноги отсутствующим взглядом. Униформы на них были рваные и грязные, под блузами с отсутствующими пуговицами можно было видеть их волосатые груди, оторвавшиеся подошвы на ботинках были примотаны проволокой. Все как один небриты и с испитыми лицами.

На головах у них были пластмассовые каски (знаменитые защитные каски) разных цветов: белые, синие, желтые и даже черные. С краев касок свисали длинные кожаные ремни с застежками на конце. Глаза на обожженных солнцем лицах солдат иногда приобретали дикий блеск. Но то, что удивило меня больше всего (хотя у меня уже был полугодовой опыт работы в «народном хозяйстве»), это бутылка с синей этикеткой медицинского спирта, которую они передавали из рук в руки. Сквозь подошвы летних туфель земля жгла мне ноги. Я приблизился к группе.

– Солдаты, – произнес я, – знает кто-нибудь, где командный пункт?

Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Они даже не потрудились поднять на меня глаза. Как будто их там не существовало.

Один, который казался помоложе, сложил ладони лодочкой и повернулся к крайнему слева, коротко сказав ему:

– Полей!

Резкий запах спирта ударил мне в ноздри. Человек вымыл спиртом руки, лицо и шею, шумно дыша, после чего утерся большим, рыжеватым носовым платком. Чуть позже протянул мне бутылку:

– Нате, господин лейтенант! Хороша от дизентерии.

Может, то, что я отступил на шаг, или, может, мой нелепый вид (потому что я действительно был смешон, стоя вот так под палящим солнцем перед ними) заставил их расправить морщины на лбу и разразиться смехом. Это был странный смех, который можно встретить только в коммерческих, научно-фантастических фильмах или ужастиках.

– Как вы смеете, солдат? – накинулся я на него. – Вы что, не знаете правил военного устава? И прошу вас встать, когда я с вами разговариваю!

Сцена была жалкая донельзя. Солдаты смеялись, как безумные, под знойным солнцем. В какой-то момент тот, который пригласил меня выпить спирт, резко перестал смеяться и крикнул протяжно и устрашающе:

– Молча-а-а-ать!

И никто больше не смеялся.

– Я пожалуюсь вашему непосредственному командиру! – сказал я.

Солдат, который крикнул: «Молча-ать!», поднялся на ноги, приблизился ко мне, внимательно глядя на меня. На блузе скорее беловатой, чем защитного цвета, без пуговиц и порванной в нескольких местах, с содранными погонами был нарисован химическим карандашом самолет.

– Я командир, – медленно произнес он, глядя мне в глаза. – Меня зовут Флорин Панэ, и я старший лейтенант авиации.

Возможно, мое лицо произвело на него впечатление, потому что суровые черты его лица смягчились, и он положил руку мне на плечо:

– Вы испугались? – ухмыльнулся он.

– Хорошо… но… в любом случае я офицер! – поспешил сказать я. – Меня распределили в это место. Как вы тут поживаете?

– Работаем…

Слово было неубедительным. Машины, которые проезжали рядом с нами, поднимали толстые облака пыли. Жара становилась удушающей.

Через некоторое время произошла перемена, и стройка словно замерла: шумы прекратились, машины поредели. Солдаты, числом все больше и больше, начали появляться на плато стройки, все молчаливые и небритые.

И вдруг зрелище стало напоминать кошмар: солдат уже были тысячи, их бесконечные вереницы выходили из-под земли, спускались с лесов, вываливались из Дома через огромные двери, и, казалось, Дом изрыгает их наружу на временные деревянные лестницы.

– Обеденный перерыв, – произносит старший лейтенант. – Если хотите попасть на командный пункт, держитесь за нами.

И исчез со своими солдатами, совсем, будто провалился под землю. Я был в середине огромной толпы, охваченной необычным возбуждением. Румынские, венгерские, русские и немецкие слова перемежались в воздухе с военными командами, гиками и свистом. Два военных санитара с красными крестами, пришитыми на рукавах, пробежали мимо, теряясь в толпе. Со всех сторон послышались панические возгласы: «Генерал!», «Генерал!»

Я добрался до командования батальона с трудом, преодолев немыслимые препятствия, пробираясь между машин, гор земли и песка. Кто-то показал мне дверь барака и сказал, что там я найду подполковника Фирою. Я постучал в дверь. Оттуда мне ответил голос: «Войдите!»

Внутри было несколько офицеров, только я не знал, кто командир, потому что никто не носил знаков отличия на блузах. Один из них, постарше, улыбчивый, крепкий, с седыми волосами, протянул мне руку и спросил у меня документы, и после этого я понял, что он и есть командир батальона. Бросив взгляд на документы, он сказал:

– Добро пожаловать в народное хозяйство, лейтенант. Я познакомлю вас с несколькими кадрами, вместе с которыми вы будете работать. Люди с проблемами, конечно… У меня диплом специалиста по народному хозяйству. Лейтенант за столом в углу – Энаке, студент-историк. Вон тот длинный, как жердь, с костлявым лицом – старшина Ницэ, студент юридического факультета. Капитан в углу – Давид, любитель рисования. Вы чем увлекаетесь?

– Ну… я… пишу прозу. Публикую иногда в литературных журналах рассказы… Но, думаю, что излечился…

Гомерический хохот сотряс плечи окружающих, и Фирою сказал:

– Вот, товарищи, Культурная революция!

Потом, обращаясь ко мне:

– Ну, да ладно, лейтенант, скоро вы увидите, что действительность иногда превосходит самую окрыленную фантазию!

Он записал мое имя в тетрадь, спросил у меня еще несколько данных, а потом сказал:

– До новых приказов вы свободны… продолжать распорядок дня части. Вы ведь на ПДР! Пóра, вы знаете, что означает ПДР?

– Предприятие Дом Республики.

– Нет, дорогой. Означает: Арест, Дисциплинарный совет, Запас[29]. Отсюда многих ждет только вышеозначенное, с тем уточнением, что увольнение в запас для них происходит на несколько десятилетий раньше, чем это случится со мной. Снимите вашу форму. Положите ее куда-нибудь… на сохранение. Ступайте на склад 11-й роты B и оденьтесь в комбинезон, наденьте крепкие ботинки, а на голову – каску. Не выбирайте себе новые вещи. Чем они старее и более поношенны, тем лучше. Никогда не выделяйтесь. Смешайтесь с солдатами. Забудут, кто вы есть. Но, прежде всего, будьте осторожны. Здесь нельзя ничего говорить, кроме: «Есть!» Это первая и, возможно, единственная вещь, которую надо свято соблюдать, – прибавил он усталым голосом и сделал мне знак уходить.

Воспоминания покидают меня на середине коридора. Уже почти 19:30. Вхожу на рабочую точку, где я оставил людей, приказываю им прекратить работу и приготовиться к собранию. Между тем подошли и другие. Спрашиваю начальников бригад, все ли у них на месте. А потом говорю:

– Уходим!

По дороге несколько человек спрашивают меня:

– Товарищ лейтенант, правда ли, что резервисты убили своего командира?

– Нет, – отвечаю, – это был несчастный случай.

Я их останавливаю, даю команду «вольно» и рассказываю им то, что слышал от старшего сержанта. Я от них ничего не утаиваю, ни одной подробности, отвечаю на все вопросы, которые они мне задают. Потом строю их в колонну и ухожу с ними дальше.

* * *

Весь день я бегал, чтобы составить карточки по охране труда на всех людей. Старые были аннулированы, потому что один начальник из ДРНХ обнаружил, что они имели принципиальный порок: подписывая карточку, резервист не ставил звание перед своей фамилией. Например, написал «Павелеску Дан», а не «солдат Павелеску Дан». Ошибка грубейшая, которая, не будучи замечена, возможно, могла бы привести к обрушению Дома Республики. К счастью, бдительный начальник обнаружил ее.

Уже время обеда. Поднимаюсь на стройку, строю взвод в колонну и веду его скорым шагом по стадиону, на сбор. Старший лейтенант Паскал, командир роты, подходит ко мне и говорит:

– В другой раз не опаздывайте! Ведите быстро людей на обед и приходите на собрание!

– Есть!

Опять собрание! Возможно, нам будут прорабатывать новые решения, принятые на высоком уровне – ЦП и ОП[30], поступившие из кабинета министра или, кто знает, из какого другого кабинета.

И одновременно с ними нам сообщат о наказаниях, которые нас ожидают в случае, если мы не исполним их в точности. В армии общие и циркулярные приказы выполняют роль встряски. Полозы, или траки, из которых состоят гусеницы танков, прикрепляются одна к другой с помощью длинных стальных болтов, а болты сами по себе не входят в траки – их забивают кувалдой.

Так же, как при монтировке танковой гусеницы, «механики» военных уложений пришли к заключению, что приказы, которые поступают сверху, не могут войти в наши головы без угроз. Так что каждый приказ сопровождается и наказаниями, предусмотренными том в случае, если он не будет исполнен.

Таким образом в нашей чудесной армии военная дисциплина устанавливается с конвульсиями, таким образом совершенный военный организм двигается дальше, таким образом наши успехи гарантированы, а неудача исключена!

Или, может быть, речь не идет о проработке новых предписаний. Может быть, должен быть наказан или судим и уволен в запас за предосудительные проступки какой-нибудь лейтенант или старшина, который нарушил военные установления. А при таком важнейшем событии мы должны присутствовать все.

Наши предшественники присутствовали на казнях Клошки и Хории, на казни Дожа[31], на казнях известных бандитов, гайдуков и мятежников. Ничего подобного у нас больше нет. Но что это была бы за история, в которой ничего не случается? Была бы жизнь военного столь очаровательной и прекрасной без нарушений, без наказаний и, прежде всего, без воспитательной силы примера? Как можно бороться против недисциплинированности, если мы не дадим примеров нарушения дисциплины? Без вирусов, наполовину безобидных, не была бы возможна прививка. Поэтому те, кто следит за идеологическим иммунитетом военного организма, заботятся о том, чтобы быть начеку с изготовлением вакцин, которые предохраняют нас от патогенного зародыша недисциплинированности, микроба непослушания и вирусной инфекции комментирования приказов. И, естественно, перед лицом толпы необходимо представить негативный пример.

Действительно, метод этот несовершенен и иногда приводит к прямо противоположным результатам. Гайдук Гроза крикнул судьям в 1834 году: «Вы продали страну иностранцам, а из меня вы делаете вора? Посмотрите на себя! Вы стали слугами турок, а москали имеют ваших женщин! И вы смеете меня судить? Вы являетесь судьями этой страны?» И крестьяне, которых привели на судебный процесс над ним, схватились за колья и набросились на судей, солдат и стражников.

Да, действительно, иногда публичная казнь имеет абсолютно непредсказуемые последствия. Но доктора нации умели идти на риск, с этим связанный.

Для чего же нас созывают? Опять обсуждается положение с дисциплиной? Возможно. Наказания стали основным рычагом координации нашей деятельности, и нас, как дождем, поливает арестами, советами чести и судебными процессами военных трибуналов по этому случаю. Но в этом мире надо за все платить. Это правило распространяется и на шайку тех, кто судит и осуждает нас. Потому что, приходя на подобные процессы, они попадают на встречу со своей собственной некомпетентностью и своей собственной глупостью.

Приказы из министерства обороны льются рекой. Но там, где есть тысяча законов, не действует ни один. Каждый – сам себе закон. Старший лейтенант Алдя, начальник кадров, который участвует в общих собраниях каждый четверг, зачитывает нам из своих тетрадей новые приказы, поступившие «сверху». Их – пропасть, и они множаются с каждым днем.

Последний раз нам зачитывали знаменитый циркулярный приказ № 3 министра обороны, который запрещал носить в городе офицерскую форму. Другие приказы высижены начальниками дирекций, третьи – административными отделами: как мы должны носить куртки, как военнослужащие должны носить фуфайки, какой должна быть военная одежда на стройке. Умножаются анкеты, проверки, суды чести.

Случилось ли что-то там, вовне, за линией забора из листового железа, за которую мы не имеем права выходить, в городе, куда мы не имеем права ступать ногой? Но что именно?

Иду в столовую, в зал заседаний, и думаю о разнузданной демагогии, которая воцарилась во всех областях военной жизни. На этой стройке работают более двадцати тысяч военнослужащих, и, несмотря на то, что так много говорится про заботу о человеке, никто и пальцем не шевельнет в этом смысле. Впрочем, лицемерие стало нашей второй натурой. Мы произносим одно, и совсем другое мы при этом думаем.

Выступления на партийных собраниях – вереница пустословия. Если ты усвоил необходимый рефлекс, можешь долдонить до бесконечности, заботясь лишь о том, чтобы обозначить необходимые элементы схемы: «Уважаемый товарищ полковник (или другое звание, за которым следует имя того, кто присутствует от имени высшего эшелона), уважаемые товарищи (пауза, ты притворяешься, что подыскиваешь нужные слова), в первую очередь хочу выразить свое согласие с теми, кто выступал до меня (это ты должен сказать обязательно), и подчеркнуть, что действительно у нас в роте (и называешь номер роты) мы сталкиваемся со многими проблемами. В своем кратком выступлении хотел бы довести до сведения уважаемого собрания, что у нас были случаи недисциплинированного поведения военных, но с помощью утечистов и коммунистов (это упоминание обязательно) эти случаи были устранены. Соответствующие военные поняли истинный смысл нашей работы, и могу сказать, что в настоящее время мы больше не сталкиваемся ни с одним случаем нарушений дисциплины. Мы будем стараться заботиться о казенном имуществе и оборудовании и не пожалеем усилий для выполнения плана. Как сказал Верховный главнокомандующий, мы сделаем все, чтобы с максимальной отдачей использовать каждую минуту, каждую секунду ежедневного рабочего времени, так, чтобы мы могли с гордостью рапортовать о том, что тоже с честью выполнили свой воинский долг перед Румынской коммунистической партией. Больше мне не о чем доложить. Заявляю о своем согласии с программой необходимых мер. Я закончил».

И вот так – не мудрствуя лукаво, нанизывая шаблонные фразы, ты отчитываешься по части политического обязательства. Другая партийная обязанность – это повторять, как попугай, что после определенных «партийных событий» ты «осознал» задачи, касающиеся лично тебя как командира взвода (роты), после того, как ты «внимательно изучил» выступление, которое Товарищ произнес на соответствующем событии.

Но все это – моменты абсолютно условные, формулы автоматические, произносимые так же, как ты говоришь «Добрый день!», когда входишь в чужой дом. Как это ни парадоксально, но на наших партийных собраниях не обсуждается политика. Мы обсуждаем выполнение плана, материальные недостатки, происшествия, которые случились, и их причины, а также нарушения (но, внимание, не нужно перегибать палку, потому что тон должен быть в целом оптимистичным).

Наши выступления становятся все более и более бессодержательными. Мы как фальшивомонетчики, которые пускают в оборот поддельные банкноты, вводя их в систему, которая их уже больше не отличает от настоящих и принимает как таковые. Но товар, получаемый нами в обмен на эти банкноты, тоже поддельный, и именно поэтому система уже не принимает мер против нас. И, в конце концов, неизвестно, кто кому наносит вред: система – нам, или мы – системе? Мы коммунисты, но не занимаемся политикой. Ею занимаются другие во имя нас. На высоком уровне. А мы должны лишь ее применять на практике. И никогда мы не делаем этого достаточно хорошо.

В зале заседаний собрались мы все, офицеры и младшие офицеры: полковник Марин Сырдэ, командир части, полковник Блэдулеску, Ликсандру Михаил (только что повышенный до звания подполковника за «исключительные заслуги»), Алдя, капитан Кирицою, штабисты и вечно гонимые и наказуемые командиры батальонов, рот и взводов.

Мы готовимся представить обычный рапорт представителю дирекции, полковнику, которого мы не знаем:

– Внимание! Встать! Товарищ полковник, персонал части готов к открытию собрания!

– М-да. Кто отсутствует?

В ожидании ответа командир причесывается. Ему докладывают об отсутствующих.

– Алдя, запишите их и отправьте всех под арест!

– Слушаюсь.

Наступает тягостное молчание. Полковник Сырдэ – пехотинец, чрезвычайно худой, с резкими чертами лица и широкими жестами, несколько нервный по натуре, человек, одержимый идеей фикс о том, что от строительства Дома Республики зависит будущее румынской нации. Он был назначен вместо полковника Станку, который вышел на пенсию.

– Я только что с заседания у товарища генерала Богдана, – говорит он. – Я сообщу вам несколько новостей. Прежде всего: снова были задержаны патрулями наши военные кадры, носившие военную форму в городе. Отдан приказ, чтобы ни один военный кадр больше не выходил из казармы на Витане в военной форме – даже если он отправляется купить сигареты на углу улицы. И несмотря на это, в городе были задержаны лейтенанты и младшие офицеры в военной одежде.

Кажется, ни полковник Сырдэ, ни люди из дирекции и министерства, которые издали соответствующий приказ, понятия не имеют о том, что командир взвода с зарплатой в две тысячи лей с чем-то (да притом выщипанной пенями и удержаниями, которые сокращают ее до тысячи семисот лей в месяц) не располагает в своем «гардеробе» чем-то другим, помимо военного обмундирования. Если ты снимаешь с него форму, у него остаются лишь два варианта: либо сидеть голышом, либо надеть на себя экипировку строителя, то есть куртку и брюки цвета хаки, защитную каску и ботинки с подошвами, примотанными проволокой. Понятно, что молодой мужчина нарушает регламенты и предпочитает носить форму, когда он совершает побег в город (ибо увольнительные в этом смысле существуют только в крайних случаях).

С другой стороны, проблема «выхода в город» чрезвычайно интересна. Осужденным из тюремных колоний французского Индокитая двадцатого века разрешалось покупать товары у местных жителей; ссыльные в русских колониях в Сибири могли ходить в соседние села; русские заключенные ГУЛАГа ходили в прилегающие к лагерям поселки, чтобы работать в домах начальников тюрем или у местных жителей; в обмен на небольшие суммы денег, преступники, депортированные в африканские тюремные колонии Британской империи могли иметь отношения с женщинами из соседних селений. А офицеры и младшие офицеры колонии «Уранус» 1988 года не имеют права выходить в город, хотя колония находится прямо посреди столицы, в Бухаресте. Некто, кто носит высокие погоны на плечах, пришел к заключению, что румынский офицер и младший офицер с «Урануса» не имеют права выходить в город. Точка.

Полковник Сырдэ продолжает:

– …Товарищ министр Миля очень недоволен нами, поскольку мы не выполняем план и не работаем достаточно быстро в целях завершения Дома Республики. Также очень недоволен и товарищ генерал Богдан. Эй, братцы дорогие, если мы получили приказ не носить отныне военную форму и не выходить в город, тогда мы, офицеры и младшие офицеры, должны подать пример, быть первыми, чтобы показать, что мы поняли это! Уважаемые товарищи офицеры и младшие офицеры, давайте не будем шутить с приказами, которые нам отдает министр обороны! Знайте, что будут приняты суровые меры против офицеров, которых обнаружат в городе, одетыми в форму. Не говорите, что я вам об этом не сказал!

– Товарищ полковник, – вмешивается со скучающим видом подполковник саперных войск Ликсандру Михаил, – вы хорошо знаете, что имеете дело со скотами. Перейдем к мерам, и баста.

Зал остается погруженным в свое обычное гробовое молчание. Старый пехотинец, неприятно удивленный грубостью, с какой его перебили, и примитивной логикой Михаила, на мгновение замирает с поднятой рукой.

– То есть?..

– Острижем их наголо, товарищ полковник, как солдат-призывников, и на другой день уволим в запас! – кричит Михаил. – Потому что они и так лентяи и ничего не делают! Едят хлеб партии даром! Спят в бараках и на рабочих точках…

– Но еще и умирают! – коротко парирует Кирицою.

На что Михаил кричит, стуча кулаком по столу:

– Да, умирают! Они что, не клялись умирать? Для чего они стали офицерами? Если бы была война, что бы мы делали? Они не клялись стойко переносить военные лишения? Что дисциплина – это… Товарищ Кирицою, не прикрывайте им больше жопу, а то как раз поэтому… И познакомившись с их результатами, я говорю: пока мы не уволим тридцать-сорок офицеров в запас, мы ничего с ними не сделаем!

Слова Михаила полны ненависти, рот его кривится еще сильней, а глаза косо поблескивают.

– И кто же останется дело делать, если мы их уволим? – спрашивает с любопытством капитан Кирицою, партийный секретарь.

– Самые лучшие, сударь! – вопит Михаил. – Те, кто заслуживает доверия партии! А те, кто не просит одного-двух увольнительных и разрешений, – еще хуже, чем солдаты! И если у нас не будет командиров взводов…

– Да у нас их и так нет!

– Тогда мы, товарищ капитан, мы, штабные, перейдем командовать взводами! Как на фронте! – вопит Михаил.

Я внимательно слежу за дуэлью и пытаюсь осознать, каков подлинный иерархический порядок в части. Тот, кто все больше завоевывает позиции, – это Михаил. Предвижу, что у него великое будущее.

– Давайте не будем отвлекаться, товарищи, – вмешивается полковник Сырдэ, с трудом успокаивая рев сапера Михаила. – Итак, с униформами все ясно. Сударь, если принята такая мера, значит, что-то им известно – и товарищу министру Миля… и другим… извините, мы не имеем права комментировать. Снимем формы, и точка.

Мы должны были бы возмутиться, хотя бы для проформы, но мы не делаем этого. Абсурдно, чтобы офицеры и младшие офицеры какой-нибудь армии получали приказ снять с себя униформы. Униформа даже в заключении не снимается, она охраняется международными законами. Она представляет собой символ – одна из причин, по которой все мы, находящиеся здесь, связали свою жизнь с военной карьерой. Какого черта, ты, будучи министром обороны и командующим армии, можешь подписать приказ, запрещающий офицерам и младшим офицерам носить военную форму? Это все равно, что отдать приказ летчику, чтобы он летал без самолета.

До сих пор никто не осмеливался замахнуться на военную форму. И вот нам приказывают ее снять. Сам Миля нам приказывает. Какие неправые законы нами управляют? Нас наказывали и наказывают за все: за то, что мы не выполняем план, или за то, что мы перевыполняем план (именно так!); за то, что покидаем «Уранус», или за то, что остаемся на «Уранусе» (без разрешения!); за то, что мы не докладываем о чем-то, или за то, что докладываем. Наказаний не счесть, их так много, что они создали в лагере настоящую бюрократию по их администрированию. Иногда я спрашиваю себя, можно ли придумать новые наказания. Но вот светлая голова нашлась. Нас будут наказывать за ношение военной формы. Мы живем в джунглях, которые кишат рептилиями, сознающими силу своего яда. И подобная идея, лишенная смысла, нас больше не возмущает, но ужасает. Если сегодня нас наказывают за нечто подобное, то какие завтра придумают новые наказания? За что нам будет урезаться зарплата? За то, что мы просто-напросто существуем? Что мы живем, двигаемся, дышим?

Ленин умер, мучаясь и терзаясь от ужасных и безжалостных мук сомнения. Морфий «величественных успехов, достигнутых Большевистской партией», больше не оказывал на его гениальный мозг никакого действия. «…Но мы не вправе забывать, что наемное рабство есть удел народа и в самой демократической буржуазной республике… Всякое государство есть “особая сила для подавления” угнетаемого класса. Поэтому всякое государство несвободно и ненародно». (В. И. Ленин. «Государство и революция»).

Именно поэтому Мао отменил погоны, считая их лишним элементом в армии. Пол Пот разул своих генералов, сняв с них ботинки и заставляя их ходить босиком по рисовым чекам. Наш Верховный главнокомандующий, возможно, пришел к заключению, что поэтапная отмена военных атрибутов – пустая трата времени, поэтому он попросту отменил ношение офицерской формы. Таким путем, будучи гораздо легче по весу, мы могли бы быстро вознести себя к новым вершинам социалистических достижений или прямо на небо, к полной победе социализма.

На протяжении лет я все спрашивал себя, каким образом все эти Шошу, Блэдулеску, Михаилы, Богданы и вся эта орава полковников и подполковников, майоров и капитанов в звании «полных полковников» дошли до того, что они считают нас своими личными рабами, а армию – своей игрушкой, и завладели всей страной, как своим собственным имением?

Все время я мучил себя вопросом, каким образом простой сын крестьянина из Хорезу, ставший офицером саперных войск и командиром, мог дойти до того, чтобы издевательски кричать перед целой воинской частью: «Я подтираю себе жопу всеми поэтами в мире, да-да, и всеми их стихами!»

Откуда у этих людей берется сила и уверенность, невообразимая смелость ударить по кому и чему угодно, унизить или растоптать подошвами сапог любого?

Как мог старший по званию или командир, который тоже когда-то был лейтенантом и тоже когда-то носил это звание, превратиться в дикого гонителя других лейтенантов и его собственных подчиненных, которых он бил кулаком по лицу или плевал в душу?

А вот Ленин дал ответ давно. Как гениален был Ленин! Беру ручку и записываю крупными буквами на тетради: «Судьба народа – это рабство. Ни одно государство не является свободным и не является народным!» Предполагая, что мы бы свергли это государство, которому присягали на верность, независимо от того, каким государством мы заменили бы старое, эти негодяи остались бы у власти и дальше и руководили бы страной, как своей собственной вотчиной. Но не они, а другие негодяи! Их приятели! Другие хозяева! Дети их! Они слишком хорошо понимали друг друга и слишком привыкли к хорошей жизни, они стали куда более солидарны, обрели слишком большую власть, чтобы их можно было когда-либо отстранить от нее. И даже если бы существовала какая-то сила, которая смогла бы над ними господствовать, она не могла бы утвердиться в нашем мире без предварительных переговоров с бывшими мандаринами, а в этих переговорах они, возможно, уступили бы все – идеологию, страну, знамя, но никогда не согласилась бы видеть себя чем-то другим, кроме как хозяевами, а нас – рабами.

Кирицою ошибался, пытаясь им возражать. Зло проникло во всю структуру и через многие ворота. И речь шла не только о генералах и полковниках. Речь шла о маленьких шпионах, платных доносчиках, о провокаторах с воинскими званиями. Каждый присваивал себе частичку власти. И не только они, но и военные срочной службы, эти девятнадцатилетние юнцы.

Жарким летом два года назад, под палящим утренним солнцем, солдат из моего взвода Роатэ Михай, в возрасте пятидесяти двух лет, сорвался с лесов, и взвод собрался вокруг него. Через неделю его дочь должна была выходить замуж, и он только и делал, что говорил об этом событии и постоянно спрашивал меня, не пришло ли разрешение на его увольнительную.

Я как раз возвращался с собрания кадров, когда увидел его лежащим на земле в крови, в окружении нескольких солдат; я отбросил от себя планшет и побежал к нему, крича как угорелый: «Давайте скорую помощь сюда! Вызовите скорую помощь!»

Я обхватил его руками и приподнял его голову от земли, безумно крича: «Роатэ! Не умирай! Не умирай, Роатэ! Идите все скорей за помощью! Роатэ, не умирай, Роатэ, не умирай же! Скажи что-нибудь!»

Но Роатэ не сказал ничего, и умер на моих руках в 10:30. А скорая все не приезжала. А когда она наконец приехала, через полчаса, из нее вышел сержант девятнадцати лет, военный-срочник, санитар, пухленький, свежевыбритый, пахнущий дорогим одеколоном, в накрахмаленной форме с иголочки, в надраенных до блеска ботинках, а на плечах лычки сержанта сверкали в солнечных лучах, как два золотых прямоугольника. И он накричал на меня, хорохорясь с наглостью выскочки: «Что вы такой галдеж поднимаете, лейтенант? Заставляете меня сейчас выезжать с машиной! Подняли на ноги весь лазарет!»

И его глазки, заплывшие от жира, смотрели на нас свысока. «Прошу вас, сделайте что-нибудь! Помогите ему!» – говорю я убитым голосом, показывая на солдата, растянувшегося на полу. А он, затягиваясь сигаретой: «Какого дьявола я могу ему сделать? Он мертв! Вы не видите?»

И он не двинулся с места, остался на месте, как будто брезговал. А я стоял в трех метрах на коленях рядом с мертвым солдатом, в куртке, испачканной его кровью, – я был убит болью, и мне ни до чего не было дела. А солнце в вышине жгло все горячей, как будто, одержимое любопытством, тоже пыталось спуститься и приблизиться к нам как можно больше, чтобы лучше видеть, что произошло. А сержант все не двигался с места. Тогда я встал на ноги, подошел к нему и сказал: «Как? Вам больше нечего делать?»

Возможно, в моих глазах тогда засверкал огонь бешенства, потому что сержант на мгновение раскрыл рот, как будто приготовился закричать или бежать, охваченный ужасом, но не успел, потому что моя широкая ладонь молниеносно ударила его по глазам, и его сигарета вылетела изо рта.

Словно не веря своим глазам, сержант таращился на меня и отступил назад на полшага, пытаясь бежать к машине, но я схватил его за плечо и рванул с такой силой, что у него лопнул крючок на вороте новой куртки, а медяшки сержантского звания слетели с плеч и упали в пыль, вместе с накрахмаленной и хорошо отутюженной пилоткой.

Я повернул его с силой лицом к себе.

– Хочу тебе сказать кое-что, сержант, – сказал я спокойно. – Не знаю, как ты попал сюда, но мать твоя – сука, а твой отец – свинья! От таких двоих никак не мог выйти человек! На колени! – заорал я как сумасшедший.

Возможно, до моего взвода дошло, что я уже не сознаю, что делаю, и солдаты быстро замкнули круг вокруг нас, скрывая происходящее от посторонних взглядов. Сержант упал на колени под палящим солнцем, и тогда я ударил его ботинком в рот и почувствовал, как хрустнули его передние зубы, и я увидел, как кровь хлынула ему на подбородок, я увидел, как он падает навзничь и пытается подняться. Потом я ударил его ботинком еще раз в ребра и еще раз, пока солдаты взвода не кинулись на меня и не схватили меня за руки, один прокричал: «Эй, вы, каменщики, отведите его быстро в Дом и спрячьте!» – и я отдал себя во власть собственному бреду и собственным солдатам – увести себя подальше от Роатэ и сержанта, подальше от всего…

Голос полковника Сырдэ возвращает меня к действительности:

– Что касается других вопросов, план не был выполнен. Товарищ генерал Богдан лично прошел два раза по лесам и констатировал, что один командир взвода осмелился покинуть рабочее место, где работали его военные. В тот день он отсутствовал дважды. Первый раз – четверть часа и второй раз – почти двадцать минут.

– Может, он тоже отлучился, товарищ полковник… как человек, – вмешивается Кирицою.

Тяжелый кулак Михаила снова обрушивается на стол, и, переполненный ненавистью, Михаил кричит:

– Два раза, сударь? Два раза за один день? Это значит, он ест слишком много! Товарищи! Я же вам говорил: сударь, давайте не будем притворяться, что не замечаем. Давайте проявим силу и мужество и признаем, что мы никуда не годимся. Что мы не поднимаемся на высоту требований партии. Что среди нас есть люди, которых надо передать в руки Военного трибунала!

И я вдруг думаю о том, что по иронии судьбы в словах Михаила есть правда, да только те, которых надо передать в руки Военному трибуналу, – не мы.

– Пусть поднимется тот, которого не застал на месте товарищ генерал! – кричит Михаил. – То есть офицер, который не был на посту.

В зале ропот. Вдруг все головы поворачиваются в сторону одного человека: где-то за столом у окна поднимается Моисе, старший лейтенант высокого роста, из горных стрелков.

– Как вас зовут?

– Старший лейтенант Моисе Виорел, товарищ полковник.

Полковник Сырдэ выходит из-за стола президиума и приближается к офицеру:

– Почему вы не стрижены? Товарищи, поглядите и вы тоже, как выглядит офицер румынской армии! Нестриженый, небритый!

– У меня не было времени постричься, товарищ полковник. Когда мне стричься? И где? Нам не разрешается покидать стройку…

– Товарищ полковник, – снова слышится голос неутомимого Михаила, который как-то странно улыбается, и этой улыбке, конечно же, есть объяснение. – Мы теряем время. Лучше перейдем к наказаниям.

Командир части возвращается, раздосадованный. Дело ясное, полковник Сырдэ, начальник, боится Михаила. И не только он. Снова обращается к Моисе:

– Почему вы покинули рабочее место?

– Но… товарищ полковник, я только…

– Оставьте разговоры! М-да… Мы думаем, какое вам дать наказание. Пока я обращаю внимание всех присутствующих: никто не имеет права ни на минуту покидать рабочее место! Каждый офицер и младший офицер находится рядом со своими людьми, но не сидя, а стоя. И не находится, а работает! Выполняет приказы инженеров и гражданских мастеров! Что они говорят нам делать, то мы и делаем! Пусть это будет ясно!

– Он тоже берется за лопату и за тачку, – подчеркивает Михаил. – Да-да! Не родился же он офицером. И должен хорошо знать, где его люди, каковы их личные данные. Он должен их знать.

– Наизусть, – невольно произношу я громким голосом, я сижу, положив голову на спинку переднего сиденья, и точно знаю фразу, которая должна прозвучать дальше.

Воцаряется глубокое молчание. Полковник Михаил, поднимается со стула и ищет глазами в зале, пытаясь обнаружить, кто говорил. Он нюхает воздух, как тигр в поисках добычи. Сидящий слева от меня капитан Костя толкает меня локтем и шепчет:

– А теперь ты попался к черту в зубы! Смотри, идет сюда. Не шевелись.

Чувствую, как костлявая рука впивается мне в плечо и тащит к себе.

– Как вас зовут?

Любопытно, что все начальники требуют от нас, чтобы мы в совершенстве знали своих людей. Но сами понятия не имеют, кто мы, как нас зовут и откуда мы сюда попали, хотя мы здесь уже годы и годы.

– Как вас зовут? – слышу повторный вопрос.

– Лейтенант танковых войск Пóра Иоан.

– Ага! Сколько времени вы здесь?

– Четыре года.

– И… привыкли перебивать командиров?

– Нет, товарищ полковник. Я только выразил свое согласие с тем, что вы говорите, а именно, что командир должен знать своих людей.

– Да? Не может быть! – удивляется Михаил. – А ну-ка, мы вам дадим сейчас возможность подтвердить ваши слова делами. Пойдемте со мной.

Костлявая рука Михаила прочно вцепилась в мое плечо, словно когти ястреба. Он тащит меня за собой и выставляет меня перед собранием.

– Товарищ лейтенант, сколько людей у вас во взводе?

– У меня семьдесят четыре солдата с основной специальностью плиточники, но у них более широкая квалификация, то есть они могут работать плотниками, бетонщиками и сварщиками.

– Давайте послушаем их имена. Вот так… нам тоже любопытно…

Я немного собираюсь с мыслями и начинаю:

– Петку Константин, уезд Прахова, Стурза Эмиль, уезд Арджеш, Зафиу Александру, Дымбовица, Зафиу Георге, Арджеш…

– Вы назвали Зафиу два раза.

– Да. Есть два Зафиу. Один из Арджеша, другой из Дымбовицы.

– Хорошо. Дальше.

– Попа Георге, Брашов, Асорей Костикэ, Брашов, Балог Юлиу, уезд Сэлаж, Балаш Валентин, уезд Сэлаж, Косма Валентин, Брашов, Кычу Константин, Брашов, Костя Николае, Сэлаж, Фежер Ласло, Брашов, Гал Франчиск, уезд Сэлаж, Лукач Михаил, Брашов, Мате Бела, Брашов, Нямцу Николае, Сэлаж, Поптелекан Вистиан, Сэлаж, Вереш Георге, Сэлаж, Якаб Моисе, Брашов, Никорич Виктор, Констанца, Боркан Виктор, Бузэу, Кэлин Михай, Констанца, Барбу Константин, Телеорман, Чокмата Флоря, Дымбовица, Дамиан Виорел, Галац, Дуцу Николае, Брашов, Някшу Николае, Бузэу, Некула Флоря, Бухарест, 2-й сектор, Ончел Григоре, уезд Галац, Рэиляну Тудосе, Вранча, Стойка Тоадер, Галац, Трикэ Виктор, Констанца…

В зале, слышу, поднимается ропот. Сырдэ тоже наблюдает за спектаклем и не прерывает нас. Вдруг вижу радостное лицо капитана Шанку и слышу его хрипловатый густой голос, как будто он заключил пари, поставив на меня, и выиграл:

– Он же знает! Что я вам говорил?

Михаил выкрикивает:

– Отставить разговоры!

После чего он направляется к скамейке, где я сидел, и слышу, как он просит у Кости мою тетрадь командира взвода. Тот протягивает ему ее и говорит, показывая пальцем на страницу:

– Вот боевое расписание. Досюда мы следили. Он не сделал ни одной ошибки.

Михаил смотрит на Костю с миной отчаяния на лице и говорит ему:

– Товарищ капитан, кажется, вы слишком много комментируете.

После этого, к моему ужасу, хватает тетрадь и говорит мне, глядя исподлобья:

– Да! Продолжайте!

И я продолжаю:

– Тэрыцэ Василе, Брэила, Адам Георге, Дымбовица, Андрей Ионел, Галац, Букур Василе, Вранча, Чукэ Николае, Бухарест, Эзару Николае, Брэила, Гушэ Михай, Телеорман, Гулиман Георге, Телеорман, Илика Думитру, Телеорман, Марика Думитру, Телеорман, Пэрою Ионел, Вранча, Сандалэ Георге, Дымбовица, Силяну Николае, Дымбовица, Стере Василе, Брэила, Тэнасе Константин, Дымбовица, Георге Николае, Бузэу…

– Да. Достаточно, – вдруг говорит Сырду. – Остановимся здесь.

– Пусть скажет нам и в алфавитном порядке! – слышу голос Кости. – Иоане, – слышу я, – а ну-ка, сможешь перечислить и в алфавитном порядке? – спрашивает он меня из глубины зала, и я отвечаю покорно:

– Да, товарищ капитан. Адам Георге, Андрей Ионел…

– Прекратить! – ревет Михаил, да так, что дрожат стекла на окнах. – Вы, я вижу, цирк здесь устраиваете, товарищи? Погодите, мы вам покажем цирк!

Потом поворачивается ко мне:

– Товарищ лейтенант, я нашел здесь у вас в тетради крайне интересные записи. Тетрадь останется у меня. Я отдам вам ее позже.

* * *

В некотором смысле мы не можем сказать, что нам не везет. Сейчас мы находимся под арестом – и я, и Костя. Мы получили по семь «кусков» каждый. То есть по неделе на брата. Мы не знаем, как дошло до такого срока, но нас это устраивает. В арестантской комнате размером три с половиной на четыре метра возле стены стоит кривой стол с двумя хромоногими стульями. К противоположной стене прикреплены «цымбалы» – доска из мебельного дерева, которая вечером опускается на три ножки, чтобы мы могли на ней спать, но мы договорились с начальником охраны, чтобы она оставалась опущенной весь день, так, чтобы могли на ней спать, когда нам заблагорассудится. Но у нас несколько болят кости, потому что на доске ничего нет – ни матраца, ни одеял.

На окне решетки. Возможно, для того, чтобы мы не сбежали обратно в колонию. А зачем уходить из такого теплого, спокойного места, единственного в мире, где тебя никто не контролирует и никто не требует от тебя доклада? Надо быть настоящим идиотом, чтобы сделать это.

Два дня мы живем здесь, как короли. Прощайте, ветер, снегопад, холод, лед, собрания, партийные заседания. У нас в ящике стола один килограмм сахара, завернутый в старую газету, пятнадцать латунных пуговиц, тех, которыми крепятся погоны, срезанных старшиной Стражэ со старых военных шинелей и почти сто сигарет «Мэрэшешти» и «Карпаць» без фильтра (а ребята все бросают нам новые через окно).

Ленц приносит нам сахар из столовой, чтобы мы клали его в макароны и чай. Вечером он легонько стучит нам в окно, мы ему открываем, и он бросает сквозь решетки сахар, насыпанный в спичечные коробки. Часовые делают вид, что не замечают. Сегодня он дал нам флакон с ромовой эссенцией и лимон для нашего чаепития.

– Завидую вам, – шепчет Ленц. – Спите и едите по-царски.

– Если хочешь, дадим тебе тоже. Мы оставили и тебе чаю на донышке кружки, – говорит Костя, ухмыляясь.

Возле одной из ножек стола у нас стоит принесенный из столовой большой алюминиевый бидон с ручкой, примерно с пятью литрами чая. На столе у каждого по глубокой алюминиевой миске, ложке и тоже алюминиевой кружке.

После того, как мы съедим то, что нам приносит старшина Выртосу из столовой (он является и начальником охраны), мы хорошо вылизываем тарелки и ложки и наливаем в тарелки чай из алюминиевого бидона, добавляем немного ромовой эссенции, крошим туда хлеб, ждем, пока он не размокнет, и едим ложкой.

– Почти как саварин[32], только сливок не хватает, – говорит Костя.

Когда приходит время обеда, старшина Выртосу приносит нам еду. Осторожно наполняет бидон чаем и кладет в миски на половник или два еды больше, чем положено, подбадриваемый нашими голосами, поющими хором:

Эй, клади, тюремщик, лей,

Будь ты щедр и не жалей,

А не то накажет Бог,

Что ты брату не помог!

– Да-а-а-а, – хмурясь, говорит старшина. – Что тут скажешь… Мýка дьявольская! Целый бидон чая выпиваете в день.

Костя приближается к Выртосу и говорит ему жалобным голосом:

– В этом мире нам осталось одно-единственное удовольствие – писать.

В свободное время (то есть весь день) мы играем в семерку или в табинет на сигареты или пуговицы. И в тысячный раз Костя заставляет меня рассказывать, какое лицо сделал полковник Михаил, когда я ему сказал, что фраза, записанная мной в тетради, принадлежала Ленину.

* * *

Нас выпускают из каталажки раньше срока – всего через четыре дня: мы нужны на стройке. Я возвращаюсь командовать взводом, а солдаты встречают меня на ура и чествуют, качая на руках и хохоча, как будто я вернулся с фронта с победой. Их жест меня трогает, и я осознаю, что эти люди – все, что у меня есть в лагере. Дом потихоньку перемалывает наши дни, годы, жизни, но я не испытываю к нему враждебного чувства. В конце концов, он принадлежит нам – так же, как Минотавр принадлежал Миносу. Никто его не спрашивал, хочет ли он появиться на этот свет или нет. Мы чувствуем свою связь с ним, мы его не любим, но и не ненавидим. Инстинкт нашей человечности слишком предусмотрителен, чтобы остановиться перед лицом такого выбора, не вспомнив об обязательности жертвы и о криках Анны, замурованной в стену[33]. Мы не пытаемся уйти отсюда, потому что это невозможно. Ты никуда не сможешь улететь, привязав к рукам крылья из дранки[34]. И мы также научились не обещать никому, что мы создадим нечто более величественное, чем то, что мы можем сделать. Это наш единственный Дом. Мы никогда не сделаем другого, более чудесного и красивого.

К концу февраля мороз крепчает, но усиливаются и снегопады. Снег идет крупными белыми хлопьями – свежими, как будто Бог извлек из амбаров зимы новые хлопья. И сквозь густой снегопад вижу, как солдаты идут впереди меня, покачиваясь, как они почти теряются в снежной вьюге. Я постоянно вижу свой взвод перед собой и днем и ночью, как машинист поезда видит впереди длинное тело бегущего по рельсам локомотива, проходящего через туннели, виадуки, дожди, вечера и рассветы, тени и свет. Всегда там, впереди.

Когда инспекция поднимается на стройку, я делаю рапорт, когда приходят генералы, делаю рапорт, когда приходят полковники, делаю рапорт, когда приходят инженеры и архитекторы, делаю рапорт. Однажды к нам по лестнице поднялась собака и упорно смотрела на нас с критическим выражением в глазах, и я тогда скомандовал солдатам: «Смирно!», – повернулся к собаке и громко прокричал ей, приветствуя ее рукой, приложенной к каске: «Товарищ собака, 3-й взвод, 2-я рота, ждем ваших приказаний!» Собака испуганно посмотрела на нас. Затем ретировалась вниз по лестнице, а солдаты разразились смехом.

Иногда сюда на стройку приходит Верховный главнокомандующий. Тогда никто не покидает своих мест, пока он не уйдет. Я никогда не мог понять, почему мы должны так поступать, ибо Верховный главнокомандующий никогда не разговаривал ни с кем из солдат на стройке.

Опять как из рога изобилия посыпались приказы, но эти приказы настолько мелочны, настолько бедны и незначительны в формулировках и целях, которые они ставят перед собой, что ты не можешь не задаваться вопросом, как это возможно, чтобы командир, носящий колоссальный чин генерала, имел такое карликовое мышление.

Все эти приказы вертятся вокруг выправки, которую должен иметь офицер и младший офицер на стройке, и вокруг его присутствия в рабочее время.

Последние приказы, которые нам прорабатывали, устанавливают, чтобы офицеры носили фуфайки, как и солдаты, но чтобы при этом они подпоясывали их ремнем от плащ-палатки, дабы отличаться от остальных. Генерал застал двух офицеров, которые нарушили распоряжение, и он приказал, чтобы они предстали перед судом чести, потому что не были застегнуты ремнем от дождевика поверх фуфайки. Меня забавляет мысль о том, какие меры принял бы генерал, если бы офицер поджег леса на стройке. Возможно, что в этом случае было бы приказано содрать с него кожу живьем.

А вот новинка: речь идет о том, чтобы мы оплачивали еду по цене офицерской столовой. Мы едим обычную пищу, которую едят и солдаты. Чей-то блестящий ум вынес на обсуждение кардинальную проблему для светлого будущего коммунизма в Румынии: стол военных кадров. Чтобы они платили за свою еду отдельно, по цене офицерской столовой. Возможно, у нас удержат деньги из зарплаты. Пока все идет хорошо. Может быть, в скором времени какому-нибудь генералу или министру придет в голову идея, чтобы мы возводили Дом Республики за свой счет.

Проблема скудной пищи, которой нас кормят здесь, давно волнует наших командиров, и это мелочное мышление олтянина, который постоянно носит при себе ключ от ящика с кукурузной мукой, вызывает у нас отвращение к жизни. Просто-напросто не хочется больше жить. Нам противно за себя, нам стыдно за то, что мы офицеры. Нас просто мутит от тех фраз, что постоянно звучат на собраниях: «Работайте больше! Выполняйте план! Мы вас накажем. Внимание!.. Арест… Совет… Трибунал… Запас…»

И тогда тебе невольно хочется сказать: «Заберите вы эту жизнь, она нам больше не нужна». И ты уже ни во что не веришь в этом мире – ни в наказания, ни в поощрения, ни в планы на будущее, мечты, надежды, праздники, достоинство и воинскую честь – все это пустое, все ложь, в них уже нет никакого живого дыхания, ни малейшей искры прежнего огня; дикарь где-нибудь на краю земли, поклоняясь идолам и вознося им молитвы, более счастлив и более богат, чем мы…

Времени уже двенадцать часов. Я должен собрать свой взвод на обед. Завтра я буду дежурным офицером по батальону. Послезавтра – дежурным офицером по части. А после-послезавтра – дежурным офицером по бараку генерала в колонии. Господи, сколько дежурств! Ночью я буду проверять грязные холлы. Переполненные спальни, пахнущие затхлостью, пóтом, с койками, поставленными друг на друга, на которых спят люди, побежденные усталостью или выпивкой, люди огрубевшие, которые меня не признают и попытаются воткнуть в меня нож, изрыгая оскорбления. Люди, которые утратили ясность ума и у которых осталась лишь ненависть в глазах, ненависть, потому что они были привезены сюда насильно.

– Пóра!

Передо мной вырастают как из-под земли старший лейтенант Вырбан и старший лейтенант Лупеш. Первый – вроде бы из бюро первичной организации, второй… – я еще не успел понять круг его забот. Ни один не занимает четкого положения, но тот, кто занимает четкое положение, – это или шпион, или доносчик. Лупеш, кажется, будет назначен все-таки командиром роты.

– Слушай, дружище, – начинает Вырбан, – смотри, у нас есть данные, что ты вызывающе, с гонором ведешь себя по отношению к командирам.

– Что это там у тебя в голове? – спрашивает Лупеш.

– Есть! – отвечаю я осторожно и пытаюсь сообразить, что этим двоим от меня надо.

– Оставь, товарищ лейтенант, с твоим «Есть!»! Мы тебя спросили, что у тебя в голове!

– Есть! – повторяю я.

Вот что у меня в голове: «Есть».

Вырбан криво улыбается в сторону Лупеша:

– А-а-а! Притворяется.

Потом – ко мне:

– Эй, Иоане, ты спутался с Костя, Шанку и Ленцем? Ай-ай-ай! Мы примерно знаем, что с тобой. Тебе эти шуточки боком выйдут. Тебе нравится, что из-за Костя ты отсидел под арестом?

– Да, насколько я знаю, не Костя отправил меня под арест.

Я смотрю на них внимательно. Странная пара. От земли поднимается – я чувствую это ногами – ледяной холод, пока они стоят передо мной, как два представителя секретной организации, как два кафкианских персонажа, которые сообщат мне об абсурдном решении еще более абсурдного суда. Следовательно, вот в чем дело. Им не дает покоя то, что произошло на собрании. Поэтому они мне угрожают, что знают обо мне все.

Перед моими глазами проходят все мои бывшие партийные секретари, окруженные сворой пристроившихся к ним подхалимов. Все они говорили мне одинаково: «Берегись! Мы знаем, нам известно, предупреждаем тебя, что мы знаем все, у нас есть данные, что…»

Принимаю стойку «смирно!» и говорю автоматически:

– Есть, товарищ старший лейтенант Вырбан!

Оба удаляются, что-то бормоча и угрожающе взмахивая руками. Какое дело этим людям до меня? Я не встречал их никогда, но вот, выходит, чем-то я им насолил. Неужели дошло до того, что партия верит в таких людей?

Поднимаюсь на стройку и разыскиваю капитана Паскала. Говорю ему, что есть разговор, и он выходит несколько неохотно в коридор барака, где они работают.

– Товарищ капитан, я встретил только что товарищей Вырбана и Лупеша. Они говорят мне, что я спутался с Костя, что я насмехаюсь. Товарищ капитан, клянусь вам всем, что у меня есть святого, что не знаю случая, чтобы я вам когда-либо не подчинился или чтоб вел себя нахально. А если меня отправили под арест…

– Ах, ядрена сила! – говорит Паскал, перебивая меня. – Если б ты знал, что устроили мне на собрании… Что не умею себя поставить перед подчиненными, что мои люди поступают, как им в голову взбредет… Но ты тоже не принимай близко к сердцу. На этих надо не обращать внимания, Иоане! Говори: «Здравия желаю, есть» и занимайся своим делом.

По сравнению с моим командиром полка Мирчей Гурешаном капитан Паскал – верх утонченности. Гурешан – примитивный пережиток прошлого, живое ископаемое мезозойской эры. Однажды он наорал на меня, обвиняя в том, что я оскорбил его, и показал пальцем место в моем рапорте, где в скобках я написал «sic». По-латыни sic означает «именно так», а Гурешан принял это за афронт, за зловредное восклицание «sâc», которое дети выкрикивают, когда хотят досадить кому-то и грозят ему кулаками. Он орал на меня: «Тебе не стыдно, ты, умник, писать мне сык в рапорте? Мне, командиру полка? Марш вон, баран! А еще говорят, что ты писатель!»

О святое удовольствие задвинуть другого за счет его же собственных заслуг и качеств, ничто не может сравниться с тобой! О сладкое, пьянящее вино высокомерия, скажи, от кого зависит судьба офицера? Кто определяет, способный ли он или не соответствует своему месту, кто заносит его заслуги в анкету, кто взвешивает на весах его труд, честность, его характер? Куда девается справедливость, когда неправда занимает ее место?

Худо ли бедно, но я адаптировался, а вот другие не смогли и дорого заплатили за это, получая плохие записи в конце года, понижения в звании, увольнения в запас. В Доме я встречал офицеров, которых гражданские, с их мордами, достойными повешения, бедные идиоты, без которых мы не приемлем понятие «народ», поливали мочой с верхних этажей. «Ты видел, что делают эти? Ты видел, что делают эти несчастные?» – спрашивали меня лейтенанты, возбужденные, негодующие, с посинелыми лицами. Они думали, что растоптано их достоинство. Но когда их ругали или били наши командиры, они уже так не думали, уже не чувствовали себя униженными. И мне оставалось им говорить только одно: «Это события нашей повседневности, это наша жизнь, и другой у нас нет, не вешай носа, дружище, смотри смело вперед и оглядывайся назад без гнева, не путай кваканье лягушки с хулой, не верь сумасшедшему, что он вещает от имени града, в котором живет. Это все, что ты можешь сделать!»

* * *

В один из прошедших дней я был свидетелем странной сцены. Два военных журналиста пришли делать репортаж о нашей работе на стройке. Один лейтенант по имени Ион, командир взвода, был назначен, чтобы его сфотографировали и чтобы его фотография появилась в армейской газете. «Эге-ге, бо-о-оль шая честь для нас, военных», – как сказал бы Михаил.

Проинструктированный накануне, Ион явился в аккуратной офицерской форме и с пяти часов утра дожидался приезда журналистов у барака начальника. Часов в девять появилась, наконец, машина, из которой вышли военные журналисты. После короткого разговора Ион должен был снять с себя военную форму. Его запихнули в обычный рабочий комбинезон, поверх которого он надел фуфайку резервиста. Когда надо было его фотографировать, состоялось новое «приведение одежды в соответствие». Офицер забыл снять фуражку, так что журналисты нервно кричали издали, держа в руках фотоаппараты:

– Фуражка, лейтенант! Фуражка! Снимите фуражку!

Бедный Ион растерянно смотрел по сторонам. У него сняли фуражку с головы и вместо нее надели каску строителя. Возле Иона образовался широкий круг резервистов, гражданских, офицеров. И вся эта свита перемещалась по стройке в поисках места, которое понравилось бы журналистам и где можно было бы захватить в кадр и несколько машин и агрегатов.

– Не годится. Невыразительно, – постоянно бормотал один из журналистов. – Пусть ему дадут в руки лопату.

Наконец дошли до крана. Лейтенанта поставили как есть – вместе с лопатой на пустую железную бочку, сказали, чтобы держал лопату в левой руке, а правой прикрыл сверху глаза и «выразительно» смотрел на небо.

– Кричи что-нибудь, отдай приказ, что-нибудь!

Лейтенант, сбитый с толку, начал кричать:

– Направо! Налево! Взвод, вперед шагом марш!

– Вверх руку! Смотри на небо! Вот так!

Аппарат щелкнул. Фотография была готова, но не было ни одного признака, который бы показывал, что на фото снят военный. Это была фотография просто строителя. «Товарищам журналистам» предстояло написать статью. Бедный парень ушел с военной формой под мышкой, а журналисты отправились обедать с генералом.

– Ты вошел в историю, Иоане, – сказал ему один коллега в шутку.

– Да пошел ты к черту!

Через три дня Иона посадили под арест за то, что у него напился один резервист. Думаю о том, что все это оставляет меня холодным и равнодушным, меня больше ничто не впечатляет. Мои глаза фиксируют факты и рабочие сцены, образы людей, несущих кирпичи на леса, лица. Цветочные композиции на барельефах, сработанных штукатурами в гипсе на огромных потолках, выточки на колоннах, стереоскопические скульптуры лихорадочно смотрят на меня, стрелки часов движутся по циферблату и показывают часы и минуты, время толкает меня вперед.

В воздухе витает некая постоянная угроза – не проверок или перекличек без конца и края, а что-то странное, необъяснимое, как будто бы сигналы какой-то невидимой войны доносят до нас словно бы вибрацию артиллерийских ударов с фронта, который пока еще далеко, но все больше и больше приближается к нам.

Спускаюсь по сотням лестниц, слежу за производственными планами, мешаю лопатой известь в творильной яме, стругаю рубанком вместе с плотниками, лихорадочно штукатурю стены вместе с каменщиками, рою канавы рядом с солдатами, как будто нас подстерегает большая опасность, как будто невидимый враг вот-вот должен нас атаковать откуда-то издалека и мы должны подготовиться к осаде.

Иногда я созываю солдат и заставляю их подписывать табель, где они заявляют, что приняли к сведению, что им не разрешается употреблять алкогольные напитки или покидать стройку, что они не имеют права комментировать приказы, оскорблять, разводить огонь на стройке и что все это означает тюрьму. Солдаты подписывают их спокойно, покорно. И продолжают пить и дальше алкоголь, разводить огонь наверху, на этажах, в рабочих комнатах, чтобы согреться, драться между собой и иногда сбегать из части. Я храню табели при себе, потому что их никто не читает. Я составляю карточки по охране труда, которые никто не смотрит. Потом я даю их подписать военным и, в конце концов, отношу их мастерам на рабочих точках. Лучше всего мы понимаем друг друга с мастером Барбу Константином, великаном, веселым и порядочным человеком, и с инженером Данку.

В один из дней выхожу из рабочей зоны взвода и отправляюсь на поиски старшего лейтенант Панэ. Более грубой ошибки я допустить не мог! За периметром моего взвода меня подстерегали два полковника. Один из них, Сеиляну, направился прямо ко мне.

– Куда ты идешь? Почему покидаешь рабочую зону, ты, бездельник? Кто ты? Как тебя зовут?

И тогда я лгу. Впервые за свою жизнь военного я лгу. Я никогда не лгал старшим по званию – ни в военном училище, ни после его окончания. А сейчас спокойно лгу:

– Моя фамилия Апостол, товарищ полковник.

Сеиляну старательно записывает в блокнот.

– Апостол и еще как? Звание?

Несомненно, в человеке существует склонность к риску и упоение риском. Не знаю, шепнул ли мне дьявол что-то на ухо, но ясно одно, что отвечаю на вопрос вполне убедительным голосом:

– Болога, товарищ полковник. Лейтенант Апостол Болога.

И на мгновение закрываю глаза, ожидая, что на меня обрушится небо и хотя бы один из двух полковников вздрогнет при этом имени, которое является духовным ориентиром для каждого учащегося лицея[35].

Но ничего не происходит, полковник продолжает что-то фиксировать карандашом в своем блокноте. Во мне рухнул еще один идеал: больше не хочу стать когда-либо полковником.

– Ну, ладно, лейтенант, завтра утром, когда прибудет товарищ генерал Богдан, явись к нему в барак, чтобы получить наказание. Генерал отдал четкие приказы, товарищ лейтенант: место офицера – среди людей, на работе! На лесах, а не в кабинете с кофе у себя под носом!

Таким образом, этот негодяй нашел и вину для меня. Он уже обдумал свой рапорт в отношении меня: он скажет генералу, что застал меня за кофепитием… Где, как он думает, здесь, на «Уранусе», можно найти кофе? С чем он путает «Уранус»?

– Ты у кого? Из какой роты? – снова слышу его.

– Я у товарища старшего лейтенанта Вырбана.

– Гм-м! Удивительно, что он упустил тебя из виду. Вырбан и Лупеш – люди надежные.

Надежные, да… Люди очень надежные…

В этот момент сначала кирпич, а потом лавина строительного мусора падают рядом с нами, разбивая вдребезги бутылку с водой. Сверху слышно хихиканье гражданских, которые намеренно сбросили мусор на нас, и я думаю, что все-таки полковник легко отделался, потому что мог остаться с проломанным черепом благодаря шутке этих гражданских. Помещение наполняется пылью. И неожиданно Сеиляну как будто сходит с ума. Он бросается ко мне, хватает меня за грудь и толкает, вопя:

– Марш отсюда к людям, ты, офицер-бездельник! Только зря едите хлеб партии! Марш работать!

Полковник закашливается, задыхаясь. Он не привык к пыли. Выхожу и пускаюсь бегом назад по лестнице. Слышу вдогонку рев Сеиляну:

– Встретимся завтра у товарища генерала Богдана! Я проучу тебя, лейтенант Апостол Болога!

* * *

Стоит март, и теплое солнце затопило землю. Снег растаял, и под жестяными щитами заборов появились нежные росточки травы, она взошла и между столбами, которые подпирают сторожевые вышки часовых. К обеду куски бетона или кирпичи, раскиданные повсюду на стройке, нагреваются, и на них можно сидеть.

Половина моего взвода работает на лесах 9-й бригады, на отметках «31» и «57», другая половина – на улице, под солнцем, на изготовлении опалубки или на гибке арматуры. Приход весны чувствуется в воздухе повсюду, люди более веселы, а некоторые сняли с себя жилеты, чтобы легче работалось, несколько деревьев алычи в нижней части стройки набухли почками и через месяц зацветут, их пыльца будет слетать на нас, освещая нашу одежду, которая пахнет известкой, цементом и смертью.

Иногда, когда заканчивается заливка бетона или когда не ходят грузовики, мы можем слышать доносящийся с улицы, из-за листовых заборов, детский смех. Хотя он раздается рядом с нами, нам кажется, что он звучит где-то там, в отдаленных, недосягаемых мирах. Тогда солдаты замолкают, взволнованные, – возможно, думая о своих семьях или о чем-то другом. Мне приходят на память события из моего детства, из времени учебы в лицее и первых моих любовных увлечений. Солдаты замирают, глядя куда-то вдаль. Потом встряхивают головой и возобновляют работу молча. Я тоже ничего не говорю. Я сказал им все слова, которые должен был сказать…

Нынешним утром особенно тепло. Я снимаю каску и поднимаю лоб к небу, чтобы лучше чувствовать дуновение весеннего ветерка. Далеко, в синей глубине неба, редкие облака медленно плывут, как рыбы с серебряными животами; за ними, в южной стороне, вижу несколько точек, движущихся плавно среди облаков, потом точки становятся белыми продолговатыми пятнами, которые постепенно приближаются, становясь все больше и больше. Изумленный, прикладываю каску козырьком к глазам, чтобы видеть лучше. И в следующую секунду кричу:

– Журавли прилетели!

Солдаты прекращают работу, деревянные скамейки пустеют, и они собираются рядом со мной, охваченные радостью и восклицая:

– Да! Да! Журавли прилетели!

Теперь их совсем хорошо видно на небе, их ноги вытянуты в полете, широко раскрытые крылья ослепительно белы, кажутся никелированными в свете солнца, и лишь по краям имеют черную полоску. Их очень много, они уже над нами и кружатся в полете, как будто хотят нас поприветствовать. На «Уранусе» солдаты, находящиеся наверху, на лесах, сняли свои каски и размахивают ими в воздухе, а те, что внутри здания, столпились у окон и делают им знаки руками, и все со всех этажей кричат: «Журавли! Журавли! Журавли прилетели!», смеются и размахивают в воздухе кто касками, а кто снятыми с себя рубашками, и безграничное счастье воцаряется на наших лицах, устремленных к небу. Потом журавли удаляются и мало-помалу солдаты возвращаются на рабочие точки. И кажется, что мы чувствуем себя более грустными и более одинокими.

Несколько дней мы еще говорили о журавлях, но потом забыли о них, и трудовой ритм захватил нас снова. Из-за некоторых наружных работ на стадион мы перемещаемся по другому маршруту. Но изменились рабочие точки. Мы поднимаемся и спускаемся с солдатами по невероятно длинным лестницам, проникаем в коридоры, у которых потолки так высоки, что кружится голова, наши шаги отдаются гулким эхом под их сводами, и иногда я узнаю места, при виде которых у меня сжимается сердце. Тогда я им говорю:

– Здесь умер солдат Лемнару из Турды, который только что пришел в мой взвод. Обрушились леса с ним вместе. Поэтому я постоянно вам говорю: будьте осторожны. Там (показываю другое место) скончался солдат Окняну, который был из уезда Клуж. На этом этаже погиб солдат Влэдяну из Ботошани – на него упала бетонная балка. Здесь, в этом зале лишились жизни солдат Янку из Вылчи и лейтенант Предеску Виктор, когда возле них взорвалась установка с ацетиленом.

И мы ступаем дальше через холлы и помещения, как будто пришли посетить музей жизни и смерти; потом мы выходим на улицу, путь к столовому залу ночью становится дольше, иногда военные, передвигаясь длинной колонной, сбиваются с дороги, и тогда я слышу, как они меня зовут:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Я им в ответ:

– Я здесь, солдаты! Рядом с вами! Идите, не останавливайтесь!

Я слышу, как шуршат их ряды на марше, как пряжки ремешков, свисающих с касок, бьются о металлические пуговицы рубашек, как их ботинки ударяются о камни, а моя душа словно стучит в небосвод.

Потом первыми поистине жаркими днями на нас сваливается апрель. И тут же я вдруг расстаюсь с частью людей из взвода. Приказ сверху требует, чтобы я передал часть военных старшему лейтенанту Кристоряну Штефану, который прибывает из другой воинской части. Приказ требует, чтобы я передал солдат немедленно, так что мы все собираемся в большом зале на отметке «57», рядом с cамодельным столом, на котором я раскладываю документы.

Пишу акт, потом громко зачитываю его солдатам: «Воинская часть 02386. З-й взвод, 2-я рота. Акт. Составлен сегодня, 02.04.1988, между мной, лейтенантом Пóра Иоаном, и старшим лейтенантом Кристоряну Штефаном в том, что первый передает, а второй принимает следующий личный состав и материалы согласно списку. Военные резервисты: Никорич Виктор, Боркан Ион, Барбу Константин, Кэлин Михай, Чокмата Флоря, Дамиан Виорел, Дуцу Николае, Трикэ Виктор, Букур Василе… Всего тридцать человек. Материалы: двадцать штукатурных ложек, тридцать мастерков, десять молотков для кладки, две лопаты, десять килограммов – уровневый шланг. Все передано без недостач. Передал. Принял».

Я громко выкрикиваю имена солдат, и они отвечают: «Здесь!», я отставляю их в сторону, пытаюсь с ними шутить и говорю:

– Мужайтесь, не плачьте, настало время расставания.

А они удивленно спрашивают меня:

– Но почему нас забирают к кому-то другому, товарищ лейтенант?

– Такова жизнь, такова армия, приходишь из одного места, готовишься уехать в другое, поезд тормозит на станции, пассажиры поднимаются в вагоны, свистит гудок, локомотив трогается, колеса крутятся. Попрощаемся, будем рады, что мы живы, а не умерли и не покалечены при несчастных случаях…

Потом добавляю:

– И слушайтесь отныне старшего лейтенанта Кристоряну, которого вы здесь видите и который будет вашим новым командиром, и он лучше, чем я.

И мы остались меньше числом. Чувство неуверенности сблизило нас еще больше, но сделало более молчаливыми. Когда вечером мы возвращаемся в спальные помещения или когда приезжаем во 2-ю колонию, солдаты с опаской посматривают на всякого чужого офицера, который приближается к нам, и спрашивают:

– Товарищ лейтенант, а зачем он приходил?

И я отвечаю, что не знаю, но на свои вопросы они ждут другого ответа, и их предчувствия сбываются, потому что через два дня поступает другой приказ, и я передаю старшему сержанту Фэту Штефану других военных, а сам получаю приказ принять взвод, офицер которого, Джеорджеску, переведен в другую часть, но некоторые говорили, что фактически он был тяжело ранен при взрыве компрессора, двигатель которого загорелся, и он пытался погасить его. Многие из солдат моего нового взвода – трансильванские венгры. Поднимаюсь с ними на стройку, на площадку. Пытаюсь поделить их «по родам войск», как обычно, и кричу от самодельного стола, на котором я разложил свою тетрадь:

– Плотники, отойдите в сторону и громко называйте свои имена, чтобы я мог вас здесь записать!

И плотники отходят в сторону, выкрикивая свои имена:

– Докан Антон… Илиеш Иоан… Инкзе Михали… Слабу Апостол… Драгомир Стан… Поштоакэ Ион… Ионеску Тудор… Георгицэ Василе… Стойка Никулае… Кушкэ Никулае… Баки Штефан… Иван Мариан… Дэнилэ Александру… Испас Эуджен… Ботя Кодряну… Ана Валерикэ… Драгня Николае…

– Теперь каменщики!

И в рядах взвода снова возникает суматоха, люди медлят, ищут и кличут один другого и с некоторым опозданием начинают:

– Пушкашу Василе… Бузик Константин… Мэнэилэ Георге… Бэнэшкану Флоря… Кондак Стелиан… Хоровей Стелиан… Апро Андрей… Себештиан Арпад… Бартош Денеш… Ковач Карол… Поп Виорел… Пэун Георге… Сырбу Иоан… Тудораке Марин… Штефан Кристаке… Патер Андрей… Симон Иосиф… Поп Николае…

– Теперь послушаем бетонщиков! Чтобы я вас слышал! Давайте быстро!

– Бурлэчук Константин… Фэту Николае… Балосин Константин… Унгуряну Николае… Бенгой Виктор… Бадя Штефан… Стан Костикэ… Колониош Иосиф… Унгяну Думитру… Тополяну Василе… Бэрзой Фэнел…

– Бэрзой, ты прилетел одновременно с аистами, – говорю я[36].

Солдаты смеются, а те, кто еще не выкрикнули своих имен, продолжают:

– Соаре Фотин… Илие Киву… Кобзару Флорин… Добриною Гику… Алинкэй Николае… Пандела Маринел… Пена Думитру… Саукэ Думитру…

Неожиданно снизу с лестницы слышу мощный голос:

– Ах, вы, лентяи, язви вашу душу! Ты, лейтенант, живо с ними за работу, а перекличку ночью сделаешь, твою дивизию! Не здесь! Здесь работают, ну! Ты не у своей матери дома – работаешь, когда тебе вздумается! Ясно тебе?

Вижу, как полковник, который мне незнаком, поднимается по лестнице, и выпрямляюсь по стойке «смирно». Военные поворачивают в его сторону головы и хмурятся, а один из новых моих солдат, здоровый бетонщик, весело выкрикивает из строя с трансильванским акцентом:

– Не, господин полковник, пусть товарищ лейтенант нас запишет, а потом мы будем работать! А в чем загвоздка-то? – протягивает он слова.

Полковник на секунду впадает в прострацию, а потом – удивительное дело – становится совсем как овечка и улыбается солдатам:

– Да, вот так, ребята… видите ли… время нас подгоняет, а мы отстаем с планом, вы должны знать, что важна каждая минута…

– Не проблема, господин полковник! – кричит солдат. – Ведь мы народ трудолюбивый, и мы создаем нашу страну и дороги! И Дом Республики тоже мы сделаем – не вы! Мы сейчас же пойдем, не беспокойтесь!

Полковник таращит глаза, что-то бормочет, поворачивается ко мне и орет:

– А ну, живо с людьми на стройку!

После этого удаляется. Издалека начинают доноситься завывания машин и ритмичные удары молотка, громкие голоса командиров. Я собираю свои вещи и готовлюсь вести солдат на рабочие точки. Один из них с любопытством спрашивает меня:

– Товарищ лейтенант, а кто этот полковник, что приходил?

– Иосиф, если бы я записывал всех полковников, которые сюда приходят, мне бы понадобилась тетрадь гораздо толще, чем эта!

И показываю тетрадь командира взвода. Солдаты смеются.

– Кто их, к черту, может всех знать? – говорю.

– Ух! Какой лютый человек! – комментирует другой. – Но где они научились так разговаривать?

– Ну, как где? – снова произносит здоровый трансильванец-каменщик. – Где им еще научиться так разговаривать, как только наверху? На са-а-а-мом верху!

Каменщик сжимает правую руку в кулак и таинственно поднимает ее над головой – указательным пальцем вверх, и его жест привлекает мое внимание, но я не понимаю, что он хочет сказать, и спрашиваю его:

– Как то есть – наверху?

Здоровяк начинает мне отвечать, говорит с таинственностью в голосе, меж тем как все остальные военные собираются вокруг нас:

– Товарищ лейтенант, моя двоюродная сестра – доктор, но не из этих, что с болезнями. Она доктор наук. Здесь, в Бухаресте.

Работает с… товарищ Чаушеску! С Еленой… но не с ней прямо лично… Она там, в учреждении…

Я чуть не раскрываю рот от удивления.

– И? – спрашиваю с любопытством.

– В-а-ай! Что она рассказывает! Ужасные вещи, товарищ лейтенант!

Солдат понижает голос еще больше, и все приближаются к нам.

– Как то есть?

– Ну… Знаете, как говорит Елена Чаушеску с министрами, с генералами? Как со слугами! – торжествующе говорит солдат.

Я по-прежнему остаюсь почти с раскрытым ртом. Мне кажется, что я вижу сон. Солдаты, стоящие рядом со мной, молча курят, но не кажутся такими удивленными, как я, наоборот, некоторые из них бормочут: «Так оно и есть. Да-да! Он прав. Мы тоже слышали, что дела там обстоят именно так…»

На мгновение у меня мелькает мысль, что передо мной провокатор, но мой опыт командира взвода и инстинкт говорят мне, что человек, находящийся передо мной, – простой и честный. А он продолжает:

– Товарищ лейтенант, не говорите кому-нибудь, что слышали от меня. Но я знаю, что говорю. Однажды Елена Чаушеску кричала министру Миля, ну, знаете, который… генерал, ваш шеф.

– Да, – говорю, – что она ему кричала?

– Ему кричала в своем кабинете: «Эй, ты, урод, иди ты в эту самую твоей матери, понял, вместе со своими звездами генерала! Пошел вон отсюда! Ты понял!» И будто министр Миля встал по стойке «смирно», отдал честь к козырьку фуражки и сказал: «Есть, товарищ Чаушеску». А Елена Чаушеску ему кричала: «Быстро пошел вон отсюда, меня вырвет, если я тебя еще раз увижу!» И потом нажала на кнопку и закричала: «Пусть придет секретарша, принесет мне бутылку минеральной воды». А генерал Миля, который еще не успел выйти, услышал и прокричал от двери: «Я вам сам принесу, Товарища!» И поспешил в дверь за водой.

– Выходит… достоинство… честь военного – ноль, – говорю я.

Солдат делает руками жест, как бы подтверждая: «Именно так!»

Не знаю, является ли чувством удовлетворения то, что я испытываю, но наверняка это объясняет поведение тех, кто наверху. Возможно, именно так мы дошли до нынешней ситуации. Возможно, поведение тех, кто наверху, имитируют те, кто стоит ниже их. Действительно, рыба гниет с головы.

И снова мне кажется невероятным то, что говорят солдаты.

Я веду солдат на рабочие точки, потом возвращаюсь к каменщикам на отметке «9», снимаю с себя жилет, кладу на него планшет, беру штукатурную ложку и мастерок и поднимаюсь на нижние леса, чтобы помочь людям Пушкашу быстрее оштукатурить внутреннюю стену. Кондак, Поп, Тудораке и Симон Иосиф освобождают мне место между ними. Последний говорит:

– Товарищ лейтенант, вы возьмите среднюю часть, потому что она ровная, и вам будет легче – края труднее.

– Хорошо! Бартош, принеси раствор сюда наверх и достань ведро получше, а то это, я вижу, уже еле дышит.

День проходит быстро, и внезапно опускается вечер. После ужина в темноте добираемся до ворот стройки и ждем прихода автобусов. Пока приходили только четыре, и за них была битва. Поэтому люди недовольны и нервничают; офицеры и младшие офицеры пытаются удержать в узде эту людскую массу, но это очень трудно, потому что почти все взводы, которые в их подчинении, они приняли под свою команду недавно и для них являются некоторым образом чужими, в то время как их люди находятся у других офицеров. Нелегко завоевать авторитет у людей, которые только-только поступили под твою команду. Некоторые пьяны и громко ругаются. Молдованин и два липованина начинают завывать по-волчьи, в то время, как один лугожанин их подстрекает:

– Это издевательство, черт возьми! Ну, скажите – разве это офицерство не издевается над нами!

– Господин лейтенант! Господин лейтенант! Вы что, издеваетесь, что ли, над нами? Ведь после такого мы будем издеваться над вами! – орет один ботошанец на своего командира взвода.

К счастью, достаточно военных, которые не утратили здравого смысла. Многие из них вмешиваются и унимают дебоширов.

Нигде не видно ни единого высшего офицера – одни только мы, командиры взводов и рот. Но нет: приближается кто-то из координационной группы.

Это подполковник, который спрашивает, какие роты находятся здесь. Зажигает фонарик и старательно записывает в блокнот услышанные имена. И пишет что-то еще в блокноте. Наверняка, он не напишет, что опоздали автобусы. Возможно, отметит: «Констатировал беспорядок в подразделениях, руководимых…» И проставит имена командиров. А те, кто командуют соответствующими взводами и ротами, завтра наверняка попадут под арест, но так же ясно и то, что автобусы продолжат опаздывать и завтра, и послезавтра, и постоянно, и никого не будет интересовать, почему они опаздывают. Один резервист кричит издалека: «Господин полковник! Господин полковник!» – но полковник быстро пробирается между военными и натыкается на меня и Пушкашу.

– Вы офицер? – спрашивает он Пушкашу.

– Нет. Вот товарищ лейтенант Пóра.

И показывает на меня.

Полковник поворачивается в тесноте ко мне и шепчет мне, чтоб никто не слышал:

– Нехорошо их так возбуждать… Оставьте их в покое…

– Товарищ подполковник, – спрашиваю, – почему не приходят машины? Уже десять часов. Каждый день опаздывают.

Офицер резко меняется до неузнаваемости и ревет, как раненый зверь:

– Где ваш взвод? Ступайте-ка в свой взвод! Ну, черт побери! Из-за вас люди озлобляются до такого безобразия! Потому что не делаете своего дела, черт! Идите к своим людям!

– А что я им скажу? Посмотрите на них! Стоят здесь уже час, а машины все не идут! Они начнут нас бить!

– И правильно сделают! Хорошо сделают, если вас побьют! – начинает он орать среди людей.

И вдруг, не понимаю как, но, словно по мановению волшебной палочки, полковник исчезает.

В толпе военных ранее скрываемые чувства вырываются наружу, инстинкты, до сих пор державшиеся в узде, буйно вспыхивают с разрушительной силой.

– Даешь увольне-е-ение! – разражается вдруг криками целая группа, находящаяся рядом со мной, и швыряет свои каски в грязь.

С изумлением и ужасом впервые обнаруживаю, что среди моих собственных людей у меня есть враги. Мощный голос раздается у меня за спиной, и бутылка, брошенная с силой в мою сторону, разбивается вдребезги у ног. Резкие свистки прорезают темноту, как молнии. Я не особенно хорошо могу видеть в полном мраке, но мое ухо улавливает где-то поблизости кряхтенье и возню, и я понимаю, что некоторые солдаты встали рядом со мной в качестве подобия охраны – в то время, как другие пытаются отстранить первых и пробраться ко мне. Глухой голос кричит, задыхаясь:

– Да пусти же ты! Дайте мне дорогу! Я хочу его побить! Господин лейтена-а-а-ант! Где ты, господин лейтена-а-а-ант? Иди сюда, я тебе шею сверну!

Другие голоса солдат из моего же взвода выделяются в ночи:

– Держи его, ну! Эй ты, человече! Что ты имеешь против лейтенанта? Не стыдно тебе, а? Б-о-о-о-же, спаси и сохрани!

В темноте кишит скопище людей. Солдат Пэун, возбужденный, приближается ко мне:

– Товарищ лейтенант, бегите! Липоване из 7-й роты и несколько наших хотят вас бить! Бегите!

Глубоко затягиваюсь сигаретой и остаюсь недвижим. Потом говорю спокойным голосом:

– А завтра, когда я появлюсь перед вами, как вы на меня будете смотреть, Пэуне? Настоящий офицер не бегает от солдат.

В этот момент люди, окружающие меня, отброшены в сторону, две сильные руки хватают меня за ворот куртки и тащат с такой силой, что ткань трещит и рвется. Чувствую, как в лицо мне ударяет пьяный перегар липованина Попова из другого взвода, одного из самых лучших бетонщиков и одного из самых лучших оплачиваемых резервистов, который два года назад был в моем подчинении. Возможно, он попросился снова прийти на работу в Дом Республики с новой партией и сейчас в другой роте. Есть и такие. Я знаю Попова очень хорошо. Это потрясающий русский, но когда выпьет, становится зверем. Кричу на него:

– Попов. Ты начальника осмелился бы так схватить за воротник? Командира части! Генерала! Его бы схватил так за одежду?

– Всех! Вс… Всех офицеров!

– А набросился на самого младшего по званию, так? На лейтенанта, который год назад был твоим командиром взвода! Ифиме, я в военном училище учился драться с пистолетом, не кулаками!

Смущенный тем, что я выкрикнул его имя, Ифим ослабляет свою хватку. Кто-то зажигает спичку, и при ее свете глаза безумца горят, как глаза зверя в джунглях. В этих совершенно озверелых глазах замечаю на секунду искру колебания и сомнения, как будто он вспомнил о чем-то, но она быстро гаснет, и огромные руки каменщика вновь со страшной силой сжимают ворот моей куртки. Кто-то зажигает фонарик. Краем глаза вижу, что у Попова есть сообщник, и отмечаю про себя, что знаю и его. Это Раду Петре, который тоже однажды был в моем взводе. Память не может меня обмануть. Несколько моих солдат набрасываются, чтобы ухватить агрессора за руки, но я громко кричу:

– Оставьте их в покое! Попов Ифим из Сфыштовки и Раду Петре из Махмудии хотят избить своего бывшего командира взвода! Ну-ка, скажи, Попов, за что ты хочешь меня избить? Пачему, салдат? Гаварите! Чтобы все знали! Ты хочешь меня избить за то, что я дрожу от холода рядом с тобой или за то, что я офицер?

– За то, что ты офицер, – ревет Попов.

– Тогда давай! – кричу я. – Смотри, я один и без защиты! Отойдите все в сторону и пропустите Попова! Попов, ты уверен, что хочешь меня только избить? Может, вы хотите меня и прикончить, а! Вижу, что Раду уже вытащил нож. Лучшего момента и не будет!

– Мы из тебя душу вынем!

– И что же вы стоите, – воплю я. – Погасите спички и фонари! Такие вещи не делаются при свете! Думаете, мне страшно? Давай! Кто начнет? Можете напасть на меня сразу несколько, чтоб вернее было.

Наступает молчание. Издали доносится гул города, погруженного в ночь.

– Или, может, ограничитесь только дракой? Сможете рассказать потом внукам, когда будете стариками, как вы избили офицера, вашего командира взвода! Эх, другие воевали на войне, им есть что рассказать, а вы… Хотя бы это…

Никто больше не издает ни звука. Дружок Попова сделал несколько шагов назад и скрылся в толпе, оставив его одного. Попов ослабил хватку на моем воротнике и встряхивает головой, борясь с опьянением, которое охватило его мозг, и на какое-то мгновение, самым необъяснимым и парадоксальным образом, я чувствую, что мне жаль его. Вдруг он резко отпускает меня и отступает на шаг. Очумело озирается вокруг, потом смотрит на меня:

– Да, страшная вещь – ракия! – говорю я. – Посмотрите на себя, как из нормальных людей вы превращаетесь в отпетых дебоширов и разбойников… Вы же пропили свои мозги!

– Но почему вы нас оскорбляете, товарищ лейтенант? Почему вы нас обзываете дебоширами и разбойниками? – раздается вдруг писклявый голос Уритока, подстрекателя из Лугожа.

– Потому что у тебя нож в руке, Уриток, и ты его направляешь в мою сторону. Уриток, никогда не смей мне больше говорить «товарищ»! Мы с тобой не товарищи!

На шоссе появляется свет. Наконец подходят машины! Ужасная давка возникает перед ними и прежде всего перед дверьми, которые должны открыться. Вдруг в свете фар я вижу Вырбана и Лупеша, старших лейтенантов, которые предупредили, что проучат меня. Следовательно, эти двое были все время здесь. Они были свидетелями, но не вмешались. Лупеш подходит ко мне:

– Что-то случилось, Пóра?

– Нет. Абсолютно ничего, товарищ старший лейтенант. А почему вы спрашиваете?

– Да… так… Мне показалось, что… Ну, я тоже поехал! Привет!

Смотрю, как он исчезает в ночи. Сажусь в автобус, который тяжело набирает скорость, выходит к станции «Героев» и выезжает на набережную Дымбовицы. На сиденьях у окна солдаты, окосевшие от выпивки, напевают вполголоса:

Боже, всех уволь в запас

Офицеров в сей же час!

А хор других горлопанит так, что, кажется, автобус разлетится на части:

– Даешь увольне-е-е-ние! Долой АПЖ!

На казарменном жаргоне «АПЖ» означает «армия пожизненно». Апэжисты – это мы, кадровые офицеры. Все же почему происходят подобные вещи? Колонию, где мы проживаем свою жизнь вдали от мира, охватило отчуждение, и впервые у меня появилось предчувствие, что где-то, вне нашего мира, происходят вещи, которые странно влияют на нас – так, как в теориях квантовой физики изменение субатомной частицы на краю Вселенной автоматически изменяет частицу на другом краю Вселенной. Я больше не был лейтенантом. Я был котом Шрёдингера, живым и мертвым одновременно, жил в своем ящике рядом с ампулой цианистого калия и ждал падения молотка, чтобы умереть, или открытия крышки, чтобы быть спасенным. Будет ли поднята когда-нибудь крышка моего ящика?

Мы доехали до Витана III, в спальный квартал, во 2-ю Колонию. Тысячи солдат заполняют территорию и спешат к цыганкам и цыганам, которые продают им сигареты и выпивку по спекулятивным ценам. Лишь Бог один знает, что это за выпивка. Возможно, такая, которая отнимает мозги, как она их отняла у Попова.

Размещаю людей в тесных спальнях, где спят по десять человек в каждой. Лица у них осунувшиеся и землистого цвета. У пьяных вид еще более жалкий. В одной из спален другого взвода Попов лежит в бесчувствии, рухнув на кровать, с ногами, свисающими вниз. Мне становится его жаль при виде того, как он мучительно спит. Поднимаю ему ноги на кровать и выхожу. Господи! Как все грустно!

По холлу этажа проходят солдаты, офицеры, младшие офицеры. Люди готовятся ко сну, спешат помыться и прибрать свои вещи в комнатах. В конце холла стоят несколько капитанов, лейтенантов и младших офицеров, которые курят, а на другом конце – только лейтенант Ленц. Я направляюсь к нему и прошу у него сигарету.

– Я слышал, что у тебя случилось с резервистами, – говорит он. – Мне повезло. Я уехал с первой партией автобусов.

– Ленц, это очень странно, – говорю я. – Эти люди как будто взбесились. Тебе не кажется?

– Ну… Если ты начинаешь сводить с ума взводы, меняя у них офицеров, то тогда…

– Да, но не только это. С ними происходит что-то странное, ей-ей. Что-то, о чем мы не знаем… Слышь, расскажу тебе одну вещь…

– Ну-ка, удиви меня.

– Хорошо, ты это сказал. Давай тебя удивлю.

И я осторожно, понизив голос, рассказываю ему то, что сказал мне на стройке солдат про министра Миля и про то, как его ругает Чаущаска.

– Ты уверен, что тот, кто тебе рассказывал, не секурист? – спрашивает Ленц.

– На двести процентов.

– Откуда ты знаешь?

– Интуиция. Точно не секурист.

Ленц остается задумчив, и некоторое время мы курим, прислонившись спинами к батарее в задней части холла. В какой-то момент я говорю:

– Знаешь, что самое печальное во всей этой истории? Вот я думаю, что над всеми нами здесь издеваются и унижают нас. И мы поступаем точно так же, как поступает Миля. Проглатываем, как и он, всю эту мерзость. Ленц, не получается ли, что мы – это несколько сотен малюсеньких Миля?

– Ошибаешься, – говорит Ленц. – Ты говоришь, что Миля, после того, как его обмазала дерьмом Чаущаска, предложил принести ей воды. Я, когда на меня плюнул полковник, не предложил начистить ему сапоги. И пусть бы он умирал от жажды, все равно бы я не принес ему воды. Не принес бы ему воды, даже если б он загорелся и сгорал живьем. Это большая разница.

– Все же…

– Нет. Никакого все же. Самниты издевались над римлянами после битвы в Кавдинском ущелье и заставили их пройти под кавдинским ярмом. Первый, кто прошел под копьями самнитов, нагибая спину и двигаясь на четвереньках на виду у самнитов, которые помирали со смеху, был сам командующий римской армии, консул Постумий. После него таким же образом прошли все солдаты. Но Сенат не солдат обвинил в трусости, а Постумия. Так что видишь… то, что нам сваливается на голову, – это означает не наше бесчестье, а бесчестье тех, кто над нами.

– Но унижение остается.

– Это да. Но что тут можно поделать? У тебя только один выбор, чтобы избавиться от этого. Смотри, что случилось прошлый месяц с капитаном Великаном и с лейтенантом Буюком. Знаешь, нет?

Знаю. Конечно, знаю. Случай был «проработан» по всей Дирекции народного хозяйства. Великан был дежурным офицером по части, и у него был помощник лейтенант Буюк. Около полуночи к ним ввалились два пьяных резервиста, которые пришли доложить, что они не выйдут на работу завтра. «Очень хорошо. Не выходите!» – сказал капитан, а пьяницам показалось, что Великан был с ними невежлив, и они перешли в контрнаступление, начали его оскорблять и плевать на него.

Капитану и лейтенанту удалось их выдворить из комнаты и запереть на ключ дверь, но через несколько минут пьяницы взломали дверь и снова навалились на них. Один из них, более агрессивный, расстегнул ширинку и заорал капитану: «Давай я тебя трахну! Давай я тебя трахну!»

Капитан, который до сих пор был спокоен, сказал ему: «Хочешь меня трахнуть? Постой, смотри, как я тебе трахну!» Взял один из двух стульев, стоявших в кабинете, перевернул его в воздухе и молниеносно нанес им удар резервисту по голове. Тот же вытащил нож из голенища сапога, но не успел им воспользоваться, потому что Великан нанес ему второй удар по голове. Одна из железных ножек стула пробила резервисту висок и разбрызгала его мозг по полу. Человек свалился наземь замертво. Второй резервист вместо того, чтобы бежать, тоже вынул нож и приблизился к капитану, но в комнате он уже был один против двоих. «Уходи отсюда!» – закричал капитан, а резервист ответил: «После того, как убью вас обоих!» И напал на них. Капитан ударил его сапогом в живот и крикнул лейтенанту, который готовился дать солдату стулом по голове: «Не убивай его!»

Благодаря удару пьяница выпустил нож из руки и попытался ударить капитана кулаком, но не успел, потому что получил в лицо кулак капитана, который ударил его с такой силой, что сломал и загнал ему в горло все передние зубы. После этого двое офицеров повалили его и избили офицерскими кожаными ремнями, пока не оставили его в луже крови, но живого. Потом позвонили в дирекцию. Они были приговорены Военным трибуналом к пожизненному тюремному заключению за особо опасное убийство. В течение двух недель все руководство ДРНХ прорабатывало нам этот случай, говоря о невообразимой жестокости двух офицеров, скорбные вопли полковников-политруков еще долгое время раздавались на собраниях, оплакивая не судьбу двух офицеров, а двух пьяных дебоширов: «Звери, сударь! Убили двух пьяных солдат! Того, кто остался жив, избили так, что у него мясо слезло с ягодиц! Осталась голая кость! Ну, можно ли так?»

Политруки не спрашивали себя, как это было возможно, чтобы безмозглый пьянчуга напал на капитана и пытался прирезать его ножом, но спрашивали себя изумленно, почему дал отпор капитан.

– Кто-нибудь взял под защиту Великана и Буюка? Никто, – говорит Ленц. – Любопытно, что не мы, а секуритате должно бы предотвращать подобные случаи. Но секуритате не делает ничего.

Действительно, странно, что секуритате не делает абсолютно ничего в этом смысле. Почему оно никоим образом не действует при таких серьезных нарушениях и почему все военные политруки делают вид, что не видят унижения офицеров нижнего звена и младших офицеров?

Николай Ежов, шеф НКВД, заполнил во времена Сталина тюрьмы генералами и поставил к стенке половину офицеров русской армии, обвиняя их в заговоре против советского государства, но единственным заговорщиком против советского государства был как раз он сам, Ежов. Он делал это в полном согласовании с нацистскими секретными службами. С помощью резни и издевательств над сотнями тысяч невинных и истребления офицерского корпуса Ежов преследовал цель подтолкнуть русскую армию и русский народ к восстанию и мятежу против Сталина. Может быть, и у нас есть свой Ежов-секурист? Будет ли преувеличением думать, что все эти резервисты, которые вдруг становятся бунтовщиками, никоим образом не представляют народ? Тогда кого они представляют? Они совершают такие нападения по чьему-нибудь приказу? Странно, до каких мыслей может додуматься сегодня коммунист. Я закуриваю еще одну сигарету и молча курю рядом с Ленцем.

* * *

Я нахожусь где-то высоко, на отметке «31». В начале июля, примерно три недели назад, я получил новый взвод, на сей раз из новой партии мобилизованных. Только я успел расставить их на новые рабочие места и составить им карточки по охране и учету труда, как вчера один из них получил травму. Это хороший плотник. Травму он получил не особо серьезную. Ему на ногу упала доска. Я положил его вниз, на фуфайку. «Пустяки, товарищ лейтенант, – до увольнения пройдет, – сказал он мне, улыбаясь. – Хорошо, что не хуже».

– Товарищ лейтенант!

– Что, Дэнилэ?

– Вас ищет господин офицер.

Издали вижу темные очки Лупеша, и у меня нехорошее предчувствие.

– Товарищ лейтенант, – вас вызывают в командование. К товарищу полковнику Матею. Пойдемте со мной, – говорит мне Лупеш с преувеличенной вежливостью, но его переход с «эй, ты» на «вы» не проходит мной незамеченным.

Спускаемся, выходим из Дома и направляемся к бараку генерала Богдана. Утро теплое, веет июльский ветер, который колышет листву на нескольких запыленных фруктовых деревьях на краю стройки. Барак генерала разделен надвое узким коридором. Лупеш открывает первую дверь слева, и я оказываюсь в просторном кабинете с двумя столами и телефонами на них и несколькими металлическими шкафами с шифром.

За столом у окна полковник в очках пишет, склонившись над тетрадью в красном переплете. Лупеш осторожно закрывает дверь за собой (даже чересчур осторожно, думаю я), а потом обнажает голову и принимает стойку по уставу, нахмурясь и делая мне знак бровью, подобострастно, чтобы я сделал тоже самое. После чего кашляет слегка и рапортует, как положено:

– Товарищ полковник, я выполнил ваше приказание. Пожалуйста, разрешите уйти.

Полковник продолжает писать. Спустя некоторое время он отрывает взгляд от бумаг, смотрит в окно, а потом снова принимается за писанину. Он имеет вид интеллектуала и кажется, что занят чем-то очень важным, возможно, в эти моменты будущее нашей социалистической родины находится в его руках. На его столе возвышается портрет Верховного главнокомандующего и несколько красных томов с золотым тиснением – возможно, труды Товарища.

Наконец полковник снимает очки, поднимает взгляд от тетради и благоволит взглянуть на нас, делая вид, что удивлен:

– А, извини меня, товарищ Лупеш. Спасибо. Свободен.

Лупеш исчезает, и я думаю: зачем я здесь и кто этот полковник. А он снова берет очки со стола, надевает их и смотрит на меня проницательным взглядом, как рассматривают букашку под лупой.

– Вы лейтенант Пóра Иоан?

Слова его звучат неправдоподобно и шокируют меня. Высший офицер, который обращается на «Уранусе» к лейтенанту на «вы» вместо «эй, ты», заслуживает восхищения. Полковник решительно мне нравится. Я отвечаю:

– Да, товарищ полковник.

– Рота Паскала, да?

– Да.

– Вы знаете меня?

– Нет, товарищ полковник.

– Меня зовут Матей, заместитель полковника Мэлуряну, секретаря парткома Дирекции. Но это не имеет значения. Товарищ лейтенант, я вас вызвал сюда в связи с… некоторыми проблемами…

– Слушаюсь!

– Вы не очень выполняете свой долг, товарищ лейтенант!

– Так точно, товарищ полковник!

– И не только это. Ты вызывающе себя ведешь по отношению к командиру роты, подстрекаешь людей бить своих командиров. Эй, где ты находишься, товарищ лейтенант? Что случилось вчера во время посадки в машины?

Я с сожалением думаю, что возвращение полковника от «вы» к «эй, ты» заставит меня несколько приубавить мое первоначальное восхищение им. Мгновенно отдаю себе отчет в том, о чем тут идет речь и что потерял Лупеш во всем этом деле. Я собираюсь с мыслями и говорю:

– Товарищ полковник, докладываю. Вчера на стройке, пока мы ожидали машины, которые должны были отвезти нас на ночлег, несколько солдат из моего и из других взводов напились. Так случилось, потому что я не выполнил свой долг. Я неспособен как командир. Более того, я подстрекал людей побить товарища генерала Богдана и даже убить командира взвода. То есть перерезать ему горло ножом… Я сказал им, что этим поступком они будут гордиться и что они смогут рассказать своим внукам о том, какие подвиги они совершили на «Уранусе».

Произношу свою тираду быстро, с убеждением. Полковник поправляет очки и смотрит на меня:

– Вы надо мной издеваетесь?

– Уверяю вас, что все произошло точно так, как я вам описал. Прошу вас отдать приказ о моем аресте и чтобы я предстал перед Военным трибуналом.

Мои решительно произнесенные слова, кажется, застали его врасплох, но полковник имеет опыт «работы с людьми» и быстро приходит в себя.

– Ты сказал людям, чтобы они убили офицера?

– Да.

– И кто этот офицер?

– Он стоит перед вами.

В помещение входит Михаил, и полковник спрашивает его коротко, показывая взглядом на меня:

– Он?

– Да. Он…

– Хорошо, товарищ Михаил, можете идти.

Потом ко мне:

– Оставь, сударь, сказки! Отвечай, почему напились резервисты?

– Я вам доложил. Они напились, потому что я неспособен как командир и не выполняю своего долга. Я не оправдал доверие партии, и мне не место здесь.

Политрук понимает, что вступил в уязвимую зону, и чтобы выйти оттуда, делает такие же отчаянные усилия, как делает акула, чтобы освободиться от гарпуна, который вонзился ей в спину. В любом случае, политрук не дурак. Он может быть очень и очень опасным, но дураком – нет. Говорю это, потому что Михаил или Гурешан из Пантелимона, будучи они на месте Матея, уже подняли бы на ноги своими воплями весь Бухарест. Но Матей молчит и смотрит на меня осторожно сквозь оправу очков, пока я стою перед ним по стойке «смирно», и мне в голову приходит обрывочная информация о высшем политическом аппарате, выуженная, и то спорадически, у капитанов в ходе коротких дискуссий за ужином в столовой. Прежде всего, мне вспоминается фраза, произнесенная Шанку: «У политруков нет опыта стройки. Они боятся нас, офицеров-командиров. Они считают нас непредсказуемыми и опасными».

Наконец, Матей решается на контратаку:

– Дорогой товарищ Пóра, говорю вам это по-дружески. Наша армия не нуждается в таких людях, как вы.

– Ваша армия?

И полковник:

– Как?…

– Вы сказали «наша армия»…

– Да.

– То есть ваша армия…

– Моя, ваша, нашего народа! А-а-а!

Полковник бьет себя по лбу ладонью и пристально вглядывается в меня, улыбаясь.

– А-а-а-а! – повторяет он. – Мы говорим в издевательском тоне. Мы писатели и издеваемся. То есть… это моя армия, Матея, и я делаю с ней, что хочу…

– Сначала вы так сказали, и я испугался. Потому что я офицер этого народа. Народ вложил в меня деньги, чтобы я стал офицером. Во всяком случае, так говорит политика партии и так мы выучили в училище. Но после этого вы сделали необходимое уточнение, и я успокоился. Вы подтвердили, что это армия народа. Все-таки я являюсь офицером этого народа.

Родина сделала меня офицером. Вы теперь говорите, что народ не нуждается во мне. Что вы хотите, чтоб я понял из того, что вы говорите, товарищ полковник?

Полковник встает со стула, обходит кабинет и останавливается передо мной, глядя на меня сквозь холодные линзы очков.

– Товарищ лейтенант, ты надо мной издеваешься?

– Докладываю, что я не сказал ничего такого, чтобы вас обидеть. Я сказал точно, что думаю.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, например, о том, что вы поручили товарищу Лупешу привести меня сюда под конвоем и что потом вы вызвали товарища Михаила удостоверить мою личность.

– Да. И что из этого? Я должен тебе давать отчет о том, что я делаю, и о методах нашей работы?

– Конечно, нет, товарищ полковник. Но вы думаете, если бы мне кто-нибудь сказал предстать перед вами, было бы возможно такое, чтобы я послал сюда кого-нибудь вместо себя? В этой ситуации, товарищ полковник, я отказываюсь от звания писателя, которое вы мне предоставили раньше, и с большим удовольствием уступаю его вам, потому что ваше воображение дает вам право называться писателем.

Лицо полковника делается синюшным. Он резко поворачивается и начинает разъяренно, заложив руки за спину, ходить по кабинету. И в этот момент я вонзаю гарпун еще глубже:

– Конечно, надо будет, чтобы вы поделились званием писателя с другими, у которых такое же богатое воображение.

– И кто эти другие?

– Возможно, те, кто вас информировал о том, что случилось вчера вечером при посадке в автобусы. Воображение затопило нашу армию, товарищ полковник. Мы все стали писателями. Я сильно боюсь, что все недисциплинированные и проблемные люди, с которыми мы боремся день за днем, есть лишь продукты фантазии некоторых. Мне остается только надеяться, что настанет день, когда люди, которые витают в эмпиреях, будут заменены, и наша социалистическая революция сможет возобновить свой славный марш к будущему с трезвомыслящими людьми. И тогда…

Раздается постукивание в дверь, и в комнату входит подполковник Михаил. Политрук возвращается от окна и снова усаживается за стол.

– Садитесь, товарищ Михаил.

С видом полного удовлетворения Михаил опускается в кресло, снимает фуражку с головы и энергичными движениями зачесывает волосы назад.

– Как ты попал в Бухарест? – обращается вдруг ко мне Матей.

– Я окончил Военное танковое училище в Питешть с высокой средней оценкой. Средняя – «9,37»[37].

– Высшее танковое училище в Питешть?

Но я не успеваю ответить, потому что отвечает Михаил:

– Сейчас оно так больше не называется. Сейчас оно называется так, как он сказал… но гражданский эквивалент – все равно младшие инженеры.

– Ага, – говорит Матей. – Значит, у тебя средняя была «9,37». Но знаешь, опыт показал, что не те, кто оканчивают училище с высокой средней оценкой, блистают. Обычно очень хорошими офицерами становятся и дослуживаются до командиров крупных воинских подразделений и частей не обязательно выпускники со средней высокой оценкой, а те, у кого средняя меньше.

– Да, – говорю я. – И мне это тоже показалось странным.

Политрук смотрит на меня ядовитым взглядом, и его губы становятся синими.

– Ты много говоришь. Мы здесь не на посиделках.

– Есть!

– Товарищ лейтенант, вчера вечером вы совершили серьезный проступок, подстрекая людей взвода побить командира части… Товарища генерала Богдана.

– Да, так, – говорю я. – Я вам рапортовал с самого начала, что вы должны предать меня Военному суду.

Тяжелый кулак Михаила с силой ударяется о стол, производя страшный шум и подбрасывая вверх тетрадь Матея в красном переплете.

– Хватит разговоров, эй, ты, лейтенант! Подстрекаешь солдат на преступление? Это преступление, товарищ!

– Товарищ Михаил, – перебивает примирительно Матей. – Мы не должны кричать на товарища лейтенанта, который должен будет дать… тем, кому полагается, некоторые объяснения по поводу своего поведения.

Потом – ко мне:

– Товарищ лейтенант, ваше дело находится на рассмотрении в Дирекции. И я вас заверяю, что мы его рассмотрим самым тщательным образом. У вас уже были прецеденты в полку в Пантелимоне. Ну, хорошо, самое большее через несколько месяцев вас вызовут для дачи показаний. До самого последнего момента я верил, что смогу заставить вас признать, что вы ошиблись. К сожалению, мне это не удалось. У меня еще один вопрос. В вашем деле записано, что вы знаете французский и русский языки. Читаете… иностранную прессу… книги на иностранных языках…

– Мне неоткуда их взять…

– Тогда зачем вы их изучали?

– Думаю, что я их изучал для того, чтобы предать родину. Потому что в любом случае, если я вам скажу что-то другое, вы все равно мне не поверите.

– Очень хорошо. Играйте словами и дальше. Но знайте – другие не будут играть. Продолжайте издеваться над нами, и увидите, к чему это приведет, – говорит Матей.

– Товарищ полковник, я вам говорил. Это опасный элемент! – восклицает Михаил.

– Не нам это решать.

Потом говорит мне:

– Любопытно, что у вас есть время для внеслужебных занятий. Где вы изучали французский и русский, товарищ лейтенант?

– Там, где их преподают, товарищ полковник. В военном офицерском училище. Это обязательные предметы.

– Ага. Ступай в свой взвод и продолжай работать. Мы отправим ваше дело дальше. Ждите наших распоряжений.

– Есть.

Отдаю честь и выхожу. Снаружи уже невыносимая июльская жара. Солнце нещадно палит, и я направляюсь к Дому через линию железной дороги, которая заходит на «Уранус», и мимо огромных штабелей полосовой стали и арматуры. Ночью придет новый транспорт с арматурой, и нашему взводу пришла очередь его разгружать.

* * *

Арматуру привозят на «Уранус» поезда, которые с грохотом бегут по рельсам, сверкающим на солнце, как зеркала. Ее потом разгружают из вагонов и штабелюют с помощью кранов. Еще долго после этого над землей тяжело плавает нездоровый дух окиси и ржавчины. Металлургический пот металла испаряется в воздухе, как отрава, напоминая об огне плавильных печей, из которых он вышел.

PC – это рифленая арматура в форме прямых или витых брусов, а OB – это гладкая арматура. Но, кроме этого, еженедельно поступают листовое железо и профили всех размеров и форм – от простых угловых форматов до огромных металлических балок. Если не будешь внимателен, когда привязываешь трос крана, то листы, свернутые кольцом, или тюки могут выпасть из связки и убить тех, кто работает под стрелой крана.

Иногда тросы скользят по листу в кипе в момент подъема, и из-за песка или камней, попадающих в кипу, и возникающего трения между листами, раздается пронзительный визг, состоящий из тысячи визгов, которые скребут наши барабанные перепонки (И-и-их!).

Солдаты приставляют ладоши к ушам (А-а-ах!), а трос скрежещет и отвечает им с дьявольской радостью, и иногда видно, как сыплются снопы искр в момент, когда груз касается уголом бетонной платформы.

В этом году в лагерь привезли столько железа, что солдаты прозвали его Годом железа. Иногда, когда мы выходим из столовой, солдаты ложатся наземь, кладут каску на землю отверстием вниз, прикладывают ухо к ее куполу, слушают, приближается ли поезд, и знают, идет ли он на «Уранус». Потому что, находясь вдалеке, вагоны, благодаря своей тяжести, давят на рельсы сильнее, в своем движении стук колес проникает глубже, земля дрожит и напрягается, тяжело кряхтя и позволяя пройти по своей спине громадной массе железа. Тогда вибрации расходятся от рельсов далеко и отдаются в касках. И тогда военные кричат: «Едет желе-е-е-зо!» И никогда не ошибаются.

Южная зона колонии полна штабелей, металлических колец, стальных балок и чугунных плит. Целое лето солнце раскаляет эту гору, возле которой даже трава не растет и воздух пахнет ржавчиной. Когда дождь падает на кипы разогретых листов железа, от них поднимаются нездоровые пары. На верхних листах, которые загибаются вверх, к небу, как кубки, собираются лужи, вода в них со временем краснеет и становится как кровь.

Все лето я вдыхал грудью воздух, насыщенный железным колчеданом, а питьевая вода имела медный привкус. Потом пришла осень, и листья деревьев приняли цвет ржавчины. И, кажется, наши души стали железными. Они привыкли жить в этом мире железа, куда постоянно приходят поезда с железом. И хотя нам некуда больше его класть, мы постоянно находим новые места для их разгрузки. Мало-помалу, тонна за тонной железо спускается нам на руки и затем устраивается на земле, из недр которой оно было извлечено и отправлено в мир, освещенный раскаленным солнцем.

Сегодня наша очередь разгружать вагоны. Я думаю о том, что если мы будем упорно трудиться, мы сможем закончить разгрузку состава до часу ночи. Из каждого нового разгруженного штабеля взбивается тонкая ржавая пыль, как эссенция красного железняка, которая незаметно оседает на песке и камнях.

– Откуда, интересно, его привозят, товарищ лейтенант? – спрашивает Ханк Николае из Арада.

– Кто его знает! Готовьтесь к разгрузке.

Солдаты уже собрались, только ждут команды. Несмотря на то, что довольно прохладно, некоторые растянулись на земле и спят лицом к небу, заложив руки под голову.

– Я слышал, что и у нас в крови есть железо, товарищ лейтенант, – говорит Григоре Марин, земляк Ханка.

Другие военные из группы смеются. Небо пусто. Ночью становится все холоднее. Вверху, над Домом Республики, трехцветный флаг развевается под свист ветра.

Солдат прав. В нашей крови содержится железо. И звездочки на погонах содержат железо. Перья авторучек сделаны из железа, и в пулях есть железо. Белое железо, красное железо, черное железо… Железная Вселенная с ее железными мирами. Но кое-что, чего не знает солдат, – то, что и звезды на небосводе кончают тем, что становятся железными звездами. И наше солнце тоже когда-нибудь станет железным. Почему бы и душе человеческой не подчиниться этому закону? Когда в душе больше нет ничего, что бы горело, когда огонь в ней погасает, тогда душа становится железной.

Я направляюсь к людям и кричу:

– Венгры, ко мне! Качкаш Иосиф и Мате Франчиск из Бистрицы, идите на первый вагон. Вы лучше понимаете друг друга. Осторожно, когда работаете.

– Слушаемся!

– У вас есть рукавицы для троса?

– У нас есть рукавицы для троса, товарищ лейтенант.

– Выполняйте! Антон Михай и Булига Виктор из Ботошань, ступайте на второй вагон и возьмите с собой Коха Германа из Решицы, но не ставьте его на работу, потому что он новичок. Пусть только смотрит, как вы работаете и учится.

– Слушаемся!

– Выполняйте! Игнуца Миленуц из Арада, Чукур Матей из Тымна. Хэпэяну Георге из Ботошань, Дымбей Траян из Ботошань, Будукэ Ион из Нямц и Трэилеску Василе из Мехединць, идете со мной разгружать третий вагон.

Вагоны отомкнуты, и двери разъезжаются с грохотом. Стрелы кранов поворачиваются к нам. Вскоре вижу, как поднимается первая кипа.

Опускается ночь, но она остается за забором, до которого добивает свет неоновых ламп со столбов. В одиннадцать часов спрашиваю людей, не хотят ли они сделать перерыв, но солдаты отказываются. Хотят закончить как можно скорее и отправиться спать.

В час ночи мы закругляемся. Конец работы. Все мы отправляемся к складскому бараку из деревянных плит, имеющему длину около десяти метров. В нем нет света, но зато есть две чугунных печки-времянки, в которых горят брикеты из опилок.

Кладем на середину консервы фасоли со свиными ребрышками. Кто-то открывает их перочинным ножиком. Мы разогреваем их на горячих плитах печек, молча едим в темноте, вместе с черным хлебом и луком, принесенными из столовой.

Потом мы устало растягиваемся на толстых деревянных панелях, поставленных рядом с печкой. Нас окружает ночь. Через полуоткрытую дверь барака вижу вверху звезды, в правом углу – луну, которая светит ослепительно, уходя с северной стороны. И засыпаю, глядя на нее…

* * *

После знаменитой «реорганизации», когда мы поменялись взводами между собой, вводится новая нумерация рот. Наша рота больше не называется 11-й, ей присвоено имя роты 11B. И это после того, как первоначально она была 2-й ротой, а потом – 22-й. А мой взвод из 1-го взвода стал 2-м, а до этого некоторое время он числился 3-м взводом.

Но воображение наших командиров с «Урануса» не имеет границ. Мы получаем приказ, что и группы внутри взводов должны поменяться между собой названиями и номерами, а в тетрадях командиров взводов эти изменения должны быть тоже отражены.

Следовательно, другие табели, другое боевое расписание. Я спрашиваю себя, полный любопытства, что дальше последует. Возможно, мы получим приказ, чтобы каменщики назывались бетонщиками и наоборот, а военные обменялись между собой удостоверениями личности, то есть, чтобы Миленуц стал именоваться Ханком, а Ханк – Миленуцем и так далее.

Пока суд да дело, у нас по-прежнему происходит по десять собраний на день, а оскорблений и угроз сыплется на наши головы больше, чем рисовых зерен, получаемых нами на обед за неделю. Совет чести и военные суды для этой цели функционируют на полную мощность, ботинки по-прежнему стоптаны, одежда такая же плохая, в спальнях площадью четыре на четыре метра теснятся и спят так же по десять военных, а на «Уранусе» существует, как и прежде, один клозет на десять тысяч военных. То есть всего – два клозета.

В свою очередь, мы можем с гордостью рапортовать, что туалеты на «Уранусе» «функциональны на сто процентов»!

Около часу ночи ко мне в дверь стучит Игнуцэ Миленуц и, когда я открываю, он кричит:

– Идите скорее – умирает Кырстеску Думитру из Вылчи!

Известие меня парализует. Чувствую, как у меня в жилах стынет кровь. Засовываю ноги в ботинки и выбегаю в холл. Пока бегу, спрашиваю себя, что могло случиться с солдатом. Кырстеску – плотник, и он не потребляет спиртного, потому что у него больной желудок.

Вхожу в спальню. Подслеповатая лампочка на потолке бросает на нас грязный свет, со спинок кроватей свисают майки, кальсоны, пластиковые пакеты с едой, на полу валяются комки бумаги и окурки сигарет, в комнате стоит спертый воздух подводной лодки, потерпевшей крушение и легшей на дно моря уже без запаса кислорода, пахнет потными телами и немытыми ногами, на двухъярусных кроватях солдаты спят полулежа, а грязные одеяла наполовину свисают вниз. Адская, удушающая жара июльской ночи. В спальне, как и во всех других, спят десять солдат.

Кровать Кырстеску стоит в левом ряду, в самой середине. Лицо у человека синеватое, кажется, он уже не дышит, и бетонщики Киорча Михай, Ифрименко Петря, Рышновяну Илие (все из Вылчи) и Домициан Митрикэ из Брэилы стоят посреди комнаты. Великан Шефанович Живко из Ченада растирает Кырстеску руки уксусом, что приводит к тому, что атмосфера становится по-настоящему токсичной.

– Что случилось, – кричу я. – Откройте окна и дверь настежь.

Я бросаюсь к кровати солдата. Отодвигаю Штефановича в сторону, беру руку Кырстеску и щупаю ему пульс, который бьется еле-еле. Поворачиваюсь к солдатам, которые молча смотрят на меня:

– Возьмите два одеяла и положите их в холле!

– Вниз? На цемент?

– Да! Вниз! Вы, двое, помогите мне вытащить Кырстеску наружу, и я положу его на одеяла! Погасите сигареты, ведь вы помрете здесь! Я сказал вам выходить и курить в холле – не в комнате!

Кладу левую руку под затылок солдату, правую – под лопатки и кричу Пьептэнару Иону и Лазэру Штефану, обоим из Вылчи:

– Засуньте руки ему под поясницу и под ноги. Поднимите его немного, а потом стаскивайте его с кровати, выносим его в холл и кладем на одеяла! Ты иди с подушкой, Пал! – говорю Алмаши Палу из Сэлажа.

Мы выносим Кырстеску и кладем его в холле. Открываю ему пижаму на груди и даю ему пару пощечин. Результат почти чудодейственный. Кырстеску открывает глаза и смотрит на нас в полуобморочном состоянии. Он недоумевает. Пытается подняться, но я прижимаю его назад.

– Лежи так! Как ты себя чувствуешь?

– Да… сейчас хорошо… У меня голова так закружилась… Дыхание перехватило, как будто воздуха больше не было…

– Так у тебя его и не было! Я принес тебе в кармане! В магазине на прилавок сейчас выбросили, а другого ничего и нет.

Солдаты начинают смеяться. Я поднимаюсь от Кырстеску и говорю:

– Пьертэнару, Лазэр и Пал! Вы все трое – плотники. Как и Кырстеску. Скажите быстро, что вы пили в этот вечер и у какой цыганки брали. Если у той, что со светлыми волосами, значит вы сели в лужу, потому что она делает палинку[38] из метилового спирта. И делится тем, что берет с вас, с участковыми милиционерами на углу улицы. Ну, говорите!

Но солдаты клянутся, что не пили ничего. Кырстеску приходит в себя, и ясно, что у него был шок из-за отсутствия воздуха. Говорю им, чтобы держали окна и двери открытыми, иду к себе в комнату и снова ложусь в постель. Засыпаю мгновенно.

* * *

Час дня. Собираю людей в просторном холле на первом этаже Дома. Строю их в колонну и спускаюсь с ними на стадион, чтобы идти на обед. Командование части уже собралось там. Все руководство в полном составе.

Перед строем военных, крылья которого упираются в проволочные заборы бывшего стадиона, стоит примерно в пятнадцати метрах от него командир части в сопровождении штаба. У подполковника Сырдэ Марина лицо осунувшееся, несколько театрально он держит руки за спиной. Между ним и массой военных (то есть нами) играют в футбол две команды гражданских, работающих в Доме. Фактически их труд в Доме сводится примерно к этому – игре в футбол на деньги. Борьба очень напряженная. Большими усилиями со стороны нашего руководства игру удается прервать, несмотря на протесты и гиканье «спортсменов».

– Начинайте перекличку! – приказывает начальник. – Имейте в виду, что некоторые товарищи проведут сегодня проверку всех военных. По зернышку, поголовно. Вот они уже и идут.

Ропот и шевеление проходит по рядам.

– Офицеры! Офицеры, вперед! Начальники взводов, тоже вперед! – кричит кто-то.

Потом другой голос:

– Все – с удостоверениями личности в руке! Будут проверяться личные фотографии и документы.

Я считаю своих людей. Отсутствуют двое. Один в лазарете, больной, а Замфиреску я оставил дневальным у материалов, которые мы используем в работе наверху, в Доме. Ищу глазами тех, что из Телеормана, о которых знаю, что нередко они отстают от взвода, но все – в строю: Кистол Ионел, Мирча Думитру, Дину Ион… Петку Ионел из Вранчи и Беженару Раду из Галаца только что вернулись вчера из увольнительной и попали вовремя. Гейци Николае из Караш-Северина ссорится с Херпергером Яношем из Орадя из-за одной и той же защитной каски, которую они оспаривают уже две недели, а Михалча Георге и Порумб Ион, оба из Бакэу, пытаются их помирить. Кэлин Николае и Барой Павел из Горжа курят за строем тайком, арадцы Могошан Тудор и Шандру Алдя спрашивают меня шопотом, уже в третий раз, застрелит ли нас секуритате или нет, Геици Петру из Бихора зевает, Серецан Ионел из Бистрицы чешет в ухе, вылчане Попа Илие и Тэнасе Ион вытягивают шеи, чтобы получше видеть поверх голов, что происходит на плацу, бузэузцы Бэкану Георге, Раду Константин и Бузой Петре ссорятся позади строя из-за занятых в долг денег (кем у кого, не знаю), Захария Ион из Нямц, Агришан Флоря из Бистрицы и Фрэцилэ Ион из Праховы спрашивают меня, долго ли будет продолжаться перекличка, и все мне говорят хором, что хотят есть.

На этот раз проверку проводят офицеры секуритате. Или, во всяком случае, нам так говорят. Это несколько человек с седыми волосами и атлетического сложения. Носят на форме синие петлицы. Честно говоря, это дело оставляет нас равнодушными, пусть нас приходит проверять хоть КГБ. Один из них сухо спрашивает меня о личном составе взвода по контрольному списку: присутствующий личный состав и отсутствующий. Отвечаю так же сухо. Подходит еще один. Эти двое берут у меня тетрадь присутствия из рук и начинают проверку военных. Их сноровка вызывает зависть. Почти за две минуты они заканчивают.

– Скажи еще раз, какие военные отсутствуют, – говорит один.

– Солдат Кырстя Георге из Вылчи, который заболел, и солдат Замфиреску Георге, тоже из Вылчи, из Балшоарэ; этот дежурит наверху, в Доме, с материалами.

Он записывает мое имя. Взгляд одного из них задерживается некоторое время на мне. Потом эти двое переходят к другому взводу. Эффективны и холодны.

Проверка присутствия всей части продолжается почти два часа. Стоя на одном месте, люди волнуются, усталые, недовольные. Пытаюсь спросить что-то у командира роты, но Паскал делает мне знак оставаться на месте. Спрашиваю у Гафтоне Октавиана из Бистрицы, закончила ли их команда класть мозаику на отметке «9» снаружи.

– Надо бы еще трех человек, – говорит Стэнеску Николае из Вылчи.

– Тогда возьмите Булэу Саву из Праховы, Кирибуцэ Думитру из Ясс и Стрымбей Василе из Тимиша.

– Я работаю с Бокотаном Леонтином из Албы и Мэрэчине Сабином на укладке плитки на отметке «38», – говорит Стрымбей.

– Тогда пусть с вами пойдет Вэкэреску Михай из Вылчи, Тудоран Александу из Бистрицы и Лэкэтуш Думитру, тоже из Бистрицы, который и так не очень-то перерабатывает.

– Я, товарищ лейтенант? – протестует для проформы Тудоран. – Я самый трудолюбивый из всех.

Наконец перекличка заканчивается. Те, что нас проверяли, исчезают. Резервисты начинают подавать голоса («Нам хочется есть!»), но командир части бросается на них и заталкивает их назад в строй. Потом возвращается на свое место. Требует тишины и говорит:

– Будьте внимательны! Произведена проверка людей. Я бы не хотел оказаться в шкуре командиров взводов или рот, у которых отсутствуют люди. Мы располагаем данными, что военные (как срочники, так и резервисты) получают от своих командиров увольнительные или разрешения, сверх законных увольнительных, которые предоставляются один раз в сорок пять дней, как для кадров, так и для военных. У нас есть информация, что существуют военные, которые отказываются работать по воскресеньям! Военный-резервист, младший офицер или офицер, который отказывается выходить в воскресенье на работу, будет привлечен к ответственности! Не играйте с огнем! Внимание, кадровые офицеры! Принято решение в Великом Национальном Собрании! Каждый год, проработанный офицером или младшим офицером в народном хозяйстве, в сельском хозяйстве, на шахте, на комбинатах или на стройках страны (особенно, на стройках!), при выходе на пенсию вам будет засчитываться за два года стажа. То есть проработал год на стройке – на пенсии вам будет считаться как два года трудового стажа. Если ты проработал четыре года, эти четыре года будут равняться восьми.

– Ма-а-амочки, – шепчет старшина Рэгэлие у нас за спиной, – значит, что я, имея пятнадцать лет в народном хозяйстве, в следующем месяце выхожу на пенсию.

– Здрасьте, – говорит капитан Шанку, не оборачиваясь, – для таких, как ты, были изобретены смертные случаи.

– Значит, не доживу до пенсии.

– Наверняка! Придет циркулярный приказ, в котором для тебе подобных хождение по стройке с непокрытой головой будет обязательным.

– Чтобы мне на голову свалился кирпич…

– Видишь, догадался?

Вдруг начальник кричит впереди:

– Отставить разговоры там, на левом фланге! Хочу вам сказать, что мы провели проверку ночью в трудовых батальонах. Это катастрофа! Штаб части составил план. Отныне каждый командир взвода будет рапортовать мне лично. Нет-нет.

Поротно! Мне будет докладываться централизованно по ротам ситуация с отсутствующими военными. Фактически, общая ситуация: контрольный личный состав, отсутствующий, присутствующий состав, по следующей форме: «Я, нижеподписавшийся Икс, командир взвода роты Игрек, заявляю под свою ответственность, что такого-то числа… во столько-то часов ситуация с личным составом взвода, которым я командую, следующая…» И описываешь ситуацию. В самом низу выводишь разборчиво свое имя и ставишь подпись. Наверху, в левом углу вписываешь, тоже разборчиво, батальон, роту и взвод. Сейчас отправляйтесь организованно в столовую на обед. Внимание, 1-й батальон: в четыре часа начинается партийное собрание!

Люди отправляются на обед. В воздухе витает мертвое, замороженное время. Единственный смысл, ради которого мы еще существуем на земле, – это присутствие на работе, соблюдение требований и приказов.

Мы знаем тех, кто отдает эти приказы. Мы видели лично генералов Миля, Ангела, Костаке или Мурешана, полковников Александру, Марина, Матейу, Сеиляну и многих других, командиров, занимающих высокие посты, с орденами на груди и расшитыми золотом погонами, как они инспектировали кухни, чтобы выявить «непорядки», отыскивали окурки сигарет в туалетах казарм, становились на четвереньки в спальных помещениях рот, шаря руками под кровати солдат, чтобы потом подняться с победным видом, показывая свои пальцы и вопя со злыми глазами командиру роты: «Смотрите, здесь пыль, лейтенант! В твоей роте – грязь!»

В конце концов, они появлялись перед нами на плацу и говорили: «Необходимо обязательно издать приказ, который бы регламентировал проблему мест для курения!» И делали это, несмотря на то, что существовал РВД, то есть Регламент военной дисциплины, который регулировал эту проблему, и, невзирая на то, что раньше они сами уже издавали десятки указов на этот счет. Потому что река глупости не иссякает никогда, ее воды с силой вращают турбины казарменной бюрократии, электрический ток военного рвения бежит по проводам инструкций и норм вплоть до последней казармы на границах страны, но все, что он может произвести при поступлении на место назначения, – это лишь короткое замыкание.

Затем все эти персоны со званиями генералов и полковников на плечах с каменными лицами усаживались за столы президиума; у них за спиной, на стене, полностью покрытой красным полотном, находился огромный портрет Руководителя с непременным лозунгом под ним: «Да здравствует Румынская коммунистическая партия!», а рядом со столом президиума виднелись красное знамя и триколор.

Генералы водили взглядами, полными враждебности и ненависти, по офицерам и младшим офицерам, созванным на собрание, метали эти взгляды в аудиторию, как будто перед ними были не их собственные подчиненные, а неприятельские пленные или ленивые, никчемные слуги, которые не способны ни на что, прислуга, которая даром ест хлеб хозяина. Откуда, интересно, брались эти вечно недовольные индивидуумы, бросавшие свои замечания одновременно с санкциями, которым они ничтоже сумняшеся подвергали других? Кто доверил подобным людям дело защиты целой страны, будущее нации и судьбы социализма? Кто предоставил им почти божественную власть? Почему они постоянно рвут и мечут? Что их не устраивает? И мы – почему все мы молчим перед ними, как будто мы виноваты во всем, что случается плохого в этом мире и на этой земле? Почему никто не осмеливается встать и ответить им?

В этой жизни, которую мы проживаем единственный раз, этот изумительно прекрасный и уникальный мир во Вселенной – почему его присваивают себе от имени тех, кто трудится, те, которые сами совершенно не трудятся, которые хотят руководить, но не руководят ничем, и единственное, в чем они разбираются, – это предавать или делать рабами тех, над которыми их поставила судьба или случай!

И в то время, пока одни изучают в школе передовую технологию угнетения, другие в иных школах изучают законы подчинения. И новая Инквизиция приводит своих новых людей и вешает новые замки на двери старых тюрем, химера вчерашнего еретика, врага Христова, заменена на химеру саботажника социалистического общества, врага народа и государственного порядка. И независимо от того, что ты сделал, будь то капитализм или коммунизм – один черт, так же зажигаются костры, так же создаются цепи и тюрьмы; независимо от того, насколько ревностный ты католик, Инквизиция не исчезает, и в ее мире горе тому, кто не является священником или палачом! Она нуждается в аутодафе и ересях, потому что без ереси путь веры был бы непривлекателен. Так небо нуждается в бездне, так революции нуждаются в тюрьмах, так мир становится отвратительным адом, действующим с прямого благословения святых заповедей, адом, в котором раб говорит хозяину «товарищ» и считает его не только товарищем, но и братом! И они действительно братья, ибо так записано в Библии и так звучит благословение Исаву: «… да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина… будь господином над братьями твоими» (Бытие, 27, 28).

Старший лейтенант Вырбан проходит между нами с каской, спущенной на спину, как это делают вьетнамские военные, и раздает нам, коммунистам, участникам партсобрания, записочки, в которых есть вопросы или имена людей. Вопросы будут заданы во время собрания, а лица в записках будут предложены в качестве членов президиума или секретариата собрания, который составляет протокол, отчет и другие партийные документы.

Никто не знает, для чего служат эти документы, которые остаются в досье и которые в любом случае не во время собрания примут свой окончательный вид, а много позже, когда в помпезных кабинетах умелые пивовары нашей коммунистической доктрины положат их на вымачивание, брожение, а потом внимательно процедят их грубое содержание, да так, чтобы конечный продукт, который будет положен на хранение в подвалы партийных архивов, сохранял свой революционный аромат и восхитительный румынский идеологический букет.

Партийные бюрократы – единственные, кто может достичь этих вершин совершенства. Потому так сильно любит наша коммунистическая партия бюрократию – она предпочла распять всех нас на кресте ради нее, так как никто из нас не умеет говорить так приятно и хвалебно, как это делают протоколы, которые составляет бюрократическая машина, никто из нас не приводит таких ярких статистических данных, не делает таких потрясающих выводов.

Но чем более ослепительными становятся блеск этих почти безукоризненных протоколов и свет этих партийных документов, тем сильнее опускаются на нас сумерки, наш мир входит в зону постепенного затмения, красная звезда становится все более бледной, красное знамя – все более затемненным, наши души – все более печальными.

Мы собираемся в большом зале столовой, так, как собираются в сумеречный час злоумышленники, чтобы спланировать свои ночные преступления. Повсюду виднеются горы грязной посуды и объедки. Входит командир части вместе с представителем высшей инстанции, майором Цепару.

Вырбан, свежий партсекретарь батальона как будто сошел с ума. Бегает, суетится, снова вдруг возвращается, подбегает к столу президиума, рапортует. Наконец собрание начинается со вступительного слова, длинного, как поминальная служба, которое, не считая цифр и дат, мало чем отличается от предыдущих – месячной и двухмесячной давности: трудимся, выполняем план, имели место и нарушения, но они были устранены… коммунисты выполняют свой долг… мы справляемся с задачами, которые вытекают из выступления товарища Верховного главнокомандующего…

Время от времени женщина, которая подметает пол в зале, заставляет нас передвигать наши стулья, и смех разбирает при виде такого высокого собрания, ход которого нарушает подметало. Другие женщины, не стесняясь, хихикают где-то сзади – с ними любезничают шофера, и никто им ничего не говорит. Только Кирицою время от времени цыкает на них или с досадой замечает им: «Да кончайте же, к черту, со своим подметанием!»

Но в конце концов и он отказывается от своих попыток.

В какой-то момент начальница столовой, «товарищ Бребеника», жирная, маленькая, черная, как чугунок, цыганка, с внушительной окружностью живота, лениво проходит по холлу, дымя сигаретой, зажатой в уголке рта, и несет в левой руке полное ведро с водой, а в правой – швабру с намотанной на конце тряпкой. Нервно останавливается перед столом президиума и говорит начальнику хриплым голосом: «Товарищ полковник, подвиньтесь с вашим столом в сторону, потому что я должна вымыть, а после этого передвинетесь назад!»

И все эти железные люди, со знаками отличия полковников на плечах, занимающие солидные должности, непреклонные со старшиной или младшим офицером, которые просятся к ним на прием, суровые и несгибаемые в своих решениях руководители, люди, которые перегрызли бы горло командиру взвода или роты, который посмел бы возразить им или пройти мимо, не отдав честь; одним словом, все эти беспощадные индивидуумы подобострастно вскакивают на ноги как ошпаренные, и начальник кричит, вытаращив глаза: «Подвиньтесь в сторону, отодвиньте стол, пожалуйста, товарищ Бребеника, пожалуйста, товарищ Бребеника, пропустите товарища Бребеника!»

И все эти полковники, которые являются нашими официальными начальниками, покорно теснятся в углу, их достоинство равно нулю, как личности они не существуют, они внезапно становятся маленькими, микроскопичными, в то время как черная головешка, полная высокомерия, проходит между рядами занимаемых нами скамеек, покачивая чудовищными бедрами под грязными юбками, гремит об пол ведром, ведром, из которого завтра за обедом будет наливать нам чай, засовывает в него швабру, потом разливает воду по полу, растирает концом швабры жирный и грязный цементный пол, а нас вдруг охватывает безграничный стыд, мы опускаем головы, и только низкий голос Кости раздается в середине зала и кричит женщине: «А вы не можете подождать, пока не окончится собрание? У нас партийное собрание! Вы что, не видите?» Но сразу же вслед за голосом Кости слышится лающий, как у нервной гончей, голос начальника части, который завывает от стола: «Тише! Тише! Кто это сказал? Кто это сказал? Как ты посмел говорить без приказа? Как ты посмел говорить без приказа?»

Наконец доклад Вырбана заканчивается. Он завершается красиво, с перечислением достижений, пусть не эпохальных, но – в любом случае: прибыль от работы батальона в этом месяце достигает почти ста миллионов лей, наш батальон пользуется абсолютным авторитетом, весь мир уважает нашу работу, Вселенная смотрит на нас с восхищением и изумлением, как военнослужащие мы испытываем полнейшее удовлетворение, однако мы спрашиваем себя, где же эта прибыль и почему мы живем так плохо, если она существует, где он, наш авторитет, если не признаются наши заслуги, где наше удовлетворение, о котором нам говорит Вырбан, если мы не испытываем ничего подобного.

Смотрю на головы, опущенные вниз, среди нас есть и военные-резервисты, они тоже члены партии – один из них сидит рядом со мной: он заснул, уронив голову на стол и потеряв возможность быть свидетелем наших славных завоеваний; другие посапывают на скамейках сзади, потому что в том, что они слышат, нет ничего нового, движение деревянного языка не производит ничего, кроме идеологических опилок и стружек, а для них, как плотников, нет ничего нового ни в опилках, ни в стружках.

Следуют выступления, одни – срежиссированные, другие спонтанные. И эти последние меня изумляют, потому что не имеют прецедента на «Уранусе» и кажутся занесенными сюда издалека сумасшедшими вихрями, которые иногда проносятся через колонию, поднимая в воздух столбы пыли.

Старший лейтенант Дьякону высказывает свое согласие с отчетом и планом мер, и рапортует, что у него в роте за последние шесть месяцев умерли трое военных, из которых один старший сержант («не пиши это в докладе… не пиши это в докладе», – шепчет Вырбан тому, кто составляет протокол), а военные теряют иногда часы и целые дни из-за отсутствия материалов и потому, что крановщику, гражданскому, некому починить кран, на котором он работает, когда тот ломается.

– Это очень серьезно, – наставительно решает представитель высшей инстанции. – Вы связывались с кем-нибудь?

– Это не наш кран, товарищ майор, это кран гражданской бригады, и на нем работают гражданские, не мы. А без него не можем работать ни мы, ни гражданские, но гражданских это не интересует. Я докладывал инженеру, но…

– Оставьте, сударь, инженера! Вы лично пошли за механиком или уклонились от этого? Вы забыли, что вы коммунист?

– Но какое имеет отношение, товарищ майор, то, что я коммунист, к крану гражданских? Это что, мой долг – ремонтировать краны гражданских? За это гражданским платят деньги.

– Если они этого не делают, делайте вы, военные! Как лейтенант тяжелой артиллерии и самоходных орудий, в гражданской жизни вы младший инженер по тяжелому оборудованию.

– Да? А если оборвется верхний противовес и убьет двадцать человек или откажут крепления подвижного механизма после моего ремонта? Гражданские уходят со стройки в три часа, они издеваются над нами, они воруют наш труд: работы, выполненные нами, мастера и инженеры засчитывают как работу их людей, а мы должны ремонтировать их оборудование и расшибаться в лепешку ради них?

– Вы расшибаетесь ради партии, товарищ лейтенант!

– Вы требуете, чтобы я убивал ради партии? Не думаю, что партия хочет чего-нибудь подобного!

Сидящие в президиуме замирают, и даже женщина, которая моет пол шваброй застывает с открытым ртом. В зале поднимается гул. Майор из высшей инстанции поднимается с лицом, белым, как мел:

– Прошу, объясните, что вы сказали, потому что обещаю вам – вас ждет Военный трибунал!

– Меня может ждать и палач с топором, товарищ майор. Вы хотите объяснений. Я вам их дал только что. Я могу починить кран, но если после этого случится авария, другая поломка, и погибнут двадцать человек? Кто будет отвечать? Вы думаете, любой может починить оборудование? Для того чтобы кран подвергся ремонту, создается комиссия по ремонту, потом назначается команда, после чего инженеры проверяют выполненные работы и дают добро на пуск в эксплуатацию. Добро дают работники по охране труда. Иначе могут умереть люди. Тот, кто сделает иначе, – преступник!

– Правильно! – выкрикивает капитан Кирицою.

Представитель высшей инстанции унимается:

– Товарищи, я не говорю, что это не так, но я не хочу… Слишком часто ссылаются на ответственность гражданских. Какие у нас проблемы с гражданскими? Вы забываете, что вы военнослужащие?

– Не забываем! Но здесь мы не на уборке кукурузы в поле, товарищ майор. Здесь мы на фронте. Все мы военные.

– Но есть еще дело! – кричит младший сержант Геца Василе, вставая. – Потому что я, как вы видите, в моем возрасте был избит гражданскими. А я работаю и в дождь, и в холод, и семья моя далеко. И я не имею права поехать домой! Я получаю три тысячи лей в месяц на бумаге и тысячу девятьсот на руки, и у меня тридцатилетний трудовой стаж, в то время как квалифицированный гражданский рабочий получает пятнадцать тысяч лей в месяц! Откуда у него берутся такие деньги, товарищ майор, когда моим резервистам не удается добрать даже до базового уровня зарплаты в месяц? Мы работаем в смешанных группах – и военные, и гражданские, но всю работу выполняем мы, военные. Гражданские прогуливают, еще немного – и они своруют всю стройку, чтобы отнести ее домой, если они ее уже не украли…

В президиуме волнение, хотят прервать собрание, а выступающие поднимаются один за другим, ошеломляя Вырбана и организаторов непрерывным «артиллерийским» огнем. Хотя Геца еще не кончил говорить, вдруг поднимается капитан Бортэ Дору:

– Докладываю вам (и это не какие-то глупости), что наша стройка – манна небесная для господ гражданских, которые совершенно не заинтересованы в том, чтобы работы закончились и был закончен Дом Республики! И не думайте, что мы дураки, господин майор! Создается впечатление, что и среди наших военных есть такие, которым очень выгодна эта стройка. Только это не мы, командиры взводов и рот. Для них мы, которые тянем лямку не за жизнь, а за смерть, чтобы закончить работы, – враги. Не считайте нас тупицами! Вы можете направить сюда еще сто тысяч военных-резервистов, помимо этих двадцати тысяч, сколько нас сейчас здесь, – все равно ничего не будет сделано! Работа все так же будет стоять на месте.

Другие в зале начинают восклицать:

– Люди не имеют одежды… Болеют… У нас нет инструментов… В Витане в кранах нет воды… Не приходят машины…

Вырбан уничтожен. В прах рассыпался и его доклад, и собрание. Командир части нервно стучит карандашом по столу. Наконец галдеж прекращается и Цепару говорит:

– М-да. Мы рассмотрим то, о чем вы сказали, и примем меры. По моему мнению, нужно будет, однако, проводить собрания реже. Отмечаю, что мы научились говорить. Уважаемые товарищи, я не спорю, что на стройке трудно. Очень трудно, знаю. Но именно поэтому армия страны находится здесь! Ведь если бы не было трудно, не так ли, товарищи, вы думаете, пришли бы сюда мы, военные! Трудно, да! Но мы присягали, что будем переносить тяготы и лишения военной службы! Ну, ладно, это и есть лишения! Если есть такие, кто думает, что здесь встречают с цветами, с цветными телевизорами в комнатах и холодильниками, они ошибаются! Что касается гражданских, я с беспокойством замечаю одну вещь, а именно, что нас, военных, все больше и больше интересует то, что делают гражданские, а не то, что делаем мы. Это нехорошо, и я об этом буду докладывать.

Гул в зале. Возгласы. Я говорю Ленцу:

– Выходит, мы говорили впустую.

– Да я и не ожидал, что будет по-другому! – вырывается у Ленца. – Потому я и не брал слова. Эти как швейцарские банкиры! Выслушивают, показывают, что тебя понимают, а потом дают тебе деньги в долг под те же проценты, какие хотят они.

Лейтенант Панаит, который сидит перед нами, поворачивается к нам и шепчет:

– Думаю, что эти заслуживают расстрела.

– Прежде чем мы расстреляем их, они расстреляют нас.

Майор Цепару продолжает:

– Думаю, что некоторые товарищи отстали с политической и идеологической подготовкой. Почему нас должны интересовать гражданские, товарищи? Мы коммунисты. Коммунисты находятся в первых рядах. Давайте сначала делать то, что от нас требуется, потому что – смотрите… Пусть встанет младший офицер, который перевозит пищу на грузовике и которого поймали на воровстве рыбных консервов из столовой.

Волнение в зале.

– Он на дежурстве, – слышится мрачный голос капитана Чорней Константина из Ботошани. – Но он ничего не украл. Консервы выпали из ящика и остались под скамейкой в машине, наверху, в кузове.

– Тогда это еще серьезней, товарищи! Халатность! – кричит Сырдэ. – Но и тут я обращаю внимание на вашу тенденцию оправдывать и покрывать виновных! Кирицою!

– Слушаюсь!

– По распоряжению товарища генерала Богдана, солдата… э-э-э… младшего офицера должен судить совет чести.

– Слушаюсь, хотя это не моя прерогатива. Насколько я знаю… на него составляется досье.

– Товарищ майор, – поднимается лейтенант Ферару Наполеон, – разрешите доложить. На складе материалов по охране труда есть товарищ кладовщица Киру, которая оскорбляет офицеров и младших офицеров, когда они туда приходят, чтобы получить или сдать материалы: посылает к черту, обзывает…

Майор Цепару с досадой качает головой, будто говорит: «Смотрите, господа, с чем обращается вот этот, как будто нам и так мало чего сваливается на голову!» Потом говорит:

– Люди, товарищ лейтенант, таковы, какие они есть. Что мы можем с ними сделать? Но… ваше имя записано здесь, в моем списке. Разве вы не тот, кто виделся со своей женой и опоздал из увольнения? Вы должны быть под арестом! – говорит майор изумленно.

– Нет, товарищ майор, я не тот, кто опоздал из увольнения, от меня ушла жена, мне незачем ехать домой.

– Вы избавились от забот. Я вам завидую.

Президиум смеется, словно хорошей шутке. Но мы, сидящие в зале, не смеемся. В зале никто не смеется, потому что многие, очень многие из нас разведены, у нас больше нет семей, кроме как на бумаге.

– Кстати. Кадры начали опаздывать из увольнений и отпусков.

Представитель высшей инстанции оборачивается как ужаленный:

– Как? Под суд, сударь! В совет и – вон!

– Товарищ майор, – говорит один старшина роты, – на носу сентябрь. Приближается зима, а у нас на складах еще нет теплой одежды. Почему она не поступила? Люди будут просить у нас перчатки, капюшоны, фуфайки.

– Они поступят. Пусть наберутся терпения.

И дискуссия катится дальше, как разбитая телега. Собрание кончается поздно, и мы снова расходимся по стройке. На улице ночь. В проеме двери, стоя в прямоугольнике света, Вырбан кричит нам вослед:

– Не забудьте про партвзносы! До конца месяца надо заплатить взносы членов партии!

– Смотрите, – говорит капитан Бортэ, – чуть не ушли с партсобания, совсем не поговорив о политике партии. А теперь вот поговорили и о партии.

– Да. Чтобы мы не забыли заплатить партвзносы, – мрачно говорю я.

Как мы могли забыть? Если так разобраться, то партвзносы – это все, что связывает нас с партией. Поднявшись вверх на стройку, иду на рабочие точки, чтобы собрать людей. Поздно. Некоторые ждут меня наверху, на отметках, покуривая или кемаря под звездами августовского вечера. На небе появилась луна. Я строю их и ухожу.

Следует та же слепая давка, то же волнение на выходе, крики, тысячи ботинок барабанят по тяжелому мосту, перекинутому над пропастью, тяжелый планшет ударяет меня на ходу по бедру, ремень планшета, переброшенный через голову, больно давит мне на плечо, на котором он оставил красную, как стигмат, полосу, пояс трется об меня, как железный круг, слишком широкий для моей талии.

Завтра все начну сначала. Слышу, как справа от меня в огромной колонне маршируют солдаты взвода, их ноги взбивают пыль. Я их слышу, а солдаты меня не слышат, и их голоса окликают меня в темноте:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

И я им отвечаю:

– Я здесь, солдаты! Я с вами! Шагайте, не останавливайтесь!

Иногда машины не приходят, и тогда мы с моими солдатами возвращаемся в казарму пешком по ночному городу. Сегодня мы сделаем так же. Отправляемся во 2-ю Колонию. Взвод проходит вдоль жестяного забора стройки, пересекает пустынную площадь, затем проспект Победы Социализма, тоже пустынный, доходит до площади Объединения, а оттуда направляется к Витану по набережной, по правому берегу Дымбовицы.

Над нами, в небесной тверди, в ночной бездне веет ветер; колонна солдат движется вдоль набережной медленным шагом, машины пролетают мимо нас, их фары освещают нас на несколько секунд и босают наши тени через парапет в воды Дымбовицы.

Затем мы оставляем позади город с его огнями, сотни ботинок держат путь на юг, все время на юг, вдоль реки, мы переходим мост Михая Храброго и снова идем вдоль набережной Дымбовицы, но уже по левому берегу, пока не дойдем до хлебной фабрики «Витан».

Там мы повернем налево и направимся к колонии-спальне в Витане. Но дорога еще далека, и мы дойдем до места, возможно, в 23:00.

Слева от колонны идут другие командиры взводов, и время от времени холодные и короткие ночные дожди падают на нас. Солдаты маршируют, их ботинки стучат каблуками по мостовой, подковки позванивают, колонна без подъема продвигается вперед, планшет больно ударяет меня по бедру.

И мне кажется, что я узнаю в этой картине образ самой Румынии, идущей сквозь ночь без цели, ко мне приходит вдруг озарение, мои глаза видят леса, сбросившие листву, реки с пересохшими переправами, с плакучими ивами, пригорюнившимися по берегам.

Военные молча курят в строю, их невидящие глаза погружены в их собственный мир, огоньки их сигарет размечают вехами бездну, город окончательно удаляется от нас со своими огнями и со всем другим, как космический мираж, и отдает нас в объятия ночи.

Чувствую в душе что-то неясное, словно страх, и прижимаюсь ближе к взводу, как будто там я чувствовал бы себя в безопасности. Потому что нас окружает ночь и не видно ни одного ангела, идущего впереди нас, с его огненным мечом, чтобы указывать нам путь. Наша судьба похожа на этот путь в темноте, никто не знает, что готовит нам завтрашний день. Быть может, через день меня подвергнут наказанию, и, возможно, даже отдадут под суд военного трибунала. Наша судьба, наше наказание, наша смерть были задуманы годы назад, еще до нашего рождения, но планировщики смерти не заплатят за свои деяния, убийцы не окажутся все на виселице или перед расстрельной командой. И если какой-нибудь лейтенант не вернется домой, официальная бумага сообщит его семье, что он погиб как герой, исполняя свой долг, а скучающий военный журналист, куря в своем кабинете, напишет статью в журнале «Воинская жизнь» о лейтенанте и самоотверженности, с какой он служил своей стране.

И все потом будет предано забвению, палачи продвинутся дальше по славному пути своей карьеры, будут проводить другие партийные собрания, другие совещания, на их плечах будут вышиты звезды золотой нитью, у них на груди будут красоваться медали и нашивки, в пышных и светлых залах их будут встречать аплодисментами как спасителей родины. А мы продолжим умирать. Но ты, Агнец Божий, который взял на себя все грехи мира, эти грехи не бери! Пусть хотя бы один раз преступники заплатят за свои деяния! Господин небесного воинства, безжалостные и жестокие сатрапы пользуются славой героев и не заслуживают этого, занимают место судей, а должны бы находиться на скамье подсудимых. Все лгут! Все – негодяи! Все проложили себе путь к вершинам власти с помощью кнута, ступая по крови и грязной блевотине, все – поклонники двусмысленности, искусно владеют интригами, никогда не подставляли грудь врагу, в их смехе есть отзвук нашей смерти. Ты, который не простил Содом и Гоморру, простишь ли их?

* * *

Восемь часов утра, и солнце победоносно поднимается на небо, изгоняя тучи. Я направляюсь к строению «M1», где принимаю суточное дежурство по части, единственное дежурство, где обмундирование офицера обязательно. Я поправляю на голове фуражку и взбираюсь по лестнице. Попадаю в маленький холл, примерно в шесть квадратных метров. Потом поворачиваю налево и вхожу в большой холл, где находятся кабинеты командования.

Комната дежурного офицера находится как раз в самом начале. Я сменяю на дежурстве лейтенанта Вэкариу. Офицер молчалив, у него осунувшееся лицо и усталые глаза. Он снимает с руки грязную красную повязку, на которой пришиты три буквы – ОДЧ[39], вырезанные из когда-то белой ткани. Вэкариу остается задумчив, глядя, как я надеваю ее на левую руку. Протягиваю ему руку, и он нерешительно пожимает ее:

– Знаешь… это последняя ночь, когда ночуют резервисты этой партии… Завтра все уезжают…

– Знаю.

– Беги! Не сиди здесь! Глянь на меня! Вчера вечером они хотели меня убить!

Он снимает фуражку, и показывает мне шишку и запекшуюся кровь над бровью.

Я зажигаю сигарету и затягиваюсь.

– Ты доложил?

– Да. Командир сказал, что это по моей вине, что я неспособен ни на что и не умею командовать людьми, и что меня посадят под арест.

– А секретарь партии батальона?

– Шошу? Да он меня обругал и сказал, что мой вопрос вынесут на обсуждение первичной организации.

– За что?

– За негодное несение дежурства.

Снова затягиваюсь сигаретой и задумываюсь. Через некоторое время спрашиваю его:

– Тебя ударили твои резервисты?

– Нет, мои резервисты пришли и выручили меня. Они и солдаты 1-го взвода.

– Тогда кто же тебя ударил?

– Думаю, они были из 3-го батальона.

– А чем они тебя ударили? Это не удар кулаком.

– У одного был железный кастет.

– Резервист?

– Да. Он был пьян. Советую тебе бежать.

В комнате вещи как будто слушают нас: железная кровать, стол, стул, металлический шкаф. Смотрю на окно с грязным стеклом, зарешеченное снаружи.

– А если так случится, что меня будет разыскивать начальство? Ты знаешь, что значит бежать с дежурства?

– Скажи, что ты заболел. Что не мог прийти. Я ничего не буду докладывать.

– А почему ты не пошел наверх, в холл, чтобы быть рядом со спальнями и резервистами? Четверть из них напивается, это правда, и теряет мозги, звереет, но зато другие ведут себя прилично. И знаешь, все стало хуже, только начиная с этого года. Сюда пришли в последнее время и заключенные.

– Но зачем же нам их присылают местные комендатуры? Почему эти сюда прибывают?

– Не знаю. Думаю, что у них есть разнарядка, сколько посылать, а людей на местах уже нет, так что они сбагривают вместо них преступников, уголовников, насильников, сумасшедших. Ты знаешь, год назад такого не было. Практически этим уголовникам тут нечего делать! Но остальные-то восемьдесят-девяносто процентов – порядочные люди, с головой на плечах, они никому бы не позволили тебя тронуть, я их знаю. Ведь не сошел же с ума весь румынский народ. Тебе надо было пойти наверх, в зону спален, и находиться среди них.

– Я боялся покидать комнату ОДЧ, потому что мне объявили, что должен прибыть с визитом Илие Чаушеску[40].

– Генерал Илие Чаушеску? Историк? Что делать здесь генералу Чаушеску, да еще ночью? – удивляюсь я. – Этот никак не связан с нами, он занят книгами.

– Не знаю, но так мне сказал сержант из лазарета, срочник, который работает и у начальника. Он привлек мое внимание и сказал, чтобы я не покидал комнату ОДЧ, потому что, возможно, приедет с проверкой генерал Илие Чаушеску.

Мы оба молчим. Он просит у меня сигарету. И закуривает ее.

– Когда я учился в военном училище, – говорит он немного позже, – когда я учился…

Останавливается, опускает взгляд, выдыхая дым от сигареты вниз, и при этом не продолжает свою мысль дальше.

– Ты доложил майору Вынэту?

– Этой щебетунье начальника? Да. Что, ты думаешь, он может мне сказать? Он сказал, что я не гожусь в офицеры, что у меня нет чувства такта, что меня накажут…

Я направляюсь к телефону и поднимаю трубку.

– Не работает, – говорит Вэкариу, – командир приказал экономить. Пришел к выводу, что мы слишком много говорим по телефону, и отключил его.

Знаю. Об этом тоже говорилось на собрании. Телефон был отключен. «Давайте экономить, товарищи!» Странно, что телефоны отключаются как раз в самые трудные периоды.

– Мне это кажется чертовски странным, – говорю я.

– Что?

– Не знаю, Сандуле. И Панаит, и Борта, и Ленц, и я, не говоря уже о капитане Велча, теперь ты… У всех нас были проблемы с резервистами во время дежурства, но странным образом резервисты, которые нападали на нас или били нас, не были нашими резервистами.

– И им никогда за это ничего не было.

– Точно! Все нападавшие – чужие, не из наших подразделений, и потом они исчезают.

– То есть кто-то их подсылает и приказывает им делать делать все это? Будь серьезным!

– Я этого не сказал, но, как я тебе говорил, мне трудно поверить, что вот так вдруг с ума посходила вся Румыния, весь румынский народ!

– Но ведь посходили же, Иоане! Поднимись сегодня вечером, чтобы увидеть своими глазами, что творится наверху, на этажах.

– Мне лично кажется, что все это свинство – часть широкого плана по запугиванию всех офицеров.

– То есть?

– То есть выступай себе, пожалуйста, на собраниях, критикуй, кричи что хочешь на партсобраниях, потому что все равно придет твоя очередь быть дежурным офицером по части. И тогда самого черта увидишь! В этом, думаю, дело.

– Но в таком случае должны существовать подручные.

– Так они существуют, Сандуле. У вас в роте нет резервистов, которые ни ногой на стройку, а ходят туда, когда захотят, и весь день проводят в спальне?

– Есть.

– Им кто-нибудь что-нибудь говорит?

– Нет. Но никто не видел, чтобы они затевали скандалы.

– Но старшину Илфована, который бьет лейтенантов, ты видел.

– И еще есть один как Илфован, в 7-й.

Я докуриваю сигарету, придавливаю ее в пепельнице на столе и чувствую, что надо поправить поясной ремень. Пытаюсь стянуть его и замечаю, что хотя два языка ремня дошли до последней дырки, ремень по-прежнему мне свободен. Вэкариу тоже подтягивает себе ремень. Это рефлексы, приобретенные за долгие годы военного училища. Если собрались несколько офицеров в одном месте и один поправляет свою фуражку на голове, все делают то же самое.

– Я ухожу, Иоане, – говорит Вэкариу. – Иду на стройку. Надо заполнить путевки моих людей, которые уезжают. Ты их заполнил, а у меня не было времени.

– Хорошо, Сандуле, – говорю я. – Удачи!

Мы жмем друг другу руки и расстаемся. Какое-то время я остаюсь в пустом помещении, но гнетущее чувство гонит меня оттуда, и я выхожу из строения M1. Вокруг 2-й Колонии раскинулся цыганский квартал и за многоэтажками я вижу устремленные в небо огромные трубы теплостанции Витан. Многоэтажки нашей колонии окружены высокими заборами из плетеной проволоки. Здесь ночуют несколько тысяч резервистов и военных-срочников, которые работают на «Уранусе», в тресте «Карпаты».

Вокруг царит ужасная грязь: бумаги, выброшенный мусор, огромное количество бутылок, разбросанных повсеместно. Пока тихо. Я направляюсь в караульную, которая находится на другом конце строения.

Охрана состоит из военных-срочников. В мои обязанности дежурного офицера входит проверка караульной. Долго стучу в запертую дверь, смотровой глазок которой заблокирован. Приоткрытые оконные решетки изнутри покрыты грязными простынями, концы которых свешиваются и слегка колышутся от дуновения ветра. При виде их создается такое впечатление, что ты попал в укрепление, защитники которого давно покинули его, отступив в дальние дали.

Продолжаю настойчиво стучать в деревянную панель. Наконец слышится движение тяжелых предметов, которые тащит по полу, дверь медленно открывается, и в ее проеме появляется испуганное лицо военного-срочника:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант!

– Привет! Почему не открываете? Что вы тут делаете? Где начальник охраны?

– Я, товарищ лейтенант! Капрал Тоадер Василе!

Другие солдаты появляются из двух комнат, расположенных по обеим сторонам коридора, который посредине отделен от остальной части здания толстыми стальными панелями. Я оглядываюсь назад и только сейчас вижу, почему я не мог проникнуть внутрь. Дверь у входа была заблокирована двумя длинными, крепкими скамьями, на которые были поставлены большие ящики с бетонными чушками и булыжниками. Эти скамьи и издавали шум, который я слышал перед тем, как войти. Возможно, их отодвигал в сторону солдат.

– Капрал, почему вы забаррикадировались?

Капрал, замешкавшись, передвигает свою пилотку с одного ухо на другое и говорит:

– Да… что нам делать? Разве можно найти общий язык с кем-то с наступлением ночи? Вчера вечером, знаете, что тут было? Война! Хотели убить товарища лейтенанта, который дежурил…

– Да не может быть! – изображаю я удивление.

– О-о-о-о! – смелеет капрал, трансильванец со своими характерными ужимками. – Если бы вы были здесь вчера вечером… Напились, разбили окна на первом этаже, бросали булыжниками в дверь караульной и хотели отобрать у нас оружие и выпустить арестованных…

– Почему вы не позвонили по телефону?

– Каким образом? Телефон не работает. Его отключил товарищ начальник месяц назад.

– Дай мне список арестованных!

– У нас его нет! Нам его уже как месяц не выдают. Вчера нам даже еду не привезли.

– И что же вы ели?

– Печенье из магазина. Забыли, что ли, про нас к чертям, так что мы уже думаем, не свалить ли отсюда на все четыре стороны! – говорит капрал с досадой.

В этот момент душераздирающий вопль раздается в комнате по соседству, вопль протяжный, нечеловеческий. Солдаты испуганно переглядываются. Я вопросительно смотрю на них, подняв брови.

– Это… солдат-срочник. Он так орет уже два дня. Доктор говорит, что он сумасшедший, и в понедельник отвезет его в лечебницу.

– Да, но почему он здесь?

– Хотел поджечь спальню.

– Сколько вас здесь?

– Десять солдат, один больной. Вот и вся охрана.

Внимательно осматриваю их. Они настолько худы и жалки, что кажутся учениками пятого класса, переодетыми в военную форму. Ни один не достает мне хотя бы до плеч. Только капрал смотрится несколько посолиднее. Отвожу его в сторону:

– Капрал, вы тут что-то совсем жалко выглядите.

– Что поделаешь, – говорит он, колеблясь, – раньше была охрана что надо – один парень крепче другого, а потом пришел приказ, и их забрали на стройку – работать, а нам дали вместо них этих хилых. Только, как видите… нелегко…

– И кто же отдал этот приказ?

– Ну… два месяца назад пришли товарищи сверху. Эге-ге, что за охрана была здесь раньше! Были эти, под два метра! Когда они входили в холл, никто не дышал, потому что все они знали приемчики, и чуть что, ты – калека. Все ходили по струнке, и был порядок… Мама рóдная!

Капрала разбирает сухой кашель. Один солдат сидит, скрючившись, на скамейке и держится руками за живот. Смотрю на него.

– У него язва желудка, – объясняет капрал. – У нас есть еще один больной, в спальне, но у него дела обстоят не так плохо.

Только сейчас замечаю, что один из солдат прихрамывает.

– У тебя что?

– Да… На меня упали леса на стройке. Три месяца назад. Ведь я работал на стройке. А потом перевели сюда.

Прохожу по холлу и осматриваю столовую.

– Приложите руку, солдаты, и наведите-ка здесь чистоту! Уберите и территорию вокруг дома! Соберите бумагу и бутылки!

– Напрасно, товарищ лейтенант, все равно набросают.

Как раз в этот момент раздается настойчивый стук в дверь. Крепкий сержант, верзила, тоже военный-срочник, одетый в новенькую военную форму (включая ботинки и ремень с сверкающей бляхой) с военными нашивками медицинской службы входит и поспешно приближается ко мне.

– Товарищ лейтенант, – начинает он быстро, – мне начальник приказал довести до вашего сведения, что сегодня вечером в часть придет товарищ генерал-лейтенант Илие Чаушеску инспектировать многоэтажки. Позаботьтесь, чтобы была чистота, порядок и все по правилам.

Голос сержанта (сержанта, служащего у командира!) звучит самоуверенно, он не дрожит, слова произносятся четко, настойчиво.

– Ну-ка, постой! – кричу я. – Ты будешь доводить до моего сведения? Ты мне говоришь, чтобы я позаботился? Ты кто такой?

– Я? – спрашивает он с таким большим удивлением, что приставляет палец к груди, показывая на себя.

– Да. Ты. Кто ты?

– Ну а какое вам дело до меня? Почему вас интересует, кто я? Я из лазарета, – произносит солдат. – И еще я курьер у командира. Я только это имел вам доложить. В остальном – делайте, как считаете нужным.

Поворачивается на каблуках и уходит, не спрашивая у меня разрешения и не отдавая мне чести. Выходя в дверь, нагибается, чтобы не удариться о притолоку.

Все поведение младшего чина свидетельствует о преднамеренной наглости. Чувствую, как у меня приливает кровь к голове, и я снова вижу на секунду, как во сне, сержанта-санитара (это было три года назад), лениво спускающегося из машины скорой помощи в то время, как я стоял на коленях перед солдатом Ротару, который погиб, сорвавшись с лесов.

Невольно думаю о том, что в долю секунды, одним прыжком я мог бы догнать сержанта – прямо там, на пороге арестантской, и огреть его кулаком по голове. Я вижу, как он падает на колени и я бью его ботинком по челюсти, ломая ему зубы, ударяю его о стены, пока он не обмякает, как тряпка. У меня перед глазами проходят на мгновение сцены моего ареста, совета чести, военного трибунала, разжалования, тюремного приговора. Перебарываю в себе силу, которая мощно толкет меня вдогонку за сержантом, сжимаю зубы так, что слышу, как хрустят мои зубы мудрости, закрываю глаза и говорю себе, что не стоит, что в армии уже ничего нельзя изменить, независимо от того, что я сделаю, ничего… ничего… ничего…

Оборачиваюсь и спрашиваю капрала:

– Кто это, – тот, что приходил?

– Эге, – вздыхает капрал с намеком, – это санитар доктора Биолана. – Такой у некоторых есть блат…

– Хочу взглянуть на арестованных. Сколько их?

– Около десяти.

Один солдат приносит связку ключей, которые не хотят подходить к замку. Вопль за дверью повторяется еще сильнее. Солдаты охраны напоминают пигмеев, готовых отодвинуть гигантский засов, за которым неведомый Кинг Конг собирается наброситься на них. Наконец мы проникаем в арестантскую.

Это темное помещение, как на картинах Павла Федотова, с окном, покрытым толстым листом стали, приваренной к решетке. Дверь тоже удвоена изнутри железной решеткой, через которую людям подают еду. В помещении площадью двенадцать квадратных метров нет никакой мебели. На полу лежат, растянувшись, человек шесть солдат, подложив под себя куртки прямо на бетонный пол. Кто-то нажимает на выключатель, и вверху загорается грязная лампочка, отбрасывая безжизненный желтый свет, как будто у нее желтуха.

– Смирно! – кричит капрал.

Те, что на полу, встают. Темные фигуры, небритые лица, погасшие глаза. Грязь. Прохожу перед ними.

– Имя!

– Станчу Георге.

– Почему ты сюда попал?

– Опоздал из увольнения.

– На сколько?

– На десять дней.

– Это дезертирство – не опоздание! Женат?

– Был.

– И кто тебя сюда посадил?

– Командир роты, чтоб ему пусто было! Но когда я отсюда выйду…

– Отставить разговоры, солдат Станчу!

– Какие разговоры отставить? Какие разговоры?

И вдруг солдат разражается ужасным и протяжным воплем и с такой силой ударяет кулаком в стену, что на мгновение кажется, что он сломал себе кости руки. А потом начинает смеяться в одиночку, как умалишенный.

– Это тот человек, который вопит, – шепчет мне капрал значительно. – В понедельник он выходит.

– Слышишь, Станчуле, – кричу я ему, – в понедельник ты выходишь отсюда!

– Буду ждать! Буду ждать! – кричит солдат весело.

И снова начинает смеяться.

– А зачем ты зажег огонь в спальне?

– Так мне захотелось.

Подхожу к другому резервисту:

– Почему ты здесь?

– Так же… опоздал из отпуска.

– На сколько?

– Ну… на два месяца и десять дней…

Другие арестанты прыскают от смеха. Даже им смешно. Два из них – военные-срочники. Они дезертировали. Другой, тоже срочник, – шофер, украл бензин в части и продал его.

– Сколько ты украл? – спрашиваю.

– Три тонны.

– И что ты здесь потерял?

– Дак… меня должна судить военная прокуратура.

– Она тебя не судила?

– Нет, поскольку я только что признал содеянное.

Покидаю караульную службу под приветствие еще одного вопля Станчу и направляюсь, задумавшись, в комнату дежурного офицера. Прямо перед зданием останавливается «Дачия-берлина» и продолжительно сигналит клаксоном. За рулем – красивая блондинка. Рядом с ней сидит другая девушка. Одна из них выходит. У нее взрывное декольте и довольно вызывающая мини-юбка. Кажется, она ждет кого-то, и меня разбирает любопытство, кого же она подстерегает. Та, что в машине, снова протяжно сигналит, а та, что снаружи, оборачивается к ней, хихикая:

– Эй, безумная, замолчи к дьяволу – один из этих снаружи.

– И что с того? – хорохорится другая. – Если мальчикам противно, пусть его заберет чертова мать вместе с сапогами, со всем! Он мне заплатит и за звонок, который я сделаю отцу.

Вскоре мне удается узнать, кто эти мальчики. Слышатся шаги, которые крепко отпечатываются на мостовой, и я вижу одетого с иголочки сержанта, с которым я говорил в караульной, того, который сказал мне, что ожидается приезд генерала Илие Чаушеску с инспекцией. Он одет так же безупречно и идет вместе со своим коллегой, тоже сержантом и, возможно, тоже санитаром. Они замечают меня, но ни один не отдает мне чести, и они проходят мимо, как будто меня там нет. Девушки бурно их приветствуют, а эти двое садятся в машину, и она исчезает.

Я закуриваю сигарету и задаюсь вопросом, не был ли это тот же самый сержант, передавший Вэкариу предупреждение, которое он адресовал и мне, по поводу визита генерала Чаушеску. «Надо обязательно переговорить с Вэкариу на эту тему», – говорю про себя и собираюсь войти в комнату ОДЧ. Но раздумываю, поворачиваюсь и медленно иду к лазарету. Долго стучу, и, в конце концов, дверь чуть-чуть приоткрывается, и кто-то смотрит на меня сквозь щель. Изнутри слышится музыка. Внутри несколько солдат, а один их них громко кричит: «Флеш-рояль! Тысячу лей – ко мне!» Без пилотки на голове и с сигаретой в уголке рта, через дверную щель на меня смотрит с удивлением и прищурив глаза сержант-срочник (здесь, возможно, все срочники – сержанты):

– Вам что-нибудь нужно?

– Да. Проверить лазарет. Я дежурный офицер.

Догадываюсь, как поведет себя солдат, и не жду, что он пропустит меня внутрь, но жду, что он сделает. Замечаю и другое, а именно: подобно своим коллегам, которые незадолго до этого покинули казарму, сержант, открывший мне дверь, – здоровый детина, которому было бы впору участвовать в боксерских поединках. Свой мощной грудью он отстраняет меня назад, встревоженный:

– Постойте, товарищ лейтенант! Что вам проверять? Здесь проверяет только доктор, капитан Биолан.

– Я дежурный офицер по воинской части и хочу проверить явку.

– Да что вы, товарищ лейтенант! Явку проверяет господин капитан доктор Биолан – не вы, – добавляет он со скучающим видом, оборачиваясь к другому военному-срочнику, тоже сержанту и тоже верзиле, как и он, который появился позади него. Изнутри снова раздаются возгласы и крики («Теперь ты сдаешь! Ставка растет до двух тысяч лей!»), и на мгновение я спрашиваю себя, а не находится ли случайно в лазарете и сам доктор Биолан. Новый сержант приближается к своему коллеге и спрашивает его:

– У него есть разрешение от врача, Биолана?

Потом – ко мне, как будто он говорит с подчиненным:

– У вас есть, сударь, разрешение? Иначе мы не можем вас пропустить.

У меня нет разрешения. Фактически мне даже не нужно входить туда. Я понял, о чем идет речь. Поворачиваюсь и спускаюсь по ступенькам. Дверь за мной закрывается. И изнутри раздается смех солдат, которые играют в покер. Приближается полдень. Поднимаюсь в спальни, где застаю двух резервистов, которые спят. Двое других курят в холле.

– Вы что, не работаете? Не поехали на работу?

Ответы уклончивы, почесывания в затылке. Не работают. Естественно, не работают. Любопытное дело – некоторые так поступают с самого начала призыва, с тех пор, как прибыли сюда.

Бог знает, какими делишками они занимаются. Очевидно, что они полностью получают зарплаты, в отличие от подавляющего большинства их товарищей, которые корячатся из-за двух или трех тысяч лей, но из которых вычитают штрафы и пени в случае их невыхода на работу в воскресенье или за невыполнение плана.

Спускаюсь в комнату дежурного офицера. Смотрю на часы. Как быстро прошло время! Вот уже девять вечера. Должны приехать люди. И даже слышно, как они подъезжают. Я поправляю форму и повязку, собираю вещи со стола, кладу их в полотняную папку, на которой написано «ОДЧ» и выхожу.

Вся сторона, которая выходит на шоссе, наполнилась смуглолицей публикой, которая выросла как из-под земли. Цыгане держат в руках сумки, полные бутылок с выпивкой, пачек сигарет, пакеты с тыквенными или черными семечками.

Некоторые из них спокойно разговаривают с милиционерами, которые остановились в конце улицы, а потом исчезают. Из машины выходят командир Сырдэ, полковник Матей, майор Вынэту и другие высшие офицеры, что действительно любопытно, потому что ни один из них не принимал когда-либо участия в надзоре за вечерним распорядком части, размещенной во 2-й Колонии в Витане. Я рапортую командиру Сырдэ, который заметно нервничает.

– Проблемы? – спрашивает он, закладывая руки за спину и глядя в сторону улицы.

– До настоящего момента нет, но, кажется, начиная с данного момента и далее они у нас будут.

Полковник Сырду поворачивается ко мне:

– Закрой же рот, товарищ! Выполняй свой долг, не комментируй! Вот все вы так делаете, ну!

– Есть!

Еще раз подтверждается, что все, что ты говоришь начальнику на «Уранусе», кроме «Есть!», является для него оскорблением. Сырда снова кричит:

– Смотри, в эту ночь точно многие напьются. Ты знаешь, какая главная задача дежурного офицера.

– Знаю, товарищ полковник. «Действовать так, чтобы помешать посторонним продавать алкоголь военным, но без того, чтобы вступать в непринципиальные дискуссии или конфликт с кем-либо из них. Я должен отбирать у цыган бутылки с алкоголем и сигареты, а потом удалить их с территории казармы, не применяя к ним при этом физическую силу ни в какой форме, а лишь путем убеждения. Удаление их будет совершено с тактом, спокойно и без насилия – только на основе словесного убеждения», – декламирую я, цитируя, как попугай, «Задачи дежурного офицера по в/части Витан III», внутренние правила 2-й колонии – правила, составленные офицерами-политруками.

Сырдэ не замечает иронии и говорит раздраженно:

– Да! Но энергично! И сегодня вечером – самый суровый контроль в комнатах!

– Есть!

Сырдэ в самом деле дурак, если думает, что дежурный офицер в состоянии навести порядок в этом аду. А попытаться «убедить» смуглолицего, чтобы он не продавал алкоголь резервистам – это все равно, что пытаться убедить собаку, чтобы она не грызла кусок мяса, который у нее под носом, и чтобы она отошла от него.

Военные-резервисты уже прибыли, и первая волна «загорелых» устремляется к ним с бутылками, высунутыми напоказ. Другие цыгане стоят шеренгой по краю улицы или рассыпались уже по территории казармы, некоторые из них со смехом перелазят через забор, и их глаза сверкают на черных лицах. Они громко переговариваются между собой на своем языке. Офицеры, которые приехали вместе с солдатами, пытаются прогнать цыган, которые тащат сумки с выпивкой, вспыхивают ссоры, скандалы, с грохотом разбивается бутылка. Толстый полковник, пришедший от начальника, трогает меня за рукав:

– Эй, товарищ, что ты охраняешь? Я тебе такого сейчас задам – не поздоровится! Ты что, не видишь, что «грачи»[41] вошли в здание?

Цыганки ругают офицеров, приехавших на проверку вместе с Сырдэ, задирают юбки себе на голову и плюются в лицо, забирают свои сумки и перемещаются немного дальше. Бутылки переходят из рук в руки, и некоторые резервисты жадно хватают их. Сырдэ конфискует одну такую бутылку у резервиста, вырывая ее у него из рук, и бутылка разбита на месте. Цыганята прокрадываются сквозь это кишение людей, принося новый «товар», пачки сигарет и напитки. Все они говорят на своем языке. Нигде не видно даже тени милиционера, и я спрашиваю себя, где теперь милиция и наводящая страх секуритате.

Я приближаюсь к одному смуглому типу и пытаюсь отобрать у него сигареты, но несколько резервистов начинают протестовать, и среди них я замечаю одного из тех, что находились в спальне и не работали. «Грачи» только этого и ждут и кричат на меня: «Хуо! Хуо АПЖ! Хуо армия!» Их глаза сверкают в ночи. С одного офицера из 3-й роты я срываю фуражку с головы и бросаю ее наземь. В конце концов все маграоны[42] убираются прочь: они продали весь свой товар и за забором спокойно пересчитывают пачки столеевых купюр. Они снова будут гулять всю ночь, как обычно. Их музыка, включенная на полную катушку, будет реветь и улетать за другой берег Дымбовицы. Остаются, однако, те, что проникли в часть, или даже те, что поднялись в спальни, – они самые опасные, потому что у них ножи, и они не стесняются пускать их в ход.

Правила 2-й Колонии, составленные политруками, гласят, что я, как дежурный офицер, обязан конфисковывать все бутылки с алкогольными напитками, которые резервисты пытаются пронести в казармы, и также должен «отбирать у цыган бутылки с алкоголем и сигареты, не применяя к ним при этом физической силы ни в какой форме, а лишь путем убеждения. Удаление их будет совершено с тактом, спокойно и без насилия – только на основе словесного убеждения».

Тот, кто придумал и написал подобные «правила», – просто-напросто преступник. Его надо судить и расстрелять, потому что такие «правила» посылают тебя, офицера, на верную смерть, прямо под ножи цыган-спекулянтов. В этом преступном мире ты не можешь справиться с ситуацией, будучи офицером, даже если бы к тебе пришел на помощь весь полк охраны, вооруженный до зубов и имеющий приказ стрелять без предупреждения.

Возвращаюсь наконец в комнату дежурного офицера. Высшие офицеры из командования давно исчезли. Я впервые видел, чтобы они действовали таким образом. Никогда до сих пор они не пытались воспрепятствовать продаже алкоголя и сигарет резервистам. Фактически я даже не знаю, какой смысл был им приезжать сюда сегодня, потому что они не решили ни одну проблему.

Сквозь потолок доносятся тяжелые удары, как будто кто-то пытается разбить бетонную плиту. В окна выбрасываются с этажей первые пустые бутылки, которые разбиваются с сухим треском о мостовую. Резервисты празднуют «увольнение». Во всех зданиях раздаются венгерские, русские и румынские песни. Выхожу в холл. Откуда-то сверху, со второго этажа, слышится пронзительный крик, и что-то грохочет, как взрыв гранаты, – возможно, кто-то из военных начал крушить молотком фаянс в туалетах, как это случилось и в прошлом году. На лестнице толпа людей в кальсонах стоит и дрожит от холода, сгрудившись, как овцы. Они спустились из своих спален на втором этаже и встали поближе к комнате дежурного офицера, ища иллюзорной защиты рядом с комнатой, где написано «ОДЧ». Некоторые стоят, опираясь на стены в холле первого этажа. Среди них я вижу и людей из моего взвода.

– Братцы, что вы тут делаете? Почему не ложитесь спать?

– Да как же, разве мы можем спать? Идите и посмотрите, что там наверху. Думаю, в эту ночь вы нас всех сделаете помощниками ОДЧ. Так что давайте нам повязки.

– У меня нет! Должность помощника дежурного офицера упразднили! А раз вы стоите тут так в кальсонах, то не внушаете слишком большого авторитета, – говорю я, пытаясь шутить.

То, что упразднили должность помощника ОДЧ, – правда, и я не лгу. Я оставляю их внизу и поднимаюсь наверх. Мертвецки пьяные резервисты валяются в коридоре или на кроватях, выставленных в холл. Нигде не видно ни одного офицера, потому что в такие ночи никто не остается в казарме. Повсюду говорят по-венгерски. Солдат, пьяный в стельку, мочится на стену.

Огромный венгр, пьяный, с усами, приближается ко мне, всматривается в меня налившимися кровью глазами, которые, кажется, меня не видят, а потом расстегивает штаны, пытаясь облегчиться в холле от выпитого. Во всех комнатах танцуют чардаш и румынские хороводы, керамическая плитка скрипит под ногами, дым в комнатах стоит коромыслом – хоть топор вешай. Во многих окнах стекла разбиты. Повсюду раздаются возгласы: «Даешь увольне-е-ение!»

В затемненных местах холлов (где находятся и кровати) и в темноте туалетов, куда я не рискую войти, слышатся стоны (гомосексуалисты не теряют времени). Разгул – всеобщий, и он охватил все многоэтажки колонии.

Один олтянин с третьего этажа, будучи пьяным, ударил кулаком в стекло при входе и лежит на полу в луже мочи и крови, с рукой, обернутой в полотенце, которое уже стало красным. При виде меня он приподнимается, опирается на стену и орет на меня. Потом просит у меня сигарету. Я останавливаюсь и даю ему сигарету. Он берет ее, разминает здоровой рукой и с ненавистью швыряет мне ее обратно, после чего снова падает на спину в лужу мочи.

На четвертом и пятом этажах ситуация такая же. Как будто бы все, что есть на свете дурного и гнилого, собралось здесь. Ферменты и неусвоенные отбросы, мерзкие составляющие, выделяющие вонючий, заразный гной, которые армия не может излечить, потому что для этого уже давно не существует никакого средства. Эта болезнь неизлечимая, изъян старый, который разрастался год от года, скрытые дефекты, бродившие, как тесто, при полном ведении наших командиров, которых интересует только продвижение по службе и карабканье в как можно более высокое кресло. Это мир гадкий и отвратительный. Единственное, что еще может вылечить его, – огонь.

Вокруг меня царит общий вой, смешанный со звуками рыганья и взрывами безумного хохота. Я вижу людей, которые бегают по холлам нагишом как угорелые, преследуемые другими, которые держат в руках ножи, и меня охватывает нервный смех. Возле меня останавливается разъяренный тип, который громко кричит по-венгерски, злобно глядя на меня: Holgoste![43]

Я наступаю сапогами на осколки бутылки, которые хрустят под ногами, перешагиваю через лужи мочи, сумасшедшие выкрики и ругательства раздаются повсюду. Люди, пьяно раскачиваясь, ходят из комнаты в комнату или пробираются наощупь по холлам.

И внезапно меня охватывает бесконечная боль. Не знаю, является ли все, что я вижу вокруг себя, народом или это лишь подонки общества, народа, но я должен смиренно признать, что я офицер этого народа и должен этот народ защищать в лихую годину или во время войны и даже отдать жизнь за него!

Несколько лет назад, даже год назад, я был убежден, что если бы от меня потребовалось, я бы без колебаний принес эту жертву, но сейчас у меня уже нет такой уверенности.

Напротив, я знаю, что в этот вечер я попал туда, куда еще не попадал ни один из наших больших поэтов, художников, музыкантов, писателей, скульпторов, которые горячо пытались добраться до самых затаенных глубин нашего народа. Энеску[44] всю жизнь искал черты румынского национального характера. Чиприан Порумбеску[45] сочинил «Новолуние»[46]. Эминеску[47] и Александри рвали на себе подметки, собирая фольклорные сокровища нации, те, что иллюстрируют «мудрость и человечность румынского народа». Эминеску восторженно заявлял, что гений духа почерпнул его из народа, Кошбук гордился тем, что он плоть от плоти своего народа. Брынкуш[48] чувствовал себя комфортно только с людьми низкого звания. Садовяну[49] заискивал перед крестьянской беднотой. Григореску живописал телеги с волами, сапожников, вдевающих нитку в иглу, ангельских на вид крестьянок или цыганок-цветочниц, которые в его время не продавали напитки резервистам, но умело занимались проституцией и воровали по-черному, и он хорошо знал, что только это они и делали! Гога[50] слезно воспевал тяжелую жизнь батраков!

Разве не заявляли все наши художники, что их сжигало горячее желание дойти до основ жизни, до «низшего класса»? Разве не испытывали все они отчаяния, воспевая и изображая «простого человека»? Разве не стремились они заглянуть вглубь народной души, в самые затаенные ее уголки, в суть сознания народа, в его гений, его совесть? Я сейчас нахожусь «в глубинах души простого человека», о которых они так сильно мечтали, но совершенно не вижу того, что видели они.

И они, и Диккенс, и Гюго, и Фолкнер, и Эмиль Золя, и тысячи подобных им изображали жизнь простого человека, огрубленного трудом. Илья Репин писал бурлаков на Волге, низведенных до положения простых тягловых животных, истощенных и тянущих лямку, с покорными и погасшими очами; весь мир, рыдая, жалел добродушного негра Тома писательницы Гарриет Бичер-Стоу; но оказывается, что огрубление человека трудом и нищетой происходило совсем не так, как изображали они. Человек действительно становился животным, но не изможденным, забитым, конченым, достойным жалости, а сильной бестией, зверем, которого устыдился бы Создатель. Бог был прав, когда спалил Содом и Гоморру, потому что ничего другого он уже сделать не мог. И какую печаль должен был испытать Он, видя, что и те немногие, которых Он избрал, чтобы спасти, не заслуживали этого. Потому что жена Лота тут же нарушила Его запрет и оглянулась назад, обратившись в соляной столп, пьяница Лот напился до бесчувствия, а развратные дочери его спали с собственным отцом для того, чтобы произвести на свет потомков в языческом беззаконии.

Куда делся народ Кошбука, куда исчезли его крестьяне, чистые душой? О, Ребряну[51] был бóльший пророк, чем Исайя и Иеремия! Мы являемся не чем иным, как внуками склеротичного Иона из Припаса[52]. Разве не происходят все наши командиры отсюда? Разве не заявляют они горячо о своем здоровом, чисто рабоче-крестьянском происхождении – все эти ликсандрымихаилы, которые орут на нас и стучат кулаком по столу – все эти шошуджордже, нягои, и матеи, и блэдулешты, и богданы, и все наши циничные угнетатели, которые держат нас в казарменном рабстве, а мы разве не говорим, как и они, что мы вышли из народа? Насколько же все мы прокляты? Может ли кто-нибудь быть спасен?

Я направляюсь через этот хаос к выходу из холла. Два резервиста, стоящие у одной из дверей, отдают мне честь. Я останавливаюсь и тоже отдаю честь, машинально. Я приближаюсь к ним и внимательно всматриваюсь в них. Глаза у них ясные, не замутненные выпивкой. Они медленно выпрямляют руки вдоль тела, становясь в стойку «смирно». Я нахожусь где-то на четвертом этаже, а эти двое стоят у двери комнаты, как странные часовые. Заинтересовавшись, я приближаюсь к ним и берусь на ручку двери. За дверью не слышатся ни воя, ни звона разбитых бутылок, ни сотрясения пола от плясок. Эти двое не делают ни движения, чтобы меня остановить, и стоят неподвижно, как статуи. Нажимаю быстро на ручку, открываю дверь и вхожу.

В тесной комнате собрались более тридцати резервистов. Часть из них стоят на коленях на полу, а те, кому не хватило места на полу, – возле кроватей, спиной к двери и лицом к задней стене помещения, к тому месту, где один человек держит в руке книгу. Все они без головных уборов, и мне кажется, что среди них я вижу и двоих из моего взвода, но не уверен в этом, потому что не могу слишком хорошо разглядеть их, смешавшихся с другими. В тишине, царящей здесь, мне кажется, что я попал словно в другой мир. При моем появлении все поднимаются на ноги, но я машинально произношу: «Продолжайте!» Как будто здесь часовня, и как будто идет служба. Я вспоминаю, что через несколько дней Рождество, праздник Рождества Господня. Люди снова становятся на колени, и мужчина с книгой в руке переворачивает страницу и читает медленно, глубоким голосом:

– «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн…» (Иоанн, 1, 6).

Останавливает чтение. Мой взгляд скользит через головы людей и встречается с его взглядом. Мужчина продолжает:

– Слава Тебе, Боже наш, чье Слово стало плотию и обитало с нами!

– Аминь, – отвечают все.

И проповедь продолжается. Человек говорит медленно, и слова его звучат спокойно; я испытываю чувства, противоположные тем, что пережил только что; оказывается, посреди этого хаотического мира, который гудит вокруг меня, существует островок тишины, оазис, в котором возможно спасение и избавление от погибели, и, кажется, в ушах у меня звучит старейший вопрос Авраама: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?» (Бытие, 18, 23).

Остаться или уйти? Я присутствую на баптистской службе, и если кто-нибудь видел, как я входил сюда, наверняка у меня будут большие неприятности, потому что в армии вера так же подвергается гонениям, как в первые века христианства. Решаю еще остаться. Время от времени люди встают с колен. К моему удивлению, я вижу здесь моего бывшего солдата из другой партии резервистов, Кристя Георге из Алба Юлия, но его улыбающееся лицо меня успокаивает.

– Георге, – шепчу я ему, – когда все закончится, скажи человеку, который говорит, что я его лично благодарю за то, что он делает, и за то, что сохраняет здесь спокойную атмосферу.

– Оставайтесь, господин лейтенант. Не выходите наружу. Там погибель! Не уходите!

– Я должен уйти.

Выхожу. Спускаюсь по лестнице. На первом этаже, наполовину заполненном солдатами моего взвода, слышу ругательства и вижу потасовки. Здесь много резервистов, которых я не знаю. Вхожу в комнату дежурного офицера, куда проникли несколько пьяных солдат, которые меня ждут. Среди них и два венгра. Смотрю на них, удивленный их дерзостью. Один из них – тот, что в холле второго этажа расстегивал штаны и пытался мочиться. Дышит тяжело, с затаенной ненавистью. Смотрю на них и спрашиваю:

– Что вам нужно? Почему вы вошли сюда?

Другие четыре солдата из 3-й роты, которых я знаю, – венгр из Лудуша и три олтянина моего коллеги Шанку – входят в комнату, закрывают за собой дверь, и последние двое подпирают ее спинами изнутри, блокируя ее. Наблюдая за ними, даю себе отчет, что они пьяны только наполовину. Тот, который из Лудуша, берет со стола мою папку и вытряхивает из нее на пол документы, потом швыряет ее в угол. Кладет передо мной на стол телеграмму, на которой уже не видно ничего написанного и говорит мне на ломаном румынском:

– Ты… офицер. Ты читаешь. Ты немедленно отпускаешь все военные резервисты домой эта ночь!

– Из какой вы роты? – спрашиваю.

– Как? – налетает на меня один из трех олтян. – Ты офицер и не знаешь, из какой мы роты?

– Хорошо, – говорю я, – но как вы думаете, имею ли я право отпустить две тысячи резервистов сейчас? Я что – министр обороны? Но вы и так уедете отсюда завтра, практически вас с армией больше ничего не связывает…

Тяжелый кулак лудушанина с грохотом опускается на столешницу стола:

– Отпусти нас! А сейчас ты пойдешь с нами, и мы выпустим всех арестованных! Сейчас же!

– Внимание, ты хватил через край, и за это ответишь! – говорю ему. – Я не могу сделать того, что ты требуешь. Я не имею права делать ничего подобного.

Хотя я уклоняюсь в последний момент, тяжелому кулаку пьяницы удается достать меня и отбросить к стене. Ощущаю, как удар дошел аж до мозга, но, странное дело, я не чувствую боли – в ту секунду, которая увеличивается до огромных размеров, единственное, что меня действительно изумляет, – это не удар, а то равнодушие, с которым все присутствующие, в большинстве – румыны, смотрят на агрессию лудушанина без какой бы то ни было реакции, как будто они зрители матча по боксу, на который они взяли себе билеты в первом ряду. «Даже если меня убьют, они даже пальцем не шевельнут. И почти все – румыны», – говорю я себе.

Чувствую капли крови на руках и понимаю, что у меня течет из носа кровь. Анализирую ситуацию и не вижу выхода. Один из олтян, подпиравших двери спиной, вытаскивает из кармана нож со складным лезвием, открывает его и приближается ко мне, ухмыляясь. Хотя мне с трудом в это верится, я смиряюсь с мыслью, что умру здесь в эту ночь. «Давай, – говорю я себе, – пусть следователи хотя бы найдут здесь завтра какие-то следы, которые бы показывали, что ты сражался!» Знаю, что у меня нет ни малейшего шанса, но я хватаюсь за край стола, с силой приподнимаю его и опрокидываю, пытаясь перегородить дорогу олтянину, который идет на меня с ножом и который от неожиданности останавливается на секунду. Чувствую, что я задыхаюсь, кашляю, сплевываю кровь.

Один из пьяных венгров вопит:

– Ты плевать перед нас? Ты оскорблять на нас?

– Слушайте внимательно, что я вам говорю! – кричу им. – Вы будете отвечать за все, что вы здесь делаете!

Я прекрасно понимаю, что никто не будет ни за что отвечать, что если меня убьют, то все тут же замнут, следствие будет продолжаться до бесконечности, ни один из виновных не предстанет перед судом, никто не представит ни малейшего свидетельского показания. Находящиеся в комнате остаются безразличными, венгр кричит, чтоб я молчал, олтянин с ножом приближается ко мне, огибая перевернутый стол, и в его глазах блестит пьяное безумие, и практически у меня нет никаких шансов.

Я отступаю к стене и кладу руку на стул. В этот момент в дверь, заблокированную изнутри, ударяют со страшной силой, и она слетает с петель, а в комнату врываются пять или шесть военных из моего взвода во главе с бывшим солдатом из прошлогодней партии Корнелом Силаги из Арада (это идиотизм, но мне приходит на память и его почтовый адрес: ул. Хацег, № 1), который громко кричит что-то по-венгерски. Олтянин, что шел на меня ухмыляясь, вздрагивает, ухмылка мгновенно исчезает с его лица, и он замирает с ножом в руках. Корнел Силаги хватает его за руку, заламывает ее за спину, и нож падает на пол. В комнате происходит перепалка на румынском и венгерском, и, в конце концов, пьяницы выходят из комнаты. Я благодарю Силаги и тех, что пришли мне на помощь, и вскоре они тоже уходят. Буря улеглась. Я один. Я смываю кровь в раковине в углу. Форма на мне порвана. У меня ужасно болит голова.

Выхожу из корпуса. Наконец в военных корпусах наступила тишина. А в домах цыган по соседству все так же воет музыка, слышится смех, как на свадьбе. Колонки выставлены на крыши домов. Легковые машины подъезжают и уезжают. Цыгане гуляют – день за днем, ночь за ночью…

Часть третья

Январь 1989 г. Румыния.

Военная трудовая колония «Уранус»

18 января к нам поступили новые партии резервистов. Затем возобновилась чехарда перемен. Сначала поменяли названия батальонов. Из «высших соображений» 1-й батальон стал 2-м батальоном, 2-й батальон стал 1-м и так далее. В мое распоряжение распределили взвод резервистов, который именовался 1-й взвод, потом его переименовали в 3-й взвод. После этого поступил приказ, чтобы он снова назывался 1-м взводом. Не изменилось только то, что мы остались 22-й ротой. Через несколько дней моих солдат забрали и перевели в подчинение Панаита, а бойцов лейтенанта Панаита доверили мне. И мы были рады, потому что солдаты были еще новенькие, только что прибывшие.

Последовала ужасная неразбериха: по причине изменения названий батальонов, надо было, чтобы военные, размещенные в корпусе М1, переехали со всем своим хозяйством в корпус М2, а те, что были в М2, переехали в М1. Те, что были в корпусе М3, переселились в М5, а те, что были в М5, – в М3. И так далее. Три дня продолжалась эта канитель: люди с железными койками на плечах, со шкафами, подушками, вешалками, простынями только тем и занимались, что все перетаскивали, ругаясь, что тратят свое время понапрасну.

Но как только они устроились, через два дня пришел новый приказ о переходе к старой организации. Понятно, что возобновилось движение в обратном направлении, со всем скарбом. Через три недели таких перемещений приступаем к работе. Из роты капитана Паскала меня перевели в роту капитана Мэркучану. Мне жаль переходить не из-за Паскала, а из-за командиров взводов, с которыми я свыкся. В новой роте я знаю лейтенанта Вэкариу и старшего лейтенанта Моисе, очень порядочного военного, горного стрелка. Еще есть два пехотинца – капитан Пуриче и лейтенант Лучиан, веселый парень с усами, брюнет. Я настаивал, чтобы меня не распределяли в 1-ю бригаду – Национальный театр, но уйти оттуда не получилось.

Состав взвода поделен на три части. Одна группа работает в 1-й бригаде – Национальный театр, у инженера Мэдуряну, другая группа – во 2-й бригаде, у инженера Илиеску, а третья и четвертая – в 9-й бригаде, у инженера Траяна Бужбоя, который занимает должность мастера.

Военных, которые поступают в части сейчас, даже нельзя сравнить с теми, что были раньше. Мне еще повезло, но есть офицеры, которым достались люди с возможностями ниже всякой критики. Сюда поступают резервисты с врожденной недееспособностью, хромые или глухие, или бывшие осужденные, преступники, воры и бродяги, собранные со всех медвежьих углов страны, остатки рабочей силы, которые предприятия не в состоянии использовать.

Ремесленники 5-го и 6-го специальных разрядов, которые должны бы быть безупречными профессионалами, ни в чем не смыслят. Приходят слесаря с претензиями или якобы мастера слесарного дела, которые понятия не имеют, как врезать замок в дверь или как выглядит ключ на 19. Офицеры требуют у них документы, доказывающие их квалификацию, – документы в порядке, но не в порядке их владельцы, потому что не умеют ничего делать. Это мошенники, которые присвоили себе разряды путем угроз, шантажа и другими способами.

Один из них, мужчина лет чуть больше тридцати, с привлекательной внешностью, искренне признается мне, что он любовник жены инженера, начальника цеха на предприятии, где он работает. Он мастер-железобетонщик, с длинными, тонкими пальцами на руках. Он тщательно ухаживает за своими ногтями. Всю жизнь занимался только кабинетной работой. С тех пор, как поступил во взвод, возглавляемый сержантом Ницэ, он доставлял ему одни только неприятности, потому что ни разу не явился на работу, а получает ежемесячно зарплату в шесть тысяч лей, то есть в два с половиной раз больше, чем получаю я как лейтенант. Другой честно рассказывает мне и лейтенанту Моисе, сколько ему стоило купить разряд: двенадцать ведер цуйки и столько же индюшек. С незаконно добытыми разрядами эти шарлатаны живут за счет тех, кто работает честно, потому что в каждом взводе существует минимальный уровень профессиональной подготовки, иначе мы не смогли бы работать. И все эти шарлатаны являются частью нашего рабочего класса! А когда они выступают на собраниях, у меня раскрывается рот от удивления: они предъявляют ни на чем не основанные претензии, бьют себя кулаком в грудь, требуют наказания для тех, кто не трудится!

Подобные вещи раньше, даже два года назад, не случались. Квалификация людей, посылаемых на стройку, стала катастрофически низкой, начиная с конца прошлого года. А в этом, 1989 году, это уже выглядело попросту вредительством! Даже можно было подумать, что существует кто-то, систематически и умышленно сводящий на нет все наши усилия.

Низкий уровень профподготовки военных оказывает двойное действие на нас, взводных командиров. Во-первых, учащаются серьезные нарушения дисциплины, кроме того, растет агрессия некоторых солдат по отношению к нам. С военными, имеющими слабую профессиональную подготовку, ты не можешь выполнить нормы, которые тебе определены. Это навлекает на нас, командиров взводов, другой вид агрессивных репрессий – потоп наказаний, идущих сверху.

Они применялись и раньше, но внутри взвода существовали дисциплина и единенный дух. Лейтенант или младший офицер, избавясь от кулаков командира или от пулеметных очередей уничижительной критики на партийных собраниях, имел возможность успокоиться среди солдат своего взвода и восстановиться физически и морально, мог «зализать свои раны»: разговаривал с людьми, солдаты его уважали, и к нему возвращалась уверенность в себе.

Однако сейчас все стало намного сложнее. Дисциплины и уважения больше нет. Офицер опустился до уровня солдат, а солдаты опустились до уровня стада. Выйдя из-под огня разгромной критики на партийном собрании, командир взвода возвращается, как в ад, в подразделение, которым он командует, где у него есть дезертиры – люди, которые не возвращаются из увольнительных и отгулов; люди, которые напиваются, дерутся между собой или просто-напросто ведут себя вызывающе или даже наносят ему удары, не слушаются его приказов или попросту не работают. Против этих замаскированных преступников, пришедших из разных мест, не принимается никаких мер; наши высшие чины защищают их даже с помощью уставных положений, которые предусматривают, что ответственным за дисциплину является только непосредственный командир подразделения.

Зажатый в эти смертельные тиски, между давлением держиморд сверху и недисциплинированностью подчиненных, для подавления которой у тебя нет никаких инструментов, ты как офицер или младший офицер бессилен, потому что такое напряжение – это больше, чем ты способен выдержать. Чтобы выйти из тупика, тебе ничего не остается, как покончить жизнь самоубийством.

Потому что как бы плохо ни выглядел твой взвод, какую бы старую униформу ни имели твои солдаты, как бы слабо они ни были подготовлены, если во взводе царит дисциплина и он тебе подчиняется, то ты пройдешь с ним сквозь огонь и воду. Взвод – это дракон, на котором офицер летает по небу воинской службы. В тот момент, когда ты не чувствуешь себя в своем взводе как офицер, в момент, когда раковая опухоль разболтанности проникла в людскую среду, а следом за ней – пьянки, беспардонная наглость и правонарушения, тогда, как бы хорошо ни был подготовлен этот взвод, можешь лишь мечтать о потерянном тобой рае, а свою офицерскую карьеру считать завершенной.

Что касается меня, мне опять повезло с моими людьми, и мне не стыдно ими похвалиться. Я получил очень хороших солдат, и, кажется, у меня не будет с ними больших проблем.

Одна из главных бед, которые в избытке имеются на «Уранусе», – это алкоголь. Декрет номер 400 запрещает употребление алкоголя на трудовых предприятиях. А у нас – предприятие, имеющее особый режим. Несмотря на это, пьют так, как еще пять месяцев назад даже нельзя было представить! Пьют страшно, пьют на лесах или около известковых ям, за обедом, в спальнях, и ночью и днем, в летнее и в зимнее время. Пользуются спросом, прежде всего, крепкие алкогольные напитки, и я никогда не думал, что мы – народ столь сильно жаждущий спиртосодержащих напитков, но я вижу, что действительность жестока. Пьют на стройке или за пределами стройки, в 1-й Колонии или во 2-й Колонии. В спальных помещениях находят мертвых рядом с бутылками от выпивки, когда уже ничего нельзя поделать. Алкоголь стал язвой, и, невзирая на то, что он запрещен, его покупают везде, и цыгане – это те, кто его доставляют, в том числе ко входу в Витан, а милиция и секуритате ничего не делают, чтобы их остановить.

На этом фоне полного упадка и всеобщего маразма единственное, что в состоянии придумать наши высшие чины, – это «показательные», дикие и иррациональные наказания командиров взводов, на которых с уничтожающей силой давит огромный иерархический аппарат генералов и полковников. Число инспекций, проверок и приказов с каждым днем растет, как снежный ком. И что особенно возмущает, когда подумаешь, что все эти держиморды, которые занимаются только чистой бюрократией, получают все более высокие звания, медали и премии, пользуются почестями и однажды выйдут на пенсию в полном здравии и хорошей физической форме, в то время как мы, вкалывающие, как рабы, по восемнадцать часов в сутки, будем продолжать умирать на стройке и гнить в земле.

Другое несчастье, которыми «богат» «Уранус», – воровство. Оно приняло особые размеры в последние месяцы. Мало того, что работают ни шатко ни валко, воруют на стройке по-черному. Ежедневно с нее утекают огромные материальные ценности: цемент, гипс, клей, керамическая плитка, мрамор, водопроводные краны или батареи отопления и масса других материалов.

Дошло до того, что резервисты работают на дому у полковников и генералов, но также и у простых гражданских лиц или инженеров, а также мастеров со стройки. Из-за услужливости начальников лагерей, военнослужащие взводов и рот были практически переведены в подчинение гражданских инженеров и мастеров или даже начальников бригад, и это перерезает последние прямые нити, связывающие нас с подразделениями, которыми мы руководим. Гражданские встревают между нами и подразделениями, присваивая себе наши командирские прерогативы.

И некому об этом доложить, потому что все, что ты говоришь на «Уранусе», кроме «Слушаюсь!» и «Есть!», считается серьезным случаем нарушения дисциплины. Рушатся регламентационные установки, которым сотни лет, уничтожаются военные обычаи, установленные еще во времена Кузы[53], взломан часовой механизм иерархического порядка на нижнем уровне, и разрушена напрочь, систематически и умышленно, вся военная машина нашего государства. Это ложь, что мы являемся вооруженной силой народа, щитом нации и стальным кулаком партии. Может быть, десять лет назад это и было правдой. Но сегодня утверждать, что румынская армия может противостоять России или НАТО, – это ложь, потому что она не может ничего противопоставить даже армии Албании. Если бы завтра разразилась война и на нас напал неприятель, мы бы не смогли ему оказать никакого сопротивления, и Румыния была бы оккупирована меньше чем за три дня. Первым, кто поднял бы руки и сдался, переходя в полном составе на сторону противника, было бы стадо наших генералов.

Практически мы давно уже не армия. Военнослужащие-срочники и резервисты больше не идут к нам, когда им что-то нужно. За материалами охраны труда и инструментами они отправляются прямо на склады бригад. Об отгулах и увольнительных они договариваются напрямую с инженерами и мастерами, причем абсолютно поразительным и беспрецедентным способом: они несут им в дом яйца, мясо, кофе, сигареты, палинку из Ардяла или отдают им часть зарплаты, которая для некоторых из них необъяснимым образом достигла невероятных размеров. То есть попросту платят за все деньгами. Весь тот период, пока резервисты или военные-срочники отсутствуют, они фигурируют как присутствующие, причем их явку на работу отмечаем мы сами, командиры взводов. Это кажется невероятным, но вполне объяснимым.

Приведу один пример. Мои военные идут к гражданскому мастеру или инженеру, к которым они были распределены на работу, и договариваются с ним о поездке домой на пять дней (за это они обязуются оштукатурить ему квартиру). И действительно покидают стройку. После того, как они уходят, мастер приходит ко мне и требует, чтобы тех, кто уехал, я отмечал как присутствующих.

Теперь происходят две вещи. Либо я делаю, как требует мастер, и тогда у меня все в порядке с планом в отработанные часы, либо отвечаю отказом.

Если я все делаю, как говорит мне мастер, то, в случае контрольной проверки по поводу явки на работу, рискую угодить в тюрьму за фиктивный учет и покрывание дезертиров. Если я этого не делаю и отказываюсь учитывать его отсутствующих как явившихся на работу, тогда у меня во взводе «повисают» неотработанные часы, и я не выполняю один из главных параметров, требуемых планом, – количество рабочих часов в расчете на одного солдата. Не выполняя план рабочих часов своего взвода, я автоматически тяну вниз план рабочих часов роты, а рота, в свою очередь, тянет вниз план батальона. В этом случае сорван весь рабочий план по вертикали, нехватка рабочих часов на душу военнослужащего растет, поднимается, как огонь по фитилю, перекидываясь сначала на роту, потом на батальон и так далее. Ответная реакция не заставляет себя долго ждать – она «спускается» на этот раз сверху вниз: в виде проверки во взводе, наказания офицера, вычета из зарплаты, и, в конце концов, я должен предстать перед военной комиссией, которая может меня отправить в тюрьму за укрывательство дезертиров.

Таким образом, слушаюсь ли я мастера или гражданского инженера или нет, буду ли я честен или не буду, результат один и тот же: тюрьма. Система действует слепо и влечет за собой суровые наказания, которые в итоге обрушатся на меня. И все же я рискую меньше, ежели иду на поводу у гражданских.

Конечно, я могу заявить о ситуации по иерархической лестнице и доложить о механизме злоупотребления. Но у меня нет никаких конкретных доказательств в поддержку того, что я говорю, и я не могу никоим образом продемонстрировать, что мастер давал увольнительные моим военным. Единственным свидетелем, который мог бы подтвердить, что он отсутствовал на стройке с разрешения мастера, является сам солдат, но он не признается в этом никогда, даже под угрозой расстрела, он предпочтет, чтоб его наказали арестом; следствие забуксует, меня вызовут для обсуждения в партийный орган, я получу санкции или мне урежут рабочие дни, моя семья уже не получит необходимых денег, люди из взвода возмутятся, что я им путаю карты, главный инженер позаботится, чтобы превратить мою жизнь в ад, командир роты и командир батальона обвинят меня в том, что вместо того, чтобы заниматься своим делом, я занимаюсь интригами.

В конце концов, меня пошлют на медицинское обследование, мое «поведение» будет тут же сопоставлено с «характеристикой» в моем личном деле, которую мне составили те из полка, что прислали меня сюда, и с помощью секуритате я попаду в сумасшедший дом или в тюрьму путем «пересмотра» моей дееспособности. Ибо в мире не существовало слов более дорогих для тоталитарной системы, чем «пересмотр», «перерасчет», «ревизия».

Ни один командир взвода не устоит перед таким дьявольским механизмом и вынужден, как ни крути, «наступить на горло собственной песне».

С другой стороны, невозможно, чтобы секуритате не знало об этих вещах. Самое лучшее доказательство – это то, что злоупотребления не пресечены и все продолжаются.

В этом случае только идиот не поймет, что здесь существует жуткая мафия, военные на высшем уровне (в сговоре с гражданскими) обворовывают государство, а это невозможно без причастности секуритате. И в результате эти негодяи обогащаются и живут на широкую ногу, сидя на хребте у государства, но в то же время ни на секунду не перестают хлестать нас бичом военных законов и внутренних распоряжений, которые они же сами высиживают и стряпают. Руки у наших милых полковников и генералов замараны, их грубое и нелепое рвение, которое они афишируют, окрики, беспощадные наказания, которым они нас подвергают, заявления коммунистов, преданных социализму, и все остальное в таком же роде – это только показуха, которая служит лишь для запугивания подчиненных, это холодные стальные маски, которые прикрывают их лица, пораженные проказой коррупции и жаждой наживы.

Безусловно, они не были такими с самого начала! В Библии записано, что вначале было слово, так и на «Уранусе» вначале царили жестокость и фанатизм. Но это было вначале. Теперь, наряду с этими двумя явлениями, установилась и коррупция. Но способ, с помощью которого эти люди с высокими чинами грабят государство, заставляя нас нарушать законы, абсолютно жалкий и подлый. Своим ублюдочным стилем жизни они заражают и нас, как проститутка награждает болезнью тех, кто вступает с ней в контакт. Таким путем гонорея воинской чести распространяется, таким путем венерическое инфицирование социализма поражает всех, таким путем сифилис аморальности забирается и под погоны. И никаким лекарством и даже хирургическим вмешательством никогда его оттуда не удалить!

Солдаты-резервисты видят все это и сознают, что здесь происходит, но результат необратим. Дисциплины давно больше нет, а есть только наказания, от которых ты должен уметь спастись. Феномен взятки и лжи распространился со скоростью пожара, охватывая всю систему, и ты не в силах бороться с ним. Я оказываюсь в ситуации, когда резервисты, которые заявляются после недельного отсутствия ко мне, предлагают мне пачки сигарет «Кент» или деньги. Я отказываюсь с отвращением. Меня никогда не интересовало нечто подобное. Но и ничего им не говорю. В мире воров было бы безумием кричать: «Держи вора!» Утешаю себя мыслью, что мой взвод, несмотря на эти обстоятельства, все-таки неплохой и имеет в своем составе людей с хорошими моральными качествами. Проблема в том, что люди с хорошими качествами бесполезны в подобном мире.

Спускаемся по склону на стадион в горячих лучах мартовского солнца и занимаем свое место в составе части. Суета невероятная.

– Пóра, – говорит мне капитан Мэркучану, – сделай быстро перекличку во взводе и пришли мне результаты по явке. Проверяют взводы.

Выхожу вперед:

– Взвод, равняйсь! Взвод, смирно! Вольно!

Ботинки солдат поднимаются на долю секунды и затем опускаются на бетон одновременно, издавая тот же мощный шум: трап! Кричу:

– Перекличка по видам оружия! Начинают каменщики Арделяну!

И солдаты начинают:

– Арделяну Ион, Арад… Аугустин Михай, Васлуй… Барбу Георге, Вылча… Карп Пуйу, Васлуй… Бэлан Николае, Вылча… Корчовей Константин, Васлуй… Хёнигеш Иосиф, Арад… Хён Франчиск Вальтер, Арад… Иосиф Дэнуц, Васлуй… Идву Константин, Вылча… Мунтяну Виктор, Васлуй… Мария Георге, Вылча… Лела Георге, Васлуй… Някшу Георге, Вылча… Олару Константин, Васлуй… Пэтрашку Георге, Вылча… Предоанэ Георге, Вылча… Серос Николае, Васлуй… Симион Александру, Вылча…

Тысячи солдат-резервистов образовали строй – огромный полукруг, концы которого упираются в боковые границы стадиона. Под горячим мартовским солнцем гражданские, которые должны бы работать наверху, на стройке, играют, как обычно, в футбол, и их игра происходит как раз перед строем нашей части, и на мгновение я испытываю странное ощущение, что нас созвали сюда, чтобы мы следили, как зрители, за их игрой. За моей спиной перекличка по видам оружия закончилась. Каменщики выполнили явку, и я произношу, не оборачиваясь:

– Слесаря!

– Бурэц Ион, Караш-Северин… Кучуряну Ион, Караш-Северин… Кырстя Георге, Олт… Дрэгич Александру, Олт… Матей Георге, Олт… Никола Ион, Олт… Надь Александру, Бистрица-Нэсэуд… Сурчел Илие, Олт… Стэной Мариан, Хунедоарэ… Влад Петру, Караш-Северин…

– Сварщики!

– Боштинэ Георге, Мехединци… Тиниш Траян, Бистрица… Гынж Аурел, Бистрица… Модылкэ Стан, Мехединци… Понци Гаврил…

Игра в футбол обострилась, и в какой-то момент так получилось, что после мощного удара мяч попадает в командира части – в полковника Сырдэ, сбивая с него фуражку. Полковник, находясь на краю площадки среди штабных офицеров, бросается за фуражкой, поднимает ее и быстро напяливает на голову, не говоря ни слова. Не могу подавить в себе улыбку.

Капитан Мэркучану проходит мимо нас и направляется к командиру, но в момент, когда он пересекает игровую площадку, находящуюся между Сырдэ и строем, игроки и гражданские, которые находятся на поле, начинают нервно свистеть, делают ему знаки руками и кричат Мэркучану, чтобы он ушел с поля. Один цыган в коротких грязных штанах, которые больше похожи на кальсоны, берет мяч под мышку и издали начинает орать на огромного Мэркучану, который на полметра выше его: «Алле! Ты, в фуражке, отойди же в сторону, ну!»

Мэркучану останавливается, поворачивается и ищет глазами на трибунах, не очень хорошо понимая, откуда доносятся крики, потом опускает взгляд ниже и кричит изумленно: «Это ты мне?» Но гвалт, шиканье и свист гражданских становится еще сильнее. Побелев, как мел, от раздражения, капитан возвращается к нам в роту и говорит: «Вы видали, а? Вы видали, а?» Потом устраивается немного правее, а я громко кричу в теплый полдень, по-прежнему не оборачиваясь:

– Бетонщики!

И военные за моей спиной начинают:

– Горган Янош, Хунедоарэ… Маркиш Аугустин, Клуж… Молдован Иоан, Клуж… Менчиу Некулай, Хунедоарэ… Ницэ Георге, Вылча… Петрик Валентин, Клуж… Параскив Костикэ, Хунедоарэ… Раду Костикэ, Васлуй… Винезе Штефан, Клуж… Ванча Георге, Хунедоарэ…

На поле игра входит в решающую стадию, и тот же карлик-цыган, чернявый, приближается с тем же мячом под мышкой, в тех же грязных трусах, и, почесывая рукой у себя между ног, кричит начальнику штаба нахальным, как бы нервным тоном:

– Господин полковник, вы что, не можете найти себе другое место для сбора или хотя бы отойти на несколько метров дальше? Вы нам мешаете, ей-ей!

С потрясающей реакцией, как будто он получил приказ от самого министра обороны, полковник Сырдэ подскакивает и кричит в нашу сторону:

– Внимание! Всем десять шагов назад до задней ограды! Выполнять!

Темнолицый карлик, подняв правую руку, делает нам знак, чтобы мы сделали еще несколько шагов и отступили на еще большее расстояние, чем сказал командир части. Весь строй отступает. Командир части говорит ему: «Так нормально?»

Офицеры в строю ухмыляются с издевкой. Мэркучану снял с головы фуражку, проводит левой рукой по волосам, чтобы скрыть свое изумление, и бормочет себе под нос: «Эх, братцы, это уже не армия, ребята».

А я поворачиваюсь и приближаюсь к взводу:

– Я не слышал голосочки пятерых из вас, когда вы выкрикивали свои имена! Вместо них говорил кто-то другой! Сколько отсутствуют, Арделяну?

– Да… сколько вы сказали? Пять. Их отпустил инженер…

– Они поехали домой?

– Ну…

Мэркучану приближается ко мне со списком явки, положенным поверх полевой сумки. Мы смотрим друг другу в глаза и с бесшабашностью, граничащей с безумием, подписываем – и я, и он – бумагу с ежедневной ситуацией: «Заявляем под нашу собственную ответственность, что 22 марта 1989 г. у нас не было ни одного отсутствующего без уважительных причин и подразделения были в полном составе».

Еще через полчаса футбольный матч гражданских подошел к концу, и тип в трусах делает знак полковнику Сырдэ, что поле свободно. Сырдэ тут же реагирует, вздрагивает, как будто получил приказ, и становится ближе к нам:

– Хотел бы обратить ваше внимание, что в последнее время погибли от удара электрическим током два солдата-резервиста. Два электрика отправились на силовой блок и, не умея работать на нем, потому что были плохими специалистами, получили удар током. Умерли на месте. Товарищ Миля распорядился немедленно уволить в запас лейтенанта, который командовал взводом. Жаль офицера, потому что он был молод.

– В прошлом году окончил училище. Звали его Соринеску, – добавляет инженер-полковник Блэдулеску. – Жаль его. Он пробыл офицером только один год. Он будет привлечен к ответственности, его также заставят платить пенсию семьям погибших. Потому что не армия виновата в том, что он не выполнил свой долг.

– Когда проводилось следствие, – вступает в разговор капитан Кирицеску, – у офицера потребовали тетрадь командира взвода. Два полковника были. Сказали ему только: «Дайте нам вашу тетрадь и покажите нам, где вы заставили людей расписаться в том, что они ознакомлены с тем, что им нельзя заходить в силовые, опасные для жизни блоки». У офицера не было в табеле их подписей. И это было все. Министр Миля не простил его. Еще раз говорю вам: за подобную халатность были отправлены в запас в целом по народному хозяйству десятки, а возможно, сотни офицеров и младших офицеров.

Полковник Блэдулеску продолжает:

– Вчера утром были задержаны в городе патрулями двое солдат-резервистов из взвода лейтенанта Бутнару и другие двое из взвода старшего сержанта Фэту Штефана. Солдаты в строю?

Возникает суматоха. Толпа людей клонится то в одну сторону, то в другую, подобно полю с колосьями пшеницы под порывами ветра.

– Да-да! Мы здесь!

– Хорошо. Знайте, что по приказу товарища генерала Богдана два ваших командира взвода и командиры рот были посажены под арест. Были наказаны арестом также еще четыре командира взвода за то, что не сумели пресечь пьянство и дезертирство в своих взводах. Начиная с сегодняшнего дня всякий офицер и младший офицер, который опаздывает на работу вторично, предается суду, предстает перед советом чести и переводится в запас. Всякий офицер, который не будет в состоянии в течение пяти минут привести к командиру резервиста, находящегося в его непосредственном подчинении, будет отправлен в запас…

– Отправлен под арест, товарищ полковник, – добавляет вполголоса Кирицою.

– Конечно… Сначала отправлен под арест… потом совет… запас…

Майор, которого мы не знаем, приближается кошачьим шагом и долго разговаривает с командиром части, потом обращается к нам:

– Я сейчас прямо с заседания у товарища генерала Богдана. Я зачитаю вам новый приказ, который касается вас:

1) Офицер непосредственно отвечает за объем и качество работ на стройке. Все командиры взводов, независимо от звания, подчиняются гражданским инженерам и мастерам.

2) Командир взвода также непосредственно отвечает за нарушения дисциплины военнослужащих и за несчастные случаи.

3) Командир взвода обязан обеспечить военнослужащим фронт работ таким образом, чтобы они получали без изъятий свой заработок в конце месяца.

4) Все проблемы (включая семейные), не связанные со стройкой, считаются личными проблемами. Решать их прежде, чем служебные проблемы, является отклонением от линии партии.

– Сегодня вечером товарищ генерал Богдан хочет видеть взводы. Теперь, командиры взводов, подойдите и распишитесь в том, что вы ознакомлены с приказом, который я вам зачитал.

Один за другим расписываемся. Думаю о том, что после издания подобного приказа высшим офицерам из командования ДИСРВ и ДРНХ и даже министру Миля незачем практически приходить на службу, потому что всю воинскую ответственность они возложили на плечи командиров взводов и рот. Шепчу на ухо Мэркучану:

– А разве обязательно расписываться за все эти приказы? Для чего мы расписываемся?

– Потому что дураки! – не выдерживает от возмущения Мэркучану. – Ты не видишь, Иоане, как мы влипли?

– Постой, – говорю я. – Значит, мой долг командира взвода – обеспечить фронт работ резервисту? Но разве не другие занимаются этим делом? Не директоры и инженеры треста «Карпаты» и архитекторы?

– Нет, мы! – говорит Мэркучану, глядя на меня с отчаянием. – Мы виноваты, если у резервиста нет работы! Мы отвечаем за все! Слушай, Иоане, ты что, не смотрел на наших командиров, дорогой? Глянь на них повнимательнее. Когда гражданские кричат на одного из них, даже полковник вытягивается по струнке и отвечает им вежливо. Так же, как делает Чарли Чаплин в своих комедиях: получая пинок под зад, он машинально тянет руку к шляпе, снимает ее и вежливо приветствует, улыбаясь. Получает еще один пинок под зад, снова тянет руку к шляпе и снимает ее, приветствуя с поклоном и улыбкой. Так и мы тоже дошли до этого. И еще говорим о воинской чести.

Расписываемся и отходим в конце концов, но не с чувством сожаления, ярости или стыда за то, что капитулируем, будучи не в состоянии защищать позицию, которую невозможно защитить, а с тихой покорностью, подобной смирению тех, кто кладет головы на плаху, отказавшись спрашивать, за что их казнят.

Мы питали иллюзии, думая, что в беспорядке и неразберихе, которые воцарились на всех уровнях, те, кто нами командуют, ослабят петлю. Ошибка! Не ослабляют! Когда река выходит из берегов и дикие животные в ужасе спасаются бегством, крокодил, занесенный в долину водой и барахтающийся среди огромных пней и бревен, которые могут раздавить его в любой момент, не забывает вонзить свои зубы в грудь оленю, бьющемуся рядом с ним, и перегрызть ему горло, хотя сам не знает, выживет ли он, чтобы воспользоваться своей добычей.

– Внимание! – раздается голос Михаила. – Собрание по подразделениям! Все командиры взводов и рот будут перерегистрированы. Личная карточка носится на виду, ничем не прикрытая, – так, чтобы ее было видно издалека. Старые карточки сдаете.

Это что-то новенькое. У каждого из нас – личная карточка из пластика, на которой написан личный номер. Она белого цвета, цифры на ней черные, и мы прикалываем ее к блузам над левым карманом булавкой. Но возникла проблема, которая никак не могла ускользнуть от недреманного ока церберов из координационной группы: булавка отстегивается или ломается, и личную карточку больше нельзя держать на виду. Тогда ее обладатель засовывает ее в карман. Так что придумали безупречный способ: личная марка впечатывается непосредственно на блузе.

Есть три комиссии, которые занимаются этим делом. Специальным устройством, вроде матрицы или печати, заправленным нерастворимой тушью черного цвета, надавливают на грудь над левым карманом, прямо на блузу. После этого на ней остается большая черная рамка, внутри которой вписано крупными буквами «МНО»[54], и под ними, чуть более мелким шрифтом – личный номер каждого. Резервисты могут свободно идти на обед после того, как начинает выполняться эта операция, и они пускаются бегом по направлению к столовой. Военные кадры остаются на месте. Одна из команд, которая занимается распечаткой, подходит в нашу зону и устанавливает стул: «Садись… Имя… Какой у тебя номер? Сиди прямо и сделай вдох!»

Мы проходим все, по очереди, Ленц, Ницэ, Мэркучану, я. Машинально произношу имя и личный номер, не дожидаясь, когда меня спросят. Старшина что-то колдует над огромной печатью, меняет на ней цифры, потом приставляет мне ее к груди, с силой нажимает на подошву устройства. Рядом полковник заносит имя и серию в регистр. Кто-то сзади поддерживает меня за плечо, чтобы номер лучше впечатался в полотно блузы. Мартовское солнце омывает мне лицо, и, ослепленный его лучами, я закрываю глаза. Угол матрицы больно надавливает мне в одном месте, и я невольно стискиваю зубы.

– МНО, три тысячи четыреста пятьдесят семь, Пóра Иоан! Следующий! – выкрикивает старшина, полковник аккуратно ставит галочку в регистре, и я встаю.

Совершенно странным образом я не испытываю возмущения. Может быть, два или три года назад мне бы это показалось позором и втаптыванием в грязь чести офицера, самой идеи офицерства, подлым предательством положения кадрового военного. Сейчас единственная вещь, которая меня беспокоит, – это то, что у меня все еще болит ребро, – в том месте, где впился угол матрицы. Сам удивленный этой констатацией, я спрашиваю себя со страхом, не пал ли я до положения раба, в котором полное отупение мешает видеть, как низко ты пал. Хотя абсурдность момента ошеломляет, некоторые из нас побеждают свое отвращение, прибегая к тому, что у нас еще осталось: сарказму и иронии.

– Теперь кажешься другим человеком, – говорю я Ленцу.

И Ленц:

– Это еще ничего. Увидишь, когда я постригусь наголо.

– Ты собираешься? – с любопытством спрашивает Мэркучану, приближаясь.

– Обязательно.

И показывает пальцем на печать у себя на груди.

Потом Мэркучану поворачивается ко мне:

– Ты носишь красивый номер, Пóра. Теперь, надеюсь, будешь работать с удовольствием.

– Без всякого сомнения, – отвечаю я, глядя капитану прямо в глаза, без улыбки и с заученной экзальтацией. – Мне даже зарплата теперь не нужна. Только немного еды и бутылка с водой. Посторонитесь, я уже чувствую непобедимое желание подняться на стройку.

И делаю большой шаг наобум, затем остаюсь в раскоряченном положении, а Панаит вскрикивает, притворяясь, что напуган:

– Быстро, остановите его!

– Смотри, не опрокинься! – озабоченно роняет Шанку.

И все взрываются от хохота.

Капитан Костя с любопытством подходит к старшине, который впечатывает номера, и с крайней вежливостью спрашивает его, как будто он вошел в фотоателье:

– А фотографии в профиль и анфас вы нам сделаете, товарищ старшина?

И снова мы взрываемся от хохота – факт, который не может укрыться от глаз капитана контрразведки, так что он собирает нас возле забора из плетеной проволоки, ограждающего стадион. Он тоже пытается шутить:

– Смотрите, как красиво на вас смотрится…

Но на этот раз никто не смеется. Никто не комментирует. В группе опять воцаряется молчание. Смотрим, как облака медленно плывут к югу на синем небе. У нас пропало все веселье.

– Уважаемые товарищи, – говорит контрразведчик, – эта мера была принята в целях лучшей организации труда на стройке. О чем я вас прошу – это не интерпретировать. У кого-то есть что-нибудь доложить?

Нет, никто не хочет ничего докладывать. А с чего бы у нас было что-то? Ведь ничего не случилось. Нам напечатали лишь несчастный номер на блузу, над карманом. И что с того? Разве не ходят по министерству и по частям все полковники и генералы, нося свои удостоверения на груди, подобно тому, как коровы носят свои колокольчики, привязанные цепочкой к шее? Разве не идет генерал Миля на прием к Верховному главнокомандующему с большой карточкой, болтающейся у него на груди, на которой есть его фотография и рядом с ней надпись крупными буквами: «Василе Миля, министр обороны СРР», – как будто никто не знает, кто он такой? Может ли на свете существовать более глупое и более бесполезное изобретение, чем это?

Следовательно, зачем нам заниматься интерпретациями того, что с нами произошло? А-а-а, если бы этот номер нам выжигали на лбу раскаленным железом, возможно, тогда было бы другое дело. Но так? Нет, капитан контрразведки, твой номер ничего не отнимает у наших душ, ничего не меняет на «Уранусе», может, он приснится нам во сне, но жизнь идет вперед, закон устанавливаете по-прежнему вы, а дворцы будем возводить по-прежнему мы.

От полковника Дрэгича, которому было противно здороваться с нами за руку, от майора Гурешана, который разувал все офицерские кадры полка Пантелимон и заставлял их проходить по плацу, чтобы видеть, соответствуют ли «регламенту» их носки, то есть все ли они цвета хаки, а не какого-то другого, – от них и им подобным мы научились тому, что значит молчание и упорство смотреть в святую землю родины.

Позже мы добираемся до столовой и едим. Должны есть. И в нашей общей еде, с ее таким же невозможным вкусом, подаваемой на тех же убогих подносах, в тех же алюминиевых мисках с помятыми краями – во всем этом мы ощущаем неоспоримое преимущество системы социалистического равенства, подавляющее ее превосходство над бесчеловечным капиталистическим империализмом, в трестах которого люди работают, как рабы, с утра до вечера и достоинство которых растоптано горсткой олигархов.

Мы знаем, что скоро капитализм буден выброшен на свалку истории, потому что не уважает человека, игнорирует его нужды и запросы, держит его в средневековом мистическом мраке неграмотности, отрывает его от семьи и не признает за ним никаких заслуг. Там кучка бандитов, которые обладают властью, присвоили себе все рычаги принятия решений в государстве и издеваются над массами. Ничего подобного не существует при социализме.

При капитализме рядовые люди не владеют ничем, а преступная группа владеет всем. Наемные рабы едят в грязных столовых, груз их нищеты и изнуряющий труд превращают их жизнь в ад, в котором им дела нет до политики или демократии, там политика и демократия являются уделом узкой клики военных, которые в сговоре с горсткой миллиардеров творят свои игры в государстве. Но при социализме подобного не встретишь. Социализм – это первый строй, который упразднил эксплуатацию человека человеком, и первое общество, в котором люди равны между собой и являются братьями.

* * *

В ясное майское утро покончил самоубийством старший лейтенант Чердан. Когда огненные волны солнечного восхода достигли земли, он бросился с лесов вниз, так, как бросаются в морские волны в день отпуска. Гражданские, которые были наверху, на отметке, и видели его, сказали, что перед этим он взбежал на два этажа выше, как будто спешил на встречу со смертью и не хотел заставлять ее слишком долго ждать. Он никому ничего не сказал, не оставил после себя ни записки, ни объяснений и даже крови потерял не слишком много, когда разбился в лепешку, – словно ему вдруг стала отвратительна эта жизнь и этот мир, и он отправился искать другую, лучшую жизнь с более чистыми и менее пыльными дорогами, чем те, по которым он ходил на «Уранусе». Единственная похоронная речь по случаю его смерти была произнесена Михаилом перед строем во время сбора: «Одним потенциальным пенсионером стало меньше, вот так!»

Чердану не суждено было дожить до пенсии, но Михаил однозначно не пропустит момента выхода на пенсию.

Нам не довелось увидеть Чердана – не разрешили. Место было сразу оцеплено секуритате. Я видел только издали машину «скорой помощи», которая его забрала, и на другой день – двух солдат, которые несли на плечах гроб к воротам. Нам вообще запретили говорить о нем. Никто не знает, есть ли у него невеста, жена или ребенок, мать, которая его оплакивает, или старый отец, который бы разыскивал его у ворот казармы, где, как говорит Кошбук в своем стихотворении, «старый капрал отворит ему дверь»[55], и скажет, что сын его погиб, не будучи сражен пулей в долинах Смырдана или пронзен ятаганом в грудь, а бросившись со строительных лесов. Кошбук не мог бы себе вообразить ничего подобного, Ребряну бросил бы профессию писателя и не закончил бы «Лес повешенных»[56], если бы услышал об этом.

Это происшествие произвело на нас гнетущее впечатление, так, как бывает иногда в осенние вечера, когда мы находимся на лесах и дует ветер, смешанный с дождем, а свет спешно покидает нас, уступая место темноте.

И вечером за ужином мы, офицеры, тоже больше не разговаривали и не давали никаких распоряжений. Солдаты ели молча, также молча собрались сами на улице и молча пошли к автобусам, строясь в колонны без командиров. Такого не случалось никогда. И нам не было грустно, мы не причитали, оплакивая погибшего. Но чувствовали что-то странное, как будто у нас больше не было никакой цели в жизни. Однако координационная группа, со свойственной ей великой мудростью, заметила это и благосклонно задала нам цель: расширить деревянный мост, перекинутый через пропасть и который вечером мы переходили, когда покидали Дом.

Мы работали там больше недели, но эту работу засчитали как нормативную и включили в наш план. Потом мы получили новые рабочие точки и новые приказы. Однако приказы, которые мы получаем, давно уже нас не мобилизуют, они только приходят, налетают на нас, как хищные птицы, и потом исчезают в небытии: все, что они могут сделать, – это украсть у нас время и не дать нам больше ни мгновения передышки.

Работаем слепо. Дом теперь уже хорошо оформил свои очертания, он уже возведен, верхнее перекрытие залито бетоном полностью, фасад, выходящий на проспект Победы Социализма, выложен мрамором, трехцветный флаг развевается теперь в небесной тверди, будучи прикреплен к величественному шпилю. Нас должен бы радовать вид Дома в стадии отделки, но, глядя на него, мы не испытываем ни чувства радости, ни чувства ненависти.

Мои люди работают в корпусах B1, C3 и A. Теперь мы можем подниматься наверх на отметки не только по внутренним лестницам или по лесам, но и на огромных «алимаках» – больших наружных лифтах, собственно, являющихся не лифтами, а скорее, платформами, на которых отправляют наверх материалы, кирпичи, известь, песок, керамическую плитку и мрамор.

Обычно мы обходим стороной бараки инженеров. Очень немногие из них – порядочные люди, большинство же испытывают «аллергию, когда они видят цвет хаки», так что мы ограничиваемся строго рабочими отношениями, тем более что благодаря отданным приказам они делают с военными что хотят.

Время от времени нас зовут в барак главного инженера Илиеску. Он находится снаружи Дома, рядом с забором, который отделяет «Уранус» от проспекта Победы Социализма. Здесь несколько бараков, фактически целый ряд, в одном из них находится киоск, где можно купить дешевые консервы, развесной мармелад (полный песка и камней) и сигареты. С другой стороны, у стадиона, еще был маленький продуктовый магазин, но в этом году его закрыли.

Когда мы заходим в барак, главный инженер Илиеску, человек хрупкого сложения, смотрит на нас холодными, как у рыбы, глазами. Он всегда сидит за столом и курит, время от времени посматривает в окно барака, потом поворачивает голову к нам: «У тебя какое звание?.. Не говори, когда тебя не спрашивают… А где тот здоровый, который у вас шеф (это капитан Мэркучану)?.. Внимание, уважаемые, мне противно от цвета хаки…»

Иногда, когда он в хорошем настроении, он развивает перед нами с выражением и табачным хрипом свои философские взгляды относительно армии:

– Армия, уважаемые, – говорит он нам, выпуская дым через нос, – это институт некоторым образом бесполезный. Я должен постоянно за вами наблюдать и заставлять вас работать. Военное дело, что бы вы ни сказали, имеет в себе паразитическую составляющую, а я бездеятельности не выношу.

– И мы тоже, – сказал ему однажды Ленц. – Именно поэтому мы находимся здесь, возле вас.

В ответ рыбьи глаза инженера посмотрели на нас несколько более внимательно, и он прохрипел:

– Если кто-то имеет другой взгляд на армию, я готов его выслушать.

Тогда я ему сказал:

– Армия – самый несчастный институт, который можно было бы любить. Что вы скажете об этом определении?

Он не сказал ничего.

Несмотря на нехватку личного состава и таинственный саботаж, люди работают безостановочно, работают как безумные. Офицеры, младшие офицеры, простые солдаты, мы мешаем лопатами в известковых ямах, как чернорабочие, возим кирпичи на тачках или кладем штукатурку, работая с мастерком и ковшом для раствора на лесах. Остановиться, чтобы перевести дух, – нарушение, пойти выкурить сигарету – преступление.

За надзирателями в свою очередь тоже ведется наблюдение. Работа ужасная, адская, разрушительная. Это работа без пауз, работа нелепая, работа физически тяжелая, работа военнопленных.

Но мы коммунисты и знаем, что приносим все эти жертвы, чтобы победить гнилой и бесчеловечный капитализм! Мы трудимся, чтобы история шла вперед по ее славному пути!

Увы, но история не движется вперед и даже не стоит на месте, а возвращается к старым истокам деспотизма, туда, где самоуправство тиранов – единственная политика, которая победоносно царит над рабами – старыми и новыми. Плавтиан[57] на свадьбе своей дочери приказал насильно кастрировать сотню римских патрициев только ради того, чтобы будущая императрица имела достаточно евнухов. Безумный император Каракалла наблюдал из укромного места, когда армия резала народ по его приказу. Элагабал[58] ехал верхом на лошади к домам своих порочных друзей по улицам, устланным золотой пылью специально для него. Помпей[59] послал армию завоевать две тысячи городов ради него, Антоний[60] потребовал в римском Сенате, чтобы Египет и Испания стали его частными владениями.

И по завершении двух веков труда под кнутом, когда Гораций и такие, как он, воспевали в божественных стихах всех Августов и Цезарей их мира, народ Рима был беднее, чем когда-либо, империя была полна осведомителей и шпионов, проскрипция и ссылка были единственными законами, власть меча пролагала дорогу террору, а предательства и амбиции властителей мира привели к истощению нации.

Так было всегда! Так будет постоянно! Русский народ построил по приказу Хрущева дорогу из Улан-Батора в Пекин. А Мао сказал: «Дорога из Улан-Батора в Пекин нам, китайцам, не очень-то нужна. Мы бы хотели дорогу из Пекина в Казахстан». И русский народ построил другую дорогу – из Пекина в Казахстан, проливая свой пот и кровь ради китайцев, которые, в свою очередь, по приказу Мао, проливали свою кровь, сражаясь за корейцев-коммунистов против английских и американских войск.

Точно так же кубинцы по приказу Кастро проливали кровь, сражаясь в Африке за эфиопских коммунистов Менгисту. Так же и вьетнамские коммунисты по приказу Ле Зуана сражались в Камбодже за камбоджийских умеренных коммунистов, которые боролись против красных кхмеров-радикалов. Точно так же румыны работали для арабов по приказу Верховного главнокомандующего, который сорил миллиардами долларов в Ливии, Ираке, Афганистане, швыряя просто-напросто деньги на ветер. И все это сделано во имя народов! Многих народов, многих национальных интересов!

Было все же поразительно констатировать, что народы совсем не желали того, чего желали их руководители. Русская армия разбила в 1943 году самую мощную военную машину мира после всего лишь двух лет сражений, но после десяти лет войны не сумела сломить сопротивление нескольких средневековых племен, которые «сопротивлялись» в горах Афганистана, будучи вооружены американским оружием.

И Дом Республики также не вызывает в рядах десятков тысяч военнослужащих того энтузиазма, который необходим для строительства цитадели, могущей простоять века и века. Военным просто-напросто все равно. А военные вышли из народа. Вечером они зашивают рваную одежду или стирают свои носки, курят во дворе лагеря Витан. Мысли резервиста сосредоточены на конкретных вещах, оставшихся нерешенными по отбытии его в армию, его беспокойный ум целиком поглощен проблемой корма для коровы, тем, что жене не на чем привезти дрова из леса, или бьется попросту с неподъемной и колоссальной проблемой курятника, который он соорудил только наполовину позади дома и который оставил незаконченным. И тогда к нему подхожу я, офицер, и кричу на него день за днем, час за часом: «За работу, солдат!» Что бы я сделал, будучи на его месте?

Иногда, как это происходит сейчас, мы работаем ночью и поднимаемся на стройку в десять вечера. При свете звезд колонна солдат продвигается к высотным отметкам знакомой дорогой.

Ночная работа продиктована тем, что заливка бетона в арматуру подземных бункеров или опорных столбов не может быть прервана по техническим причинам. За стенами лагеря молчаливо простирается город с его огнями. Он рядом, но для нас он кажется таким же далеким, как Вега со своим созвездием. На его сверкающем фоне высятся черные силуэты конвойных вышек, где двигаются, тоже черные, силуэты вооруженных солдат.

Команды звучат приглушенно, лейтенанты шагают в темноте рядом с отрядами и освещают время от времени фонариком неровную, полную ям или грязных луж дорогу, по которой мы поднимаемся на Холм плача. Слышатся голоса в ночи, приветствия. Светящийся циферблат часов показывает 23 часа. Я поднимаю взгляд. На прозрачном небе Сириус сияет в собственном блеске. Греки называли ее Сотис, а египтяне – Сопдет.

И небосвод сияет в ночи, облака проходят по лику Луны, которая бросает на нас свет, подобный свету сновидений. Мне кажется, если я протяну руку, то коснусь небесного свода. Но до него не дотянуться. «Создание небес – Ты сделал это! И никакая рука не может ничего изменить. Свод небес – Ты возвел его, и никто не может подняться на него!» (Гимны Энлилю[61]).

Творческая сила слова, священный логос, сотворила Небо и Ад. Земля, по лицу которой мы блуждали, находится между ними двумя. И мы не можем достичь Неба без того, чтобы пройти через Ад, у врат которого мы находимся. «Привратник, о Привратник! Открой ворота Твои, чтобы я вошел!» (Гильгамеш, «Инана в Аду»).

По дороге встречаю взвод лейтенанта Вэкариу, который только что закончил смену. Вэкариу говорит мне, что все в порядке и это, возможно, последняя ночь в этом месяце, когда мы работаем вот так, потому что перекрытие на отметке «15» почти готово.

Где-то наверху кто-то из военных ритмично ударяет куском железной трубы по стенкам бадьи, которая вращается на подшипниках, чтобы ускорить стекание бетона в нижний желоб, а машина тарахтит. Я распределяю людей по рабочим точкам, затем хватаю совковую лопату и встаю вместе с ними в один ряд. Бетон надо направлять быстро к отверстиям для стока в желобах. Если этого не делать, то он может собраться в одном месте и перелиться через край желоба. Именно поэтому надо помочь ему течь в нужном направлении.

Работа в самом деле адская. Сначала, года три тому назад, я не мог выдержать и четверти часа. Теперь могу работать и час без перерыва.

Действительно, если ты не знаешь, как надо действовать, и резко разогнешься, можешь сломать себе позвоночник. Когда ты стоишь, согнувшись, и работаешь лопатой час, не разгибаясь, позвонки позвоночника располагаются определенным образом – для того, чтобы лучше поддержать корпус. Если ты разогнешься резко, у них нет необходимого времени, чтобы адаптироваться к вертикальному положению, и тогда ты рухнешь на землю, как от удара током, и можешь заработать дисковую грыжу. Работу следует заканчивать постепенно, делаешь знак другим, что пришла твоя очередь отдохнуть. Тогда солдат, стоящий возле тебя, кричит: «Эй, внимание, очередь товарища лейтенанта сделать перерыв!» Но ты продолжаешь работать, хотя больше не зачерпываешь полной лопатой вязкий бетон, который издает сильный запах щебенки с влажным цементом, и чувствуешь, как пот струится по лицу и как его капли падают на рукоятку лопаты, затем начинаешь отступать по мере того, как солдат справа и тот, что слева, приближаются к тебе все больше и больше, кряхтя и ворочая лопатами в потоке бетона.

Затем ты отходишь назад – по-прежнему в согнутом положении – до тех пор, пока место, которое ты занимал, не будет занято солдатами, подвигающимися справа и слева. Но согнутым на девяносто градусов по-прежнему остаешься. Только через некоторое время начинаешь потихоньку поднимать торс, чувствуешь, как стальное кольцо впивается тебе в поясницу (У-у-ух!), что едва можешь дышать, затем искра пронизывает тебе спину (И-и-и!) и, наконец, ты выпрямляешься со вздохом облегчения и избавляешься из тисков боли (А-а-а!).

И остаешься так, опираясь на рукоятку лопаты, стоишь на ногах, сняв с головы каску, охая от облегчения и радуясь отдыху каждой косточкой твоего вертикально расположенного тела, каждой ниточкой мышц. Легкие больше не дышат с таким трудом, и пот не струится больше с твоих висков. Что за радость отдыхать стоя? Может быть, так отдыхал Бог после сотворения мира? Не написано ведь в Библии, что у него была постель, на которой бы он отдыхал, или стул, на котором бы он сидел.

Но когда почувствуешь холодный ночной ветер, так что у тебя начинают застывать уши и влажные от пота волосы на голове, тогда ты готовишься возобновить работу, потому что если останешься вот так на ледяном сквозняке, тебя продует до костей, и ты в итоге заработаешь паралич… Вытираешься еще раз платком и надеваешь каску на голову. Затем, когда чувствуешь наконец, что влажная от пота блузка становится холодной на спине, знаешь, что пора, и ты подходишь снова к месту работ и кричишь: «Посторонитесь, я иду! Чья очередь на перерыв?» Поплюешь на ладони и крепко ухватишься за черенок лопаты. И займешь место того, кто выходит».

Иногда так вот, за работой, нас застает рассвет, в другой раз мы заканчиваем раньше восхода солнца. Но самое прекрасное – то, что во время ночной работы у нас нет никаких проверок, никаких перекличек, никто не приходит на нас кричать. Творец миров и податель жизни, который создал светила на небосводе, чтобы отделить дни от ночей, забери обратно дни и оставь нам ночи.

* * *

Три недели мы работаем в корпусе С3 под землей, на отметке «-9», в зоне инженера Траяна Бужгоя. В огромном помещении с бетонными стенами, которое похоже, скорее, на гараж, слесаря Параскив Костикэ, Винче Штефан, Ванча Георге и Раду Костикэ, которые еще и бетонщики, соорудили мне стол и стул из досок, собранных на стройке. Дверь тоже сделали, сварив ее на скорую руку из найденных там же железок. Я достал и замок.

Здесь, вечером, перед тем как уйти, мы оставляем лопаты, тачки и другие орудия. Это фактически и является оправданием того, что у меня теперь есть «кабинет». Тянет убийственный сквозняк и, хотя здесь ничего нет из съестного, крысы разгуливают свободно у нас под ногами. Я к ним привык. Воздух сырой, нездоровый и холодный, и несет с собой смрад экскрементов. В лабиринте коридоров и помещений, в котором можно заблудиться, самое большое зло не ядовитый запах, а холод, от которого нет спасения.

Вечером, по окончании рабочего дня, чувствую, как ноги мои деревенеют. Одно хорошо: с потолка свисает лампочка величиной с мяч, с таким ярким светом, что кажется, это солнце в миниатюре. Я гашу и зажигаю ее с помощью эбонитового выключателя, вделанного в стену возле двери.

Главная работа, которую мы выполняем на этой отметке, состоит в бетонировании тоннеля, ведущего из подвала наружу. Идея заключается в том, чтобы по окончании строительства Дома по площади, которая выходит на проспект Победы Социализма, в Национальный день проходили бы парадом армейские части. Верховный главнокомандующий и руководители выйдут из своих кабинетов наверху, спустятся на лифтах сюда в подвал и через тоннель пройдут наружу, где они займут места на трибуне, чтобы смотреть парад.

Работа очень тяжелая, тоннель имеет высоту три метра и ширину пять метров. Потолок, стены и пол уже залиты, еще над ними работают, но они уже почти готовы, и люди приступили к штукатурке стен.

Самая большая проблема в том, что на выходе сооружение не «закреплено», и иногда земляной берег после дождей обваливается и проседает прямо в отверстие тоннеля. Инженер Бужгой говорит, что весь берег у выхода угрожает провалиться и засыпать полностью тоннель. Тогда потребуется целый взвод, чтобы расчистить выход. «У того взвода будет нелегкая судьба. Работать, возможно, придется всю ночь», – говорит мне инженер Бужгой.

На глубине девять метров под землей, в бетонном помещении я собираю солдат, даю каждому по листку белой бумаги и говорю им:

– Устройтесь, где можете, сядьте возле стен, на бетон, на тачки, где хотите. Я вам говорил, что сегодня будем писать диктант. Вы нашли, чем писать, как я вам говорил?

– Да-да! У нас есть ручки!

– Тогда пишите: «Я, солдат-резервист…» Здесь поставьте каждый свое имя… Бэлан Николае, не подсматривать у Арделяна Иона, а то я поставлю кол за списывание.

Солдаты смеются, большая лампочка горит наверху у бетонного потолка, и я продолжаю:

– Итак… пишите: «… заявляю, что я знаю, что покидать рабочее место… на стройке… или покидать казарму в Витане… без письменного разрешения… подписанного командиром взвода… означает дезертирство… и я знаю, что за дезертирство я попаду в тюрьму…»

«Диктант» идет медленно, с большими паузами, в огромных руках солдат ручки кажутся маленькими, как спички, а они, непривычные к письму, мучаются, выводя слова на бумаге.

– Готово?

– Готово, готово! – кричат они нетерпеливо. – Мы закончили! Подписывать?

– Нет, еще есть что писать.

С пола зального помещения, на котором все устроились, поднимается хор протестов: «Хватит! Довольно! Вы хотите нас уморить? Сколько уже пишем! У меня рука болит с непривычки! Вы хотите сделать из нас ученых?»

– Докторами вас сделаю! Докторами по герменевтике!

– Ух, ты! Нас черт попутал! Вот до чего дошло! А что это такое, товарищ лейтенант? – спрашивает Арделяну Ион, хватая себя за клок шатеновых волос на лбу.

Арделяну – превосходный каменщик из Арада, с большим чувством юмора, как, впрочем, и многие резервисты. Ему двадцать четыре года, он знает немецкий, французский и венгерский, но иногда становится нервным. Когда он отбыл недавно в увольнение, я приказал ему жениться, и, когда он вернулся, пришел ко мне, отдал честь по уставу и рапортовал мне, что выполнил приказ и женился. Для подтверждения показал мне удостоверение личности. На удостоверении было действительно записано «женат». Позже я узнал (от него же), что во время увольнения он фактически всего лишь обновил свое удостоверение, а мне показал не новое удостоверение, а то, срок которого истек и на котором было написано «женат». Отвечаю ему:

– Герменевтика, Арделене, – это наука, которая изучает старые книги.

Августин Михай, рядом с ним, тоже каменщик, кричит испуганно, сощурив свои голубые глаза:

– То есть, смотрят, какая у нас выслуга лет в трудовых книжках?

Арделяну поворачивается к нему:

– Ну, если я прочитаю твою, то сойду с ума!

– Хватит! – кричу я. – Этого вам надо было! Дай вам палец… Давайте, пишите дальше. «…Также обязуюсь соблюдать… во время сбора резервистов… все нормы охраны труда и… обещаю не употреблять ни под каким видом алкоголь…»

Где-то в конце зала венгр Винче Штефан, сорока четырех лет, бетонщик, высокий, почти двухметрового роста, что-то бормочет, после чего все, кто вокруг него, начинают хохотать.

– Что случилось, Винче?

– Я, товарищ лейтенант, – начинает Винче с акцентом и крайне серьезным и решительным выражением на лице, – я не напишешь ничего такой! Напишем все что угодно, но такой – нет!

– Нет, Винче, ты не пиши ничего подобного! А то через два-три месяца, когда тебе надо будет уезжать отсюда, ты зальешь за воротник чемодан палинки и потом с ножом кинешься на меня, чтобы меня убить!

– Избави Бог! – говорит Винче испуганно. – Я не сделаю ничего такого!

– Дава-а-айте, хватит! Пишите, что я вам диктую, иначе мы никогда не кончим, если так будем тянуь! Еще ночь нас тут застанет! Итак, на чем мы остановились?

– На… не употреблять ни под каким видом алкоголь…

– Да. Пишите дальше так: «не носить холодного оружия, не драться с товарищами и не обсуждать приказы…» Теперь вы расписываетесь внизу, и готово.

Огромный вздох облегчения прокатывается по всему залу.

– Сдавайте листки мне сюда, а завтра я вывешу результаты!

– Вы поставите нам отметки? – говорит Барбу Георге, коллега по бригаде с Арделяну.

– Конечно, Барбу! Подойдешь ко мне, я тебе занесу отметку в дневник, чтобы ты показал ее жене.

Немцы Хёнигес Иосиф и Хён Франчиск Вальтер из Арада начинают смеяться и говорят мне, что у Барбу нет больше школьного дневника, потому что он его выбросил в день, когда ему исполнилось пятьдесят лет.

Оба немца – шатены, и у них у обоих голубые глаза, только у Хёнигеса рост метр шестьдесят восемь и ему тридцать четыре года, в то время как Хёну сорок шесть и рост у него почти метр девяносто. Оба подали документы на выезд в Федеративную Германию и, кажется, они получат разрешение. Однажды я сказал Хёну в шутку:

– Когда ты приедешь в ФРГ, что ты скажешь своим немцам, Хён, об офицере-коммунисте Пóра Иоане, звере, который будил тебя, когда еще было темно, и вез тебя в цепях на «Уранус», чтобы ты работал в Доме Республики? Что ты скажешь о фанатичном лейтенанте, который, когда ты падал на колени от изнеможения, прикладывал пистолет к твоему виску и орал на тебя: «Работай, иначе я тебя пристрелю!»? А? Какой репортаж появится на Би-би-си! Нет?

– Означало бы, что я лгу, – сказал Хён мягким голосом и с улыбкой.

– А почему бы тебе не солгать, Хён? Все лгут, но не все попадают пальцем в небо. Все воруют, но не все предстают перед судом. И даже те, кто убивает, не все получают наказание. Мир давно не является совершенным, говорить неправду – это самый невинный грех. Одной ложью больше или меньше – уже не играет никакой роли.

Наконец собираю листки, подписанные солдатами, и мы выходим. Я расставляю солдат по рабочим местам. Наверху большая суматоха. Готовится «визит Товарища». Каждую субботу Верховный главнокомандующий посещает Дом Республики. А сегодня суббота. Повезло, что мои люди на рабочих точках в подвале, но и туда он иногда заглядывает.

На стройке в подобные моменты царит такой жуткий переполох, что нас больше не вызывают на собрания и переклички каждые два часа, и мы можем перемещаться по Дому как нам вздумается, чтобы тоже посмотреть, насколько продвинулись работы. Иногда мы, двое-трое офицеров, встречаемся и обмениваемся шутками. На этот раз вижу, как ко мне подходит Ленц, который довольно ухмыляется и говорит мне:

– Давай я тебе анекдот расскажу. Мне его рассказал старшина Ницэ.

– Говори, а то я вижу, ты уже смеешься сам с собой.

– Ну, я уже начал заговаривать сам с собой.

– Рановато для твоего возраста.

– Ты не прав. Через шестьдесят пять лет мне исполнится девяносто!

– А-а, это меняет дело. Многая лета. В доме для престарелых…

– Спасибо, юноша. Молись, чтобы не дожить до моих лет, – ухмыляется Ленц.

– Так расскажешь мне анекдот, которым ты похваляешься?

– Ах да.

И Ленц снова начинает смеяться, затем, успокоившись, начинает:

– Слушай. Как будто дядя Нику и Ляна посещают подвал Дома. Идут они по тоннелю, Ляна показывает, что она все больше и больше недовольна, начинает кричать на людей, и в какой-то момент дядя Нику раздраженно говорит ей: «Тебе ничего не нравится! Уж не знаю, что с тобой и делать». В этот момент из глубины доносится замогильный голос, который мрачно произносит: «Сделай, как я-а-а!» Охрана сразу на изготовку, выхватывает пистолеты, делегация испуганно останавливается, дядя Нику спрашивает: «Что мне надо сделать?» И голос снова повторяет: «Сделай, как я-а-а!» Разозлившись, Ляна кричит чванливым голосом: «Но кто ты такой? Как тебя зовут?»

И голос: «Я Мастер Мано-о-оле-е-е-е…»[62]

Ленц уходит дальше по подземелью за своими людьми, а я пересекаю темный холл. Вижу в конце выход в виде полоски света. Поднимаюсь по узкой железной лестнице, ведущей наверх.

Вся стройка, насколько хватает глаз, охвачена волнением. Полковники, одетые с иголочки, или, напротив, в белых касках на головах и комбинезонах, бегают, как оглашенные, прикладывая время от времени ко рту аппараты с приемно-передающими устройствами. Все, что есть: оборудование, машины – все остановлено, и весь «Уранус» застыл в глубоком молчании. Личный состав и офицеры, которые им командуют, изо всех сил работают метлами. Некоторые перевозят мусор в контейнерах. Все военные, которые делают это (включая офицеров), одеты в оранжевые жилеты с белыми полосами, какие носят мусорщики из столичной службы по уборке мусора. Майор Дику, начальник секуритате Дома Республики, подгоняет их:

– Да поворачивайтесь же быстрей, черт бы вас побрал! Быстрее, быстрее!

Младший офицер толкает тачку с мусором и того и гляди выпустит ее из рук, и она перелетит через парапет. Внизу, на пустынном проспекте, вижу припаркованные рядом с фонтанами сверкающие в лучах утреннего солнца несколько черных лимузинов. Это люксовые автомобили, настолько ухоженные, что кажутся драгоценностями.

На стройке, рядом с огромной группой военных (включая офицеров и младших офицеров), министр обороны, генерал-полковник Василе Миля, генерал Гушэ и генерал Илие Чаушеску стоят руки за спину и внимательно смотрят на фасад здания.

Слышу слева, как кто-то тихонько свистит. Перевожу взгляд и обнаруживаю прячущегося за контейнер, полный битого стекла, полковника Матея, политрука, ужасного стального полковника, человека опасного и могущественного, который сказал, что занимается моим личным делом и к которому меня привел однажды Лупеш. К моему великому изумлению, он стоит, съежившись, позади контейнера, как напуганная собака, которая старается не быть замеченной.

– Пст! Пст! Подойди сюда, лейтенант, – шепчет он.

– Слушаюсь, товарищ полковник.

– Наклонись ко мне, чтоб лучше слышать. Вот так. Я как раз иду со срочного заседания Высшего политического совета. Передай всем военным кадрам следующую инструкцию: когда Верховный главнокомандующий окажет нам особую честь и остановится на какой-либо рабочей точке, где работают военные, тогда командир взвода выкрикивает громко (но не очень громко) «Внимание!», встает по стойке «смирно», поворачивается лицом к товарищу Верховному главнокомандующему и отдает честь. Он остается в этом положении до тех пор, пока товарищ Чаушеску не уйдет. Иди скорее и передай это всем командирам взводов. Незаметно.

Я удаляюсь. Когда я оборачиваюсь, то вижу, как полковник Матей пробирается дальше среди контейнеров с мусором «шагом карлика», то есть ступая на корточках. Пытаюсь пройти между двумя колоннами, когда вдруг чья-то рука опускается мне на плечо:

– Эй, товарищ, ты куда идешь?

Вздрагиваю, вижу капитана Шошу и говорю:

– Товарищ капитан, докладываю. Я получил приказ от товарища полковника Матея передать командирам взводов следующее: когда появится товарищ Николае Чаушеску, чтобы командир взвода крикнул «Внимание!» и отдал честь…

– Нет! Я как раз иду с заседания ВПС. Передай дальше: когда товарищ Николае Чаушеску окажет армии особую честь и посмотрит на взвод военных, которые работают, военные не будут останавливать своей работы, а офицер продолжит свою работу вместе с военными, не показывая, что он видит товарища Верховного главнокомандующего, – они будут полностью поглощены своим трудом. Передай это и товарищу полковнику Матею, чтобы он знал!

– Есть, товарищ капитан!

Скелетообразный силуэт капитана исчезает между колоннами. Я возвращаюсь, сбитый с толку, и пересекаю плато.

– Товарищ лейтенант, – слышу рядом.

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

– Я подполковник Некита, секретарь парткома.

Подполковник, в возрасте за пятьдесят, дышит тяжело, устало и еле переводит дыхание.

– Я видел… что ты говорил с капитаном Шошу… Беги быстро и скажи, что получены другие инструкции от… Политического бюро… Если придет Товарищ… люди работают, но офицер или младший офицер уже не работает, но и не отдает честь, только стоит по стойке «смирно», когда товарищ Чаушеску оказывает…

– …особую честь смотреть на то, как военные работают. Я понял, товарищ полковник!

– Так… так… Ступай!.. Стой!

Подполковник вдруг застывает с поднятой вверх рукой, глаза его устремлены в некоем направлении, откуда видно, как к нам идет твердым шагом молодой полковник с гладко выбритыми щеками.

– Оставайся здесь, – приказывает мне пожилой полковник. – Смотри, это товарищ полковник Мэлуряну, секретарь партии по дирекции. – Изменился приказ, товарищ полковник?

– Да, сударь, – говорит Мэлуряну.

– Офицер отдает честь?

– Какую честь, сударь? Какую честь? Министр метал громы и молнии! И он был прав! Внимание! Меняется все! Когда появляется Верховный главнокомандующий, все военные прячутся! Чтобы ноги военного не было видно! Свяжитесь с командирами частей! Чтобы все скрылись к черту – в щели, под землю – все до одного! Ясно? Чтобы исчезли все военные! Чтобы товарищ Чаушеску не видал ни одной живой военной души! Приказ министра!

Остаюсь в ожидании, с любопытством наблюдая, сколько еще поступит приказов и какое решение будет окончательным.

Вдоль бульвара, в середине которого взвились водяные фонтаны, сверкая молниями в холодном свете утреннего солнца, появляется длинная колонна других черных машин, подобных тем, что стоят припаркованные, лениво направляясь к стройке.

– Едет!

Полковники подскакивают вверх, как от укуса змеи, и исчезают в бегстве. На стройке видно, как массы военных разбегаются, как стада испуганных коз, подгоняемые сзади ревностными пастухами. Гражданские щелкают семечки и презрительно смеются. Резервисты, запыхавшиеся, как преследуемые животные, заперты на первом этаже. Я оказываюсь очень близко к группе генералов. Министр (сейчас я могу его хорошо видеть, это крепкого сложения человек, не слишком высокий, с обрюзгшим лицом) подает знак одному из полковников и шепчет ему что-то на ухо. Несколько генералов, находящихся поблизости, одобрительно кивают головой. Полковник передает приказы, и вскоре повсюду раздаются крики:

– Военным не появляться у окон или на балконах! Уберите военных от окон и спрячьте их! Они грязные, производят плохое впечатление!

Наконец поступил, возможно, последний приказ в отношении того, что должные делать военные, и я спрашиваю себя: начиная с уровня командира батальона и кончая министром обороны, – обсуждалось ли что-то еще в последние четыре часа в министерстве национальной обороны Румынии, кроме того, что должны делать военные, когда Верховный главнокомандующий приедет на стройку? Не думаю. Все-таки противоречивые приказы доказывают, что хотя обсуждалось только это, лишь только сейчас принято окончательное решение. Интересно, а как бы реагировал наш министр, если бы, например, в это утро Бухарест подвергся бомбардировкам самолетами неприятеля?

Отсюда, из-за подъемного крана, где стоим мы, несколько офицеров и младших офицеров, нам видно все как на ладони. Толпа полковников, стоя на корточках, прячется за контейнерами и разным оборудованием. Майоры Вынэту и Черчей залезли в большой контейнер с мусором. Командиры частей стоят, укрывшись за бараками, и делают отчаянные знаки военным, чтобы они исчезли, когда кто-то из них высовывает голову из укрытия.

Наконец Чаушеску появляется на плацу и направляется к стройке. Его сопровождают Елена и множество хорошо одетых гражданских. Чаушеску – низкорослый мужчина, очень низкорослый, на нем кепка цвета кофе с молоком и темный костюм. Пиджак его расстегнут, и он останавливается время от времени, расставляя руки в боки. Осунувшееся лицо покрыто большими темными пятнами. Несмотря на то, что он уже весьма немолодой человек, ходит довольно шустро и жесты его так же быстры; он пытливо осматривается по сторонам. Чаушеску подходит к огромному столу, на котором находится макет Дома Республики, и показывает что-то на нем, качая головой. Елена действительно очень стара, с застывшим, как мумия, лицом и только когда смеется, принимает мало-мальски живой и человеческий вид. Он же не смеется никогда. Делает гневные жесты, смотрит вверх, отступая на шаг назад, крутится вокруг макета.

Все, кто находится вокруг него, ведут себя с отвратительным подобострастием, записывают в блокнот, одобряют кивками головы все, что он говорит. Затем свита исчезает в доме, поднимаясь по лестнице, ведущей к главному входу.

И время начинает течь тяжело, безумно тяжело. Стрелки часов будто совсем не двигаются. Проходит час, проходят два, потом три… Работа на стройке остановилась давно, и такое впечатление, что президентский визит – это не что иное, как комиссия, которая прибыла для расследования причин, приведших к большой катастрофе.

Нам холодно, потому что мы не двигаемся, потому что задул ветер, погода еще холодная, и у нас начинают болеть ноги, так как мы стоим здесь почти три часа. Вот уже стрелки показывают три. Гражданские давно ушли домой, еще в одиннадцать часов (сегодня суббота). Остались только главные инженеры и бригадиры. Вдруг огромный вздох облегчения поднимается в воздухе, и делегация выходит из дома. Визит подошел к концу. Президентская колонна пришла в движение.

Мы соберемся, чтобы подвести итог повзводно, поротно, побатальонно. Затем соберется часть, и перед нами выступит командир. Все это продлится как минимум час. В порядке исключения сегодня у воинской части административный распорядок, так что все сядут в автобусы и поедут в Витан III, во 2-ю Колонию, где начнется уборка спален (выбивание матрасов, вытряска одеял, мытье полов с хлоркой в спальнях и т. д.). Мы, кадровые офицеры, пойдем на специальное совещание. Комиссия военных прокуроров «проработает» для нас вопросы «порядка, дисциплины и воинской чести» в воинских частях, работающих в народном хозяйстве, как они видятся «сверху».

В зале прокуроры сообщают нам в точности то, что мы ожидаем услышать: министр полон решимости покончить с «беспорядком и недисциплинированностью на военных стройках». В результате во всех трудовых колониях будет осуществлен широкий перевод в запас нижнего звена офицеров, которые являются «главным фактором недисциплинированности в армии». Возможно, снова думаю я, в отличие от генералов и полковников, которые воспринимаются как некие иконы воинской доблести, чести и гордости для всего офицерства.

Нас спрашивают, нет ли среди нас тех, кто хотел бы это прокомментировать. Нет, нам нечего комментировать. В ледяном молчании зала не заметно никакого движения, не слышится ни один голос. Какой смысл говорить этим людям, что у нас отобрали все рычаги командования и что мы не имеем ни малейшего влияния на военнослужащих? Как им скажешь, что ужасающая коррупция разъедает весь лагерь? И для чего им это говорить? Они прекрасно об этом знают. Все же молчание – это не решение. Самое лучшее – это включиться в их игру и одобрить все, что они говорят.

Но если мы включимся в их игру, у них останется впечатление, что их демарш крайне необходим. Тогда они будут приходить постоянно, бесконечно, каждый день, так что, заскучав, мы решаемся нарушить молчание: знают ли товарищи прокуроры, что существуют военные преступники или сумасшедшие, которые должны бы находиться не здесь, а сидеть в тюрьме или сумасшедшем доме? Знают ли прокуроры, что эти военные нарушают дисциплину преднамеренно и оказывают дурное влияние других, что у нас нет никаких средств противодействия им, что взводы отданы на откуп мастерам, что есть офицеры, которых унижали и били?

– Мы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать подобные малозначительные вещи, – отвечает с апломбом прокурор.

Все это можно решить с тактом, а нам следует знать, что «на самом верху» принято решение, чтобы ни один военный резервист не был наказан и у него не был удержан ни один лей из зарплаты, даже если он не работает, «потому что наше государство, товарищи, есть государство рабочих и крестьян».

И я думаю, даже если это государство рабочих и крестьян, но и генералам и полковникам не слишком плохо живется в нем – я не видел до сих пор, чтобы кто-нибудь из них предстал перед военным трибуналом, зато дисциплинарные батальоны и тюрьмы ломятся от лейтенантов – как жаль, что Ленин не думал о государстве «рабочих, крестьян и лейтенантов». Но это звучало бы нелепо – хорошо, что он этого не сделал.

А прокурор идет дальше. Чтобы нас «приободрить», он приводит нам личный пример, говорит, как однажды, когда он ждал автобус на остановке в городе, к нему подошел мертвецки пьяный солдат, который отдал ему честь и сказал: «Товарищ полковник, я солдат Х, прошу Вас вытащить мне х… из штанов, чтобы я смог пописать».

– Другой бы на моем месте, – говорит прокурор, – поднял шум, а я, – добавляет он, – сказал себе, что это ниже моей офицерской чести – ругаться с солдатом, так что я с достоинством сел вместе с другими людьми в первый автобус, который подошел к остановке.

– То есть, – шепчу я на ухо Мэркучану, – давайте и мы сделаем так же, если подойдет пьяный солдат с подобной просьбой.

А Мэркучану, тоже шепотом:

– Я думаю, что сделал бы товарищ прокурор, если бы солдат попросил его снять штаны и встать на четвереньки.

Собрание заканчивается, мы расходимся по своим делам, и по дороге я спрашиваю себя, какова же была цель, смысл этого собрания, и не могу взять в толк; не понимаю также, зачем сюда пришло столько прокуроров. Пока я направляюсь к стройке, слышу за собой голос капитана Пэдурару:

– Пóра, тебя вызывает товарищ полковник Блэдулеску.

Полковник Блэдулеску ждет меня в своем кабинете. Он надевает очки и, роясь в своей сумке, достает мой рапорт.

– Ты подал рапорт, – спрашивает он, – о том, что тебя ударили два резервиста, когда ты был на дежурстве?

– Да.

– Свидетели есть?

– Есть, товарищ полковник.

– М-да… Труцэ Иосиф и Лупу Ион капитана Пэдурару, нет? Те, которые напали на тебя.

– Да. И еще был солдат венгр.

– Этот не в счет.

– Почему?

– После того, как он уволился, два месяца назад, он убил свою жену. Сейчас он в сумасшедшем доме, потому что его признали невменяемым.

Я думаю о том, Бог не бьет дубиной, а дает пощечину. Но затем душа наполняется жалостью к бедной женщине. Вот негодяй! В конце концов, убил все-таки кого-то: свою жену! Полковник, несколько сбитый с толку, продолжает:

– Все-таки, знаешь, Пóра… смотри, что заявили эти двое… что это неправда… что они даже не прикоснулись к тебе…

– Да, так, товарищ полковник. Я сам порвал на себе одежду и сам ударился головой о стену. Так, взбрело в голову… Пожалуйста, позвольте мне идти.

– М-да, хорошо.

– Здравия желаю!

Отдаю честь и поворачиваюсь. У двери слышу голос полковника:

– Пóра! Постой! И мы… и командир, какую резолюцию поставим на твоем рапорте? Что мы должны написать?

– Что вы считаете нужным, товарищ полковник. У меня не будет никаких возражений.

Выхожу из кабинета. Земля мне кажется пустынной и голой. Сейчас день, и все же темно. И повсюду грязь, и нет ни одного сухого места, где можно поставить ногу. Холодный ветер дует с севера, как будто он только и ждал, когда Верховный главнокомандующий покинет стройку. Я направляюсь к стадиону, где устраивается собрание. Оно уже началось. Капитан Мэркучану делает мне знак, чтобы я прошел за его спину, где стоят остальные, в то время как голос командира части раздается перед строем:

– …и в бригаде мастера Тейу погибли вчера два человека, упали с отметки «41», с лесов. Сегодня в десять с половиной железная лестница с площадки противовеса башенного крана упала с высоты тридцати метров на группу работавших военных. Двое военных умерли на месте. Тяжело ранен лейтенант Павел, который ими командовал, но лучше бы он умер, потому что в отношении его приказано начать расследование.

Ветер дует, как будто хочет сорвать с нас куртки, а мы пригибаемся под его порывами, как поле с колосьями под дождем. Голос командира едва долетает до нас, как будто он приходит с того света. Забор гремит под проволокой, которой он крепится к бетонным столбам, и с крыш бараков слетают картонные листы, гонимые бурей.

Один высокий офицер с правого фланга кричит:

– Почему приказано расследование в отношении этого офицера?

Но командир его не слышит. Впервые вижу Михаила таким мрачным и застывшим на месте без какого-либо желания говорить. Шепчу на ухо Мэркучану:

– Он прав, этот тип на правом фланге: за что отдавать под следствие Павла?

Мэркучану поворачивается наполовину ко мне:

– Кто ж его знает? Представляешь? Этот несчастный бьется между жизнью и смертью, кажется, у него нет никаких шансов выжить, а они его под следствие! Как будто он сам дал им лестницей по голове!

– Сударь, – вмешивается в разговор Ленц, – ясно, что они хотят сократить армию, половина военных стали рабочей силой на заводах и фермах. Но если это так, почему бы, черт возьми, не распустить всех нас по домам? Хотя бы закончили достойно, и не мучили бы нас здесь, в этом кошмаре!

– Эх ты, где они еще найдут таких дураков, как мы, – говорит Мэркучану, – которые бы собирали кукурузу, картошку, свеклу, добывали бы уголь на шахтах, работали бы на фабриках и комбинатах или пришли бы сюда, на «Уранус», чтобы гнуть спину по восемнадцать часов в сутки за две тысячи лей в месяц? Нас подловили с военным училищем. Если будешь гоношиться, отправим тебя в запас и заставим платить за обучение, обмундирование и т. д. Все те, кого перевели в запас, продали свои дома, чтобы заплатить государству за обучение. Потом за тебя возьмутся по партийной линии, скажут, что ты идешь поперек партии и враждебен ей – с идеологической точки зрения. И так попадешь в тюрьму. И семье – одни несчастья. Иначе увидел бы ты здесь хоть одного из нас?

В строю слышны возгласы, военные начинают волноваться. Стоящие вокруг командира части офицеры штаба быстро записывают что-то в свои красные блокноты, и это, кажется, раздражает офицеров. Лейтенант Мареш, четыре раза наказанный арестом и денежным штрафом, выходит перед взводом и раздраженно кричит штабным офицерам:

– Запишите меня, товарищ полковник! Посадите в тюрьму меня, потому что воров и пьяниц вы боитесь! Я офицер и должен подчиняться приказам!

Даже военные-резервисты перестали двигаться в строю и смотрят внимательно. Несколько офицеров говорят о чем-то с командиром, а он вдруг оборачивается и кричит, ко всеобщему удивлению:

– Внимание! К распорядку дня! Кадры идут в большой зал столовой, где военная дисциплинарная комиссия будет обсуждать один случай.

Я резко оборачиваюсь и сталкиваюсь нос к носу со старшим лейтенантом Лупешем. Он больше не в моей роте. Место его никоим образом не здесь. Я вижу, как он сует в карман блокнотик в красной обложке и удаляется. Я иду сказать об этом Мэркучану:

– Смотри, у нас за спиной стоял Лупеш. Он как раз стенографировал, о чем мы шептались.

– А, да я знаю, что он этим занимается. Ты что, не знал?

– Представь себе, что не знал. Но догадывался. Откуда он здесь взялся? – ворчу я на солдат.

– Он подкрался исподтишка, находился позади строя.

– А вы что стоите, как… мамалыга? Почему не дали мне знать?

– Да откуда ж нам знать?

– Обедать! – командую я.

И военные подхватываются и идут в зал столовой, счастливые, что избавились от собрания. Позади них идем мы, несколько офицеров.

– Ну, вы видали, а? – говорит Мэркучану. – Они хотят нас изничтожить, сударь. Это ясно. Только идиот этого не видит. Если бы сейчас был 1950 год, они отвели бы нас в Дом, в подвал, и расстреляли. Лучику перевели в запас, а он ни в чем не виноват. Знаете, нет?

Знаем. Тот суд состоялся в зале столовой. В нашей военной столовой. И была грязь на полу, чорба, пролитая на цемент, груда грязной посуды в углу, хлебные крошки и куски хлеба. Мутный свет проникал к нам сквозь грязные окна, и все, что там делалось, было низостью, хотя бы потому, что вокруг – столько грязи и убожества. Капитуляция не подписывается в свинарнике, и приговоренного к смерти не бросишь в болото, чтобы его пристрелить. Отправка офицера в запас означает его моральную казнь. Суд над Лючикой был казнью, там кончалась его карьера, в военной столовой, в таком убогом помещении, где воняло луком и рыбой, среди засаленных столов, среди хихиканья женщин, которые там работали и таращили глаза из окошек, среди этой ужасной грязи. Ни один офицер не заслуживает такого конца!

И я подумал тогда, что где-то наверху, в недосягаемых небесах, боги войны возмутятся, и их возмездие рано или поздно свершится. Когда следственная комиссия сказала ему: «Встаньте! Зачитываем приговор», – он испуганно смотрел на капитана Манди. «Коллегия судей… в составе… признала виновным… и предлагает перевод офицера в запас».

И этим все закончилось. Он больше не был офицером! Он умер как военный. Он сделал мне знак, чтобы я дал ему сигарету, и я дал ему сигарету.

Он прикурил ее и втянул дым в грудь.

– Мне очень жаль, – сказал он, – озираясь вокруг нерешительно, – мне очень жаль… Я бы хотел, чтобы здесь хотя бы был триколор.

И рука его, державшая сигарету, дрожала.

– Лучикэ, – спросил я его, – тебя осудили за то опоздание?

– Глуп ты, если веришь в это, – промолвил он. – Это более древняя история, старик. Никакой связи. Многим из вас тоже придет очередь. Ступай! Сейчас опасно разговаривать со мной. Это… позорно, – добавил он, и на губах его появилась горькая улыбка.

В улыбке этой была боль, но и сочувствие тоже. Потому что система безжалостна со всеми нами, рано или поздно тоже туда, где оказался Лучикэ, попадем и мы. Может быть, нас не убивали физически, как в Освенциме, но все мы, кто присутствовали на этой убийственной церемонии, были никем иным, как Häftlinge[63] – другими жалкими заключенными, которых в свою очередь ждала погибель.

Я думаю о Лучике и о том, где-то он теперь. Доходим до большого зала столовой, где начался новый процесс. Гасим сигареты и входим. Совет чести нашей части, своего рода военный трибунал, рассматривающий любые случаи, разбирал новое дело. Нас более сорока двух офицеров и младших офицеров, которые собрались за длинными столами. Лицо подполковника саперных войск Ликсандру Михаила выделяется за столом президиума. Возле него занимают места полковник Друмеза Виктор, полковник Сырдэ, капитаны Нягое и Шошу – оба политруки, полковник Некита, полковник Блэдулеску, начальник штаба части, и один офицер из Дирекции инвестиций, строительства, размещения, войск (ДИСРВ). Я нахожусь в самом конце, у правой стены зала.

Совет чести собрался, чтобы судить офицера, который дезертировал из части. Невольно бросаю взгляд на календарь, который висит на стене надо мной, и вижу сегодняшнюю дату, подчеркнутую красным. Сам этому удивляюсь. В колонии никто не обращает внимания на даты. Зачем они нужны? Все дни похожи один на другой. Различаются только времена года. Да и то, времена года узнаешь не по календарю, а по крепкому утреннему воздуху, по цвету листвы или по свежему запаху земли, который предвещает весну. Летом солнце встает раньше, и день устанавливается длиннее и теплее. Когда желтеют листья и чувствуешь вечернюю прохладу, ты знаешь, что приближается осень…

В зале появляется и капитан Кирицою, но он не идет к президиуму, а усаживается среди нас. Хотя он и партийный секретарь, Кирицою – тип особенный. Любопытным образом он сумел сохранить человеческие черты. Иногда он берет нас под защиту, что является большим риском в мире, где единственное слово, которое имеет право произносить офицер – это «есть». Те, что за столом президиума, тихо переговариваются. Где-то в углу, в железном шкафу, запертом на висячий замок, портативный радиоприемник, забытый кем-то во включенном состоянии, объявляет последние известия. Раздраженный, Михаил кричит из-за стола президиума:

– Да выключите, к черту, это радио!

Наконец дверь зала открывается и входит обвиняемый. Это старший лейтенант Йордан из 12-го взвода, офицер лет двадцати шести. Ему подают знак сесть на передней скамье.

Михаил поднимается из-за стола президиума и приказывает:

– Тише!

Его кривой рот с тонкими губами искривляется еще больше, глаза имеют матовый, зелено-синий блеск, как у змеи.

Обвинители офицера будут те же, что и всегда, произнесут те же заключения и слова, вопросы будут задаваться в том же направлении, что и задавались, процесс подойдет к тому же финалу. Так вода, которая течет в ванную, в конце концов достигает сливного отверстия, через которое вся она выливается в канализацию. Судебная процедура течет вперед, вместе с потоком ее речей, подобно струе бетона, которая выливается в желоба из бетономешалки; только время от времени офицеры-политруки из президиума вмешиваются, чтобы направить обсуждение в известное русло, точно так же, как бетонщики берут время от времени пробы из партий бетона, чтобы проверить, соблюдена ли технология производства.

И технология свято соблюдается: «…Товарищи, мы сегодня столкнулись с поступками офицера, который забыл, что он офицер… дезертир… невосприимчив к указаниям партии…

равнодушен… недостойный звания коммуниста… опозорил наш коллектив… Армия не нуждается в таких людях… предлагаем… предать военному трибуналу… примерное наказание… без снисхождения…»

Ропота в зале не существует, вопросов не существует, потому что «факты говорят сами за себя». И вся эта куча насосавшихся вшей, которые находятся в президиуме и в руки которых попали судьбы наши и нашего государства, окончательно упростила не только идею социализма, но и идею правосудия, сводя ее к вынесению приговора. Тюремное заключение для того, кого предали суду, начинается с того момента, когда он через дверь вступил в зал суда.

Комиссия продолжает дебаты. Полковник Энеску, председатель, одобряет чтение решения.

– Встаньте, обвиняемый. Комиссия совета чести… собравшись сегодня… на заседание, чтобы обсудить проступок лейтенанта Йордана Иона, находит его виновным в дезертирстве… предлагает перевод офицера в запас…

Йордан поднимается со своего места:

– Товарищ полковник!

– Что вы хотите, сударь? – набрасывается на него председатель коллегии. – Почему, сударь, вы так недисциплинированны? И здесь вы не хотите воздержаться. Хотя бы сейчас сидите спокойно и слушайте, что мы решили!

Старший лейтенант глубоко дышит и проводит руками по волосам.

– Вы забыли дать мне слово, товарищ полковник! – с силой кричит он. – Кто меня защищает? Я имею право на защиту! Или, если нет, хотя бы спросите меня, по какой причине я покинул стройку! То есть – почему я совершил проступок.

Зал охватывает волнение. Впервые с тех пор, как я на «Уранусе», я вижу, что некоторые офицеры, находившиеся на скамьях в задней части зала, возле двери, поднимаются и выходят, и я изумлен. Это может быть истолковано как вызов. Как будто время остановилось. Затем члены совета начинают перешептываться между собой, и примерно через десять минут разговора шепотом председатель коллегии судей признает:

– М-да, кажется, произошло небольшое упущение. Но это никоим образом не меняет ситуацию. Скажите, товарищ лейтенант, что вас побудило совершить подобный серьезный проступок, который означает настоящее пятно на чести офицера? Почему вы покинули службу?

– У меня в семье умер человек, товарищ полковник. Никто меня не слушал, я несколько раз просил увольнительную, и мне не разрешили.

Председатель взрывается торжествующе:

– Я был уверен, что вы приведете эту причину! Вы знаете устав, нет? Ну, ладно, согласно уставу, увольнение со службы предоставляется только в случае кончины родственников первой степени – матери, отца, сестры и брата. И все, товарищ! Не приводите мне оправдание, что у вас умерла бабушка или у вас умерла кошка.

– Нет, товарищ полковник! У меня умер отец!

– Подтверждающий документ!

– Пожалуйста!

И Йордан подносит к столу лист бумаги, а затем возвращается на свое место. Документ переходит из рук в руки, его внимательно и жадно изучают со всех сторон все члены комиссии. И в зале вновь поднимается волнение. Члены комиссии долго советуются, голова к голове, шепотом. Затем председатель произносит:

– Товарищ лейтенант, мы это изучим, позвоним вам в коммуну, посмотрим…

В этот момент Йордан покидает свое место и приближается к столу судей, с вытянутой шеей, как будто ему плохо видно или как будто он никак не может поверить своим ушам, что слышал.

– Вы изучите? – говорит он изумленно, подходя к ним. – Вы и-зу-чи-те? Что изучите, господин полковник? Умер ли отец?

И вдруг офицер сжимает кулаки, подносит их к вискам и издает нечеловеческий вой, который потрясает зал:

– Он у-у-умер! Он мертв!

Он опускает кулаки и продолжает смотреть на тех, что в комиссии. Мы поднимается и уходим. В дверях мы слышим:

– Собрание отменяется.

Выйдя наружу, я спрашиваю капитана Костя, почему, когда нас судят суды чести или трибуналы, у нас нет защитников, а он говорит мне с сарказмом:

– Но у нас есть защитники. Ты что, их не видал? Если попадешь в руки военного трибунала в этом зале военной столовой, апеллируй со всем доверием к военному защитнику. Потому что он тебя защитит. Увидишь, как хорошо он тебя защитит.

Он нервно закуривает сигарету, а потом далеко отбрасывает спичку, которая падает с легким шорохом на камни, оставляя позади себя полоску дыма. Смотрим оба вдаль. Под пустым небом стая черных птиц поспешно летит на юг, как будто хочет поскорее покинуть этот город и этот мир. Потом мы направляемся вместе с Мэркучану и Ленцем к автобусам, где нас ожидают взводы, чтобы ехать на Витан, для занятий согласно административному распорядоку.

У Ленца в последнее время были одни неприятности. Во взводе получили травмы пять солдат. Затем, два месяца назад, один солдат погиб, будучи раздавлен лесами, которые обрушились на него. В 3-й роте погиб старший сержант Иван Мариан. Младшего офицера нашли мертвым в постели. У него случилась остановка сердца. Еще один солдат, по фамилии Делиу, умер два дня назад. Выпил вечером два стакана коньяка вместе с товарищами по спальне и лег спать. Утром его нашли мертвым. Вскрытие показало, что он страдал циррозом печени в последней стадии.

У меня во взводе был один погибший, Пьетрару Ангел, из партии, которой я командовал только месяц, и один серьезный несчастный случай, когда зубчатое колесо лесопильной рамы отхватило солдату правую руку по локоть. Его звали Тудор, и был он сильным человеком. Его вой от дикой боли был страшен, кровь хлестала из локтевой артерии отрезанной руки, как из фонтана, и, охваченный бредовой горячкой, он бегал по столярной мастерской, вопя ужасным голосом: «Боже мой! Это несчастье на всю жизнь!» Мы должны были наброситься на него впятером, чтобы уложить его на землю и оставить без движения. Только тогда он потерял сознание. Мы натуго перевязали ему руку веревкой повыше локтя, чтобы остановить кровотечение, и отправили его в больницу. О нем больше не было слышно никаких вестей. И о мертвых мы тоже ничего не слышали. Иногда поздно вечером мне кажется, что наверху, на лесах, возле неба, сквозь завывание ветра я слышу их голоса.

* * *

Наверху, на отметке «34», капитан Геран работает со своими солдатами над укреплением лесов, а под ним, одним уровнем ниже, нахожусь я со своими людьми. Мраморная плита срывается со своей ячейки на внешней стене, опрокидывается на подмостки лесов, те не выдерживают и, падая, сметают три этажа лесов. Капитана ударило доской по голове, каска его защитила, но, оглушенный ударом, он проваливается на железные перекладины, которые держат доски. Меня бросило за парапет, но я хватаюсь за конец шланга, который идет куда-то внутрь этажа, вскарабкиваюсь с его помощью до окна, через которое спускается шланг, и устраиваюсь на подоконнике, как раз рядом с капитаном. Кричу ему, чтобы он оставался на месте, устанавливаю толстую и широкую доску одним концом на край окна, а другим на перекладины, на которых находится Геран, и с помощью двух гражданских мы перетаскиваем капитана внутрь Дома.

Внизу катастрофа. Четверо военных сорвались с лесов, вместе с командиром 3-го взвода лейтенантом Жугэнару. Жугэнару приземлился на кучу песка. Он ударился несильно головой, и, возможно, у него ничего нет. Потому что мы видим, как он поднимается, но двое солдат сломали себе ноги, а другой, Андронаке из Питешть, упал грудью на железный прут арматуры и агонизирует в луже крови. Санитары кладут его на носилки и равнодушно поднимают в машину, затем собирают всех тяжелораненых и засовывают их рядом с ним. В конце концов, мы перестраиваемся, снова приступаем к укреплению лесов и работаем дальше.

Несчастье не произошло бы, если бы каменщики как следует закрепили мраморную плиту на фасаде вверху. Но ремесленники-резервисты, которые приходят сейчас на стройку, имеют не только слабую подготовку, но и неподходящий для такой работы возраст. Начиная с марта этого года, мы начали получать как «подкрепление» детей двадцати одного года, которые только что отслужили в армии, или стариков шестидесяти трех лет, у которых больше нет ни силы в руках, ни сноровки, мастеров с больными легкими или даже инвалидов. В прошлом месяце ко мне во взвод попал Николае Ион из Крайовы, железобетонщик по профессии, у которого было больное сердце. Он даже не мог подниматься по лестнице в спальню. Ему было сорок девять лет, и он был смертельно слаб. Тяжело дышал при каждом шаге.

– Кто тебя сюда прислал?

– Люди из комиссариата, товарищ лейтенант.

– Ты знаешь, что здесь? Мы на фронте, где стреляют!

– Знаю, товарищ лейтенант.

– Ну, если ты знаешь, то зачем приехал ко мне, Иоане? Чтобы умереть в моем взводе?

Я послал его к доктору Лукачу, чтобы он снова его посмотрел. Потом мне прислали еще двоих, из которых один болен язвой желудка, а другой, Модряну Ион, ходит с тросточкой.

– Откуда ты, Модрене?

– Из Тимишоары, товарищ лейтенант. Улица Теюлуй, дом 102.

– Почему ты ходишь с тросточкой?

– У меня проблемы с ногами. Не могу ходить. Меня прислали сюда, несмотря на то, что я больной.

Я схватился за голову. Что я могу сделать с этими людьми? Куда я их поставлю?

С другой стороны, есть военные-резервисты, совершенно здоровые, которые не проработали больше двух недель на стройке. Обычно они остаются в спальнях, и к ним приходят разные субъекты. И не думаю, что приходят, чтобы их образумить и спросить их, почему они не работают. И что еще более любопытно, эти типы интересуются всем, что происходит в корпусах, входят в комнату дежурного офицера и устраивают скандал, а они всего лишь простые военные-резервисты, и, хотя они ни ногой на стройку, но всегда в курсе происходящего на «Уранусе», и перед ними открыты двери кабинетов всех наших командиров.

Иногда эти индивидуумы бьют офицеров или оскорбляют их, но служба секуритате не принимает никаких мер, будучи тоже заинтересована только в статистике явки военнослужащих и в списках, куда занесены правонарушения офицеров. Может быть, когда-то существовали в ее составе авторитетные и компетентные люди, но наша сегодняшняя секуритате превратилась в отвратительную бюрократию, лишенную идеалов, коррумпированную и абсолютно опустившуюся, с моральной точки зрения, и ее сотрудники охотятся только за чинами и жирными зарплатами.

Все мы находимся на грани хаоса, и наша колония рушится под тяжестью собственной ноши. Но преследования, слежка в отношении нас не прекращаются, угрозы не ослабевают, удар следует за ударом… Мы сделались заложниками нашей собственной системы, мы потонем вместе с ней, как пассажиры «Титаника» в океане, и нельзя больше ничего сделать. Мы стоим у края могилы, и нет пути назад. Мы даже не можем спросить, кому выгодна наша гибель.

А в довершение ко всему этому поступает новый приказ министра обороны: все военные кадры, которые работают на «Уранусе», должны носить новую военную шинель, скроенную специально для военных трудовых колоний. Составляются списки, и мы стоим в очереди, чтобы расписаться в том, что мы ознакомлены с новым приказом.

Проблема в том, что на складах части или на центральном складе военного оборудования не имеется ничего подобного, и никто не видел, как выглядит новая шинель. Но эта незначительная подробность не должна помешать, конечно, выполнению приказа, так что, начиная со следующего дня, офицеры и младшие офицеры, которых застанут в результате проверок одетыми во что-то другое, а не в шинель, отвечающую «регламенту», будут арестованы и посажены в карцер. Я тоже не в новой шинели. Значит, буду терпеливо ждать очереди на арест.

Вечером в столовой капитан Костя садится, вздыхая, за стол и объявляет нам, что патруль порядка арестовал двух солдат из его роты. Говорит с огорчением:

– Их арестовали – ух, чтобы вам пусто было! Забрали прямо на рабочем месте. Оставили меня без них. Как раз сейчас, в конце месяца, когда мы вкалываем, чтобы сделать план.

– Как же это?

– Ну, их застали без шинелей этих! Но, братцы, самое интересное: никто не знает, где брать такие шинели. Думаю, что они есть только в голове у министра! Прав Фирою. Здесь больше не АДР – Антреприза Дом Республики! Здесь АДР – Арест, Допрос, Резерв! – с досадой выкрикивает он, но резко замолкает в тот момент, когда видит, как к нам приближается капитан-контрразведчик, который с некоторых пор стал очень активен.

И есть почему. Несчастные случаи со смертельным исходом участились. Другой военный-резервист, сварщик по профессии, погиб от взрыва – балон с кислородом взлетел на воздух, и ему напрочь оторвало голову. Другой военный повесился где-то на складе, на последней отметке. Никто не знает, почему он это сделал. Кто может знать, что на душе у человека?

На «Уранусе» сформирована специальная бригада столяров, которая изготавливает гробы. Во взводе Панаита умерли резервисты Фиран Григоре и Делиу, а во взводе Жугэнару – солдат Понтяну из Арджеша. И в других подразделениях умирают. Не обойдены и кадры. Мы узнали, что скончались два лейтенанта из девятой части на другой стороне «Урануса».

Не лучше обстоят дела и в оперативных частях. Командира полка или дивизии тем выше ценят, чем больше он доказывает свою жесткость и свирепость. В моем полку в Пантелимоне головокружительная перспектива предоставляется Гурешану, который в этом отношении возглавляет топ: в полку покончили самоубийством на этот момент два солдата и старший сержант Матей, который застрелился во время дежурства. Кажется, самоубийства произвели хорошее впечатление на начальство, потому что Гурешан продолжает руководить и дальше своей железной рукой, и был представлен к званию подполковника в исключительном порядке.

Проверки в подразделениях так же суровы, и время от времени нам угрожают, что снова придет секуритате проверять явку, но в последнее время она больше не появлялась. Увольнения в запас стали реже, но это нисколько не облегчает нам ситуацию. Возможно, скоро они возобновятся с новой силой. Новая формулировка, которая приходит сейчас «сверху, из горних сфер», звучит так: «устранение неспособных офицеров», но она опустилась к нам, как летающая тарелка из других галактик, потому что никто не может четко объяснить ее смысл.

С другой стороны, все командиры и партийные секретари только и говорят об «изменении менталитета» и высмеивают тех, кто «работает по шаблону». Но если это так, то первые, кого следует устранять, это как раз они. Несколько более понятно говорил Кирицою на одном партийном собрании:

– Ну, товарищи, так дальше не пойдет. То есть я хочу сказать одну вещь. До сих пор все как шло, так и ехало. Но мы должны думать о том, что человек, лишенный культуры, неспособен реагировать на некоторые вещи. Сделайте усилие, товарищи, прочитайте еще одну книгу. Смотрите, было принято решение, что, начиная с будущего месяца, каждый офицер должен выучить хотя бы два иностранных языка. Срок исполнения приказа – один месяц. Хотя… не знаю… Несколько маловато, товарищ полковник!

И Кирицою повернулся к Михаилу, который безмолвствовал, он не мог понять, что фактически Кирицою издевался над тем, кто отдал этот приказ. Однако Сырдэ вскочил как ужаленный:

– Товарищ Кирицою, вы не поняли! Речь идет о совсем других офицерах, не о командирах взводов. Речь идет об офицерах высших эшелонов.

– Каких, сударь? Что, разве тому генералу восьмидесяти лет еще потребуются иностранные языки? Да англичане испугаются одного его вида, черт возьми! Надо посылать этих молодых, сударь.

Затем, после паузы, как будто говоря самому себе:

– Что они, тоже оглупели совсем?..

Но Сырдэ его услышал и заорал:

– Внимание! Всем оставить зал!

Мы поднялись и вышли. Правда состоит в том, что подобные столкновения принимают иногда гораздо более острый характер, причем начальники не очень стесняются нашего присутствия. Рабов никогда не считали за настоящих людей. Возможно, что на этот раз что-то произошло. Мы курили снаружи, поглощенные мыслями. Что вдруг нашло на наших церберов? Что они в действительности хотели сказать насчет иностранных языков?

– То есть и мы как бы имеем право сдавать приемные экзамены на гражданские факультеты, – сказал кто-то, но Шанку ему объяснил:

– Только «по особому разрешению» министра или начальника кадров по всей армии. Но эти не очень-то дают такое разрешение. Иначе мы бы все ушли отсюда.

– То есть ты не имеешь права на учебу? – удивился старший сержант Флорикэ.

– Ты что, не слыхал, что мы не имеем прав? Только обязанности. Право сдать экзамен на факультете, Флорикэ, – это тоже право. Обязанность – это одно, право – это другое. Но я не знаю, почему тебя эта проблема так сильно волнует, ведь у тебя и так нет ни одного шанса уйти отсюда. Ты понял?

– Угу.

– Видишь? Только обменялся парой слов с офицером, и уже начал понимать, как обстоит дело. У тебя есть еще сигареты?

Старший сержант быстро запустил руку в карман и вытащил пачку. Тут же образовалась очередь, и каждый из нас взял по сигарете из его пачки.

Сержант посмотрел на пустую пачку, проглотил слюну и воскликнул:

– Видали, какой я дурак, что вытащил пачку? Остался без сигарет!

– Да, Флорикэ, но смотри, сколько у тебя теперь друзей! Все, кто курит сейчас здесь, – твои друзья.

– До тех пор, пока не кончите курить, – парировал сержант, подперев бедра руками и присвистнув огорченно. – Одна бабка у нас, на Олте, хорошо сказала: не выпускай сигареты из кармана, а женщину из дома, иначе останешься без них.

– Вот видишь, сигареты кончились, Флорикэ, – сказал Шанку. – Теперь береги женщину!

В этот момент дверь зала со столами открылась, и капитан Кирицою вышел взволнованный, проходя мимо нас и направляясь к бараку генерала. Полковник Сырдэ появился в дверях вслед за ним и прокричал:

– Все офицеры и младшие офицеры, на стройку!

С тех пор вопрос о нашей подготовке заглох. В тот день случилась еще одна интересная вещь. Вечером, по окончании рабочего дня, капитан Морошан, который работает со своими военными в подвале, на отметке «-9», по соседству со мной, закончил работу в 19:30, как обычно, и повел свою роту из Дома наверх. Примерно через четверть часа он успел вывести людей на поверхность и построить их к ужину.

На улице, однако, его поджидал генерал Богдан, который подошел к нему и спросил с подтекстом, который час. Капитан посмотрел на часы и ответил ему: «Товарищ генерал, докладываю: сейчас 19:45».

Генерал посмотрел на свои часы и сказал: «Товарищ капитан, сейчас 19:43».

В этот момент капитан нарушил железное правило колонии. Вместо того, чтобы автоматически произнести: «Есть», – он сделал фатальную ошибку и сказал: «Товарищ генерал, мои часы показывают 19:45».

В конце концов, не важно, кто был прав, потому что официально рабочий день заканчивается в 19:30, так что 19:43 или 19:45 – один черт.

Но генерал угрожающе повторил: «Сейчас 19 часов и 43 минуты!» А капитан повторил в свою очередь: «Товарищ генерал, мои часы показывают 19:45».

И они остались друг напротив друга на своих позициях. Генеральский взгляд разъяренной кобры вонзился в глаза Морошану, и они стояли так долго: первый – подстерегая момент слабости другого, а тот, закованный в латы своей безумной гордости, упрямый и дерзкий, – в ожидании удара.

Военные все прибывали сзади, некоторые из них начали подавать голоса, и в конце концов генерал сказал металлическим голосом, который не предвещал ничего хорошего: «Продолжайте ваш распорядок дня».

Капитан Морошану очутился на другой день перед советом чести, обвиненный в вызывающем поведении, неподчинении и отсутствии уважения к вышестоящим. Он был наказан путем перевода в другую часть, находящуюся на южной окраине колонии.

Разве так важны были те две минуты, чтобы затевать процесс? Возможно, да. Даже более чем наверняка: от них зависело будущее Румынии, судьба нашей социалистической родины и коммунизма во всем мире. От них зависела судьба Варшавского договора, поражение американского империализма и окончательная победа мирового пролетариата. Вот почему капитан Морошану должен быть отдан под суд военного трибунала или, по крайней мере, военного совета чести. Как можно не предавать суду подобного преступника?..

Как дошла Коммунистическая партия до того, что видит во всех нас одно из своих зол? Мы были молодые лейтенанты и капитаны, все мы вышли прямо из народной массы, стали утечистами в шестнадцать лет и коммунистами в двадцать один, наши родители и дедушки были рабочими и крестьянами, мы носили в нагрудном кармане, рядом с сердцем, красный партбилет, в наших душах была только любовь к своей стране, мы бы никогда не нарушили принесенную присягу, мы бы умерли за наш триколор. Никогда социализм не имел более преданных военных, чем мы, любое правительство гордилось бы нами, если бы мы были на его стороне. Получи мы приказ, мы бы бросились без колебаний в бой, ни один танк противника не прошел бы через нас, через наши границы, будь он русский или натовский, мы бы сбили любой вражеский самолет, который осмелился бы нарушить наше священное небо, мы бы пролили свою кровь до последней капли, и не за более высокий чин или более высокую зарплату, а за то, чтобы мы могли прикрепить себе на грудь пурпурную пятиконечную звезду «За боевые заслуги», которая не стоила и трех долларов.

Нам было бы достаточно одного знака, и мы бы возвели не один, а тысячу Домов Республики. Мы бы вырыли еще десять Трансфэгэрэшанов[64], мы бы построили еще пять атомных станций рядом с Чернаводой, и мы бы сделали из нашей страны Китай Восточной Европы.

Когда мы участвовали в парадах, то чувствовали себя заодно с самолетами, которые пролетали над нами в небе; оружие, которое мы прижимали к груди, было сталью из стали наших рук, в танковых моторах гудели наши сердца; и в марше наших шагов отдавалось одновременное шествие по земле полумиллиона солдат-коммунистов армии нашей социалистической республики, вооруженных до зубов, солдат, перед которыми Запад дрожал.

Как проникла в нашу партию эта зловредная отрава неверия, этот яд ненависти, кто назначил нашими командирами неграмотных грубиянов и трусов, несдержанных и кровожадных, лишенных характера, которые не прочли в жизни ничего, кроме «Скынтейи»[65], коммунисты-буржуи, которые смотрят на нас изо дня в день с презрением и отвращением? Как мы стали заложниками и рабами в нашей собственной стране и как мы дошли до того, что к нам относятся, как к предателям? «…Рабы домовладыки сказали ему: господин! не доброе ли семя сеял ты на поле своем? откуда же на нем плевелы? Он же сказал им: враг человек сделал это». (Матфей, 13, 27–28).

Все эти индивидуумы с погонами, полными звезд, сделанных из золотой нити, или звезд полковников, все эти держиморды, полуграмотные доктора военных наук, которые горячо заявляют, как и мы, о своем рабочем происхождении, дошли до кресел, которые они занимают, читая и конспектируя не труды Маркса и Ленина, а выступления нашего Верховного главнокомандующего. И с этого началась катастрофа! «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков…» (Римлянам, 5, 12).

Мы едим, изможденные, с лицами, опавшими от усталости, молчаливые, мутный свет от грязных лампочек в зале столовой падает на нас и на наши изношенные блузы, на ремни, на каски. Обрывки мыслей – это для нас будущее, и обрывки выкрикнутых фраз – это наши воспоминания. Рабочие точки, собрания, приказы, проверки, трибуналы советов чести – это наши ориентиры.

Наша жизнь – это лесок у подножия вулкана, угрозы, готовой извергнуться когда угодно. Выступления-шаблоны и лозунги, которые никого давно не волнуют, потому что они похожи друг на друга как две капли воды, для нас это указующие тропинки. Лицемерие речей, демагогия рапортов больше нас не удивляют, так же, как и ложь, содержащаяся в них, докладчики выставляют в своих докладах ряды сухих цифр о выполнении трудового плана, несчастных случаях на стройке, случаях заболеваний и смертей, потерях среди офицеров и младших офицеров, плановых показателях, которые мы предлагаем достигнуть, наказаниях и поощрениях.

Получают слова одобрения, поощрения и благодарности за проделанную работу товарищи библиотекарши во главе с товарищем Летицией, товарищи работницы статистической службы, товарищи телефонистки, офицеры-партийные секретари, политруки (о, прежде всего офицеры-политруки!), товарищ Мария Дьякону и ее коллеги по бухгалтерии, санитары медпункта, которые не притрагивались ни к чему в своей жизни, кроме бутылки с медицинским спиртом и которые все как один являются племянниками полковников и генералов, а также товарищ сержант, женщина из Бюро секретных документов, секретарши командиров. Это люди надежные, на которых наша партия полагается сегодня, во времена огромного строительного напряжения. Вот те люди, которые, согласно отчетам, зачитываемым на собраниях, трудятся. Ничтожные капитаны, командующие ротами, и недисциплинированные лейтенанты и старшины, командующие подразделениями, не заслуживают упоминания. Эти растяпы ничего не делают, доказывают такое вопиющее отсутствие всякой сознательности, что только и делают, что мрут, к чертовой матери. Они дают себя раздавить кузову самосвала, убить – сорвавшейся балке, исчезают в чревах ям, края которых обваливаются и поглощают их, сгорают живьем – лишь бы только испортить красоту доклада командира колонии. Какие подлецы! И еще оспаривают тот факт, что товарищи библиотекарши, телефонистки, бухгалтера или секретарши трудятся, когда они остаются после работы на целые ночи!

Но они работают так, как больше не работает никто. Особенно зимой, когда рабочий день так короток. Тогда многие товарищи-женщины остаются после работы. Часовые, которые дрожат ночью от мороза и вьюги при входе на территорию колонии, у которых руки застыли на прикладах оружия, до самого утра слышат доносящееся издалека хихиканье в здании командования, слышат музыку магнитофонов, включенных на полную катушку, смех женщин, ржание полковников и партийных секретарей, которые чокаются бокалами и пляшут до утра, топоча по полу подошвами сапог и хлопая в ладоши или по голенищам: «Hop aşa! Hop aşa! / Dragă mi-e Republica! / Drag mi-e să trăiesc în ea!»[66] И потом рефрен женщин, сопровождающийся взрывом пронзительного смеха: «Хи-хи-хи и ха-ха-ха!»

Утром все эти полковники и партийные секретари, с мешками под глазами от бессонной ночи, выходят из здания командования, подняв воротники шинелей, чтобы снег не нападал им за шею. Они вновь становятся железными людьми, какими мы их знаем, а их лица вновь принимают тот мрачный и унылый вид, который они обычно имеют.

Товарищи библиотекарши, телефонистки, бухгалтерши, секретарши и надежные коммунистки, тоже усталые, выходят за ворота колонии и направляются в город в свои дома, подавленные грузом величайшей ответственности ночной работы. Их заботливые мужья приготовят им постель, чтобы они улеглись спать, и освободят их от бремени домашних обязанностей, следя за тем, чтобы сон их ничто не нарушало, в то время как жены полковников из командования и майоров-партийных секретарей, которые тоже не были в эту ночь дома, будут искать утешения если не в объятиях других полковников и майоров, то, во всяком случае, в объятиях других шоферов, охранников, техников и механиков. Потому что ничто так не сближает, не делает похожими друг на друга гражданских и военных, как то, как они обманывают своих жен на всем протяжении этой земли, вдоль всех меридианов мира.

Постоянно я слышал на «Уранусе» одну и ту же фразу, повторяемую до бесконечности, день за днем, год за годом: «Товарищ полковник, этот лейтенант имеет аморальное поведение, несовместимое со статусом офицера!» Никогда я не слыхал, чтобы сказали: «Товарищ лейтенант, этот полковник имеет аморальное поведение, несовместимое со статусом офицера!» – хотя то, что делают наши командиры, – аморально и несовместимо с их статусом командиров. Но все, что содержится в докладах, по сути, несовместимо со статусом официального доклада. И все, что говорят официальные программы здесь, несовместимо со статусом официальных программ. Тяжелый воз государства, о котором говорит поэт Эминеску, больше не подталкивают сзади мощные руки пролетариев, его тянут вперед на веревках демагогии, лицемерия и аморальности. Он больше не едет на колесах, потому что никакое колесо не выдержало бы такой тяжести, а катится на деревянных бревнах, которые подкладывают под него, и результатами этого прогресса, основанного на жалкой рудиментарной механике, этого улиточного движения, пользуются исключительно карьеристы. Государство достигло мертвой точки, кучка мошенников переводит не меняющееся состояние нации от одного поколения к другому, каждому говоря, что оно будет жить лучше, но оно живет все хуже и хуже.

Через некоторое время тактика меняется: «Это правда, вы живете хуже, признаем, но ваши дети будут жить лучше».

Но дети живут так же плохо, как жили их родители. И вот кто-то изобрел концепцию поколения-жертвы и сказал: «Вы – поколение-жертва. Будущие поколения будут вам признательны за принесенную жертву».

Возможно, в ближайшем или отдаленном будущем термины будут уточнены и «переформатированы»: косметизированная нищета будет называться строгим образом жизни, а бедность, ее сестра, – воздержанностью. Ложь будет отправлена в школу, чтобы стать образованной ложью, и нам будут говорить по-научному: «Если мы будет работать в этом темпе, через три года ВВП вырастет на пять процентов, зарплаты вырастут на десять процентов, бюджетный дефицит уменьшится на три целых четыре десятых процента; есть признаки того, что через год мы зарегистрируем первые цифры роста уровня жизни и зарплаты вырастут на сто процентов».

Но до прихода этих мессианских времен господство страданий и лишений должно быть принято как нечто естественное, демагогия не оставляет тебе иного выбора, чем моральное самоубийство, с саркастической элегантностью – так, как поступил капитан Мэркучану, который, будучи подвергнут допросу, на вопрос, почему за последние три месяца в его роте умерли пять военных, в самый разгар партийного собрания встал и спокойно сказал: «Товарищи, так как в официальных докладах несчастные случаи в сфере труда, приведшие к смерти военных не числятся, то мне ничего другого не остается, как сказать, что их убил я».

Военным кадрам нельзя покидать колонию и уходить домой больше чем на два дня один раз в два месяца. А там, в Высшем политическом совете, там, наверху, кадры тоже так же уходят домой? Тоже один раз в два месяца, на два дня? Кто устанавливает эти регламенты и внутренние законы?

Кто разработал приказ номер 3, который запрещает нам носить униформу и военные знаки отличия, и кто разработал и подписал знаменитое решение номер 19, согласно которому военный кадр может быть оштрафован с удержанием зарплаты? Почему бы и нам не знать их?

Один раз в год, единственный раз в год мы, находящиеся здесь, в колонии, имеем право на получение бесплатного биле та на футбольный матч. В этом году в нашей части давали бесплатные билеты на матч «Стяуа» – «Глазго Рейнджерс». Товарищ министр Миля лично занимался «проблемой». Наша часть получила тридцать билетов. Но ни один офицер или младший офицер у нас в части не получил ни одного билета. Все билеты достались мужьям библиотекарш, телефонисток, секретарш.

С продуктовых складов гражданские воруют по-черному. На питание одного солдата государство выделяет двадцать четыре лея в день, но солдат получает еды на пять лей в день. Остальные девятнадцать лей украдены. Почему этого не видят секуристы, которым известно даже то, сколько секунд мы отсутствуем на рабочем месте? Куда уходят все эти деньги? Кто нуждается в них в стране, где все граждане получают бесплатно жилье, образование, рабочие места, лечение?

В чанах, где готовится пища, поварихи стирают свои передники, шапочки и даже носовые платки. Сейчас лето, и вполне может вспыхнуть эпидемия дизентерии и холеры, как в прошлом году, и никто ничего не предпринимает. Было бы бесполезным поднимать подобную проблему на каком-нибудь собрании – не будут приняты никакие меры. Офицеры нижнего звена, которые завели бы разговор на эту тему, наверняка получили бы пощечину или были посажены под арест.

Как мы дожили до этого? Кто довел военное дело до такого жалкого положения? Откуда взялась у нас вся эта свора платных контролеров, информаторов и шпионов, которые бдительно наблюдают за тем, чтобы военные кадры ни секунды не отсутствовали на работе, чтобы не сунули себе в рот лишнюю булочку за обедом или не съели на один кусок хлеба больше, чем им положено по норме, чтобы не произнесли лишнего слова, помимо слова «Есть»?

Кто и почему создал подобные классовые структуры, когда считается, что в нашей стране все равны? Почему мы больше не имеем права взять и повидать своих детей, поцеловать своих жен и невест, почему мы больше не имеем права на нашей родине смеяться и петь? Кто был первый высший начальник, который ударил на «Уранусе» перед строем офицера низшего звена?

Ленин обманулся: моя родина никогда не будет страной рабочих и солдат. Этот мир больше не тот мир, в который мы верили и который был нам обещан, это не рай обетованный, о котором мы мечтали. Если бы вчера мы умерли за него (о, запомните это, потому что мы бы отдали жизни за него!), сегодня мы смотрим на него, как на чужой мир. Если бы он рухнул, ни один из нас не пролил бы и слезы за него, пальцем бы не шевельнул, чтобы спасти или защитить его. Это государство больше не наше.

Ужин закончился. В этот вечер мы сядем в автобус уже не в знакомом нам месте, а на проспекте Победы Социализма. Так что мы проделаем путь назад, как будто мы снова поднимемся на стройку работать, но пересечем Дом и выйдем с другой стороны на Площадь. Там нас ждут автобусы.

Собираю своих людей и делаю перекличку, затем мы направляемся к Холму плача. Тысячи ботинок топают по деревянному мосту, проделывая вновь этот путь, – на этот раз в обратном направлении, пустота под нами усиливает эхо, деревянные балки вибрируют, железные подковки ботинок бьют по доскам, лунный свет льется над касками, офицеры пробегают вдоль колонн, то впереди, то сзади раздаются приказы, планшеты бьются о бедра, фонарики стучат о пряжки ремней. Ощупью пробираемся по лестницам через дворец, погруженный во тьму, затем, подобно тому, как река переливается через порог плотины, людской поток вытекает наконец, к выходу из Дома. Мы видим выход издали, впереди – он проделан в огромной бетонной стене, как затемненный прямоугольник, имеющий в верхней части уголок ночного неба, на котором светятся звезды. И сквозь топот ботинок солдаты зовут меня время от времени, теряясь в необъятности колонн, в переходах здания, и их голоса долетают до меня:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

А я им в ответ:

– Я здесь, солдаты, я здесь! Я с вами! Идите, не останавливайтесь!

* * *

Пророчество инженера Бужгоя сбылось как раз сегодня: в пятнадцать часов, во время страшного проливного дождя, земляной берег ополз и закрыл выход из тоннеля, на котором мы работали. К несчастью, через два дня состоится визит Верховного главнокомандующего. В результате мы должны быстро расчистить галерею. Мой взвод и взвод Шанку получили приказ действовать. Нам принесли защитную экипировку, все мы надели на себя резиновые плащи, натянули на головы капюшоны и вывели людей на улицу. А на улице – настоящий ад.

Под грозным небом, под тучами, прорезаемыми молниями и льющими на нас потоки воды, мы, сто сорок пять военных, работаем, выстроившись в линию, чтобы освободить от земли подземный коридор, который пересекается с поверхностью под углом в тридцать градусов.

Ливень падает на нас, капли воды имеют плотность пуль, они дырявят грязь, по которой бьют, создают в ней кратеры, из которых прыгают другие брызги грязи.

Время от времени порывы ветра швыряют нам воду в глаза, дождь барабанит по плащам, мы видим, как ручейки стекают с краев капюшонов.

Ряд из ста сорока пяти солдат, выстроенных в линию, копает, и мы, офицеры и младшие офицеры, копаем вместе с ними. Совковые лопаты скрежещут, когда ударяются о камень, иногда кто-то выпрямляется, чтобы передохнуть, и у него изо рта вырываются клубы пара, после обеда становится все темнее, на свинцовом небе солнце не появлялось уже два дня.

Потоки воды текут вниз по склону, собираясь в ручьи глиняного цвета, а наши резиновые сапоги увязают в глине еще сильнее, как в клею или тесте, глина липнет к лопатам, мы вытаскиваем ее и кладем на носилки, лопата не очищается полностью, грязь налипает на нее постоянно.

По мере того как падает дождь, земля становится все мягче, все больше холодает, пот катится у нас по телу, мы задыхаемся под плащами из прорезиненного полотна, которые пролежали годы на складе, пересыпанные тальком, в компании с крысами. Нас заливают струи самого настоящего потопа, они льются нам на плечи, капитан бегает с одного конца фронта работ на другой, отдает приказы, лейтенанты бросаются с лопатами на выручку туда, где работа буксует, солдаты хватают деревянные рукояти носилок, к которым прилипла глина, и пытаются отнести за пределы нашего периметра землю, набросанную нами на носилки, но ноги под тяжестью груза увязают в грязи, как в тесте, и они вытаскиваются из этого теста медленно, осторожно, чтобы не оторвать подошву у ботинок, и ботинок выходит наконец с трудом из грязи, которая пытается его поглотить, выходит медленно (клиаафпок!), солдат делает еще один шаг – еще один клиаафпок, еще, и еще один, и доходит мало-помалу на край сектора.

Там другие солдаты счищают лопатами глину и камни с носилок, держат несколько секунд носилки в наклонном положении, чтобы их омыл потоп, и затем солдаты возвращаются.

В двадцати метрах от нас, позади, стоит высокий треножник с заостренными ножками, хорошо и глубоко воткнутыми в землю. Смонтированный на нем теодолит, покрытый чехлом, кажется странной головой шута, который хотел бы напугать бурю и не может.

А часы идут тяжело, как будто они свинцовые, вечер приближается быстрыми шагами, ночь падает на нас торопливо, а вход в тоннель еще далеко, и признаков того, что стихия уляжется, нет. И мы продолжаем копать дальше в сторону тоннеля, а капитан бегает вдоль всего фронта работ и кричит: «Вы дошли до бетона?» Но мы не дошли до бетона, крылья тоннеля еще далеко, под берегом, который «поплыл» вниз, а сквозь ливень, который низвергается на нас, кто-то кричит: «Мы точно здесь помрем!»

Но мы не помрем! Мы станем героями! Мы поднимем нашу страну до недосягаемых вершин прогресса и цивилизации; наши дети будут жить в домах мира и носить изысканные одежды; наши жизни будут полны любви и изобилия, фрукты и цветы украсят наши столы; парады, каких еще никто никогда не видел, будут проходить по праздникам, и приветствия, каких еще не слышали, зазвучат, прославляя наших руководителей в мире достойном и свободном, в котором пролетариат окончательно победил рабство труда.

Тогда солнце социализма загорится победоносно, его свет, вспыхнув на одном конце света, мгновенно зажжется и на другом его конце, оно прогонит ночь рабства, красные звезды заблестят на наших лбах, мы будем пить вино победы и будем есть хлеб свободы. Души тех, кто погиб, выйдут из мрака вечности, ладан военных хоров освятит поломанные кости мучеников, которые отдали жизни во имя справедливого и братского мира, их статуи поставят на площадях и в парках. Они не будут забыты, и вечный огонь будет гореть на их могилах.

Сейчас еще идет болезненный процесс нашего становления, но мы сознаем, насколько важна «роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» (Маркс). Дарвин нам показывает, что тысячи лет наши предки, которыми были шимпанзе, имели тело, покрытое волосами, заостренные уши и жили стаями на деревьях. Потом они слезли с деревьев, спустились на землю и познали труд. И только труд преобразовал их в людей. «И будучи людьми, научившись есть все, что съедобно, точно так же мы научились жить, приспосабливаться и выживать в любом климате, каким бы суровым он ни был» (Маркс).

Копай, солдат! Приспосабливайся!

Сейчас уже стемнело, и чтобы видеть что-то в окуляре зрительной трубы теодолита, надо приспособить глаз к слабому свету огней на проспекте, который едва доходит до нас. А фронт продвигается вперед вопреки непогоде, лопата за лопатой, сантиметр за сантиметром, в то время как теодолит остается по-прежнему неподвижен на треножнике позади нас.

Ветер яростно бьется наверху, в небесной тверди, и свистит в строительных лесах, потом снова бросается с гневом на нас, хлещет нам в глаза новыми порциями водяной стихии, ослепляя нас, завывая от злости, что мы осмелились вступить в его царство, туда, где хозяева – только он и буря. Чтобы он не свалил нас на землю, мы поворачиваемся к нему боком и разбиваем левым плечом его волну, как нос корабля разбивает волну взбесившегося моря.

Капитан снова идет к теодолиту, долго смотрит в окуляр, привязывает чехол на место, подходит к нам, махая руками под дождевыми потоками, текущими по нему, и кричит: «Мы отклонились от направления, но не намного. Тоннель – на десять градусов правее».

– Правее! – кричу я.

– Правее! – кричат сержанты.

– Правее! Правее! – кричат солдаты.

И мы возобновляем работу. Темнота охватывает нас целиком, а ноги цепенеют. Ураган поднимается за тучи, роется там – в амбарах зимы, открывает чуланы с градом и бросает на нас снег и воду. И под лаповицей[67], в которой мы захлебываемся, происходит чудо! Устав от сопротивления, стихия выдыхается, отступает. Где-то в середине фронта, чья-то лопата ударяет с пронзительным скрежетом во что-то твердое, и солдаты останавливаются, глядя с надеждой в том направлении – так потерпевшие кораблекрушение и затерянные в пустыне океана всматриваются в горизонт, отыскивая там спасительный пароход. Время застывает на месте, тучи, потерпев поражение, убегают на юг. В ночи возникает суматоха.

Кто-то просит фонарь, и я спешу туда с зажженным фонарем. И то, что сначала было неясно, становится уверенностью. Один солдат ударяет еще раз лопатой в том же самом месте. И железо снова извлекает тот неподражаемый звук удара о бетон, который скрывает за собой пустоту.

Возбужденные, мы опять втыкаем лопаты и осторожно отбрасываем землю в сторону. Теперь показывается угловатый край входа в тоннель, потом в свете моего фонаря лопата резервиста проваливается в черную пустоту, в которую сыплется земля и откуда наружу распространяется запах пещерного воздуха, а солдаты от радости разражаются криками «ура!». Мы добрались до тоннеля! Шлиман не был в таком экстазе, как мы, когда он открыл развалины Трои! Говард Картер не был более счастлив, обнаружив могилу Тутанхамона!

Капитан говорит:

– Это я вам сказал рыть правее!

– А это я принес вам фонарь! – быстро кричу я.

Солдаты смеются, сжимают кулаки и поднимают их над головой, упоенные победой, откидывают назад тяжелые капюшоны плащей, подбрасывают вверх, как оружие, лопаты и каски, будто они находятся на передовой фронта в траншеях и будто пришел посыльный и объявил нам, что война окончилась. Они кричат и продолжают бросать свои каски. И то, как они стоят в надетых на голову хлопчатобумажных шлемах, из-под которых видны только овалы их лиц и которые доходят по шее до плеч, делая солдат похожими на старинных рыцарей, одетых в доспехи с головы до ног и празднующих победу над врагом.

Резервисты, не слишком часто выказывающие свои чувства, сейчас смеются от души, стоя под небом, с которого когорты туч бегут прочь, потерпев поражение. Они опускаются на колени в грязь, зачерпывают землю в ладони и подбрасывают ее вверх, как бы закрепляя тем самым свою победу над бурей. Затем все они кидаются к капитану и ко мне, их руки вырывают нас из грязи, они поднимают нас под крики «ура!», несут нас над собой с оглушительными победными криками.

Это длится всего несколько секунд – меня охватывает пьянящее чувство, которое испытывали все великие правители мира, я словно бы пролетаю под всеми знаменитыми триумфальными арками, и в этот уникальный момент узнаю, преображенный, что такое настоящий апофеоз, и ощущаю то, что не почувствует никогда и никто из всей своры этих неизвестных генералов и полковников нашей армии, закрытых в казармах за воротами, где слава их тает и умирает.

Наконец солдаты успокаиваются. Усталость дает о себе знать. Понемногу их энтузиазм иссякает в холодном и влажном воздухе. Наша миссия закончена. Мы очистили вход в тоннель. Теперь очередь других закончить работу. У них будет достаточно времени, чтобы сделать это. Самое тяжелое сделали мы.

Время перевалило за полночь, автобусы за нами уже точно не приедут. Мы бы могли пойти на станцию метро «Извор», поехать до станции «Михай Храбрый», но маловероятно, что нас пустят внутрь, потому что мы перепачканы грязью, а в этот час, думаю, и метро уже не работает.

Мы собираем орудия труда, относим их на склад и пускаемся пешком в сторону колонии-спальни в Витане, приободренные тем, что дождь перестал, ветер утих и небо тоже начинает проясняться.

Колонна из ста сорока пяти человек идет теперь вдоль проспекта Победы Социализма до площади Объединения, переходит мост и берет путь на Витан вдоль набережной Дымбовицы. Город пуст, как будто он подвергся атомной бомбардировке. Воды реки, зажатые в бетонные тиски русла, текут грустные и грязные слева от нас. Топот солдатских ботинок вновь слышен (в который раз?) на той же дороге, по которой я проходил столько раз, их сигареты так же горят в ночи, их слова так же гортанно звучат.

Оставляем слева здание Национальной библиотеки, окруженное лесами, и идем дальше. На небе после бури выступают первые звезды, потом видно, как луна призрачно скользит над облаками. И вдруг у меня снова возникает то самое видение: мне кажется, что земля вздыхает, русла рек пересохли, и ивы с расплетенными косами плачут по ее берегам, что страна кровоточит, что разбитые танки лежат в пепельных полях и ночные вороны бесшумно летят по небу в поисках поживы – трупов павших солдат. Я оборачиваюсь назад, но город удаляется, смотрю вперед и вижу, как солдаты, рядом с которыми я шагаю, идут словно во сне. Моя тень, разделенная светом фонарей на четыре части, как четверти на циферблате, переходит через лужи на шоссе, сопровождает меня, как крест, который я невольно тащу на плечах, а луна сменила свое положение на небосводе, спустившись по арке на десять градусов вниз.

* * *

Беспорядок, который воцарился на «Уранусе», почти всеобщий. Гражданские почти совсем не работают, и первое впечатление, которое у тебя возникает при виде их, что они приходят сюда только воровать. И действительно, воруют, не вызывая чьей-либо реакции. Инженеры и мастера извлекают сказочную выгоду за счет военных, которые почти полностью перешли под их контроль, и иногда посылают их работать в городе у разных частных лиц. Все мы знаем, что это было бы невозможно без ведома секуритате и наших командиров.

И чем хуже и медленнее выполняется работа, тем чаще бывают визиты Чаушеску. Иногда он приезжает в сопровождении своей жены, иногда без нее. Случаются недели, когда он наведывается и два, и три раза. Однажды в субботу он поднялся в холл, находящийся перед залом «Румыния». Остановился у одного из окон между двумя колоннами и коротко сказал:

– Поставьте людей работать здесь!

На другой день, в воскресенье, он неожиданно появился вновь. Вождь народа был очень взволнован, энергично размахивал руками. И рядом с ним было мало сопровождающих. Я видел его из-за одной из колонн. Он остановился на том же месте, где и вчера, и коротко спросил:

– Вы поставили людей работать здесь?

Тут же один высокий тип, чрезвычайно элегантный, наклонился к нему, улыбаясь как-то особенно услужливо, и сказал:

– Да, товарищ президент, но военные… знаете, как они работают.

Все продолжалось где-то десять секунд. Президент поставил руки на бедра, хотел как будто еще что-то спросить, потом передумал и поспешно двинулся дальше. Я с изумлением узнал таким образом, что главу государства обманывали. Не знаю, кем был тот, кто его информировал, но тип этот, мало сказать, лгал – он выдумывал, что военные не выполняют приказ. Там, однако, на самом деле не был поставлен работать ни один военный.

Фактически гражданские не заинтересованы в завершении работ в Доме. И наверняка наши командиры – тоже. Причина проста: деньги. «Уранус» финансируют из бездонного мешка. Зарплаты гражданских огромны, и жалованье военачальников, на которых лежит большая ответственность, и премии, которые они получают, достигают баснословных размеров. Говорят, только суммы, получаемые Михаилом, поднимаются до тридцати тысяч лей в месяц. То есть половину стоимости новой «Дачии». А подполковник Михаил – это один из «маленьких» военных!.. Зачем бы всем этим людям желать завершения стройки? Тем более что, насколько мы знаем, все ведомости по выплате зарплат в Доме уничтожаются.

С другой стороны, ходят слухи, что по завершении работ начнется обширное расследование в отношении здешних мошенничеств. Поэтому все заинтересованы, чтобы дело затягивалось как можно дольше. Однажды вечером старшина Гецан сказал нам, что в один из дней он зашел в кабинет генералов из синего барака – его вызвал туда генерал Богдан, чтобы отнести архитекторам наши ведомости на подпись (наши ведомости по зарплате подписываются и утверждаются архитекторами):

– Губи ваши души! Я прокрался в один коридор, по-тихому, чтоб меня никто не видел, и ох как мне захотелось взглянуть на табели. Старики! Наши политруки, те самые большие дяди из дирекции, ну, как полковник Мэдуряну, получают каждый месяц зарплаты примерно в пять раз больше, чем у обычного командира полка. А у полковника Сырдэ аж подскакивает до семидесяти тысяч лей в месяц. То есть «Дачия»! Всем шишкам платят по-царски!

Капитан Шанку задумчиво затянулся сигаретой и сказал:

– Чаушеску развратил их деньгами и в конце концов поплатится за это! Гецане, ты помалкивай в тряпочку, больше никому не рассказывай, иначе тебя заметет секу[68] и пристрелит. Ясно, что все они заодно, так что остерегайся их. Ты сказал еще кому-нибудь об этом?

– Кому мне говорить? Вам только и сказал.

На стройку накатывают все новые и новые волны резервистов – в колонии работают двадцать тысяч резервистов и свыше десяти тысяч гражданских. Вместе со вспомогательным персоналом общее число работающих здесь доходит до сорока тысяч. И, несмотря на это, дело подвигается с трудом. Мастера и инженеры посылают к себе домой или на работы вне стройки три четверти всего «контингента». Паркетчиков, маляров или столяров из военных отвозят на работу в различные квартиры и на виллы столицы. Некоторые из них и в глаза не видят стройки, но всех отмечают как присутствующих.

Обделываются головокружительные дела, и наши командиры, такие суровые и непреклонные, увязли в них по горло. Если бы президент Чаушеску не приезжал каждую субботу на стройку, не закончили бы до сих пор (то есть в 1989 году) даже фундамента здания! Все мы, офицеры низшего звена, знаем это. Дом должны были закончить давно, но никто не заинтересован в его окончании. Конечно, это нельзя откладывать до бесконечности. Существуют графики, которых ты должен придерживаться и которые ты должен соблюдать. И поскольку работы не укладываются в график, причина, которая называется, – одна единственная: не работает армия, и виноваты мы, командиры взводов.

На нас, самых маленьких, давит убийственная ответственность, скроенная по критериям самоуправства. Голова идет кругом от бесконечных задач и обязанностей, которые возлагаются на нас как на командиров трудовых взводов, от неискренних и искусственных требований, которые нам предъявляются, от фальшивых установлений, согласно которым командир подразделения – это лицо, которое должно давать отчет за все непорядки и все зло в мире. На нас накинули сеть приказов и внутренних предписаний, из которой невозможно выпутаться и внутри которой невозможно защищаться, потому что у тебя связаны руки, а этот шедевр лицемерия и капральского шарлатанства создан умами не обязательно ограниченными, но преступными, непревзойденными в искусстве изобретать субъективные и неестественные критерии.

Хотя у нас отобрали почти все командирские прерогативы, офицер или младший офицер, командующий взводом, отвечает головой за все проступки подчиненных. В случае, если человек не возвращается из увольнительной или отпуска, который ему предоставили, то командир взвода обязан поехать за дезертиром и привезти его назад из Харгиты, Сату-Маре или Тульчи. Сам! За свой счет! Причем милиция соответствующего уезда никак не вмешивается!

Иногда случается, что офицеру неожиданно просто вонзают нож в спину. Это означает в глазах наших высших чинов, что «офицер не проявил чувства такта». Есть немало старшин, которые уже набили руку на «возвращении» дезертиров, и они умеют лучше, чем мы, убедить беглецов вернуться, упрашивая и увещевая их:

– Слушай, парень, пожалей меня, ведь надо детей растить, а меня попрут из армии. Давай, ничего тебе не будет. Даю тебе слово. Сядем оба в поезд, и завтра мы уже в Бухаресте.

Иногда дезертир дает себя убедить. В другой раз – нет. Зависит… Иной раз соглашается ехать, но в пути передумывает и, когда старшина расслабится от усталости или его сморит сон, беглец спокойно выходит из поезда и возвращается домой. И снова начинается «разъяснительная работа».

Как мы до этого дошли? Почему позволили все это? Как существует подобное государство? И может ли называться армией подобная армия?

Днем мы работаем, а ночью составляем табели, учеты явки на работу, статистические данные, пишем в своих тетрадях командиров взводов глупые и бесполезные программы, которые иссушают нам мозги и душу и не служат на пользу никому. Составляем списки солдат, которые получили лопаты, списки тех, кто получил тачки, табели тех, кто заявляет, что не имеет детей или, напротив, тех, кто заявляет, что имеет детей, и сколько именно.

Мы заставляем военных подписывать декларации с самыми фантастическими нарушениями порядка, которые они могли бы совершить: что они не умрут, будучи разорваны на части, поражены электрическим током или утоплены водной стихией, что они не будут драться, что они не поднимут восстание и не будут участвовать в мятежах. Потому что если они сделают что-либо подобное, виноваты будем мы, командиры. Так говорит закон. Чей закон? Кто установил подобный закон?

И обязательства умножаются. Декларации за декларациями, в которых подписавшиеся признают, что они ознакомлены с тем, что не имеют права что-либо комментировать, выходить из себя, воровать, лениться, прогуливать, производить разрушения, принимать пищу (во время работы), играть на лесах. От нас требуют составлять самые нелепые списки. Например, один солдат, шизофреник, балуясь со шлангом от компрессора, засунул его себе в задницу, и в долю секунды раздулся и лопнул, как воздушный шар. Умер на месте. Тут же нас собрали и заставили составить списки с подписями военных, что они ознакомлены с тем, что не имеют права забавляться со шлангом от компрессора. Кто-то бросил камень:

– А если кто-нибудь проглотит гвоздь и умрет?

– Вы должны иметь от него расписку, что он ознакомлен и не имеет права глотать гвозди.

От дилеммы нас освобождает капитан Кирицою, который, ужиная с нами вечером, сказал:

– Да сделайте пять списков в тетради, оставьте вверху свободное место, заставьте солдат расписаться ниже, и, если вдруг умрет кто-то, кто съел известь, вы быстро открываете табель и заполняете свободное место сверху: «Список военных, которые были ознакомлены, что строго запрещается есть известь». И если у вас потребуют, покажите им список. Скажите: «Мы им говорили, что нельзя есть известь… мы заставили их и расписаться… вот так…»

Мы так и сделали. И хорошо вышло! Потому что потоп из обязанностей, приказов, запретов и наказаний обусловлен только потребностью тех, что наверху, обезопасить себя бумагами и оправданиями. Чтобы полковники и генералы имели обеспеченные тылы, все остальное – хоть тресни!

Все стало формализмом, военные программы – это чистые фантазии. Согласно им, после восемнадцати часов работы взвод резервистов выполняет якобы строевое учение, стрельбы с пехотным оружием и т. д. Кому нужны эти фикции? Кому на пользу такие выдумки?

Педантизм и крохоборство перешли всякие границы. В отсутствие истинных критериев оценки, толпы военных уполномоченных и инспекторов, начальников частей, дирекций, членов политических бюро и советов (политруков) раздают направо и налево санкции – по причине того, что взводы не выравнивают свой строй на сборах или что офицеры не занесли все рекомендации, которые они получили, в тетрадь командира взвода. И таких санкций тысячи! Ничто не нравится командирам, и все подвергается интерпретациям. Если спросить, например, политрука, то самую большую опасность для распространения инфекции представляют длинные, нестриженые волосы военных. Но то, что в спальнях не течет вода, или что в еде полно червей, их не касается. Это входит в категорию «лишений военной жизни». Если времена когда-то поменяются, то подобных командиров, возможно, будут судить как военных преступников.

* * *

Я везу под арест в гарнизон резервиста, который поступил в мой взвод три недели назад, сбежал и совершил вооруженное нападение – ограбил магазин. Милиция нашла его через день после того, как он вернулся во взвод, но не арестовала его. Я получил только задание отвести его в гарнизон. Понятия не имею, что он будет там делать. Меня изумляет только то, что до сих пор никто меня ни о чем не спрашивал. В абсурдном мире «Урануса», согласно законам, которые царят здесь, я – то лицо, которое должно бы отвечать за проступок, совершенный резервистом, и, по идее, сам солдат должен бы вести меня под арест гарнизона, а не я его.

У солдата четверо детей и больная жена. Он говорит мне, что его не будут судить и отпустят, потому что «таков приказ Чаушеску – судить и наказывать только тех, кто убивает». А он никого не убивал. Это правда, но ему оставалось совсем немного, чтобы это сделать.

Он признается мне, что «работа – только для тракторов и дураков» и за свою жизнь (а ему пятьдесят лет) он не проработал нигде и дня и даже не думает работать. Но наниматься – нанимался на многие работы. Потом с любопытством спрашивает меня, сколько лет я на «Уранусе». Открывает рот от удивления, когда я говорю ему: «Четыре года», – и восклицает:

– Мать моя Исусе! Но кого же вы убили?

Меня забавляет его откровенность. Когда мы выходим из автобуса, я даю ему перекусить в заведении самообслуживания, покупаю ему пять пачек сигарет «Бучеджь» и сую их ему в карман вместе с бумажкой в пятьдесят лей. В конце концов, передаю его в гарнизон. Прежде чем войти в камеру, он поворачивается ко мне и говорит:

– Ох, господин лейтенант, ну и плохо вам придется. Слишком уж добрая у вас душа.

И он не сентиментален, негодяй, когда говорит мне это. Он говорит серьезно, изучив меня почти по-научному, глазом исследователя, который издали наблюдает за явлением, делает необходимые выводы и записывает их в журнал.

По возвращении, при входе в «Уранус», железная рука опускается мне на плечо, и майор Дику из секуритате спрашивает у меня удостоверение. С недоумением узнаю, что удостоверение должно быть «завизировано». Когда? Кем? Никто не знает.

– Последние приказы, – говорит Дику. – Ничего не могу сделать. Приходите с кем-нибудь, кто вас знает.

Майор Дику знает нас всех, он не может притворяться, что меня не знает, и я не понимаю, почему я должен привести кого-то, кто бы подтвердил, что я это я. Между тем в ворота входит женщина-инженер из гражданских, из 9-й бригады. Дику сгибается пополам перед ней:

– Целую ручки, госпожа инженер.

– Ах, господин Дику, я забыла удостоверение в машине, – говорит растерянно женщина, после того, как открывает сумку.

А майор:

– Ничего, сударыня, разве мо-о-ожно? Прошу вас проходите.

Затем поворачивается ко мне:

– Ты видел, какие люди совестливые? Не то, что вы. Ну, давай приведи кого-нибудь, который тебя знает, и я тебя пропущу, иначе – нет.

Я оглядываюсь и у шлагбаума сталкиваюсь нос к носу с полковником Блэдулеску. Я ему докладываю и прошу его:

– Секурист говорит, что если я приду с кем-либо, кто меня знает, он меня пропустит в Дом. Скажите ему, что вы меня знаете, товарищ полковник. Я ведь из вашей части. Вы меня знаете.

Блэдулеску в большом затруднении. Он несколько раз поправляет очки и медленно шевелит губами:

– Да, ах, Пóра, но я не могу… потому что…

Он смотрит на меня растерянно, затем отводит в сторону и шепчет по секрету:

– А почему ты не зайдешь на стройку по железной дороге? Залезаешь под вагоны, которые там стоят, и выходишь с другой стороны, где разгружают железо. Часовым тебя никак не увидать.

Идея типичная для полковника-инженера, наделенного ответственными функциями. Итак, я ползу под вагонами, груженными цементом и железом, которые стоят на линии, и проникаю в колонию. В хаосе, который воцарился здесь, нелегко найти свой взвод, но в конце концов я его нахожу. Каменщики Мария Георге, Симион Александру, Идву Константин и Пэтрашку Георге, все из Вылчи, стоят возле лесов и, завидя меня, бегут ко мне.

– Товарищ лейтенант, мы ждем вас уйму времени, – говорит Идву.

– Знаю, Идву. Ты даже поседел, ожидая меня.

У Идву действительно седые волосы, и остальные смеются. Узнаю, что гражданский мастер Кондей прогнал моих людей с рабочего места, где они работали, и, пользуясь моим отсутствием, поставил своих людей на их место с намерением, конечно, записать работу моих людей в счет плановых достижений своих людей. По завершении скандала, который продолжается добрую четверть часа, мне удается восстановить моих людей на старой точке. Боштина Георге из Мехединци, сварщик, который тоже работает здесь, на металлических изделиях, говорит:

– Вы спасли нашу работу, если бы вы не пришли, эти бы украли у нас все, что мы сделали за эти дни. Благодарим вас от всего сердца.

– Покажи, – сухо говорю я. – Покажи, как ты меня благодаришь от всего сердца.

Боштина быстро засучивает левую манжету и поднимает, чтобы все видели, правую руку, на которой у него татуировка в виде сердечка. На левой руке у него другая татуировка с надписью «Мариана», и я его подначиваю:

– С Марианой когда ты меня познакомишь? Ведь ты мне обещал!

Боштина, который очень ревнив, быстро отвечает:

– Да нет! Я вам этого не обещал!

И быстро скрывается за колонной под хохот остальных.

Ко мне приближается Тиниш Траян, резервист сорока трех лет из Бистрицы, тоже сварщик. Траян говорит сильным и убедительным голосом:

– Товарищ лейтенант, товарищ капитан Мэркучану приказал, чтобы вы спустились подписать книгу учета явки у инженера Илиеску, гражданского, бригадира 2-й бригады.

– Хорошо, Траяне, – говорю я.

И спускаюсь.

Фактически существует несколько книг учета явки, которые мы подписываем в бараке генерала, у главного инженера Блэдулеску, в Витане, на рабочих точках. Илиеску только сейчас опомнился, но, как говорит поговорка, лучше поздно, чем никогда. Не годится, чтобы как раз он у него не было книги учета явки. Теперь у него тоже есть. В его бараке собралось много офицеров и младших офицеров, а капитан Мэркучану подходит ко мне и спокойно говорит:

– Ступай к телефону и вызови психбольницу.

Я делаю вид, что поднимаю трубку телефона:

– Алло? Это больница номер 9? Нам нужна скорая помощь…

Но тут же становлюсь серьезным:

– Что случилось?

– Сошел с ума инженер Илиеску, гражданский, – говорит Мэркучану. – Сегодня с утра он держит в руках РВД (Регламент военной дисциплины) и читает нам о долге, правах и обязанностях командира взвода, роты, батальона.

– Ну, это неплохо, – спешу я сказать. – Мы давно так не открывали РВД. Если он дошел до уровня батальонов, значит, он учится быстро.

– Как бы не так! Он знает их наизусть!

– Как бы то ни было, кто-то должен заниматься и военными обязанностями, если мы, военные, перешли на леса и штукатурим, свариваем, затираем, кладем плитку вместо гражданских. Советую тебе передать роту Илиеску. На стрельбы на полигон он пойдет?

– Не думаю, что он сунется и на стрельбы. С этими очками, у которых линзы толще, чем днище у стеклянной банки, – вряд ли. Но смотри, что получается. Четверть часа назад явился и полковник Блэдулеску. И знаешь, что он сказал?

– Что?

– Он сказал так: «Внимание! С сегодняшнего дня армия милитаризировалась!»

– Мне кажется, это правильно.

– Ах, Иоане, здесь как в сумасшедшем доме, старик!

– А тогда зачем ты заставляешь меня звонить в сумасшедший дом, если у нас сумасшедший дом здесь?

Повсюду царит смесь путаницы, беспорядка и неорганизованности, не поддающихся определению. Никто уже не знает, кто руководит стройкой и кто командует армией. Снова в рядах военных прокатилась волна самоубийств. Снова перешли на работу в ночные смены.

В один из дней, во время перерыва, мы собрались на перекур возле зала столовой, недалеко от ворот, когда вдруг все бросились к железной решетке, которая выходила на улицу: несколько молодых офицеров и младших офицеров смотрели, как по улице идут две женщины, очень красивые, что правда – то правда. Все эти молодые мужчины, разведенные или неженатые, следили за ними, не произнося ни слова, только смотрели на них сквозь решетку. Однако в тот момент, когда одна из них почувствовала это и заметила их взгляды, она вздрогнула и дала знать другой с тем, чтобы перейти на другую сторону улицы. Не было ничего плохого в жесте военных, но они спустились по всем ступенькам цивилизации, до того состояния, когда человек проявляет свои желания и чувства естественно, без притворства. Террор безостановочного труда, убийственная бюрократия, фанатизм собраний и жестокость наказаний мешали этим людям жить сообразно со своим биологическим возрастом.

Жизнь командиров взводов просто-напросто жалкая, и не только здесь, но и в оперативных полках и частях. Чья-то умная голова все-таки дала себе наконец отчет в том, что на командиров больше не производит впечатления перевод в запас, они этого больше не боятся.

Тогда придумали «урезание рабочего дня». Не знаю, кто отдал этот преступный приказ, не знаю, когда его применили на практике в первый раз. Ясно одно: он исходил из аппарата министра Миля, и впервые я увидел его применение в Танковом полку Пантелимон, где командиром полка стал тоже один политрук, бывший секретарь СКМ[69] из Клужа, который во имя карьерного роста шагал по трупам.

Удержание денег из зарплаты для военнослужащего – это невообразимая жестокость. У военного нет никакого иного источника дохода в этом мире, помимо зарплаты. Если у него отобрать ее, его жизнь превращается в ад. Никакое другое наказание, которому подвергнут военный, не дает более быстрых плодов, чем удержание денег из зарплаты. Метод прошел проверку. Магическая формула звучала так: «Кадровик, урежь один день товарищу такому-то». И ничто не может помешать урезанию сотни лей.

Но если у кого-то создалось впечатление, что этим исчерпались все меры наказания, значит, он серьезно недооценивает воображение наших командиров полков, дивизий и армий или полковников и генералов министерства обороны.

Казалось бы, что после того, как ты посадил командира взвода (или роты) под арест, после того, как надаешь ему пощечин, обругаешь и пригрозишь ему, после того, как ты отнял у него деньги и удержал всю зарплату, больше ты не можешь ему ничего сделать. Ошибочное мнение! Ты еще можешь заставить его принести деньги из дома! Оштрафовать его! Что может быть легче для командира полка, пришедшего с инспекцией, чем, проходя через сектор взвода и увидев окурок сигареты, брошенный кем-то из солдат под кровать (всегда можно найти нечто подобное), вытащить из заднего кармана квитанционную книжку и сказать офицеру, что он штрафует его на пятьсот лей за беспорядок во взводе?!

Разумеется, не выказывая уважения перед высшими кадрами и забыв фразы из военной присяги, которую он принес, и тем самым обязался беспрекословно переносить тяготы и лишения военной службы, несчастный лейтенант начнет сопротивляться и протестовать, чтобы не остаться без денег в этом месяце. Но в армии нет места жалости, и другого пути, чтобы получить звездочку на погонах с двумя полосками, не существует. Другого способа дослужиться до генерала не существует. А тебе уже сорок семь лет, и время твое уходит.

А если метод и на этот раз не дает никакого результата и офицера не разбивает паралич от страха, когда ты появляешься перед ним на аллее в своей форме командира полка, тогда ты поступаешь с ним так, как поступаешь с солдатами: назначаешь ему наряд, дежурства без очереди, посылаешь его чистить картошку на казарменную кухню, рядом с резервистами, назначаешь его пять раз в месяц дежурным по части, даешь ему по голове тетрадью командира взвода под предлогом, что на ее обложке есть чернильное пятно, вызываешь его ночью в казарму, орешь ему на ухо, угрожаешь ему и бьешь кулаком по столу, плюешь ему в лицо на глазах у всех кадров части, собранных на плацу, оскорбляешь его, ругаешь его и указываешь на него как на отрицательный пример на каждом собрании, до тех пор, пока ты не увидишь, что его ясные глаза становятся мутными, их цвет стирается и становится пепельным, их свет начинает мигать, а потом затухает. Вот тогда ты преуспел! Ты навязал ему свою волю. Ты доказал ему, что ты действительно командир!

А если ты видишь, что люди шепчутся по углам и избегают тебя, тогда ты прибегаешь к другим методам. Потому что они существуют! Ого-го! Существует множество средств и способов, к которым ты можешь прибегнуть. Коммунистическая партия мудра, она предоставила тебе полные прерогативы в должности командира, которую ты занимаешь. В этом случае собери весь полк, закрой ворота на замок и положи ключ в карман, удвой охрану и объяви торжественно, что объявляется тревога, что никто больше не поедет домой в течение недели, потому что… на Северном вокзале снегопад и объявлено чрезвычайное положение!

И ты имеешь право делать все это, потому что, если за воротами твоей части, в гражданском, внешнем мире, никто тебя не знает, никто не знает, какая у тебя должность, твоя известность равна нулю и ты есть жалкое ничто, то здесь, внутри бетонного забора твоей казармы, на начищенном цементном плацу, на котором осенью ветер ворошит ковер из мертвых листьев, сброшенных с тополей, а зимой – ковер из снега, здесь ты и Бог и Иисус в одном лице, ты альфа и омега, вся власть на земле и на небе принадлежит тебе!

Но если ты, будучи командиром, вступил на этот путь, то должен запомнить одно: не поворачивай назад, иди постоянно вперед. Ты был зол сегодня? Очень хорошо! Завтра будь еще злей! Послезавтра ты будь бестией! Будь палачом! Зверем! Время от времени прикидывайся безумным. Но делай это очень сильно, мощно и правдоподобно. Утром, на сборе полка, разуй весь персонал. Заставь всех людей снять свою обувь и чтоб они проходили по снегу в носках перед тобой, под предлогом, что ты хочешь посмотреть, у всех ли на ногах носки цвета хаки, как полагается по регламенту. Подойди к сержанту с седыми волосами, ткни его пальцем в грудь, сорви у него кепку с головы и швырни ее вниз, растопчи ее ногами перед всем полком и накричи на него: «Мать твою, ах, товарищ, даром что ты стар! Если ты еще раз придешь сюда в грязной кепке, я тебе такого задам, что мало не покажется! Ты понял?»

И наслаждайся затем в глубине души той секундой, которая слаще нектара богов, тем мгновением, когда старый сержант отвечает, побелев, как полотно, своим бесцветным голосом: «Есть, товарищ полковник!»

Тогда ты познаешь подлинную силу самодержца, который руководит империей, возвышенное чувство, что ты бог и что ты можешь давить людей под своей подошвой, как тараканов! Конечно, ты не должен забывать пользоваться словом «товарищ», потому что мы живем в социалистическом государстве, где уважение к людям имеет самое большое значение.

Конечно, если будет война и тебе придется идти с полком на фронт, ты не должен питать иллюзий, ибо первая пуля, которую пустят с боевой позиции твои люди, войдет тебе в мозг, будешь ли ты находиться сзади или идти впереди, а первый танк, который двинется по команде «Вперед!», раздавит своими гусеницами не врага, а тебя самого, превратив тебя в то, чем ты являешься на самом деле: мешок с костями, окровавленное мясо и фекалии. Но ты не должен бояться. Потому что товарищ Чаушеску сказал ясно: «В условиях нынешнего атомного оружия войны были бы абсурдом». Таким образом, ты никогда не попадешь на фронт. Ты никогда не заплатишь ни за то, что ты делаешь, ни за то, что ты сделал, ни за то, что ты сделаешь. Разве, может быть, если Иисус придет к нам во второй раз судить нас за дела наши грешные. Но кто знает, когда он придет, да и придет ли когда-нибудь в это время?

Иногда ночью я просыпаюсь в своей комнате в колонии и спрашиваю себя: где моя жизнь? Куда унесло время все годы, которое оно у меня украло?

Чувствую необходимость какого-то ориентира в этом маразме, и моя мысль возвращается к ней… Я думаю о моей жене Кармен, и я думаю о том, что есть еще в мире кто-то, кто меня любит. Но разве можно любить мертвого? Она подарила мне свою жизнь, а я предложил ей одиночество, не так ли делают и мертвецы?

Я думаю о ней, а она осталась там, далеко, как богиня красоты, хранящая на челе грусть одиночества, в своей квартире, где на полках и столах стоят фигурки из белой трансильванской керамики, которые ей так нравятся, фарфоровые лебеди и балерины, которые, закружившись в вихре своего танца, давно застыли.

Как будто это видение из другой жизни, вижу ее сквозь темноту – как она проходит передо мной в халатике с вышивкой из эпонжа, садится у столика высотой с кушетку, на котором стоят ароматные салфетки, растворитель, лак для ногтей, спреи, вижу, как она сидит в окружении этого мира, в ореоле ароматов, в атмосфере эфира и лакрицы, я вижу ее движения, вижу, как она идет, ее каштановые волосы, которые падают, как занавесь, за ее плечи, распространяя запах кориандра.

Если бы я протянул руку, чтобы до нее дотронуться, чудо растаяло бы в ночи, так что я лишь гляжу на ее улыбку, ее глаза, веки с голубым макияжем, мягкие, как шелк.

Знаю, что этот образ приходит из другого мира, что его следы исчезнут, как орфическая или гиперборейская тайна, что лунные лучи, которые проникают в окно, растворят эти едва ощутимые очертания, и они пропадут, как исчезает на рассвете пар, поднявшийся над водой, где-нибудь в болотном крае.

Но я ее люблю и зову ее, потому что она была целым моим миром до того, как я попал сюда и стал призраком, который ничего не может сделать, кроме как вернуться в ночь, из которой появился. Я брожу по кораблю моей жизни, давно дрейфующем посреди океана, но пришло время подняться на все палубы, погасить все фонари, все воспоминания, очевидные доказательства времени, которое прошло, и вернуться в темноту. Дойдя до этого момента, моя судьба меня больше не заставляет комплексовать, в окне комнаты свет луны, в котором купается вся колония, приходит ко мне из ее безжизненного и непонятного мира, и я продолжаю мечтать о своей непрожитой жизни. Возможно, вот так медведи во время своей зимней спячки видят во сне летние леса, возможно, так на зазеленевшем листвой кладбище видят во сне умершие молодыми жизнь, которую им не довелось пройти. Столько тишины вокруг, что я слышу в ночи, как звенит в высоких тополях каждый листик, тронутый ветром. И засыпаю.

* * *

Жара невыносимая. В залах столовой мы едим, раздетые до пояса, и при взгляде поверх солдатских плеч у тебя появляется такое ощущение, что ты находишься в машинном зале парохода былых времен и пытаешься увидеть печи или хотя бы людей, бросающих в них уголь лопатами. Но их не видно. Воды на столах нет, на дне пластиковых ящиков, в которых находится хлеб, видны земля и песок.

По мере того, как работы в Доме понемногу идут вперед (хоть с трудом, но подвигаются), встречаешь все больше и больше перекрытых проходов, все больше запертых дверей, и иногда обходишь со взводом целые километры, потому что дорога, который ты пришел утром, оказывается заблокированной вечером; это означает, что в этой зоне работы приближаются к концу.

Спальных помещений стало не хватать, а других, лишних, у нас нет. Резервисты валят валом со всех сторон, их все больше и больше, и нам негде их размещать. Во 2-й Колонии дошло до того, что в одной спальне ставят по шестнадцать коек.

Проблема в том, что не хватает и военных кадров. Многие из нас умерли или были тяжело ранены или покалечены в результате несчастных случаев, другие были переведены на шахты или комбинаты. Хотят слухи, что численность военных в каждом взводе будет увеличена до ста пятидесяти.

Когда вечером я делаю обход спальных помещений, то вижу людей, скрюченных на своих маленьких койках, как моряки на подводных лодках; недостаток кислорода заставляет их зевать, потеть в головокружительной духоте, в испорченной атмо сфере витает тяжелый запах немытых тел и его ощущаешь почти материально.

На стенах полно пятен крови, следов охоты за комарами. У каждого резервиста есть для этой цели короткая палочка, на конце которой прибит гвоздем или прикреплен проволокой круглый кусок резинки величиной с ладонь. С помощью этого чудесного орудия комары, будучи пришмякнуты и раздавлены о стену или потолок, расплачиваются жизнью за ту кровь, которую они выпили.

Постельное белье не меняется, потому что армия… испытывает финансовые трудности, а «временно» даже не течет вода в этих жилых корпусах. К убожеству санузлов ты привыкаешь быстро и не придаешь этому значения. Ночью воздух так горяч и так удушлив, что изумляешься, как еще люди просыпаются по утрам.

Но нам не следует беспокоиться, потому что с нас инспекции глаз не сводят. И работают они с особой безукоризненностью. Созданы и контрольные комиссии. Одна такая комиссия проверяла три вечера подряд каски у солдат. У одного солдата из 4-го взвода, который совершенно лысый, украли каску, но его коллега, очень хороший маляр, нарисовал ему каску на голове. Два раза он успешно прошел осмотр комиссии. В третий раз, думая, что больше не будет проверок, он помыл голову. Какую ошибку совершил солдат! Потому что соответствующая комиссия пришла в тот вечер в третий раз и обнаружила, что у него нет защитной каски, а командир его взвода был посажен под арест на пять дней, и у него урезали пятнадцать процентов из зарплаты за текущий месяц.

У офицера уже было три штрафа, так что солдаты поговорили между собой, скинулись и помогли ему деньгами. Офицер – это старый капитан пехоты по имени Чобеску. У него пять детей и больная жена, и он никогда не кричал на солдат и не наказал ни одного. Он попросту неспособен на это.

Но зато после пятнадцати лет работы в народном хозяйстве он поддался страсти к спиртным напиткам, и солдаты от него без ума, его просто-напросто боготворят, а когда пришел приказ о его переводе в другой взвод, они восстали и отказались выходить на работу до тех пор, пока капитана не вернули на старое место. Они прячут его под ящиками на рабочих точках, когда приходят инспекции на отметки, или помещают его в середину взвода, когда идут на обед или на собрания, неся его по дороге с собой, как святые мощи. Потому что никого так не любит солдат, как того, кто схож с ними в смертных грехах, а пьянство – один из них.

Однажды с проверкой на плац прибыла секуритате, взвод был выстроен там, вместе с другими взводами, ротами и батальонами. Военных спросили, где капитан Чобеску, но они пожимали плечами в знак того, что не знают, лишь один, из середины строя, с защитной каской на голове, воскликнул равнодушно, скучным голосом: «Не знаем, где капитан Чобеску! Ищите его вы!»

Солдаты смотрели вперед с отрешенными лицами, начинался дождь, обеденное время прошло давно, и секуристы смущенно удалились, не давая себе отчета в том, что солдат, который ответил, и был капитан Чобеску собственной персоной, хорошо выпивший и стоявший посреди взвода, поддерживаемый со всех сторон своими военными. Так Чобеску вошел в легенду и продемонстрировал, что ты можешь восстать против идиотской системы, можешь бросить ей вызов и можешь победить ее, но с условием, что тебя больше ничто не волнует, и ты не так уж сильно дорожишь жизнью, которая мало чего стоит.

Не могу, наконец, не упомянуть и о проблеме туалетов. В полку нет такой проверки или инспекционной комиссии, которая манкировала бы проверкой состояния клозетов. Некоторые генералы сделали для себя культ из этой вспомогательной службы, которая является предметом обсуждения на собраниях или резкой критики в адрес несчастного командира взвода, найденного комиссией как не соблюдающего «чистоту в секторе». На тему туалетов ходит множество анекдотов, вызывающих дружный смех.

И все-таки на «Уранусе», в Доме Республики, нет туалетов. Есть лишь два импровизированных – один в корпусе В, другой в корпусе С, где постоянно стоят огромные, унизительные очереди, в которых нередко слышишь, как произносится самым естественным образом вопрос: «Здесь очередь посрать?»

В 1989 году, на «самой великой стройке в мире» сорок тысяч человек, которые работают здесь, не имеют туалета! Мощность нашей потрясающей оборонной индустрии и творческий гений наших инженеров не в состоянии приложить руку к этой проблеме. Наши генералы никогда не задавались вопросом, где справляют свою нужду десятки тысяч военных, которые работают здесь, так что бедные люди, привезенные отовсюду, облегчаются, где им приспичит, в бесчисленных залах и комнатах огромного лабиринта.

По этой причине смрад в некоторых местах просто-напросто удушающий. Старший лейтенант Георге, один хороший мой друг, сказал мне однажды, что не думает, будто есть на свете дворец более испоганенный, чем этот. Я ответил ему, что вижу в этом дурной знак, предзнаменование.

Что касается руководителей армии, фантазия поэта слишком слаба в сравнении с тем, что думают они в связи с этой проблемой. Некоторые генералы и полковники полагают, что если деятельность на стройке идет, как положено по распорядку дня, то у военных формируется рефлекс делать свои дела только в казарме.

Другие считают, что человек по-настоящему занятой игнорирует потребность справлять нужду. Многие оправдывают отсутствие туалетов необходимостью того, чтобы наше государство экономило на строительных материалах. И наконец, существует категория командиров, которые задают шутливый тон этой проблеме: «Да ладно, мы вычеркнем из меню фасоль! Ха-ха-ха!»

Напротив, большое внимание уделяется строевому шагу и «военной выправке». Когда я строю солдат, чтобы вести их на обед, я кричу:

– Внимание! Наденьте каски на голову! Затяните свои ремни! Приведите одежду в порядок! Небритым перейти в середину строя!

Снаружи ждет координационная группа, высшие офицеры, командир колонии, генерал Богдан, а также командиры частей. У всех в руках блокнотики с красной обложкой, в которые они готовы записать «подразделения, нарушающие устав». Солдаты маршируют молча, пыль, взбитая сорока тысячами ботинок (две дивизии), поднимается столбом, и приказы раздаются, как посвисты бича:

– Плотнее строй, солдат! Сохраняй равнение! Левой! Левой! Левой, правой, левой! Взво-о-од, для приветствия напра-а-… во!

Но взводу не до приветствия, он еле шевелит усталыми ногами. И проходим так постоянно, рота за ротой, грязные, оборванные, слабые, голодные. Карикатура на армию. Далеко, впереди колонны, слышится ритмичное бормотание, как хор рабов или нищих, и я понимаю, что войска «поют». Я поворачиваю голову к моим людям, небритым, худым, усталым от работы и в силу солидного возраста, в потертой одежде и рваных ботинках, и командую:

– Лопаты за спину! Совковые лопаты на плечо! Прицепите ведра к черенкам лопат! Кто с тачками, перейдите в середину! Взво-о-о-од, с песней впре-е-ед шагом марш!

И люди затягивают вполголоса, безучастными голосами:

Ардял, Ардял, Ардял нас зовет,

На нас надежда одна,

Родителей, братьев, солдат поцелуй,

Суровая ждет война.

Грязные ведра звенят на черенках лопат, отполированных от частого использования, тачки тарахтят, старики и больные кашляют, а другие напевают невпопад. Издевательство и кощунство. Я прохожу строевым шагом, отдавая честь, в своей рваной одежде. Войска приветствуют генерала. У меня перед глазами проходят годы моей офицерской службы, в течение которых я никогда не был счастлив хотя бы один день, долгие ночи, надежды, жестокие разочарования, угрозы и мое жалкое довольствие, составляющее четверть от зарплаты простого рабочего на стройке.

Воскрешаю в памяти случаи, которые произошли давно, переживаю заново моменты, о которых я думал, что забыл, вспоминаю резервистов Игнуцу Миленуца, Григоре Марина, Гафтоне Октавиана и Порумба Иона, которые накануне зимних праздников в прошлом году, когда в доме у нас было нечего есть и мои дети болели, появились на пороге моего дома с двумя сумками свинины, говядины и куриного мяса, поставили их передо мной и сказали: «Мы принесли вам еду». А я им: «Сейчас же заберите все обратно и исчезните с глаз долой!» А они, почесывая затылки и глядя друг на друга: «Но, товарищ лейтенант, мы это мясо вам продаем по хорошей цене. И если сможем, мы еще принесем, но вы ведь знаете, что и у нас это не льется как из рога изобилия. Берете или нет? Вы ведь не думаете, что мы это принесли вам бесплатно, как нищему! Если вы не хотите, не страшно, мы все равно это продадим. Кому-нибудь другому! Только смотрите, госпожа Кармен, ваша госпожа, и детки – что скажут?» И Григоре просительно: «Возьмите, господин лейтенант! Ведь это грех господний держать детей голодными! И грех, что они живут в таком сыром доме. Боже мой Исусе! У вас плесень на стенах! Господин лейтенант, у вас так дети заболеют! Мы придем и уберем отсюда эту сырость и все вам отштукатурим и покрасим». И я вскричал: «Кончай с этими глупостями, Миленуц!» А он: «Вот тебе и раз! Мы без устали штукатурим квартиры полковников и генералов. Вы не кричите, потому что мы все равно уберем у вас плесень из дома! Это плохо для детей». И они сдержали слово в конце концов. Я понятия не имел, когда они сделали это. Отец написал мне, что они не хотели брать никаких денег. До этого случая я был убежден, что спустился по всем возможным ступенькам, думал, что уже дошел до последней, что ниже уже никак нельзя, и вот я спустился еще ниже, до положения офицера, которому сочувствуют мои собственные солдаты и которому они помогают из жалости. Да здравствует армия Социалистической Румынии, которая заботится о наших жизнях, о наших карьерах! Да здравствует наше государство, которое по окончании наших карьер, заботится о наших пенсиях! Все восхищение нашими чудесными правилами, которые так красиво говорят о воинской чести и о гордости офицера! А офицер – это застывшая и святая икона, он ни в чем не нуждается. И если записано, что офицер получает увольнительную только на похороны родственников первой ступени, то нигде не уточняется, сколько он может находиться без довольствия, сколько может его семья голодать или сколько она может прожить только на одной картошке, поджаренной на соевом масле, из чего мы делаем вывод, что срок абсолютно не ограничен.

И чтобы офицер не позволил себе какое-нибудь нарушение порядка, министр с отеческой заботой издал еще один циркулярный указ: «Военный кадр, который будет замечен стоящим в очереди в городе в продовольственном магазине, будет уволен в запас». Нужны ли еще здесь объяснения?

И правило применялось. Как при министре Олтяну, так и при Миля. И на этом деле рушились карьеры. Вспоминаю лейтенанта Михтука из оперативного полка в Бухаресте на шоссе Олтеницы. Уйдя со взводом на стрельбы на полигон «Михай Храбрый», он покинул подразделение и отправился в деревню к молодой вдове, где провел всю ночь. Вернулся только на следующий день к обеду, после того, как закончились стрельбы. Это привело лейтенанта в Училище командиров рот в Фэгэраше, что было большим шагом вперед в его карьере. Шесть месяцев спустя он избил солдата, да так, что тот попал в больницу, и это побудило его начальников направить его на учебу в Училище командиров батальонов. Через несколько дней наш лейтенант напился в кабаке и подрался с милиционером на перекрестке. Прибыл патруль и отправил его в гарнизон, в разорванной форме и с подбитым глазом. Все сошло ему с рук и на этот раз. Его обсуждали на партийном собрании. И возможно, наш Михтук в конце концов образумился бы и стал порядочным офицером, но он имел неосторожность остановиться однажды у табачного киоска купить пачку сигарет «Снагов». Перед ним было еще несколько человек. Но за киоском стоял в засаде подполковник гарнизона; он застукал Михтука: указал в рапорте что «офицер был замечен стоявшим в очереди», и министр оправил его в запас.

Другая история, достойная и слез и смеха, повторилась на улице Победы, напротив старой бойни, где был продуктовый магазин. Капитан Попа, одетый в военную форму, разворачивал газету и принимался читать всякий раз, когда становился в очередь за мясом. И каждый раз рядом с ним оказывался плотный мужчина с лисьей физиономией и серебряными висками, одетый в гражданское, который шептал ему на ухо:

– Я полковник М. Из гарнизона. Прошу вас предъявить ваши документы.

Офицер спокойно продолжал читать газету и, не отрывая от нее глаз, кричал:

– Василико-о-о-о! Иди быстрей!

Появлялась крепкая женщина лет тридцати, которая тоже стояла в очереди. Она нервно спрашивала:

– Что, дорогой, что случилось?

Мужчина с седыми висками вежливо и с улыбкой кланялся:

– Целую руку, госпожа, нам с товарищем капитаном надо поговорить. Мы на задании. Он должен пойти со мной.

– Ты на задании, Корнеле? – спросила, нахмурясь, женщина.

– Лжет! – невозмутимо ответил мужчина звучным голосом, который было слышно на всей улице, при этом он не отрывал глаз от газеты.

– Черт бы вас побрал, проклятые! – разразилась женщина в адрес мужчины с седыми висками, лупя его сумкой по голове. – Хочешь арестовать моего мужа за то, что он стоит в очереди! Убирайся отсюда к чертовой матери! Что, мы, по-твоему, не должны есть? Наши дети не должны есть, а? Или может, ты мне принесешь? Вали отсюда, не то пробью тебе башку!!!

Мужчина отступал, женщина его преследовала, и таинственный персонаж исчезал, прижав хвост. Все это время капитан спокойно читал газету, а люди в очереди недовольно бормотали.

Но самое занятное в том, что сцена в основных чертах повторилась и на следующий день. Снова показывался таинственный «гражданский», снова слышалось «Василико-о-о-о!», снова последовало: «Лжет!» и снова раздавались проклятья женщины. Фактически у полковника из гарнизона там находилась его зона, и он вел себя точно так, как ведут себя насекомые на своей территории, такой же трудолюбивый, как они, такой же неразумный, действуя только по воле инстинкта.

Продолжаю идти торжественным шагом. Солдаты продолжают петь «Ардял, Ардял, Ардял нас зовет!», я салютую, прислонив руку к каске, и прохожу перед генералом. Мы живем при самом человечном и самом справедливом строе из всех, что существовали и будут существовать на земле. Это будущее человечества! Вся планета будет коммунистической! Вся солнечная система! Вся галактика! Мы поднимем серп и молот на крышу Вселенной! Дай руку, товарищ, посреди звезд и не забудь, что завтра у нас партийное собрание на Альфа Центавра. Мы будем обсуждать выполнение плана по обнаружению новых цивилизаций!

После обеда сварщики Тиниш Траян и Гытж Аурел из Бистрицы сообщают, что меня зовет к себе капитан. Он меня поджидал.

– Иоане, – говорит он, – видишь ли, сегодня 17 июня, и у нас день культурного образования. Сегодня вечером никто не ложится спать, вынесем телевизор в холл и будем смотреть образовательную программу.

– Есть, – говорю я.

Вечером в казарме мы действительно смотрим «образовательную программу». Передача сделана не специально для военных, а для всей страны. Вытаскиваем телевизор в холл и устраиваемся на стульях перед ним. И образовательная передача начинается. Сегодня речь идет о коллективе рабочего театра из Бузэу, который «будет нас образовывать средствами искусства». Несколько молодых «артистов» бесполезно мечутся по подобию сцены, повторяя фразу, булькающую в горле, которая хочет быть похожей на песню и звучит примерно так: «Мы имеем слово,/Мы имеем слово —/Нам это право партия дала!»[70]

Следуют несколько сценок. В одной из них молодой человек сидит на стуле, как пригвожденный, не шевелясь, смотрит неотрывно в газету, которую держит в левой руке, а в правой у него чашка с кофе. Сидит просто-напросто как статуя, не мигая. Вокруг него суетится девушка, одетая в рабочую униформу, она подметает метлой пол, окликая время от времени молодого человека: «Товарищ инженер! Товарищ инженер!» Но инженер не двигается. Девушка поворачивается к публике и кричит, мимикой выражая изумление: «Бедный! Он инженер-стажер. Целый год так сидит. Думаете, это легко? Нет! Совсем не легко!»

Затем молодая работница поворачивается к другому молодому рабочему, который с огоньком работает на станке поблизости.

– Виктор, убери отсюда этого! – кричит она, показывая на инженера, который сидит на стуле.

– И что я с ним должен сделать? – говорит молодой человек, продолжая работать еще более усердно.

– Не знаю. Выставь его наружу, в холл.

Падает занавес. Потом поднимается снова. Мы видим ту же обстановку, та же трудолюбивая работница метет метлой пол и тот же трудолюбивый рабочий работает на станке. Здесь же и инженер, который сидит так же неподвижно на стуле, с той же газетой в руке и с той же чашкой в другой, только сейчас он страшное толстое чудовище, которое весит все триста килограммов.

Как бы это ни было любопытно, но люди смеются. Собранные в холле, они даже искренне участвуют в сценках, которые происходят на экране телевизора, и громко комментируют их.

По телевизору мы видим новое действо. В магазине к продавщице быстрым шагом подходит девушка, она кричит:

– Девушка, у вас нет часов?

– Каких часов, девушка? Здесь обувной магазин.

Затем появляется молодой человек, который тоже подходит к продавщице:

– Девушка, у вас есть часы? А то я потерял свои.

Продавщица ему дает тот же ответ. Но вдруг к ней в сопровождении еще нескольких лиц приближается другой молодой человек, который говорит с упреком:

– Девушка продавщица, нас шестеро человек, и мы потеряли целый час, ожидая в это утро, когда вы откроете магазин!

Затем свет на сцене медленно гаснет, и все семеро поют с воодушевлением:

Работаем мы старательно,

И будет у нас продукция!

Производительность растет,

Все смотрят на нас – нам почет!

Естественно, что девушки, играющие на сцене, одеты в длинные черные платья, которые ниспадают до земли и застегиваются на шее пуговицами.

Зрители кажутся довольными тем, как проходит спектакль, и атмосфера разогревается. В конце холла, скрестив на груди руки, стоит командир Ликсандру Михаил внимательно наблюдает за культурным мероприятием, а передача идет дальше как по маслу. Теперь мы видим по телевизору трех молодых людей в народных костюмах, которые подходят к краю сцены. Итак, это крестьяне. Они скандируют хором, решительными голосами: «Вот мы к вам пришли бригадой, будем зло критиковать, да по-своему, надо зло критиковать!»

Сцена изображает сельскую улицу. Слева живая изгородь, на нее опирается кол, к верхнему концу которого привязан веревкой глиняный горшок отверстием вверх (как мы поймем позже, горшок изображает микрофон). Возле кола стоят трое молодых крестьян, они продолжают скандировать: «Вот мы к вам пришли бригадой, будем зло критиковать, да по-своему, надо зло критиковать!»

С правой стороны сцены, абсолютно симметрично с тем, что мы видим слева, стоит другая живая изгородь, другой кол, к которому привязан веревкой другой горшок (тоже изображая микрофон), возле него – три молодых крестьянки (мы знаем это по народным костюмам, в которые они одеты).

Три парня подходят к горшку, привязанному веревкой, и кричат в него хором:

– Урлалум! Урлалум! Урлалум! У нас в селе есть пекарня, но она не печет хлеба!

Тут же им отвечает хор девушек, которые кричат в свой горшок:

– Урлалум! Урлалум! Урлалум! Но почему не печет хлеба?

Трое парней:

– Урлалум! Урлалум! Урлалум! Потому что примаря не интересует, чтобы строительство пекарни закончилось!

Хор девушек кричит в горшок:

– Урлалум! Урлалум! Урлалум! А почему примаря не интересует, чтобы пекарню закончили?

Трое парней:

– Урлалум! Урлалум! Урлалум! Потому что он занят другими личными проблемами, а не заботой о людях!

Долгое время диалог двух горшков продолжается в том же духе, затрагивая различные другие «критические моменты», а спектакль заканчивается слиянием всех шестерых в одну группу, которая поет хором, с воодушевлением, в то время как занавес медленно опускается на сцену: «Мы имеем слово,/Мы имеем слово —/Нам это право партия дала!»

И так закончился «культурный вечер» в холле, где люди сидели плотно рядом друг с другом, как зерна на кочане кукурузы.

Мы достигли апогея нашего становления, но не в смысле величия, а в смысле ничтожества. Чья-то рука сформировала нас, сделала из нас карликовые деревья бонсай и следит за тем, чтобы мы оставались маленькими и зелеными. Время от времени эта рука, вооружившись безжалостными ножницами, подрезает у нас ветки, прореживает нам их, капает нам влагой на корни, чтобы мы не засохли и не погибли.

Эта рука обладает всем, она управляет нашими судьбами и изменяет их. Она сотворяет людей, которые позволяют себе издеваться над чем угодно: культурой, чувствами, достоинством. И речь никоим образом не идет о несчастном Хорезу Поенару, который стал главным палачом на «Уранусе», который бьет кулаком в лицо лейтенантов и капитанов и кричит на партсобраниях «Да я жопу подтираю всеми книгами писателей, и насрать мне на поэзию!», а о том, что эта невидимая рука дает оружие и власть подлецу, чтобы он руководил судьбами людей, и заставляет самозванца душить истинные ценности.

Эта рука могла бы принести нам музыку Верди с ее хором рабов, с блестящим оркестровым финалом; она могла бы принести нам незабываемые вечера, которые бы вызволили нас из варварства мира, где мы умираем без света; может принести нам, если она непременно хочет быть коммунистической, стихотворение Маяковского, чтобы мы скандировали вместе с ним: «Коммуну, / сколько руками ни маши, / не выстроишь / голыми руками. / Тысячесильной / мощью машин / в стройку / вздымай / камень! / Выместь / паутину и хлам бы! / Прорезать / и выветрить / копоть и гарь! / Помни, товарищ: / электрическая лампа – / то же, / что хороший / стих и букварь». (Маяковский, «Технике внимание видать ли?»).

Рука эта может вырвать всех генералов-самозванцев из руководства дирекций по культуре, музыке, прессе, может разогнать мрак в трудовых колониях лишь одним только жестом. Но вместо того, чтобы сделать все это, она убивает наши разум и чувства.

И тогда умирает все: душевный подъем, идеалы, надежда. И тогда мастера, которые умеют отливать идолов, являются как из-под земли. Статуи Верховного главнокомандующего и его портреты множатся и множатся. Его книги встают в тысячах витрин, и о его деяниях нам напоминают изо дня в день: он вернул достоинство этому народу, он герой-избавитель и защитник страны, он провел метро, он построил атомную станцию в Чернаводе, дорогу Трансфэгэрэшан, канал Дунай-Черное море, он дал свет нации и сделал эту страну богатой! «Но это народ разоренный и разграбленный; все они связаны в подземельях и сокрыты в темницах; сделались добычею, и нет избавителя, ограблены, и никто не говорит: “отдай назад!”» (Исаия, 42:22).

* * *

Я нахожусь на лесах, на отметке «31», и гляжу отсюда, сверху, на весь «Уранус». Утреннее солнце взбирается на небо, его лучи падают косо, отбрасывая тени, и столько во мне горечи, как будто я проглотил весь хинин этого мира. Моя судьба уже не зависит от меня. Что бы я ни сделал, мои волнения, надежды, сожаления напрасны. Успехи бесполезны. Годы тянутся все так же медленно, работа становится все тяжелее, рабство – все безжалостней. Из страны «Уранус» ты не можешь никак уйти, никак от нее спастись. Прошлое мне чуждо, будущее мне больше не принадлежит, а настоящее мгновение доставляет мне боль…

Я приближаюсь к парапету, сооруженному на лесах. Как в убаюкивающем головокружении, я откидываю голову назад, а затем смотрю на небо, и, если бы я был птицей, я бы отправился в полет далеко-далеко, в страны, где нет ни осени, ни зимы, там, где нет военных трибуналов или инспекций, поднимающихся по лесам. Смотрю вниз. У меня под ногами пропасть, беспорядок, штабеля арматуры, машины, склады, оборудование. Зачем я так постоянно мучусь? Что бы я ни делал, я приду к тому же концу. Сейчас у меня есть мужество. В это уникальное и высокое мгновение у меня есть мужество вырваться отсюда. Если я промедлю, это мужество покинет меня и больше уже никогда не вернется!

Я делаю шаг вперед и толкаю грудью ограничитель из елового дерева на краю платформы, который падает и дает мне дорогу, как будто специально дожидался меня несколько лет. Доска, прибитая всего одним гвоздем, отделяется легко, и я удивляюсь, как мало она сопротивляется, как любимая женщина, которую ты соблазняешь, она кричит, смеясь: «Нет!», но, опускаясь на спину на гостеприимную и широкую постель, увлекает тебя в падении за собой, говоря тебе на самом деле: «Иди сюда!» Делаю шаг в пустоту, вижу, как земля и небо вращаются, и думаю, что, возможно, это видел Икар во время своего крушения, когда думал, что может спастись от ужасного лабиринта Миноса, летая на крыльях, склеенных воском. Странное дело, думаю, с какой высоты он смог полететь к палящему солнцу, и говорю себе: «Возможно, он взобрался на леса». Слышу издалека, откуда-то сверху, как кто-то испуганно кричит, и я спрашиваю себя, почему он кричит, но страшный удар ломает мне ноги, другой, ужасный приходится мне в плечо, наступает ночь… темнота… Наконец впадаю в забытье…

* * *

Осень, и я сижу в своем кресле на колесах перед открытым окном. Снаружи доносится городской шум. Солнечный свет греет мне голые ноги, поддерживаемые железной пластиной, что покрыта мягкой фланелью.

Я не умер. Долгое время я пролежал, находясь между жизнью и смертью. Прошло лето, и я об этом не знал. Я смотрю на свои исхудалые ноги, с содранной в нескольких местах кожей, с кровавыми рубцами и ранами, появившимися после трехмесячного лежания и «заточения» в гипсе. Левая была сломана в двух местах, правая – только в одном. Им обеим я обязан жизнью. В падении они зацепились за леса и застряли между двумя железными перекладинами. Они, которые носили меня повсюду, но отказались нести меня навстречу смерти…

Я с трудом поднимаюсь с кресла. Спускаюсь. У меня ужасные боли, но я должен ходить. Опираясь на тяжелую палку со стальным набалдашником, прохожу столовую, холл, кухню и потом возвращаюсь. Один раз. Два раза. Пот льет у меня из всех пор, каждый шаг – мучение. Потом я снова усаживаюсь в кресло и еще раз читаю листок с выпиской из больницы: отпуск у меня заканчивается в октябре…

Часть четвертая

Октябрь 1989 г. Румыния.

Военная трудовая колония «Уранус»

Лейтенант взвода, которым я командую, был уволен в запас. Не знаю, за что. А если бы и знал, какой с этого толк? Люди неплохие, но они не были моими с самого начала, и я мало их знаю. Домициан Митикэ из Брэилы, веселый парень, полный жизни, двадцати двух лет, некоторое время назад впал в депрессию и говорит мне, что ему больше нет ради чего жить, потому что ему отказали в просьбе выехать в США. Я спросил его, не родственник ли он солдата с таким же именем, тоже из Брэилы, с улицы Вадул Оланджерией, который был у меня во взводе в прошлом году, но он сказал, что нет. Я попытался вывести его из этого состояния уныния, в котором он находился, но не знаю, насколько я в этом преуспел. Наоборот, Митикэ подумывал о том, чтобы свести счеты с жизнью. И мне невольно пришла мысль: какая ирония судьбы в том, что меня, несостоявшегося самоубийцу, она заставляет успокаивать другого.

Домициан привел свой план в действие, находясь высоко на отметке. Два раза я спасал его в последний момент, перерезая ему веревку лезвием перочинного ножа и вызывая помощь.

– Мне противна эта жизнь, господин лейтенант, – сказал он мне. – Сейчас вы меня захватили на «пограничной полосе». Но я все равно туда перейду.

И перешел. В конце концов ему это удалось. В один из дней его нашли мертвым в спальне. Пусть Господь упокоит его душу.

Покончил самоубийством, повесившись на проводе там, где сейчас находится новая караульная лагеря, солдат-резервист Волошану, тоже из новой партии, из соседней части. Потом умер, утонув в озере Черника, старший сержант Николае. Это был почти ребенок, ему только что исполнилось двадцать лет. Иногда по вечерам мне кажется, что наверху, во мраке огромных залов Дома, я слышу стоны, и их необласканные души еще бродят по строительным лесам.

В один из последних дней прошлого года поступил приказ разбить бетонный столб в подвале – его надо было переделать. Отбойные молотки вгрызлись в него. Через два часа работы в бетоне обнаружился труп офицера. Герб на его фуражке зловеще блестел в свете рефлекторов. Весь народ был сразу же удален, место оцеплено секуритате, и никто больше не слышал о том, что случилось.

Возможно, офицер наблюдал в одиночестве ночью заливку бетона в одну из стен и соскользнул в убийственный «водопад». Или попросту позволил себе соскользнуть. Очень даже возможно, опять же, что его кто-то видел, но не мог остановить работу. Время дорого. Может быть, через годы кто-то подумает о том, чтобы соорудить памятник военным, погибшим здесь. Пока же жизнь продолжается, даже если уже несколько дней лазареты и лагерь-спальня переполнены больными солдатами и офицерами, а по части гуляет гепатит и странная пневмония.

Заметны и признаки изменения отношения начальников к нам: они больше не хотят нас терроризировать, хотят использовать нас более эффективно. На первый взгляд, отказались и от инсценировок процессов. Но офицеры, которые были откомандированы сюда только на два года, получили «добро» остаться еще на два года. Объяснение простое: по всей стране идет массовая мобилизация, а кадров не хватает.

Все кадры, посылаемые на стройки, служили прежде в оперативных частях, это офицеры и младше офицеры, у которых не сложились отношения с командирами полков и партийными секретарями. А поскольку потребность народного хозяйства в офицерах все больше и больше, полковые начальники кадров стали еще глубже, с еще большим усердием копаться в их личных делах и начали посылать на стройки и шахты обладателей плохих показателей или имеющих какие-либо проблемы, отраженные в их личных делах: родственники, уехавшие за границу, «апатия» на партийных собраниях, равнодушие к кружкам идеологической учебы, «деликатные» личные обстоятельства (например, больная раком жена).

Но потребность растет постоянно. Экономика ненасытна. И чем она ненасытнее, тем полнее набиты кабаки крестьянами, которые пьют до тех пор, пока не падают на землю, а бары в городах полны людьми, которые не делают ничего, кроме как заходят на службу, отмечаются как присутствующие и уходят домой. При социализме никто не умирает от голода. Да здравствует партия! И армия страны!

Откомандирование офицера или младшего офицера в экономику становится дисциплинарным взысканием. Доходит очередь, таким образом, и до недисциплинированных. Но не только до них. Иногда сюда попадают жертвы начальнических капризов. Один командир полка не стеснялся заявлять, что в своей части он хочет видеть только молодые кадры и те, что «хорошо выглядят», а физически «невзрачным» или перешагнувшим за пятьдесят уготована участь ухода в экономику. Обо всем этом мы узнаем от вновь прибывших, с которыми мы разговариваем за ужином в столовой. Охота на ведьм началась во всех оперативных частях, где правят бал инспекции за инспекциями, проверки и суперпроверки, целью которых является обнаружение «неблагополучных» и отправка их на стройки народного хозяйства, где наблюдается острая нехватка командиров взводов. Однако начальство предусмотрительно: оно заставляет тебя написать заявление именно в этом смысле, то есть зафиксировать на бумаге, что ты сам хочешь уйти в народное хозяйство, показать, что ты вдруг обнаружил, как офицер танковых войск или авиации, что больше не хочешь летать на самолете или управлять танком, а хочешь штукатурить дома или работать в шахтах. Так случалось и раньше. Да, но теперь ты должен уточнить, что хочешь быть переведенным в народное хозяйство окончательно. То есть сказать, что ты хочешь практически на всю жизнь остаться на стройках родины. Отказаться нельзя, потому что в противном случае – это либо увольнение в запас, либо тюрьма.

– И как же обходятся ваши в отсутствие тех, что уезжают? – спрашиваем мы только что прибывших сюда.

– Ну… выходом может быть совмещение функций. Один и тот же лейтенант – он и командир взвода, и командир роты, и командир батальона, и сержант роты.

Не следует забывать, что в нашем государстве есть немало людей весьма квалифицированных и разносторонних.

Время поджимает. Оттенки больше не имеют значения. Иногда можно видеть, как пара офицеров поспешно пишут огрызком карандаша на листе бумаги, приложенном к спине резервиста: «Акт составлен сегодня… между нами… первый передает, а второй принимает следующие личный состав и материалы: каменщиков… сварщиков… слесарей… лопаты… тачки… ведра… перчатки… Личный состав передаваемого взвода состоит из девяноста человек, из которых у двоих отсутствует палец на левой руке и один человек находится со сломанной ногой в лазарете. В остальном, люди и материалы имеются в полном составе и взвод годен к работе. Передал… Принял…»

Сначала был только слух, что наша часть разделится надвое. Потом слух подтвердился. Из части 02386 полковника Сырдэ выделилась часть 02394, или 4-й Трудовой отряд, руководимый Ликсанду Михаилом, мечта которого сбылась, и он был назначен на генеральскую должность. Прежние части 01452 и 01419 были упразднены. Полковник Друмеза Виктор перешел в эту новую часть, и туда же попала наша рота.

Вечером в столовой капитан Истрате говорит нам:

– Ребята, готовьтесь, у вас будет тяжелая жизнь с Михаилом. Будете плакать по Сырдэ.

– Почему? – говорю я. – Сырдэ – болван.

Шанку поворачивается ко мне:

– Да, но Михаил – безумный.

И видя мое удивление:

– Я не шучу. Он сумасшедший.

– Он только фанатик.

– Фанатик – это умственно больной. Так что Истрате прав.

Истрате смеется и продолжает:

– Дорогие мои ребята, вы знаете, что сделал Михаил с капитаном Опришаном, который осмелился попросить у него увольнительную, потому что у него была больна жена.

– !?

– О-о-ой! Начал орать на него: «Ты, лентяй, ты, негодяй, свинья!» В таком роде. И потом: «Марш вон из части, капитан ты несчастный!»

Нам неприятно сдавило грудь. Ленц, который появился позже среди нас, спрашивает его:

– А что он такого сделал?

– Ты не слышал? Попросил увольнительную человек, потому что у него болела жена. И в конце концов Михаил орет, обращаясь к Манди: «Кадровик! Кто это такой? Сейчас же, этим вечером, выпиши ему ордер на арест и отправь его на десять дней в гарнизон!»

Что касается меня, то единственное более или менее серьезное столкновение я имел до сих пор с Михаилом в прошлом году. Он начал собрание с офицерами в столовой, и я опоздал. Я вошел и по уставу обратился к командиру, который выступал, прося разрешения занять место в зале. Три раза он сказал мне: «Выйди вон!» Когда получаешь такой приказ в таких обстоятельствах, то это не означает, что ты можешь идти спать. Это означает, что ты вошел не по уставу. И я сломал себе голову в холле, чтобы понять, где моя ошибка. Меня в итоге просветил полковник-инженер Друмеза: я должен был войти и ждать возле дверей до тех пор, пока командир не сделает мне знак, чтобы я сел. Вот, оказывается, где я нарушил устав. Но самое занятное в том, что я-то фактически действовал правильно.

Как бы то ни было, возникла проблема. Подполковник Друмеза, новый главный инженер, находился в новой части. Если Михаил был примитивен и груб, то полковник Друмеза был лицемерен, но некоторым образом и подл, что вызывало у меня отвращение. Друмеза был канальей, с которой мало кто сравнится. Он никогда не наносил тебе удара открыто, как Михаил, но делал это за спиной, в моменты, когда ты меньше всего этого ожидаешь. И делал это самым гнусным образом. Если ты поднимался на собрании и докладывал с возмущением, что мастер из гражданских воровал рабочие дни у твоих людей и записывал их на счет своих людей или что тебе распределяли самые плохие рабочие участки, полковник Друмеза ухмылялся и лицемерно говорил: «Садись! Садись, меня уже слезы давят, коллега!» И делал тебе жест рукой, чтоб ты сел.

И если, сбитый с толку и побуждаемый военным рефлексом, ты делал ошибку и слушался его, садясь на стул, в следующую секунду ты понимал, что над твоими словами издеваются, и ты возмущенно поднимался на ноги, чтобы снова отстаивать свое дело. Это был момент славы для Друмеза, который только того и ждал и бил тебя со всей силы, произнося слащавым тоном: «Не вставай! Не вставай! А то еще в тебе что-нибудь порвется… Избави нас Бог от таких событий!»

Когда вечером мы возвращаемся во 2-ю Колонию, нас созывают на собрание с новым командиром. В 22:00. В зале собран штаб в полном составе. Подполковник Михаил начинает:

– Товарищи! Я видел несколько тетрадей командира взвода. Они мне не нравятся! В эту ночь, завтра (не знаю, меня это не интересует) займитесь тетрадями командира взвода и через два дня мне их представьте. Товарищ полковник Друмеза!

– Слушаю ваших приказаний, товарищ полковник! – выкрикивает Друмеза.

– Вместе со штабом, с товарищем капитаном Шошу, партсекретарем, назначьте комиссию, которая бы занялась выработкой этого… э-э-э…

– Образца, товарищ полковник.

– Да, образца командира взвода. Он будет образцом для всех других тетрадей.

– Есть!

– Другой вопрос. Каждый офицер должен знать наизусть задачи, которые перед ним поставлены, исходя из выступления товарища Верховного главнокомандующего на последнем пленуме партии. Хочу привлечь к этому самое серьезное внимание. В настоящее время в современном мире имеет место… проявляется наступление идеологической буржуазной пропаганды против коммунизма…

Меня разбирает смех. Вот так новость узнал Михаил: что империализм занимается клеветой на коммунизм. Все же дальнейшее заставляет меня щипать себя за уши:

– …Сдается мне, что существуют определенные не… негодяи, которые слушают эту пропаганду. Уважаемые товарищи, – мечет громы и молнии Михаил, – хочу подчеркнуть, что, если я поймаю подобную змею, пристрелю ее собственноручно!

Не было необходимости «подчеркивать». Думаем, что он в состоянии.

– Я также заметил, прямо на последнем партийном собрании, как начинают подымать голову болтуны. Уважаемые! Вас интересует только ваш лакомый кусок! И все! Пусть другие думают о более важных делах. Ты делаешь свое дело, и тогда у меня ничего к тебе нет. Не делаешь – будешь иметь дело со мной. Впрочем, вы увидите, что, начиная с этого момента, многое изменится. Лупеш!

– Слушаюсь, товарищ полковник!

Поворачиваю голову от удивления. Что здесь потерял Лупеш?

– Лупеш, с этого момента ты командир 2-й роты.

– Есть!

Чувствую, как у меня в жилах стынет кровь. Во 2-й роте нахожусь я. Лупеш – снова мой прямой начальник. Затем слышу голос командира:

– За работу, уважаемые товарищи! Сейчас 22:30. Желаю вам успехов в работе.

Командир поднимается, чтобы уйти. Мы встаем по команде «Смирно!», отданной подполковником Друмеза, и Михаил выходит, оставляя нас всех в особом состоянии – чем-то среднем между удивлением, непониманием и недостатком информации.

Мы остаемся в распоряжении главного инженера, который, в ожидании «образца» тетради, приказанном доставить командиром части, посылает нас провести инспекцию спален и проверить наличие солдат.

В холле слышу лейтенанта Георге:

– Братцы, с Сырдэ было лучше!

В корпусе М3, где находятся спальни нашей роты, Лупеш заставляет нас проверить «присутствие военных в кроватях», как во время тревоги. Входим каждый в свою зону. У меня пять помещений на втором этаже. В спальнях свет погашен и темно хоть выколи глаз. Шарю светом фонаря по усталым лицам людей. С открытыми ртами солдаты храпят, погруженные в тяжелый сон. Я смотрю на их худые, изможденные лица с колючими бородами. Даже если бы я хотел, то не мог бы разбудить их в этот час. Впрочем, это было бы жестоко. Во-вторых, двери других спален заблокированы изнутри, потому что военные боятся, как бы другие не украли у них ботинки или каски. Я сдаюсь и выхожу.

В холле я встречаю Гоанцэ, который говорит мне:

– Старик, их невозможно будить.

– Меня давят слезы, коллега! Давят слезы! – говорю я, передразнивая Друмезу так хорошо, что Гоанцэ открывает рот от удивления, пристально глядя на меня:

– Ты тоже стал сволотой.

– Пошли лучше перекурим, – говорю ему.

Мы выходим на балкон в прохладу ночи. Небо чистое, усыпанное звездами. Какое чудо!

Стоим друг возле друга и курим молча. Отдаленный шум города долетает до нас и напоминает гул моря.

– Что ты думаешь о выступлении Михаила?

– А я знаю? – говорит Георге. – Думаю, что-то происходит.

– Гоанцэ, почему мы больше не получаем газет? Знаю, раньше приходил один ефрейтор-срочник и приносил нам иногда газеты в спальни.

– Да он уже месяц как не приходит.

– Знаю, но почему?

– Не знаю… Иоане, кажется, весь Восток пришел в брожение… Мои резервисты, которые приехали в последнее время, слушают иногда радиоголоса эти иностранные и говорят, что дело серьезное… Зашатался коммунизм…

– Да ладно!

– Точно.

Остаемся в задумчивости. Курим молча. Слышу шаги по коридору. Вздрагиваем. Кто-то поднялся на этаж. И дверь балкона резко открывается.

– Что вы здесь делаете, товарищи? Об этом мы договорились? – набрасывается на нас Друмеза.

Майоры Буреца, Десага и капитан Шошу, которые пришли с Друмезой, стоят в холле, как матерые воры, которые нацелились на добычу.

– Идите сюда! – приказывает Друмеза. – Записывайте, дорогой мой, – обращается он к Шошу: – Пóра… Гонца… Обсудим их на собрании.

Партсекретарь кончает писать и мерит нас взглядом, полным отвращения.

– Бросьте же сигареты! Хотя бы это догадались сделать! Здесь сейчас масса высших офицеров, бессовестные! И встань же, товарищ, по стойке «смирно», черт тебя разбери! – кричит он на лейтенанта Гоанцэ.

Подполковник Друмеза ходит по холлу взад-вперед, изображая отчаяние и театрально прикладывая руки к голове.

– Да оставь их, Шошу! Чего с них возьмешь! Вот кто поедает хлеб партии!

– Товарищ полковник, – спрашивает Шошу, изображая огорчение, – извините, но это разве офицеры?

– Да отку-у-у-уда? Отребье!

Затем к нам:

– Вы проверили резервистов?

– Товарищ полковник, – отвечает Гоанцэ, – нам невозможно их проверить.

– Невозможно тебе проверить мать твою, скотина! Вон отсюда, идиоты чертовы! Бездельники!

– Что я вам говорил, товарищ полковник? – заключает Шошу. – Нужно принимать радикальные меры, сударь! С этими нельзя иначе!

Слышно, как открывается дверь. Из спальни выходит резервист и направляется к нам, покачиваясь. Это венгр Бела из взвода Панаита, тип порядочный, но любит выпить. С удовлетворением отмечаю, что он явился в самый раз. Если Друмеза горит желанием увидеть цирк, то он его сейчас получит! Бела доставит ему удовольствие. Солдат подходит хмуро и направляется прямо к Друмезе.

– Почему вы не даете у нас спать? Почему шум делал?

Подполковник Друмеза поворачивается и показывает пальцем на меня и на Гоанцэ:

– Это они вас разбудили!

Затем к нам, громко, не стыдясь собственной трусости:

– Видите или нет, что вы делаете? Будите резервистов!

После чего снова поворачивается к солдату:

– Нам очень жаль. У нас есть некоторые проблемы с этими скотами-лейтенантами.

– Ты ложь говоришь! Не лейтенант делать скандал! Ты делать скандал! – кричит Бела.

Решительно мы должны будем завтра Беле поставить. Он вдрызг пьян, и мы с интересом наблюдаем за реакцией Друмезы, который бьется, как таракан в раковине с водой. Он понимает, что в любой момент может получить по физиономии от резервиста, и бросает на нас отчаянные взгляды, но мы не реагируем. Солдат кричит:

– Мы хотим спим! Мы усталый! Иначе мы вам голову разбить!

– Да, сударь, – соглашается Друмеза в отчаянии, – и мы то же говорим. Разбейте им головы!

Пользуясь замешательством солдата, который таращит глаза на Друмезу, банда из трех штабистов быстро проскальзывает по лестнице вниз. Главного инженера спасает старший лейтенант Лупеш, который поднимается, задыхаясь, по лестнице и уводит Белу в спальню. Подполковник исчезает, спускаясь по лестнице, а Лупеш обращается к нам:

– Что вы стоите? Что вы стоите? Идемте со мной!

Мы входим вслед за ним в канцелярию роты. Он снимает с себя фуфайку. Он вспотел от беготни. Еле говорит, как будто он вернулся прямо с фронта.

– Садитесь, кто где может. Так. Приказ командира: до завтрашнего утра все представляют тетрадь командира взвода, надписанную по регламенту, так, как решено в штабе.

Кажется, речь шла о послезавтра, удивляюсь я про себя, а Лупеш продолжает с воодушевлением, как будто нам предстояло начать окончательный штурм Берлина:

– На обложке тетради будет написано печатными буквами (возьмите трафареты из планшета), обведенными красным и зеленым, звание, фамилия и имя. Звание (которое имеет каждый: лейтенант, старший лейтенант) – пишется с большой буквы. Все буквы должны быть слегка наклонены вправо, сантиметр высотой (запишите, а то забудете), а фамилия и имя должны быть разделены, то есть оставьте между ними пробел, печатными буквами сантиметр высотой. Это одно…

Старший лейтенант смотрит на свои заметки, сделанные у старших по званию с таким усердием, что казалось, что от задач, которые он доводит до нашего сведения, зависит судьба человечества.

– Под званием и именем, – продолжает он, – пишется красным фломастером, разборчиво, взвод и рота. Цифрами из трафарета. После этого… откройте тетрадь… вот так… Видите, здесь снова написано «Вз-01 В», а внизу пишется все как на обложке. Дайте листок… Хорошо… Здесь те же уточнения по заполнению тетради, нас не интересует… Дайте бумагу… Оп-па! Здесь вы приклейте белый лист бумаги. Ну да, белый. Белый, белый! Видите, товарищ командир очень требователен. Итак, белый лист, если можно той, мелованной, длиной в сорок шесть с половиной сантиметров и шириной сорок семь сантиметров.

– Как то есть?

– То есть слева направо, как вы будете клеить, чтоб он была сорок шесть с половиной сантиметров и ширина – сорок семь сантиметров.

– !?

– А что вы думали? Так. Приклейте ее к левому краю тетради, разлинуйте ее с обеих сторон, сверху донизу, как линуется тетрадь для диктантов, но только между линиями должно быть расстояние в десять миллиметров. Затем – внимание! – проведите также линии сверху вниз на расстоянии одного сантиметра, потом – полсантиметра, четырех сантиметров, полутора сантиметров, четырех сантиметров…

Лупеш продолжает диктовать нам размеры и говорить, как заполнять клеточки: в первой заносим марку солдата, во второй – группу крови, потом – имя, дату рождения, серию удостоверения, где еще работал солдат-резервист, его стаж, категорию, специальность, как зовут главного инженера на рабочем месте, откуда он прибыл сюда, как зовут начальника милиции в его коммуне, какое звание тот имеет, политическую принадлежность резервиста, то есть является ли он членом РКП или нет, гражданское состояние, сколько детей имеет, откуда жена, имя родителей…

Разъедающая, удушливая бюрократия заполнила, как отравляющий газ, легкие военной инстанции и обязует нас отмечать, прилипли ли у солдата мочки ушей к коже или нет, много ли у него волос на теле или мало, сходятся ли у него брови на переносице или нет, если не сходятся, то каково расстояние между ними.

Власти желают знать в подробностях не только, сколько зубов не хватает у солдата, не только, сколько килограммов он весит, какого цвета у него глаза или какие большие и заметные татуировки у него есть. Она хочет не только это. Государство хочет знать в деталях «все татуировки и знаки», которые имеет солдат на теле и где именно. И тогда офицер садится за стол с табелем перед собой и говорит: «Заявите ваши татуировки!»

Бюрократическое мышление, порочное и извращенное, настаивает и заставляет нас внимательно следить за всеми физическими особенностями солдата. Оно хочет, чтобы мы описывали до самых мельчайших подробностей их переживания, чувства, хочет рыться в самых потаенных уголках его души, хочет знать, «какие проблемы волнуют солдата», «какие у солдата желания», «каковы склонности у солдата». Хочет знать, что он видит ночью во сне. Хочет знать, хорошо ли он исполняет приказы или нет, свыкся ли он с жизнью казармы, член ли он партии и убежденный ли он коммунист, сколько алкоголя потребляет, опаздывает ли он из увольнительных, толстый он или тонкий, имеет ли родственников за границей, не является ли он сектантом, хороший ли у него почерк, держит ли он данное слово и любит ли он спорт, и, прежде всего, футбол.

Жадное до подробностей, алчное до деталей, государство было бы в состоянии положить всех нас на анатомический стол, чтобы ощупать, обнюхать, облизать, чтобы почувствовать вкус нашей кожи, измерить наш пенис и взвесить наши яйца, засунуть нам между ягодиц колоноскоп и заглянуть в наш анус, ввести эндоскоп нам через горло в желудок, чтобы знать о нас все – какие отличительные признаки у нас есть, сколько болячек, сколько родинок и где, потому что несущественные вещи дополняют общую картину, их отсутствие наносит ущерб единству, и без улыбки в уголках губ Моны Лизы не было бы Джоконды.

Поэтому наши опытнейшие командиры не упустят из вида ничего из того, что нам кажется пустяками, лишенными всякого значения, мелочами, второстепенной чепухой. О, нет! Потому что в сфере подробностей скрываются признаки преступного равнодушия; так же, как блохи скрываются в кошачьей шубке, в отклонении от правил кроется возможность мятежа, а то, что лейтенант расписался в табеле на миллиметр ниже, чем ему приказано, свидетельствует о том, что он потенциальный предатель, который в случае войны дезертирует и перейдет на сторону противника. Такой офицер представляет опасность для нашего крепкого военного организма и должен быть поставлен под наблюдение. Против него необходимо принять срочные, суровые меры, и надо безжалостно растоптать его сейчас, пока он не получил продвижения по службе – по примеру русского Ивана, который, проснувшись, одурелый от сна, и услышав шум самовара, который он оставил с огнем, схватил его за рукоятки и шмякнул о землю, крича: «Этих надо истреблять маленькими, пока они не стали паровозами!»

Поэтому от нас требуют, чтобы мы очень хорошо знали, каким цветом заполняется каждая клеточка табеля, какого оттенка проводится каждая линия, мы должны заполнять справа, напротив каждой фамилии солдата, часы, которые он отрабатывает, то есть четырнадцать часов в сутки, и чтобы не фиксировалось где-либо его отсутствие на рабочем месте.

– А если солдат дезертирует, товарищ старший лейтенант? Их укажем всех как присутствующих? – колеблется лейтенант Брошкуцяну.

Лупеш, молдаванин[71], с силой швыряет тетрадь на стол и вскакивает со стула.

– А, ты все комментируешь, человече? Все комментируешь, а? Ну конечно же, их всех ставишь присутствующими!

И мы ставим всех присутствующими. Потом переходим к составлению распорядка дня: 5:00 – подъем офицеров, 5:30 – подъем резервистов, прохождение утреннего распорядка, 6:00 – сбор… Прием рапортов… Погружение людей в автобусы… Записываем все, минуту за минутой, день за днем… Исполь зуем линейки, карандаши, трафареты, фломастеры… «Дай мне стерку»… «На компас!»… «Держи фломастеры!»… «А где точилка?»…

Три лейтенанта (один артиллерист, другой танкист и третий пехотинец), один младший офицер-танкист и старший лейтенант-пехотинец сидим, склонясь над тетрадями и заполняя идиотские и никому не нужные табели, которые затем мы раскрашиваем, придавая им вид мозаики, не имеющей никакой эстетической последовательности, выстраиваем ряды и колонны данных, именные списки, планы деятельности, разбитые на этапы и часы, алгоритмы инструкций спускаются медленно по страницам, нас окружает апатичная ночь, часы текут равнодушно, а мы раскрашиваем, раскрашиваем, работаем с коммунистической сознательностью, мы переживаем момент, когда история человечества готовится сделать крутой поворот, скоро состоится XIV съезд, прогнивший капитализм трещит по швам, его продажный мир скоро рухнет с оглушительным треском, империалистов поглотят волны времени, и из вод истории воздвигнется новый мир с его светлым будущим, наш мир, мир самого справедливого и гуманного строя, который когда-либо знала планета. В его рождение вносим свой вклад и мы сейчас. И раскрашиваем, и раскрашиваем с социалистическим подъемом.

Занимается день. Мы смотрим усталыми глазами. Стол, за которым мы сидим, полон бритвенных лезвий, обрезков бумаги, клея, цветных карандашей, линеек, пластиковых трафаретов, по которым вырезаны буквы и цифры, стирательные резинки, тетради.

В корпусах слышатся крики дневальных: «Подъем! Подъем!» Мы вскакиваем как угорелые. Забираем тетради и планшеты и спешно выходим. Встречаем по дороге солдата, который бегом спускается по лестнице: он спешит сообщить дежурному офицеру, что в роте капитана Бортэ сегодня ночью умер резервист. Боже Всемогущий, создатель неба и земли, сделай так, чтобы эта ночь, которую мы провели самым глупым и бездарным образом, была нам засчитана на небе как ночь нашего бдения над этим бедным солдатом!

К нам подбегает военный срочной службы:

– Все кадры – к командиру! Командир прибыл в часть!

Все мы бежим на плац – место сбора у корпуса М3. Сюда уже стекаются люди. Ворота открываются и появляется «Дачия» командира части.

– Иди же, баран, и рапортуй командиру! – рявкает подполковник Друмеза на старшего лейтенанта Рошою, а тот кричит что есть силы: «Внимание, смирно!» и начинает чеканить парадный шаг.

Командир останавливает машину, выходит из нее, захлопывает с яростью дверцу и почти ломает замок из-за ее перекоса. Подходит к Рошою, который уже начал делать ему рапорт, отталкивает его в сторону с такой силой, что он от неожиданности чуть не падает.

– Да пошел ты, мать твою! В другой раз научись отдавать команду! – скрежещет зубами Михаил, чтобы показать нам, что он недоволен выправкой Рошою.

Никто не шелохнется, никто не дышит. Командир выходит перед карé.

– Доброе утро, – говорит он коротко. – Уважаемые товарищи, так больше не пойдет, понимаешь! Э… Э… Знайте, что, если я еще застану подобный разброд в подразделениях, не знаю, что я сделаю!

Произнося последние слова, он почти срывается на крик. И продолжает:

– Где, я говорю, дневальные, где охрана? Боже ты мой, эта охрана…

Капитан Шошу, политрук, выходит вперед:

– Товарищ полковник, предлагаю всех заменить к черту, и покончим раз и навсегда! Чем так, лучше распустить часть.

– М-да. Это идея. Но, пожалуй, мы ее еще обсудим. М-да. Пусть командиры взводов встанут справа. Лейтенант Лазэр, покажите мне вашу тетрадь командира взвода. Надеюсь, вы с ней закончили, нет?

– Я еще не успел ее заполнить, товарищ полковник.

– М-да. Арест на десять дней! Кадровик Георгиу, оформите ему ордер на арест, и в гарнизон с ним!

– Есть!

– Капитан Влэдою Александру. Покажите мне вашу тетрадь командира взвода. Вы закончили, нет?

– Не закончил, товарищ командир. Извините меня, писал с трудом, я уже не вижу так хорошо… я ведь постарше…

– Слушай, ты, умник, ты, пес паршивый, ты, мужская проститутка, ты, товарищ! Выйди вон из строя! Под арест! Георгиу!

– Слушаюсь!

Командир, кажется, спятил. Глаза его странно сверкают, его жесты нелепы. Я внимательно наблюдаю за ним и понимаю, что он не сумасшедший, а только буйный вариант Друмезы. Он хочет показать, что будет руководить частью, командиром которой его только что назначили, железной рукой и что у него никто не пикнет. И все же с Влэдою он не должен был так поступать.

У униженного, безобидного капитана Влэдою едва хватает сил пролепетать:

– Товарищ полковник, со мной такого до сих пор не случалось. Здесь мои люди, солдаты из Плоешти, которые меня знают. Я старый человек. Если вы так со мной говорите…

– Слушай, – огрызается Михаил, – я бы на твоем месте уж давно бросился с лесов!

Капитан от обиды опускает голову. Было бы нормально (но разве есть что-либо нормально здесь?), если бы капитан Шошу, партийный секретарь, взял Влэдою под защиту и вмешался. И он действительно вмешивается:

– Товарищ полковник, предлагаю назначить Влэдою, раз он нарушает дисциплину и не исполняет ваших приказаний, начальником патруля у военных срочной службы.

Михаил поворачивается к Шошу:

– Ну, в конце концов вы правы. Так и сделаем, если он напрасно поедает хлеб партии. Там тетрадь не нужна.

Все мы, командиры взводов, опускаем головы. У Влэдою ноги никуда не годятся по причине ревматизма. Он на них еле держится. Поставить его начальником патруля – это редкая жестокость.

Жизнь Влэдою напоминает роман. Его жена умерла молодой, оставив ему пятерых детей, которых он воспитал один. Двое из них сейчас студенты. По вечером Влэдою готовил детям еду и занимался с ними. Он жил на первом этаже жилого дома. Коллеги видели в окно, как он стирает детскую одежду и штопает ее. Он больше не продвинулся по званию. По должности – тоже. Бог знает, как он остался в армии, потому что по правилам не очень-то нормально быть капитаном, когда тебе за пятьдесят. Интересно и отношение его старых сослуживцев. Многие из них дослужились до полковников, и один даже был генералом. Влэдою по-прежнему оставался командиром взвода. Бывшие его коллеги по выпуску могли бы ему помочь, но не сделали этого. Когда пришла волна откомандирований на стройки, Влэдою ушел одним из первых. Он уже пять лет работает на стройках. И никогда ни на что не жалуется. Только ноги мучают его ужасно. Иногда он говорит нам с улыбкой: «Эх, ребята, я с малолетства вбил себе в голову стать офицером. И у меня единственное желание – выйти на пенсию офицером». Если его назначат начальником патруля, то наверняка он попадет в больницу, потому что он должен будет ходить по свое зоне целый день, а у него никудышные ноги. Бедный Влэдою…

– М-да! Проверяем тетради дальше. Капитан Чорней! Тетрадь!

Капитан Чорней, молодой мужчина крепкого сложения, в очках, вынимает тетрадь, делает робко несколько шагов к командиру, но из-за волнения поскальзывается на мостовой и сильно ударяется о нее головой. Его очки слетают с носа и разбиваются вдребезги, а Чорней растягивается во весь свой рост и теряет сознание. Я и Георге бросаемся, чтобы его поднять.

– Внимание!

Мы замираем на месте. Командир приближается со смехом к Чорней. Внезапно, без какого-либо повода, штабные – майор Десага, майор Буреца, Шошу, Друмеза начинают смеяться тоже.

– Вот проклятый! Хорошо притворяется! – говорит Михаил. – Ха! Завтра будем гулять на его поминках! Или через несколько дней. Я не силен в этих религиозных мероприятиях.

– Товарищ командир, если вы мне позволите…

– Молчать! Кто говорил в строю? А… Товарищ доктор… Извините меня.

Михаил остается стоять, уставив руки в бока и раскорячив ноги, в то время как доктор продолжает:

– Товарищ командир, черт бы его побрал, мне кажется, у него больное сердце.

– Ну-у-у-у? Оставьте его, товарищ капитан, оживет! Я вам гарантирую! У меня опыт!

Действительно, капитан Чорней открывает глаза. Потом с некоторым усилием поднимается. Подполковник Михаил, который между тем закурил сигарету «Кент», говорит ему:

– Я хочу видеть вашу тетрадь, Чорней!

Тетрадь Чорнея готова. Михаил достает из кармана линейку, меряет буквы, выведенные на обложке тетради и говорит, не отрывая глаз от тетради:

– Товарищ капитан Шошу, подойдите на минутку!

Шошу подходит мелкими, услужливыми шагами.

– Товарищ капитан, сколько, по моему приказу, должны быть в высоту буквы на обложке?

– Один сантиметр.

– Так и есть?

Снова прикладывает линейку к обложке, Шошу вытягивает шею, чтобы лучше видеть линейку, затем многозначительная улыбка появляется на его лице.

– Нет! Он не исполнил ваше приказание! Высота букв – только девять миллиметров!

– Значит, как обычно, – мой приказ не исполнен! – заключает торжественно Михаил. – М-да. Идем дальше. Я вам покажу, как исполняются приказы командира. Возьмем характеристику, которую дал товарищ Чорней военному. Вот, глядите, я открываю тетрадь товарища Чорней.

Михаил открывает тетрадь Чорнея, внимательно перелистывает ее, затем, видимо, найдя то, что искал, продолжает тем же тоном:

– …Возьмем наугад… М-да… Солдат Стэнилоае Георге, где ты есть?

– Он здесь, в строю, товарищ полковник, – говорит упавшим голосом Чорней, который еще покачивается на нетвердых ногах.

Из строя выходит высокий солдат. Командир приближается к нему и говорит:

– Так. Значит, тебя зовут товарищ солдат резервист Стэнилоае Георге?

– Да, – удивленно произносит человек.

– У тебя вес – девяносто килограммов, да? – спрашивает командир, читая в тетради Чорнея.

– Да, – повторяет удивленно солдат.

– Рост – метр восемьдесят восемь, мочки уха прижаты… глаза… Подойди ближе, товарищ солдат… Так… Товарищ полковник Друмеза, подойдите и вы! Скажите мне, какого цвета глаза у солдата?

Главный инженер внимательно вглядывается.

– Голубые… светло. Светло-голубые, товарищ полковник.

Михаил сует ему тетрадь под нос:

– Что пишет Чорней в тетради?

– Пишет «голубые», и все.

Михаил подходит к Чорнею и бьет его тетрадью по лицу. Тетрадь падает вниз, прямо в грязь, а Михаил скрежещет зубами:

– Ах, бездари несчастные! Почему ты пытаешься мне лгать, товарищ капитан Чорней? Почему? Георгиу!

– Слушаюсь!

– Пиши: Чорней – три дня ареста за попытку ввести в заблуждение командира! Вы, товарищ-солдат резервист, можете идти!

Солдат отдает честь и отходит. А командир говорит:

– Уважаемые товарищи! Господи, так не пойдет! Нет! В этой части ленивым и разгильдяям, лишенным коммунистической сознательности, надо объявить террор! Террор!

– Товарищ полковник, и я как раз об этом тоже подумал, – слышится из строя голос капитана Шошу.

– М-да. Хорошо. Итак, мы примем следующие меры: каждый офицер штаба получит под наблюдение какое-то число командиров взводов. Кто за кем, это решу я. По секрету. Те, которые наблюдают, делают не что иное, как следят и контролируют шаг за шагом своих подопечных и докладывают мне – и в том числе сколько бобов фасоли проглатывает каждый за обедом. При первом же нарушении – вылетит из части вон. Товарищ майор Вынэту!

– Слушаюсь!

– До конца декабря 1989 года (мы уже из этого не делаем секрета) мы должны доложить, скольких офицеров мы решили уволить в запас. Из армии должны немедленно исчезнуть бездельники, неспособные, слабые и больные. Новый мир, который мы строим, – это мир способных, здоровых и сильных, а не слабых! Это мир тех, кто знает, чего они хотят!

Но тут Михаил совершил роковую ошибку. Все нагромождение его тирады рухнуло, а мы, стоя в строю, понимающе переглядываемся друг с другом. Он мог сказать все что угодно, но только не то, что он якобы получил план увольнения в запас командиров взводов. Потому что это ложь! На «Уранусе» остро не хватает по крайней мере еще сотни командиров взводов. Его угроза не имеет под собой почвы. Тот факт, что она произнесена, так же, как его предупреждение, что за нами будут наблюдать и следить (на сей раз официально) члены штаба, преследовали другую цель. Они посылали нам прямое уведомление: «Бойтесь! Страшитесь нас! Мы не спускаем с вас глаз! Мы следим за каждым вашим шагом!»

Это означало, что Михаил и штабные боятся, и потому они принимают дополнительные меры. Кого они опасаются? Нас они ни в коем случае не боялись. Нас они никогда не боялись, иначе они бы имели хотя бы капельку уважения к нам. Они боялись чего-то другого. Но кого же так сильно опасаются все эти михаилы, и шошу, и нягои, и друмезы? И внезапно я говорю себе: «Что-то происходит вовне, за воротами колонии. За заборами «Урануса». Но что?..»

– Во-вторых, – продолжает Михаил, – хочу вам объявить о проблеме в свете новых решений. Ставится большой акцент на людей способных. Если ты неспособен, братец ты мой, значит, тебе здесь не место! Некоторые поднялись очень высоко и теперь уже не могут справиться со своими обязанностями!

Колеблются! Потеряли контроль! А почему? Да потому что они бездарны! Партия поставила его, скажем, директором предприятия, а он не знает, что делать! Не знает, как выполнить план, как встретить иностранную делегацию… как общаться с ней… Между прочим, товарищ Вынэту, сейчас конец октября. Мы должны доложить, что каждый военный кадр выучил хотя бы два иностранных языка, имеющих хождение, то есть французский, немецкий и английский.

– Приказ был изменен, товарищ полковник, – произносит пузатый майор Вынэту. – Остался один язык.

– Да?

Командир нервно прохаживается перед строем и задумчиво затягивается сигаретой.

– Посмотрим, как это сделать. И когда. Ведь нет времени. Не посылать же вас в училище. Признаться, партия права, у нас большие недостатки по этой части, вот и я тоже… Здесь есть кто-то, кто знает иностранный язык?

– Лейтенант Пóра! – выкрикивает из строя лейтенант Гоанцэ, который поднимается на цыпочки и поворачивается ко мне, пристально глядя на меня с поднятыми бровями и кусая себе нижними зубами верхнюю губу, еле сдерживаясь, чтобы не ухмыльнуться.

– Что ты говоришь! Вот посмотрите на человека, на которого партия должна обратить внимание!

– Да на него партия давно обратила внимание! – кричит рядом со мной звонким, спокойным голосом дьявольски хитрый Ленц.

И весь штаб застывает в неподвижности. Лицо Михаила делается белее, чем известь. Гробовое молчание воцаряется на плацу. Огонь сигареты, которую Михаил зажал между пальцами, жжет ему кожу, и он вдруг вздрагивает и бросает далеко окурок, но быстро приходит в себя и спрашивает:

– Как то есть… внимание партии? Где Пóра? Товарищ лейтенант, это правда, что говорит ваш коллега?

– Да, товарищ подполковник. Товарищ полковник Матей из Дирекции меня знает. Он работает с моим личным делом. Меня должен судить военный трибунал… чтобы видеть, с какой целью я изучал иностранные языки. Я заявил, что я их изучал, чтобы предать свою страну.

Друмеза вдруг хватается обеими руками за голову и начинает ходить вдоль строя, сокрушаясь, как будто ему только что сказали, что у него до основания сгорел дом со всем имуществом.

– Ах! Ах! Шошу! Ах, проклятье! Я-то думал услышать что-то хорошее, в то время как тут… Ах ты боже мой!

– Погодите немного! Товарищ полковник, – нервно кричит Михаил в сторону Друмезы (и Друмеза моментально приходит в нормальное положение), – прекратите!

Затем – ко мне:

– Вы говорите о той встрече с товарищем полковником Матеем?

– Да. Вы тоже присутствовали. Меня должны вызвать и отправить под трибунал.

– За предательство страны, – дополняет с максимальной скрупулезностью Ленц, вперяя свой взгляд в глаза командира.

– Оставьте меня ради бога с этими глупостями! – взрывается с раздражением Михаил. – Это так… Впрочем, мы еще поговорим. Надо побеседовать с вами.

– Точно как раз об этом и я подумал, товарищ полковник. – Слышится, как эхо, голос Шошу, но никто больше не обращает на него внимания.

Михаил:

– Пока оставим как есть…

А костлявый Шошу – как эхо:

– Оставим как есть…

– Итак, – говорит Михаил с заметным облегчением, – чтобы не забыть: партия, товарищи, должна опираться на способных людей. М-да. Пришли машины, и вам надо ехать. Товарищ Друмеза, вам есть что сказать?

Друмеза делает шаг вперед. Он маленького роста, с огромным животом, у него одутловатое лицо и тонкие губы. Начинает напыщенно:

– Уважаемые товарищи. Я, как главный инженер, только что назначенный… я ведь, черт возьми, имею высшее образование… я так говорю: возьмемся как следует за работу, дальше так нельзя. Приходим сюда каждый день с оправданиями и исчезаем. Пусть болит голова у командира, партийного секретаря – и так Шошу растолстел. Так дело больше не пойдет! Никто ничего не делает! Едим, щадим наше сердце. Но откройте и вы хоть одну книгу, читайте, а то вы хуже, чем в мезозойскую эру! И осторожно с «резервозаврами»! Вот что я хотел сказать. В остальном… времена смутные… венгры перешли к капитализму… про наших братьев поляков нечего и говорить… Это что-то ужасное! Даже наши бессарабцы сошли с ума. Я не понимаю, что хотят эти люди. Не верьте разным слухам. Советская власть еще крепка, будут большие сюрпризы. Коммунизм только сейчас начинает укрепляться. Давайте будем изучать день ото дня, что говорит товарищ Николае Чаушеску. Приготовимся всей душой встретить достойно XIV съезд Партии! Какого черта! Мы офицеры! Я закончил.

Командир вступает снова:

– Идите теперь к людям! Хочу посмотреть на них, как они входят на «Уранус» повзводно, с командирами впереди и с песнями! Я там буду! Кажется, кое-кому в голову уже ударила свобода. Желаю успеха в работе!

Мы бежим к автобусам. Проезжаем центр, въезжаем на проспект Победы Социализма и поднимаемся по склону, по улице между Домом Республики и Домом науки. Останавливаемся возле бараков. Люди встают в очередь, быстро завтракают, проглатывая скудные порции и потом выходят перекурить, ожидая, когда все закончат с едой. Невольно констатирую, что я стал знаменитостью. Лейтенанты и младшие офицеры из других рот подают мне знаки приветствия при виде меня. В столовой, в офицерском углу, Георге подымает руку и делает мне знак, чтобы я шел с подносом туда, за его стол, выкрикивая, что есть свободное место. Я подхожу, ставлю поднос на стол и усаживаюсь на стул.

– А вот и предатель, – говорит Шанку, пристально глядя на меня своими проницательными глазами и затем затягиваясь сигаретой. – И ты еще осмелился садиться здесь, рядом с нами, племянник Пачепы?[72]

– Я бы не осмелился, – говорю я смиренно, – но Георге дал мне знак, чтобы я пришел.

И шумно прихлебываю из кружки чай, причмокивая с преувеличенным удовольствием и обсасывая губы.

– Не очень-то тебя мучают угрызения совести, – замечает Шанку, внимательно изучая меня.

Затем поворачивается к Мэркучану и говорит ему с упреком:

– Ты это видел, капитан? Ты постоянно брал его под защиту. А он вел переговоры с врагом.

Мэркучану вздыхает обреченно и произносит без особой убежденности:

– Я пригрел змею у себя на груди…

– Какую змею? – удивляется Шанку. – Это здоровая анаконда, ты не видишь? Ты слепой? Еще бы немного, и он бы проглотил нас всех, с ботинками, со всем. Спасибо товарищу командиру, что он его разоблачил.

– Пардон! Не командир его разоблачил, слышите? Его разоблачил полковник Матей, – кричит с соседнего стола капитан Костя.

Потом – ко мне:

– Скажи по секрету, сколько тебе дали американцы, Иоане, чтоб ты нас продал?

– Дайте же и мне поесть спокойно! – притворяюсь я возмущенным. – Я назову вам после этого и сумму.

– Правильно, – говорит Шанку. – Мы подождем.

А Ленц, который сидит рядом со мной, намазывает мне ломоть хлеба маргарином, после чего протягивает его мне с притворной услужливостью.

– Смотри-ка, как Ленц ухаживает за Порой, – дивится Мэркучану.

А Шанку произносит, пуская кольца дыма изо рта:

– Да они оба из одного теста.

– А вам не кажется, – говорит сержант Геца, – что атмосфера в части несколько разрядилась? Что эти наверху, даже командир, несколько успокоились?

– С чего это ты, прости Господи, взял? Ведь всего полчаса назад ты видел, как троих из нас отправили под арест, из Влэдою сделали кишмиш, а Чорней растянулся без сознания перед командиром.

– Знаю, товарищ капитан, но…

– Ах, Геца, – говорит Костя, – это не люди, друг мой. И знаешь, что я думаю? Что большой шухер только сейчас начинается. Слушайте, что я вам говорю. Назовите меня щенком, если это не так!

Словно в подтверждение его слов, в зал входит резервист и подходит к нашим столам:

– Товарищ командир приказал подняться на стройку.

Мы поднимаемся и выходим. На дворе прекрасное утро конца октября. Не прохладно, но уже и не жарко. На востоке небо красное, и скоро взойдет солнце. Офицеры начинают давать распоряжения. Люди собираются по взводам, по ротам, по батальонам, после чего колонна приходит в движение, поднимается на Холм плача и направляется к стройке. Офицеры из командования и координационной группы внимательно следят за всеми нашими движениями и перемещениями. В последнее время циркулярные приказы и распоряжения, которые льются на нас, как ядовитый дождь, содержат в себе разного рода регламентации и требования, все более странные, все более враждебные и все более противоречивые. Например, очень многие подразделения переезжают на автомашинах с фургоном из 2-й Колонии в 3-ю Колонию. Военные забираются в грузовик по металлической лесенке, офицер проверяет, чтобы они были хорошо рассажены по деревянным скамьям, потом опускает брезентовый полог сзади, хватаясь за железный стержень, привязанный цепью к левому углу полога, вставляет его свободный конец в два кольца, которые накладываются и фиксируют полог. С правой стороны делает то же самое. Потом делает знак солдатам, сидящим возле занавеси, втащить внутрь железную лесенку. В заключение офицер садится в машину рядом с шофером.

Было время, когда инструкции предписывали, чтобы во время поездок офицер сидел не в кабине рядом с шофером, а в кузове грузовика, под брезентом, рядом с военными.

Потом приказ изменили: офицер должен быть не в кузове, рядом с солдатами, а находиться в кабине шофера.

Самое интересное – это то, что за несоблюдение этого приказа (и в раннем его варианте, и в более позднем) офицеры и младшие офицеры арестовывались или увольнялись в запас. И в арестантских камерах в гарнизоне одно время находились офицеры, которые разговаривали между собой примерно таким образом:

– Сколько тебе дали?

– Десять дней ареста и вычет пятнадцати процентов из зарплаты.

– За что?

– За то, что когда мы ехали на стройку в грузовике, вместо того, чтобы сидеть возле солдат под брезентом, я забрался в кабину рядом с шофером. А ты почему здесь?

– Потому что вместо того, чтобы сидеть в кабине возле шофера, я сидел возле солдат под брезентом.

Я слышал об этом в прошлом году в столовой от старшего сержанта, который недавно освободился из-под ареста, и все, сколько нас было тогда, страшно хохотали, хотя офицеры смеются очень редко. Даже когда они рассказывают анекдоты, то передают реплики персонажей без тени улыбки на лице, и это приводит к тому, что анекдоты приобретают в их устах особый оттенок и становятся уморительно смешными. А Шанку сказал тогда своим обычным тоном: «Старик, здесь как в сумасшедшем доме!» Тогда мы снова все засмеялись, как никогда не смеялись раньше и как уже, наверное, никогда не будем смеяться на «Уранусе».

Заместитель министра обороны узнал (интересно, откуда?), что один солдат срочной службы у нас был повышен до звания ефрейтора на месяц раньше положенного срока, и два офицера (командир роты и комвзвода этого солдата) находятся на скамье подсудимых в совете чести.

Ночь за ночью и день за днем происходят инспекции и проверки, и нам постоянно напоминают, что «через несколько дней состоится XIV съезд Партии», и мы должны доказать свою «революционную бдительность». У офицеров проверяют шкафы, постели, чемоданы или попросту производят обыски. Вокруг нас крутятся платные доносчики и шпионы, такие, как, например, сержант Илфован Михай, который официально является старшиной роты, а в действительности мы знаем, чем он занимается, потому что целый день он находится в кабинетах Михаила и каэровца[73].

Бюро первичной парторганизации во главе с капитаном Шошу еле успевает обсуждать «нарушения коммунистов» и применять наказания, а мы сожалеем по поводу капитана Кирицою, которого в нашей части больше нет.

Днем мы работаем, надрываясь на «Уранусе», а ночью занимаемся бюрократией и ведем тетради. Не остается времени на сон. Получаем приказы за приказами. Совещания и партсобрания превратились в настоящую пытку. Дежурства по части превратились в кошмар. Военных-срочников жестоко избивают не только командир части, но и главный инженер. Когда они выходят из кабинета командира, то шатаются и едва стоят на ногах, их одежда и лицо в крови.

Был обнаружен солдат, который прятался в люке канализации и писал «манифесты, в которых сообщал народу об ужасных условиях на “Уранусе”». Лично я сомневаюсь, что это правда, наверняка провокация, но чья и для чего, с какой целью? Этот случай разбирали на общем собрании офицеров. И я спрашиваю себя, каким же наивным идиотом должен быть такой солдат? Ведь здесь перебывали за последние годы сотни тысяч бравых представителей румынского народа и Коммунистической партии, в составе многочисленных партий резервистов или гражданских, собранных со всех концов страны для работы на «Уранусе».

Все они видели собственными глазами то, что там творилось на самом деле, наблюдали убожество, воровство, несправедливость, военное «людоедство», распространенное среди «высших чинов», которые «поедом едят» представителей «нижних чинов», соревнуясь друг с другом в бесчеловечности и жестокости по отношению к «нижним».

Все эти «люди из народа» и пламенные коммунисты перебывали здесь, познали ужасающую нищету, катастрофу, унижение армии. И что они сделали, когда вернулись домой? Информировали кого-нибудь? Подняли эту проблему на каком-либо партсобрании? Рассказали что-то своим соседям? И если они не имели мужества сделать это, то послали ли хотя бы одну анонимку в «Свободную Европу» и Би-би-си? Нет. Все эти «настоящие румыны» и «убежденные коммунисты» не сделали ровным счетом ничего.

Более того, мастеровые, прошедшие через «Уранус» как военные-резервисты, будь они из города или деревни, люди, с которыми командиры обращались, как со свиньями, ругали их по матери, сажали под арест или даже избивали, когда они садились в поезд и видели в вагоне полковников и подполковников, то приветствовали их с подобострастным уважением, на остановках пропускали их вперед садиться в автобус, а крестьяне приподнимали перед ними шляпы и громко выкрикивали: «Здравия желаю, товарищ полковник!» И их отношение было явно восторженным, не поддельным или условным. Затем, после того, как соответствующее лицо проходило, комментировали с большим уважением: «Ты видал? Настоящий полковник, с тремя звездочками! О, большой человек!» А это говорило о том, что они уважали не форму и знаки государства, а того, кто их носил. Идолопоклонническое восхищение золотым тельцом Аарона поразило наш народ, который отклонился от бога собственного достоинства и гнался за низшими божествами. «И весь народ вынул золотые серьги из ушей своих, и принесли к Аарону. Он взял их из рук их, и сделал из них литого тельца и обделал его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской!» (Исход, 32, 3–4)

И народ поклонялся теперь не золотому тельцу, а золотому болвану, который не носил больше золотые звезды у себя между рогов или на лбу, а поместил их на плечах!

Народ давно утратил свое достоинство (если он вообще имел его когда-либо), и трудно было поверить, что он как-то ощущал его отсутствие, потому что ничто не давало тебе повод поверить в это.

И, слушая фразы политрука, говорившего о предательстве солдата, который в одиночку совершил революцию в люке канализации с помощью манифестов, адресованных народу, я спрашивал себя: к какому румынскому народу хотел обратиться тот солдат? Он хотел обратиться к тем миллионам румын, которые еще не прошли через «Уранус» и которые лежали мертвецки пьяными по корчмам? Он пытался разбудить в них чувство достоинства? Чоран[74] ясно видел, сколько грошей стоило достоинство в глазах румынского народа. Но, в отличие от меня, солдат не читал Чорана и имел полное право питать иллюзии на этот счет.

Но не впадал ли и я, в свою очередь, в ту же ошибку, что и солдат, когда связывал свои надежды с сотнями румын, которые ежегодно покидали страну, законно или незаконно, и попадали на Запад?

Почему не сказали ничего о жизни здесь бывшие мои солдаты, каменщики, сварщики и слесаря, которые оказались на Западе? Где венгр Бела Андраш, ныне директор строительной компании в Канаде, где немцы Хёнигес Иосиф и Хён Франчиск Вальтер, патроны фирм в ФРГ, где Витторио Серджи из Тульчи, теперь хозяин трех фирм в Италии, где Вернер, Шелес, Мартин, Браунер, Мехмет? Все прошли через это место, через мой взвод и другие взводы, все прошли через ад на «Уранусе» и оказались теперь там, в мире, который называют «свободным», но никто из них никогда не говорит о здешних лагерях принудительной работы, никогда об «Уранусе» (или, может быть, я просто не знаю): ни о погибших на стройке, ни о бесчеловечном режиме в трудовых колониях, но говорят до тошноты о том, что в магазинах в Румынии нет продовольственных продуктов и что в своих домах граждане дрожат от холода. Трудно поверить в то, что все эти люди, которые пересекли границу и оказались там, в «свободном мире», не были допрошены во всех подробностях западными секретными службами об «Уранусе» и других трудовых колониях, где кучка безмозглых палачей, конфисковавших коммунизм и приспособивших его в пользу себя самих и своих семей, установили рабство на земле Румынии. И, несмотря на это, западные службы молчат.

Ночь за ночью, съежившись у столов в своих комнатах, заперев двери спальных помещений, погасив свет, мы крутим ручки настроек у радиоприемников, убавив громкость до минимума, до тех пор, пока не услышим сквозь какофонию эфира: «Говорит радиостанция “Свободная Европа”… Говорит радиостанция “Би-би-си”… Говорит Ноэль Бернар… Говорит Моника Ловинеску… Говорит Эмиль Хурезяну…»

И слова их, одни и те же, и одинаковые фразы их всех – говорят в одном и том же стиле о «господине Чаушеску» и об «отсутствии свободы», в то время как здесь царит настоящая смерть, говорят о холоде в домах, в то время как здесь простирается настоящая полярная пустыня! Это все равно, что говорить эскимосам, что их иглу окружен полем, покрытым снегом.

И так получается, что фразы наших великих диссидентов похожи на те, что произносят наши политруки на партсобраниях, так же, как атом водорода похож на атом антиводорода, – это материя и антиматерия, мир и антимир лицом к лицу. Это такой же суконный язык другого коммунизма, только полюсами поменяли. Та же секретомания, «сверхтайны», свято хранимые и Чаушеску, и Западом, в соответствии с двусторонней договоренностью, и я с изумлением констатирую, что в мире полной свободы, где возможности информирования практически неограниченны, западное общественное мнение ничего не знает об этом Освенциме, секрет которого строгого охраняется и нашими, и их службами.

Или, возможно, слухи об этой трагедии, которая разыгралась здесь и которую мы переживаем, там все же распространяются (потому что невозможно сохранить в секрете нечто подобное), но западники отказываются просто-напросто в это верить. И не поверят в это до того дня, когда вдруг окажется, что у них и их детей украли всю их демократию, которой они так гордятся, их бьют по лицу их собственные военные, как это сейчас происходит с нами, им лгут их собственные политруки, как лгут сейчас нам, их загоняют в трудовые отряды, схожие с теми, в которых работаем мы, они носят номера, впечатанные на рубашки или блузы, так, как носим мы сейчас, за ними наблюдают тысячи глаз и подслушивают столько же ушей – так, как происходит сейчас с нами. Когда все это произойдет, только тогда они нам поверят, но будет уже слишком поздно для них.

Однажды я разговаривал на эту тему с Ленцем и сказал ему с возмущением:

– Мы сделались народом из двадцати четырех миллионов слабоумных, которые мечтают лишь об одном: чтобы ими управляли. Если бы завтра генералы нашей армии загнали всех этих кретинов в вагоны поездов, заперев двери вагонов, и повезли их топить в Дунае, никто бы ничего не сказал. Единственным их желанием было бы, чтобы нашелся кто-нибудь, кто показал им, откуда надо прыгать в Дунай.

И тогда Ленц сказал мне вещь, которая сбила меня с толку, глубоко шокировала и повернула меня на сто восемьдесят градусов:

– Да, это правда. Нас двадцать четыре миллиона слабоумных и слабосильных, но подумай, что главная характерная черта слабоумного состоит в том, что он подчинен. Никто не нуждается в волах, которые бы решали сложные математические уравнения, а нуждается в здоровых волах, которых можно было бы запрячь и пахать на них землю. Мы – это двадцать четыре миллиона волов, которых вместо того, чтобы запрячь с пользой в ярмо, держат голодными, бьют палками, отравляют кормом гнилой пропаганды, заставляют спать в собственном навозе, ложиться на собственную мочу. Подумай о том, какие неисчерпаемые ресурсы энергии и труда разрушают все эти генералы и полковники, в руки которых попала молодежь нашей страны, какие колоссальные, создаваемые многолетним трудом достижения в области дисциплины, порядка и исполнительности разрушает руководство нашей компартии. Компартия Китая построила с ее дураками великолепную и блестящую империю, мы построили с двадцатью четырьмя миллионами наших дураков грязную конюшню, в которой держим всех взаперти. Это огромное преступление, которое совершают и армия, и партия!

И немало часов провел я в раздумье, смущенный этой фразой Ленца, я переворачивал ее и так, и эдак и не нашел в ней какого-либо изъяна. Рассуждения Ленца были безукоризненны.

Доктор Лукач получил приказ не посылать больше ни одного больного на лечение за пределы части. В результате через две недели пребывания в лазарете с диагнозом «гастрит» (диагноз, поставленный Михаилом) умер резервист. В Военном госпитале после вскрытия констатировали, что у солдата был аппендицит. Доведенный до сведения кадров, случай был квалифицирован как «недостаток в партийной работе», к чему все же прибавили, что, в соответствии с действующими приказами, в воинской части не доктор является персоной, которая утверждает госпитализацию и отпуска по болезням, а… командир!

В Доме Республики военные дезертируют поголовно. Против них не принимается никаких мер. Предоставление ежемесячного показателя работы, который подтверждает выполнение плана, стало прибыльным делом: многие командиры взводов собирают деньги с солдат и дают их инженерам и мастерам, чтобы все получили подходящий показатель.

Мой взвод работает в зале «Румыния». Сюда Чаушеску приходит и по два, и по три раза в неделю, задерживаясь, правда, каждый раз всего на десять секунд. Гражданские, залезая на леса, тогда притворяются, что работают. После того, как президент уходит, они рассаживаются и играют в шашки, нарды или в карты. Я спрашиваю инженера Данку, человека порядочного и почти всегда веселого, почему люди не работают, и он отвечает со смехом:

– Потому что в этом никто не заинтересован. Когда Дом Республики будет закончен, думаю, что половина из тех, что здесь работали, попадут на скамью подсудимых и по крайней мере четверть из тех, что пойдут под суд, дед расстреляет за разворовывание государственного достояния.

– Чаушеску?

– Да! И все знают это! Некоторые даже не стесняются об этом говорить.

– Постой. Думаю, ты преувеличиваешь, Данку.

– Преувеличиваю? Господин офицер (ведь ты офицер), Дом должны были сдать два года назад. Но половина стройматериалов, которые привозят сюда (включая песок и цемент), вывозится наружу и попадает к разным людям. К вашим полковникам и генералам (о секуритате даже не говорим) и к нашим начальникам, которые делают с их помощью улучшения в своих квартирах или строят себе дома. Половина из ваших резервистов и половина из наших гражданских работают в их домах, используя материалы, украденные отсюда.

– Не все.

– Нет. Потому что остальные дезертируют или прогуливают. Но знайте: из «высших соображений» отсутствующие отмечаются как присутствующие.

– Но какая связь между прогулами и…

– Есть связь, господин лейтенант. Как же ей не быть? Вот, подумайте сами: средняя зарплата здесь – четырнадцать тысяч лей в месяц. То есть около девятисот американских долларов. Ведь американский доллар примерно равен пятнадцати леям. Ступайте в комиссионку и увидите. Умножьте теперь девятьсот долларов на пятнадцать тысяч прогульщиков, «которые здесь не работают», но которым платят, будто они работают, и получишь четырнадцать миллионов долларов в месяц растраты, моншер. К этому прибавь сворованные стройматериалы и стоимость работ, которые должны были быть выполнены, но не были выполнены. И получишь сумму в пятьдесят миллионов долларов – украденных и незаконно растраченных денег в месяц. То есть полмиллиарда долларов в год – денег, уворованных из народного достояния моими и вашими начальниками. Вспомните, что Штефэнеску, ну, тот, с винами, получил пулю в лоб за пять тысяч растраченных долларов. Что, вы думаете, сделает Нику с этими за несколько миллиардов?

– Значит, он должен вывести на чистую воду всех тех, кто здесь работал. И гражданских, и военных.

– И в чем проблема? Зачем мы построили такой огромный дом? Но, возможно, дед умрет и все забудется. Пока же мы пытаемся тянуть время.

Приезд министра Миля на стройку вызывает ужас. Офицеры разбегаются, как суслики, и прячутся, кто где может. На собрании нам сообщают, что Россия скатывается на капиталистический путь и что Горбачев предает коммунизм. Командира части, штаб, начальников секретных служб и партийного секретаря, кажется, поразила паранойя. Хотят знать «все», чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля.

Нам объявили на собрании, что министр утвердил бесплатный стол для всех военных кадров, которые работают на платформе «Уранус», и что у нас не будут вычитать деньги за питание. Но приказ касается только кадров, «которые действительно работают».

Объявление оставило нас, очевидно, равнодушными, и нам попеняли за то, что мы не встречаем радостными возгласами эту «чудесную» весть. Нас обвинили в неблагодарности. По отношению к кому? По отношению к партии, конечно. Ведь мы же поедаем хлеб партии. Выхожу с собрания и направляюсь к стройке. Трудовой отряд собран перед бараками, и обсуждается случай одного младшего офицера, который допустил какое-то… не знаю, какое нарушение. Человек стоит перед личным составом и отвечает на вопросы подполковника:

– Ты признаешь, что виновен?

– Да.

– Ты признаешь, что своим поведением ты бросаешь вызов трудовому коллективу, в котором ты живешь?

– Да.

– Проси извинения у этого коллектива!

– Извините меня, – говорит старшина.

– Еще громче! Чтобы слышали и солдаты сзади!

– Извини-и-ите меня-а-а-а! – кричит протяжно, изо всех сил старшина.

Взгляд младшего офицера пуст, он ничего не видит перед собой. А я иду сквозь пыль стройки, как по лунному грунту. Вдалеке вижу проспект с длинным рядом фонтанов и вижу очертания лип и тополей, которые обрамляют его с одной и другой стороны. На дворе октябрь, и их листва уже приняла цвет золота. Многие из листьев облетели. Деревья привезли сюда уже выросшими и практически они были трансплантированы на этот участок. Вокруг них вбиты деревянные колья, к которым они привязаны стальной проволокой. И так они стоят, прикрепленные к этой земле, как будто те, кто привез их сюда, боятся, как бы в одну из ночей молодые деревья не разорвали свои путы и не сбежали из «Урануса» назад, в родные края. Когда дует ветер, они раскачиваются, будто пытаясь освободиться от проволоки. О Господи, я не видал еще более печального зрелища!

Я иду на стройку, и меня догоняет старший сержант.

– Товарищ лейтенант! Вас вызывает командир в его барак!

– Зачем? – спрашиваю удивленно.

– Не знаю.

Я возвращаюсь и направляюсь к 8-му бараку, поднимаюсь по железным ступенькам и стучу в дверь.

– Войдите!

В бараке сидят на стульях вокруг стола главный инженер Друмеза, майор Буреца, начальник штаба, и командир части. Все курят. Командир делает мне знак садиться.

Какое-то мгновение никто не произносит ни слова. Сонная муха жужжит у окна, за которым сгущаются сумерки, и слышится рокот экскаваторов. Потом командир меня спрашивает:

– Товарищ лейтенант, твой взвод на стройке?

– Да, товарищ полковник!

– Срочно передай взвод сержанту Хэдэряну Михаю и явись в Витан. Начиная с завтрашнего дня ты назначен начальником по кадрам.

Отвечаю машинально:

– Есть, товарищ полковник!

Я сразу осознаю масштабы этой перемены и ее последствия. С тех пор, как была учреждена наша часть, через должность начальника по кадрам прошли несколько офицеров: капитан Калишнюк, потом старший лейтенант Георгиу, который тоже долго не задержался на этой должности, будучи заменен капитаном Попеску. Потом начальник оказался недоволен и Попеску и освободил его с этого поста. С чего бы Михаилу думать, что я буду лучше, чем они? Необъяснимым образом я встаю и говорю:

– Начальником по кадрам, товарищ полковник?

Все трое многозначительно переглядываются между собой и Друмеза вздыхает:

– Господи боже мой! Этот еще тупее, чем те, вместе взятые!

Потом поворачивается ко мне и с раздражением говорит:

– Да, да, коллега! Да! Начальником по кадрам! А кем, ты думал, мы тебя назначим: кормилицей, пономарем?

– Нет. Не так, – спокойно урезонивает его Михаил, к моему великому удивлению. – Садись, товарищ лейтенант. Ну, давай разберемся. Пóра… как тебе сказать… Мы сталкиваемся в настоящее время с серьезными проблемами… У нас не хватает людей, чтобы закрыть все должности…

– То есть люди имеются, но они негодные, к дьяволу! – подскакивает Друмеза. – Негодные! Он капитан, а даже не знает, как его зовут. Как поручишь должность начальника по кадрам Попеску? Скажи! Партия поощряет умных людей.

Начальник штаба майор Буреца спрашивает меня:

– Пóра, какие должности вы занимали до сих пор?

– Командира взвода. Других не занимал. У меня нет опыта для работы начальником по кадрам, – пытаюсь я уклониться, понимая, что категорический отказ был бы крайне опасен и разворошил бы все осиное гнездо.

– Ну, а сейчас вы получите повышение. В звание капитана… то есть майора. Что скажете?

– …!?

– Пóра, – вступает в разговор командир, – партийный комитет ориентировался на тебя, и предложение принадлежит ему. В конце концов, ты знаешь, что должности в армии не выбирают. Ты назначен, и точка. Мы давно наблюдаем за тобой…

– Знаю.

– Да ладно… не прикидывайтесь дурачком… я не имею в виду… Партия, товарищ лейтенант, знает все! Итак, тебя предложили, и ты был назначен на эту должность. Твое назначение поступило вчера. И точка!

– …

– Ты что, не рад? – нервно набрасывается Друмеза. – Какого черта ты надулся как в воду опущенный?

– Есть! Я рад.

– Это хорошо, что ты рад, – говорит командир, подозрительно глядя на меня. – Но смотри. Не думай, что тебе будет легко. Фактически я даже не знаю, есть ли у нас личные дела?

– Есть несколько, их держит у себя десист[75], – говорит Буреца.

– Хорошо. Пóра, тогда попытайся как-то выйти из положения. Ибо положение очень сложное.

– Ах, мир полон дураков. Мы плохо кончим! – все так же раздраженно кричит Друмеза.

А я думаю про себя: «Это вы плохо кончите, а не мы!»

– Курите? Возьмите сигарету.

Командир протягивает мне пачку «Кента». Я беру сигарету и закуриваю ее. Пытаюсь спокойно проанализировать ситуацию и допустить, что люди, с которыми я говорю, могут быть откровенными, человечными, что они действительно во мне нуждаются, но не могу: что-то в глубине моей души сопротивляется, мой опыт командира взвода, который работал с людьми разных категорий, не дает сидящим передо мной никаких шансов, и через это я не могу перешагнуть. А они знают об этом, и мы сидим друг напротив друга, как неприятели, которые пытаются достичь перемирия.

– Партия, – продолжает командир, – должна сплотить свои ряды перед XIV съездом. Она хорошо знает, кто ее друзья, но не знает своих врагов. Потому что враги у партии существуют. И они действуют, – говорит командир, внимательно меня изучая.

А мне так и тянет сказать: «Единственные враги у партии – это вы», и меня забавляет мысль о том, что бы произошло, если б я громко сказал бы им об этом. Возможно, я избавился бы от должности начальника по кадрам, но во взвод я бы больше не вернулся. И возможно, даже домой…

– Они действуют даже на этой стройке. Поэтому мы должны быть бдительными, – повторяет командир, возвращаясь к своей навязчивой идее.

– Есть, – говорю я машинально.

И в глубине души радуюсь, что инстинкт меня не обманул: те, что сидят передо мной, ни откровенны, ни сентиментальны, это три гиены, которые ходят вокруг меня кругами с определенной целью.

– Хорошо. А теперь ступай и сдай свой взвод. Кстати, я уже известил Хэдэряна. Прими дела у капитана Попеску.

– Есть. Разрешите идти?

– До свидания и желаю успеха!

Выхожу, провожаемый их взглядами. Уже ночь. Выбрасываю сигарету «Кент» и достаю сигарету «Карпаць», закуриваю ее. Неисповедимы пути Господни. Чуть поодаль меня поджидает старшина Хэдэрян, с которым я здороваюсь за руку.

– Ты уже пришел?

– Да, – говорит Хэдэрян. – Я получил приказ еще два часа назад. Ждал вас.

– Люди на рабочих точках на разных отметках. Я получил взвод, когда вернулся из отпуска по болезни. Эти бойцы не мои, они были у лейтенанта Преда. Но люди хорошие. У тебя не будет с ними проблем.

– Знаю. Сколько у вас рабочих точек?

– Около шести. Это они тебе скажут. Смотри – уже спустились, думаю, что это они вон там. В этот вечер я только тебя им представлю и потом повезу их на Витан. Поезжай с нами, чтобы я показал тебе их спальни и главных по группам.

Люди уже построены.

– Внимание! – кричу я. – На месте вольно! Всем внимание, особенно главным по группам. Здесь, рядом со мной, находится ваш новый командир взвода, товарищ старшина Хэдэрян. С завтрашнего дня вы работаете под его командованием. Это очень хороший командир взвода, он уже шесть лет работает в народном хозяйстве, так что дело свое знает.

Солдаты переговариваются шепотом, и затем несколько человек одновременно спрашивают меня:

– А вы куда уходите, товарищ лейтенант?

– Не знаю, – отвечаю я. – Действительно не знаю. Таков этот мир и такова армейская служба, приезжаешь из одного какого-то места, готовишься уехать в другое, поезд подходит к станции, пассажиры садятся в вагон, раздается гудок, поезд трогается, колеса крутятся. Давайте попрощаемся, будем радоваться, что мы живы, а не погибли или не покалечились. С песней каменщиков, шагом марш!

Солдаты кричат испуганно:

– Товарищ лейтенант, возле дороги барак начальника. Мы проходим прямо перед ним!

– Знаю! Именно поэтому! Это мой приказ! Выполнять!

Взвод приходит в движение, подобно гигантскому змею, у которого вместо чешуи – каски, и песня победоносно взмывает над стройкой навстречу ночным звездам:

Командиры-коммунисты

Нам дают приказ: «Держись ты!»

Известь дай и воду лей —

Нам раствор всего нужней!

Не унесть отсюда ног,

Известь дай и сыпь песок,

А не то увидит стража —

Ставь леса без всякой блажи!

Вижу, как в темноте слева, где стоят бараки, возникает прямоугольник света, в котором появляются два силуэта, – знак того, что там открылась дверь, и кто-то слушает нас с порога.

– Громче! – приказываю я. – Ничего не слышу!

И голоса солдат взвиваются под самые звездные небеса:

Не унесть отсюда ног,

Известь дай и сыпь песок,

А не то увидит стража —

Ставь леса без всякой блажи!

Затем на фоне ночи появляются другие прямоугольники света рядом с первым, свидетельствующие, что открылись двери нескольких бараков. Несмотря на громкое пение солдат, слышу со стороны бараков смех и обрывки фраз, затем различаю лающий голос Друмезы, который кричит раздраженно: «Коллега, это не Пóра?» И чуть позже – голос Михаила: «Да. Это он».

* * *

Открываю дверь «кабинета по кадрам»: большая комната размером со столовую, посредине огромный стол, покрытый пылью, возле стены металлический шкаф с дверцами нараспашку, на стенах паутина, разбитые окна. У стола стоят два стула. На одном из них сидит капитан Попеску, который поднимается и протягивает мне руку:

– Добро пожаловать, Пóра. Я тебя ждал.

– С топором за спиной, – пытаюсь я шутить.

– Чепуха! Будь серьезен! Думаешь, я жалею, что ухожу отсюда?

– Так я думал. Боюсь, как бы ты случаем не покончил собой… не отравился…

Попеску прыскает от смеха.

– И что ты мне передаешь? – говорю.

– Мне нечего тебе передавать. А тебе нечего взять. Даже ключа от двери нет.

Капитан грустно улыбается. Я не понимаю – отчего. Говорю ему:

– Хорошо, но… меня послали, чтоб ты передал мне должность. Как начальник по кадрам, что я должен делать?

– Доносить командиру и Друмезе все, что можешь. Шпионить за ребятами, тянуть их за язык.

– Что?

– Можешь начать с меня. С того, что я тебе сейчас сказал.

Капитан натужно смеется.

– Думаю, что касается меня, их ждет сильное разочарование, – говорю я. – Знаешь, что я сделаю? Я лягу на этот стол, вот прямо в обуви, как сейчас, положу планшет под голову и буду спать, как я давно уже не спал.

– Не можешь, – улыбается Попеску.

– Почему?

– Да тебя же проверяют каждый час.

– Кто?

– Одни из соседних кабинетов. Другие – наушники командира. Входят, не стучась в дверь. И они им самим и поставлены, чтоб тебя проверять.

– Что проверять? Послушай, Попеску, это абсурд. Я понимаю: проверять меня, работаю ли я. А так – что проверять? Сижу ли я здесь на стуле, за этим столом? Что, братец, с этой проверкой? Они что, с ума все посходили?

– Время от времени наведывается и командир и спрашивает тебя о какой-то ситуации, требует какой-либо список младших офицеров, о ситуации с теми, кто под арестом. Кстати, ордера на арест заполняешь тоже ты. Командир их только подписывает.

– Ладно. А если, например, он потребует от меня составить список старших сержантов, где я его возьму? Где личные дела кадров? Где план развертывания части?

– У младшего офицера десиста, в кабинете напротив.

– В секретном отделе? Почему он держит их там?

– Чтобы ты их не смотрел. Фактически всю работу кадровика выполняет десист.

– Как это так? Начальник по кадрам не имеет права смотреть личные дела офицеров?

– Нет.

Возможно, мое лицо выражает больше того, чем я бы хотел, чтобы оно выражало, потому что Попеску начинает хохотать. Потом говорит:

– Человече, я, чтобы уйти отсюда, поколотил до полусмерти сержанта из лазарета. Впрочем… он этого заслуживал. Это племянник Михаила и один из доносчиков, который следит за кадрами.

– Но во имя Господа, Попеску. Что значит «следить за кадрами»? Какого черта они хотят знать о кадрах? Что узнать о нас? Что, эти создали здесь параллельную службу безопасности? Мы водим взводы на работу, и точка. Мы даже не знаем, что творится за этими заборами. Даже газет у нас больше нет. Я не читал ни одной газеты уже три месяца. Что мы можем – ты или я – сказать им о других? Что Х бросил окурок в холле?

– Да! Все что угодно! Не важно то, чтó ты доносишь. Важно, что доносишь. Так ты докажешь, что ты на их стороне. Это их успокаивает. Дает им ощущение, что именно они контролируют все. Что – хочешь, чтобы я тебе сказал, что вся армия построена на кланах и что если ты не являешься частью какого-то клана, ты останешься капитаном на всю жизнь, как Влэдою или Чобеску? С волками жить – по-волчьи выть.

– Это грязно! Я не сделаю ничего подобного.

– Я – тоже. Поэтому и ухожу.

– Ладно, капитан. Как сказал, так и сделаю, залезу на стол и буду спать.

Мы жмем друг другу руки. Капитан уходит, а я забираюсь на стол и растягиваюсь на спине во весь рост, подложив под голову планшет, и закрываю глаза.

Остаюсь в таком положении некоторое время, но не могу заснуть. В комнате не холодно, но прохладно. Сквозь разбитое окно задувает ветер, и дверца металлического шкафа, что возле стены, зловеще скрипит. Я встаю и закрываю ее, но запорный механизм испорчен, и ручка не двигается. Я беру один из стульев, стоящих у стола, и подпираю им дверцу. Потом снова забираюсь на стол и растягиваюсь на спине. Закуриваю сигарету. Лежу на спине и курю в пустой комнате. Невольно мысли мои переносятся на взвод и на стройку. Где-то они сейчас? Я забыл сказать Хэдэряну, что у солдата Стамате нога все еще болит после падения примерно месяц назад и что не следует заставлять его подниматься на леса.

Чувствую, что меня охватывает острое ощущение одиночества, пустоты и горечи. Впервые за свою карьеру офицера я чувствую себя по-настоящему одиноким, и только сейчас я отдаю себе отчет в том, что все эти годы у меня все же было что-то, у меня были слова солдат, их голоса и смех, которых мне сейчас не хватает. Я думал, что я беден, но у меня было что-то свое среди пустоты, меня окружавшей. Теперь же длинная рука военной бюрократии украла у меня последние радости, конфисковала то малое утешение, которое мне давало товарищеское отношение окружающих. Больше я не увижу Ленца, Шанку, Вэкариу и других, не поговорю с ними вечером в столовой. Не услышу также ни вопросов солдат, ни строевого шага взвода. Только это у меня и было, и вот всего этого меня разом лишили.

Все вокруг меня кажется мне жалким: комната с разбитым окном, огромный стол, на котором я лежу, металлический шкаф. Меня охватывают уныние и безнадежность.

Ничего больше моего нет, но если Попеску прав, то, помимо того, что я потерял, мне предстоит потерять и душу. И меня ожидают немыслимые наказания и репрессии, если я попытаюсь сойти с этого пути. О, будьте счастливы вы, мерзкие тюремные колонии на краю света, жестокий Остров Дьявола, где страдал Папийон, остров Сан-Кристобаль, Мария-Мадре и лагерь Таррафал, беспощадные гулаги, каторги, и вы, китайские и арабские тюрьмы, французские лагеря смерти в тропиках и ледяные в Сибири, где тот, кто потерял все, уже не может потерять ничего! Будь счастлив и ты, Люцифер, потому что, будучи изгнан с небес, ты провалился в ад и знаешь, что оттуда тебе уже некуда падать ниже. Бог был добр с тобой, и ты должен быть ему благодарен. Ты не знаешь неврозов и горького отчаяния, для тебя больше не существует опасности ни новых притеснений и наказаний, ни незаслуженных предъявлений других обвинений. Делая все это, Бог оставил тебе бесценный дар примирения с собственной судьбой, сублимация твоего несчастья превратилась в компромиссы, стабильность твоего положения осужденного принесла тебе вечное примирение с миром, в который ты был низвергнут. Однако в мире «Урануса» тот, кто потерял все, может продолжать терять и дальше, и тот, кто был низвергнут сюда, может падать и дальше, все ниже и ниже – падение его в пропасть не имеет конца. У меня больше нет ничего – даже моего взвода, даже компании моих товарищей, и я думал, что ниже я не могу опуститься, но, оказывается, могу потерять еще больше, могу потерять свое лицо, себя, душу, я могу провалиться еще много глубже и стать аморальным типом, доносчиком, манкуртом. На «Уранусе» круг погибели не замыкается никогда, падение становится вечным регрессом, деградацией, распадом…

Дверь скрипит, и в комнату резко входит, не стучась, старшина Илфован. Только сейчас я могу хорошо его рассмотреть. Он высокого роста, выражение лица кислое и нос орлиный, под которым виднеются усы грязно-золотого цвета. Бросает беглый взгляд на комнату.

– Как дела, товарищ лейтенант?

– Хорошо, спасибо, – отвечаю я, – затягиваясь сигаретой. – А у тебя? Жив-здоров?

– Смотрите, чтобы эти вас не увидели так.

– Да ведь я не делаю ничего плохого. Отдыхаю. Что, это плохо? Ты у себя на складе, разве не бывает: нет-нет, да и прикорнешь немного?

– Я? – набрасывается он. – Да что вы! Как вы можете такое говорить? У меня даже нет времени перевести дух – столько у меня дел.

– Правда? А тогда что ты здесь потерял? Или ты перепутал кабинет начальника по кадрам со своим складом ротного старшины?

Получив прямой удар, Илфован хмурится, выдавая свое состояние нервного возбуждения.

– Не говорите так со мной. Потому что я пришел посмотреть, не нужно ли вам чего? Я пришел, чтобы вам помочь.

– Помочь мне слезть со стола? Но я могу слезть и сам.

Бросаю сигарету в угол помещения, приподнимаюсь в полулежачее положение, опираюсь на левый локоть и слезаю со стола.

– Твое предложение интересно, – говорю я. – И чем же ты мне можешь помочь, Илфован? Ты, может быть, был начальником по кадрам? Я не знал.

Илфован, сделавшись красным, взрывается:

– Хорошо! Если вы так поступаете со мной, то пожалеете.

Поворачивается и резко выходит из кабинета, хлопнув за собой дверью. За ним остается какой-то угрожающий шлейф, который незримо витает в воздухе, а я и дальше нахожусь в этой пустой комнате, как будто я железнодорожник, забытый всеми на закрытой железнодорожной станции, оставленный возле путей, по которым давно перестали ходить поезда. За разбитым и пыльным окном вижу, как по улице проходят люди с худыми и грустными лицами, бедно одетые, вижу старые машины «Дачия», пускающие черный дым, который заполняет всю улицу, а рядом с «Дачиями» пробегают, треща, «Трабанты» с раскрашенными в разные цвета дверцами; вижу покосившиеся, готовые вот-вот развалиться лачуги цыган через дорогу; в корпусах колонии, в которых ночью будут спать солдаты, переплеты на окнах прогнили, чешуя краски еле держится на них, стены потрескались, и штукатурка отвалилась. Моя офицерская гордость гаснет, ее сменяет чувство униженности. Я защитник страны, в которой усиливается разруха и все настолько сильно деградировало, до самых последних нервов, которые ведут к клеткам общества, настолько необратимо, что русским было противно держать ее под оккупацией, и они ушли из нее. В такой стране тебе даже от денег мало пользы. Внезапно мне вспоминается старшина Санду, который в прошлом году, через месяц работы на «Уранусе» получил лишь восьмую часть зарплаты. У него во взводе трое военных пострадали от несчастного случая, и за каждого из них ему начислили штраф в двадцать пять процентов от зарплаты, затем у него удержали еще триста лей за то, что его солдаты потеряли инструменты, так что вместо двух с половиной тысяч лей он получил зарплату ровно триста двадцать пять лей. Получил деньги, расписался за них, после чего на глазах у всех с размаху бросил их наземь. Но что сделал он? Бросил знаки нашего социалистического государства. Оскорбил народ. Совершил преступление, отказавшись от зарплаты, которую ему выдали – жест, рассматриваемый нашими военными уставами как грубое нарушение и случай особый, требующий немедленного рапорта министру обороны. Так что, конечно, он был арестован и судим в срочном порядке. Затем его разжаловали и осудили на три года тюрьмы.

Слышу шаги в холле. Зажигаю свет и гляжу на часы: 21:30. С улицы доносится шум. Солдаты вернулись с работы. И впервые я чувствую бесконечный стыд. У меня нет мужества посмотреть им в глаза. Весь день я пролодырничал, ничего не делая, в то время как они трудились. Ефрейтор просовывает голову в дверь и кричит:

– Товарищ лейтенант, вас вызывает командир!

Чувствую комок в груди и встаю. Выхожу в холл. Кабинет командира справа, за библиотекой и кабинетом партсекретаря. Стучу в дверь.

– Войдите!

В помещении сидят за столом Михаил, Шошу, Буреца и Друмеза. Последний, встретившись со мной взглядом, говорит недовольно:

– Эй, Пóра, переоденься же, убери с головы эту каску, сними строительную куртку. Теперь ты офицер при командовании, ты ведь больше не командир трудового взвода! Надень форму офицера! Понятно?

– Есть!

Михаил зажег сигарету. Втягивает дым в грудь и, к моему удивлению, церемонно обращается ко мне:

– Товарищ лейтенант, вы приняли должность?

– Да, товарищ полковник.

– Садитесь. Я послал в Пантелимон за вашим личным делом. Я говорил по телефону и с тамошним товарищем командиром… и партийным секретарем…

Чувствую, как меня пробирает дрожь.

– Ну, ладно, что вам сказал Попеску, когда передавал вам должность?

Я впервые вижу, как Михаил улыбается и смотрит на меня дружелюбно. Шошу и Друмеза тоже смеются.

– Он поделился, конечно, своим опытом кадровика?

– Некоторым образом…

– Давайте-ка, поведайте, что он вам сказал.

– Он сказал, что десист держит у себя личные дела…

– Оставьте личные дела, ведь не это нас интересует. И вас тоже. Что вам говорил Попеску по поводу… Он вам не сказал, за что я его заменил?

– Нет. И я его об этом не спрашивал. Разве вы не сказали мне на стройке, почему вы его заменили?

Михаил резко мрачнеет. Затем:

– Хорошо. Завтра вы пойдете на стройку. Пройдите по рабочим точкам. Позаботьтесь о том, чтобы записать кадры, которые не находятся на рабочих местах. Посмотрите, какие недостатки. Какие проблемы. Не стесняйтесь повышать тон на командиров взводов, когда вы видите непорядки. Если необходимо, представьте мне письменный рапорт о нарушителях.

А я думаю. Повышать тон на командиров взводов? Зачем бы мне это делать? Всю жизнь я был командиром взвода, и не думаю, чтобы я был способен кричать когда-либо на другого офицера, командира взвода. Зачем на них кричать? Потому, что должность, которую я имею, поставила меня на цифру или ступеньку выше их в боевом расписании части? Потому, что я теперь офицер при командовании? Но гори огнем все это – и должности, и платежные ведомости, пропади пропадом все боевые расписания и субординации, но я не могу быть ни надсмотрщиком, который бы вдруг напустился на себе подобных, ни вестником несчастья для них. И если в эту секунду я не откажусь делать нечто подобное, тогда я пропал. И говорю:

– Товарищ полковник, но этим занимаются офицеры из координационной группы.

– Да, но мы не можем возложить все на плечи координационной группы.

– И вы хотите, чтобы я докладывал… с какими проблемами сталкиваются командиры взводов.

– Так точно, – говорит он напряженно.

– Ну, это я вам могу сказать и сейчас. И они бы вам про них сказали, если бы их вызвали сюда.

– С какими проблемами они сталкиваются?

– Плохи у них дела, товарищ полковник, они затравлены, совсем обессилили, не видали своих детей, семьи, денег мало, у них нет экипировки…

– Оставьте это, сударь! Что, мы живем лучше? Только посмотрите, господа, что он говорит.

С лиц других присутствующих исчезают улыбки. Воцаряется тяжелое молчание. Кажется, все четверо искренне разочарованы. Глухим голосом Михаил произносит:

– Следовательно, вы считаете, что нет нужды, чтобы вы ходили на стройку с целью инспекции и проверки, как я от вас того требую.

– Товарищ полковник, я не подхожу для того, чтобы делать нечто подобное. Я семь лет работаю командиром взвода и знаю правила. Охрана труда запрещает мне делать это. Если бы я был назначен в координационную группу, тогда другое дело, а так… что я буду искать в ходе инспекций на стройке?

– Хорошо, товарищ Пóра. Ну, если вы только это имеете нам доложить, вы свободны. С завтрашнего дня приступайте к работе в вашем кабинете.

– Есть!

– Желаю удачи!

– Здравия желаю!

Выхожу из кабинета, охваченный смутным чувством, и иду к себе в кабинет, последний слева, находящийся как раз в конце холла. Очень странным был этот официальный тон, которым со мной говорил командир и который вопреки видимости не предвещал ничего хорошего.

Десять минут спустя заходит Друмеза:

– Пóра!

– Слушаюсь!

Засунув руку в карман и попыхивая сигаретой, Друмеза говорит:

– Итак, командир сказал, что в эту ночь ты заступаешь на дежурство здесь, на Витане. И он хочет список со всеми кадрами части, согласно боевому расписанию. Список должен иметь следующие рубрики. Пометь. Фамилия и имя каждого, звание, вид оружия, номер и серия удостоверения личности, домашний адрес, номер военного билета и кем выдан, базовая воинская часть, домашний телефон, имя жены, сколько детей имеет, какой носит размер одежды, фуражки и обуви, когда окончил военное училище. Смотри, чтобы завтра утром было готово, потому что так нужно.

– Мне это невозможно сделать! У меня нет достаточно времени!

– Ну, не поспишь эту ночь, мы для чего поставили тебя на дежурство?

– Товарищ полковник, всего около двухсот кадров. И не все из них в казарме. Часть личных дел у десиста, а десиста здесь нет. И даже если бы он и был и я хотя бы одну минуту тратил на каждого офицера, все равно бы это заняло у меня четыре часа. А мне требуется отнюдь не одна минута, чтобы все это заполнить. Мне нужно по крайней мере четверть часа на каждый кадр. Этот список я не могу составить меньше чем за три или четыре дня.

– Ну, не знаю! Что мне сказал Михаил, то я тебе и передаю. Я вам всегда говорил, что нехорошо ссориться с начальством. Вижу, что вы… Ну, это ваше дело.

И Друмеза внимательно смотрит на меня, выпуская мне дым под нос. Затем уходит.

Я беру с собой тетрадь и поднимаюсь в спальни, пытаясь собрать личные данные у офицеров и младших офицеров, находящихся здесь. Как поймаю одного, записываю все в тетрадь. Пишу… пишу… В спальных корпусах колонии вечер продолжается почти… до утра. Старшины еще не спят. Меня принимают участливо. У меня всегда были хорошие отношения с младшими офицерами, есть, конечно, и исключения, но такие, как Илфован, – это нечто совсем иное, и смысл их пребывания здесь иной.

Во 2-й Колонии существует транспортный взвод, а шофера машин – младшие офицеры. Иногда, в разгар холодных зимних или осенних ночей я прихожу в их спальню. У них там огромный радиатор, иногда у них тепло, а бывает, что и радиатору не удается победить стужу, но важно другое – то, что люди эти искренни и честны, и, несмотря на атмосферу доносительства, которая царит в казарме, они не стесняются называть вещи своими именами. Захожу к ним и заполняю список напротив их фамилий. После того, как заканчиваю свое дело, встаю и собираюсь уходить.

– Останьтесь еще немного, товарищ лейтенант, все равно ночь прошла. Уже два часа, – говорит старшина Рэтан.

– Два?

– Да. Почти два. Выпейте с нами чаю. Возьмите и сигарету, – говорит сержант Сэлэвэстру.

Он протягивает мне металлическую кружку. Подношу ее ко рту. Рэтан пододвигается ближе, заглядывая краем глаза на листки бумаги, которые я держу в руке.

– И… зачем вам нужно все это? – спрашивает он, переглядываясь многозначительно со Штефаном, который улыбается, поглаживая свои усы и глядя вниз.

Не знаю, что ответить. Рэтан, который постарше, продолжает:

– Товарищ лейтенант, я, конечно, не шибко ученый, но скажу вам честно: то, что вы делаете, я бы не делал. Список этот – чистое издевательство.

– Знаю. И что, по-твоему, я должен делать?

– Черт бы побрал того, кто вам дал такой приказ! – горячится он. – Сделай за одну ночь, за несколько часов, список с данными на две сотни кадров? Да и за пять дней такого не сделать. И что за рубрики! Ты слыхал, Штефан: какие номера фуражек мы носим, какие номера туфель. Как зовут мою жену. Кому все это надо?

– …

– Товарищ лейтенант, послушайте, что вам говорит старшина Рэтан, который военных академий не кончал да и не очень-то много учился: завтра вы все равно получите взбучку! Этот учет – только повод взвалить вам ношу на спину. Так пошлите к чертям список, ступайте себе спокойно и ложитесь спать. Вы молодой… Заходите к нам, потому как вы еще не все знаете…

Я чувствую, что устал. Грязный свет в помещении утомляет меня еще больше. Шестеро мужчин, носящих металлические нашивки на плечах, молча смотрят на меня. Я встаю и прощаюсь. Выхожу из комнаты. В пустом, слабо освещенном холле чей-то силуэт удаляется поспешными шагами и, прежде чем исчезнуть, поднимаясь по лестнице, я узнаю по фигуре и походке старшего лейтенанта Лупеша. Возможно, он подслушивал за дверью. Когда же Лупеш спит?

Я направляюсь к комнате дежурного офицера и вхожу. Солдат, которого я оставил там подежурить, заснул, съежившись на железной койке. Не будя его, я устраиваюсь за столом и пытаюсь заполнить пустые места в списке. Я отдаю себе отчет в том, что у меня нет данных даже на двадцать процентов личного состава кадров. Веки мои налились свинцом. Кладу голову на стол и отдаю себя во власть сна, подобно тому, как потерпевший кораблекрушение на своем самодельном плоту отдает себя на волю океанских волн. Не знаю, сколько времени проходит. Меня будит шум строя, который отрывисто приветствует: «Здравия желаем, товарищ полковник!»

Испуганно вскакиваю на ноги, чуть не опрокинув стол, надеваю фуражку и сбегаю по лестнице. Во дворе собралась охрана, и я спрашиваю:

– Приехал командир?

– Нет, товарищ лейтенант.

– А тогда что?

– Мы тренируемся… чтобы его встретить. Мы должны кричать громко. В прошлый раз ему не понравилось, как мы его встретили, и он приказал нам тренироваться ночью.

Так оно и есть. Я забыл. Я тру себе глаза и вдыхаю полной грудью прохладный ночной воздух. Город пуст, и на улицах не видно машин.

– А который час, ребята?

– Три, товарищ лейтенант.

– Но вы что-то рановато вышли.

– Эх, – говорит капрал, военный-срочник, – что делать, если ему не нравится, как кричат. Сказал, чтоб мы встали в три и тренировались.

Я смотрю на военных-срочников. Пять усталых детей, невыспавшихся, в поношенных формах, неумело горланят по команде капрала: «Здравия желаем, товарищ полковник!» Потом молчат некоторое время и повторяют: «Здравия желаем, товарищ полковник!» Как если бы командир стоял перед ними. Потому что на «Уранусе» присутствие командира должно чувствоваться, даже когда он отсутствует, существование его в каком-то месте или в какое-то определенное время не может быть исключено, он повсюду, как Бог. Евреи, колено-преклоняясь в пустыне под небом, не задавались вопросом, смотрит ли Бог на них с севера или с юга, вблизи или издалека, с горы или у ее подножья. «…От дуновения Божия погибают и от духа гнева Его исчезают» (Иов, 4:9).

Проверяю корпуса спальных помещений. Та же грязь, куда ни глянь, та же гнетущая атмосфера. Стрелки часов движутся быстро, скоро пять часов. Спускаюсь по лестнице. Кадры уже начали собираться. Я должен отметить их присутствие. Здороваюсь за руку с несколькими коллегами, командирами взводов. Они смотрят на меня сдержанно и подозрительно. Для них я больше не Ион, теперь я «кадровик», который отмечает явку людей, докладывает командиру об отсутствующих и заполняет ордера на арест. Ни одного кадровика люди никогда не любили. Некоторые из них меня ненавидят – отныне и впредь. Месяц назад и я ненавидел Попеску, так же, как и он, в свою очередь, ненавидел Георгиу, так же, как завтра тот, кто займет мое место, сегодня ненавидит меня. И ненависть эта передается от одного к другому, как олимпийский огонь, каждый, в свою очередь, ненавидит то, что было ему дорого раньше, одни ненавидят открыто, другие – в замаскированной форме, прямо или утонченно, и враждебность прячется за формулы условной вежливости. И если вчера ты кому-то симпатизировал, воспоминание о нем улетучивается, потому что сегодня, будь он и живой, он для тебя мертв – а по теням не вздыхают, он когда-то был тебе близок, а теперь – чужой, все, что тебя связывало с ним когда-то, превратилось в пепел, покрылось золой забвения.

Кто-то делает мне знак, что едет командир, и я кричу:

– Внимание! Построиться! Едет командир!

Сигареты потушены и люди молча строятся. Майор Буреца приближается и проходит перед строем:

– Никому не двигаться! Дежурный офицер!

– Слушаюсь!

– Представь рапорт командиру! Будь осторожен! Бог ты мой, какой он сердитый!

«Дачия» командира сворачивает на парковку. Я готовлюсь продефилировать парадным шагом, но Буреца жестом останавливает меня. Друмеза, находящийся рядом, тоже кричит мне негромко:

– Не сейчас! Не сейчас! Подожди же, коллега, когда он выйдет из машины и закроет дверцу!

И я жду. Необъяснимым образом я скорее любопытен, чем внимателен. Знаю, что последует. Возможно, он попросит у меня регистрационную книгу ОДЧ, посмотрит в нее, что-то ему не понравится. Потом потребует у меня список, выругает меня, ударит меня регистрационной книгой по лицу, заорет на командира охраны, чтобы тот исчез с глаз долой вместе с охраной, накричит на нас, что мы даром едим хлеб партии. Из строевых рядов слышен шепот: «Ма-а-ама рóдная, какой сердитый… Может, что-то случилось, кто знает..?»

Командир выходит из машины и захлопывает дверцу с такой яростью, что машина с выключенным мотором качается на колесах. Вышагиваю торжественным шагом, согласно уставу. Останавливаюсь перед командиром. Останавливается и он. Подношу руку к фуражке. Подносит ее и он. Произношу громко:

– Товарищ полковник! Во время моего дежурства ничего особенного не произошло, я, дежурный офицер по Трудовому отряду номер 4!

Михаил подходит, затем резко оборачивается к командиру охраны и кричит капралу:

– Послушай, ты! Я тебя отправлю к е… не матери, если еще раз случится, что ты мне не откроешь вовремя ворота, черт бы вас подрал, неряхи! Настоящие неряхи! – обращается командир к стоящим в строю, оставляя меня в стороне, как будто он меня вовсе и не видел. – Пусть охрана уйдет отсюда, чтоб глаза мои ее не видели, – вопит он.

Солдаты охраны испуганно бросаются бежать и исчезают за углом корпуса.

– М-да!

– Кадровик!

– Слушаюсь, – говорю я.

– Скажите мне, кто отсутствует?

– Товарищ полковник, разрешите доложить. Не знаю точно, кто отсутствует, так как я не получил ни одного документа с боевым расписанием отряда. В результате я не знаю, кто отсутствует. Могу сказать вам, какие кадры присутствуют на работе.

Михаил поворачивается ко мне и произносит мрачным голосом, по слогам:

– То-ва-рищ лей-те-нант, я хочу знать, кто от-сут-ству-ет!

Слоги произнесены отчетливо, с ненавистью. Тоном, таящим в себе спокойствие перед готовой разразиться бурей. В строю никто не шелохнется. Мне неоткуда знать, кто отсутствует в строю. Нигде, ни в одной воинской части кадровик не проверяет явку. Утром, перед рапортом, перекличка проводится по подразделениям и докладывается наверх. И я, и командир части знаем это, и мне любопытно, что он сделает. Возможно, последует сцена, во время которой он даст мне по голове регистрационной книгой, и странным образом я испытываю не страх, а лишь любопытство относительно того, как он это сделает: подойдет прямо ко мне, вырвет у меня из рук регистрационную книгу или потребует, чтобы я дал ее ему? Михаил кричит:

– Слушай, товарищ лейтенант, кто, по-твоему, должен знать, кто отсутствует? Эй, умник, я тебе такого задам! Ты должен спать и видеть, кто отсутствует! Ты же ведь теперь офицер при командовании!

Отмечаю, как быстро перешел командир от дипломатичного и любезного тона, которым он говорил со мной вчера, на сегодняшний пошлый и грубый язык. Разъяренно вытаскивает пачку сигарет из нагрудного кармана блузы и срывает полоску с целлофана. Вынимает сигарету. Подбегает Шошу и протягивает ему зажженную зажигалку. И меня разбирает смех.

– М-да. Хочу рапорт главных, которых я назначил наблюдать за помещениями.

– Товарищ полковник, я майор Вынэту, разрешите доложить. Вчера я зашел в лазарет товарища доктора Лукача. Я нашел тамошних военных-срочников в порядке, за исключением старшего сержанта Жияну Виорела, начальника лазарета, который сушил носки на батарее.

– Где Жияну?

– Он в увольнительной. Уехал вчера вечером.

– Когда вернется, три дня ареста. Записывай, кадровик!

– В роте старшего лейтенанта Рошою, – продолжает Вынэту, – я обнаружил пыль под кроватями и на чемоданах солдат, а в чемодане Рошою – полбутылки рома. Также старший лейтенант Рошою сказал: вы, мол, не наведете порядок, если будете слушать госпожу экономиста Дьякону Марию. Я слышал собственными ушами…

– Что? Что? Товарищ Шошу!

– Слушаюсь!

– Обсудите немедленно поведение старшего лейтенанта Рошою в парткоме! Ему… назначьте наказание и после этого – под арест!

– Товарищ полковник! Это потрясающе! – кричит из строя Шошу. – Я как раз думал предложить вам это! Я даже записал это вчера в блокнот! Вот, посмотрите!

– Очень хорошо! – кричит командир со скучающим видом.

Вынэту продолжает:

– Вот все, что я хотел вам доложить, товарищ полковник!

– Не густо. Хочу выслушать следующего.

И по очереди «главные по отделениям наблюдения» громко произносят свои рапорты: кто кому угрожал и чем, кто из кадров плохо говорил о командире или партсекретаре части, кто из командиров взводов употреблял алкоголь вчера вечером. Майоры Буреца и Десагэ, старшина Илфован, майор Скарлат разгружали один за другим свои мешки: в чемодане такого-то офицера были обнаружены несколько книг («разве об этом у нас должна болеть голова, товарищи?»), другой пришел с опозданием на собрание, у старшего лейтенанта Русу Лазэра в комнате нашли иностранный секс-журнал, старшина Саке отсутствовал на стройке четверть часа. Время открытого доносительства. Процветающая и всегда прибыльная индустрия доноса работает на полную мощность, стукачи не прячутся, и если раньше эти вещи делались шепотом, с глазу на глаз, сейчас деградация очевидна, и никто не стесняется сообщать во весь голос о пикантных подробностях, подсмотренных исподтишка, обрывки болтовни, подслушанной во время перекура. Ябедничают громким голосом. Открыто показывают – на кого нужно – пальцем. Составляются списки с записями и заметками. Но не следует делать из этого проблемы. Наши предки римляне возвели изгнание из общества в ранг метода правления и с его помощью создали империю. Они изобрели осуждение кого-либо без форм судейства.

Узнаю, что я отдан под наблюдение старшему лейтенанту Лупешу, который как раз докладывает: разве не знает командир, что лейтенант Иоан Пóра проговорил всю ночь со старшинами из транспортного взвода? Почему товарищ командир не спросит самого Пóру, что он там делал до двух часов ночи и о чем он говорил со старшинами Рэтаном, Сэлэвэстру и Штефаном? Командир должен знать, что товарищ Пóра отказался от помощи, которую ему хотел оказать старшина Илфован, а потом спал, положив голову на стол, во время дежурства, и он даже не помышляет о том, чтобы сделать что-то полезное для коллектива части.

– Вы, товарищ капитан Нягое, не имеете ничего доложить?

Капитан-ракетчик Нягое Виктор похож на капитана-политрука Нягое, люди часто их путают, но между ними нет никакой связи. Виктор появился здесь при очень темных обстоятельствах, обвиненный в «халатности по службе», и находится под наблюдением партаппарата части, который непосредственно его «координирует».

Командир повторяет:

– Товарищ Нягое, вы не имеете ничего доложить?

Интеллигентное лицо капитана остается равнодушным, и офицер отвечает, при этом ни один мускул на лице его не дрогнул:

– Нет, товарищ полковник.

Командир глубоко затягивается сигаретой:

– Удивительно. Вы не выполняете партийные поручения?

– Это не партийное поручение!

– Не-е-ет? А что же это тогда?

– Я вам доложу с глазу на глаз.

* * *

В совете чести судят старшего лейтенанта Рошою Николае и капитана Шанку Дана за «вызывающее поведение по отношению к гражданскому персоналу», а точнее, к товарищу Дьякону Марии, экономисту. Иногда солдат-срочников жестоко избивают. Солдат Мадарас Сабо из Харгиты, который на день опоздал из увольнительной, звонит в часть и говорит, что приедет на следующий день. Просит срочно переговорить с командиром части. А тот говорит ему по телефону, что, если он опоздал, то ему лучше повеситься. Солдат кончает жизнь самоубийством, накинув себе петлю на шею, он был найден мертвым в своей квартире. Милиция находит на столе записку, в которой Сабо написал, что свел счеты с жизнью из страха перед подполковником Михаилом. Создается специальная комиссия по линии министерства. Документы и приказ по части переделываются таким образом, что из них следует, что солдат Сабо находился… в отпуске.

Середина ноября 1989 года, и ВФК (Внутренний финансовый контроль) обнаружил, что старший лейтенант Лупеш, командир роты и секретарь партии по батальону, присвоил шестьдесят тысяч лей (около четырех тысяч долларов США) из денег, которые причитались военным-резервистам из нашего батальона. Но деньги присвоил не только он. Министерство приказало провести новое расследование. Михаил, Шошу, Друмеза, Буреца запираются в кабинете вместе со следователями и после целой ночи дискуссий сообщают нам, что «вопрос о товарище Лупеше был рассмотрен на заседании парткома, и он был наказан… получив устный выговор», при этом он продолжит сохранять свои функции и прерогативы. Командиры взводов, которые допустили незначительные нарушения устава, не были никогда такими счастливчиками, как Лупеш. Другие получили серьезные наказания в виде ареста или вычетов из зарплаты только за то, что их солдаты опоздали с возвращением из увольнения.

Приказ по воинской части, который пишу я, полон имен офицеров, наказанных арестом, санкциями и выговорами. «Лицо из гражданского персонала» Хлавашкэ Дан совершает серьезное дорожно-транспортное происшествие, находясь за рулем машины в нетрезвом состоянии. После трех подряд собраний коммунистов и после долгих переговоров с милицией, дело шофера закрывается, и он отделывается… выговором. Возможно, мы живем в год выговоров.

Погибает в результате серьезного ЧП на производстве старший лейтенант Марин Адриан, командир взвода. Ребенок офицера получает после длительного судебного процесса, пенсию наследника размеров пятьсот пятьдесят лей в месяц. Капитан Кирицою снят с должности как «неспособный». Несколько офицеров и младших офицеров подают заявления об увольнении в запас. Среди них старшие сержанты Олтяну Ион и Бургеля Михай, которые угрожают, что если их заявления не утвердят, они покончат собой.

Старший сержант Николае Константин, двадцати одного года, пытается покончить самоубийством в спальне, но его вовремя спасают. Старший сержант Жур Ливиу, сержант Киву Илие и лейтенант Гэджяну Николае заболевают гепатитом. За ними – старший сержант Барбу Ливиу и еще два офицера, госпитализированные с тем же диагнозом.

Временно запрещен любой выход за пределы части, и объявляется «чрезвычайное положение местного значения». Семьи офицеров и младших офицеров продолжают распадаться. Капитан Шаин Дан, старшина Герасим Думитру, старший сержант Якоб Валериу (замечательный младший офицер, специалист по автомобильной части, который иногда расправляет от морщин наши лбы благодаря своему таланту рассказывать разные забавные истории), старший сержант Мазилеску Георге, старшина Киву Иларион и многие другие находятся в процессе развода со своими женами.

Со старшиной Константином Венусом случается серьезное несчастье на стройке, после которого его разбивает паралич. У него двое маленьких детей. «По приказу сверху» приостановлены все повышения в звании. Идет работа по увольнению в запас (как форма наказания, следовательно, со всеми вытекающими отсюда последствиями) около двадцати пяти офицеров и младших офицеров. Самым ходовым словом является «террор».

Двуногие аппараты партии (партаппаратчики), толпы партсекретарей всех уровней и множество комитетов РКП водят нас с одного собрания на другое. Через несколько дней состоится XIV съезд РКП. Во время «трепетных» собраний мы выражаем «согласие» и желание, чтобы товарищ Верховный главнокомандующий Николае Чаушеску был переизбран Генеральным секретарем Румынской коммунистической партии. В завершение мы встаем и поем «Три цвета»[76], «президиум» – в роли дирижера.

– Да пойте же! – кричит командир части. – Это же настоящая культура. Культура, которую ты чувствуешь! Не книги! Я подотрусь всеми книгами и всеми стихами поэтов!

Никто не смеется. Присутствие на партсобрании обязательно. Отдан приказ, чтобы больные тоже участвовали. Госпожа Край Александрина, бухгалтерша, которая была госпитализирована в Центральной военной больнице со сломанной ногой, была доставлена на собрание на носилках. Она сидит на них (носилки поставлены прямо на пол) и стонет от боли. В промежутках между стонами, по просьбе президиума, она тоже заявляет о своем согласии, чтобы товарищ Чаушеску был переизбран на XIV съезде партии. Полковник Матей, Михаил, Друмеза, Шошу и другие члены президиума довольно потирают руки: у нас единогласие, воинская часть согласна с переизбранием товарища Чаушеску, нет ни одного голоса против. Потом мы встаем и снова поем «Три цвета». Товарищ Край не может подняться: она поет, сидя на носилках.

Возвратившись в казарму, мы узнаем, что министр отдал новый приказ: военные кадры могут быть уволены в запас непосредственно командирами частей, с условием, что они сообщат по телефону министру звание и имя наказанного. Увольнение офицера или младшего офицера из армии производится в двадцать четыре часа без какого-либо права на пенсию и с обязательством, чтобы уволенный возместил государству все расходы по обучению, экипировке и т. д. Если даже ты продашь свой дом со всем, что там есть, ты не соберешь нужную сумму!

И, тем не менее, увольнения в запас продолжаются. Речь идет, конечно, не о полковниках и генералах, а о младших офицерах и нижних офицерских чинах. Капитан Велческу находится под следствием военного трибунала за крайне серьезные нарушения, и ему грозят десять лет тюрьмы. Велческу – капитан пехоты, ему тридцать лет, у него маленький ребенок, и живет он в районе Гэвана III в Питешти, где у него есть трехкомнатная квартира. Его жена работает преподавателем в школе там же, в Питешти. На второй день по приезде в увольнительную Велческу столкнулся с тем, что ему в дверь позвонил молодой инженер-стажер из Клужа, который сказал, что получил от примэрии Питешти ордер на подселение в его квартиру. Пораженный, Велческу позвонил в примэрию, и примар спокойно сказал ему:

– Ничего не могу поделать! Таков закон! Вы фигурируете в наших документах с излишками жилплощади, у вас на одну комнату больше, чем составляют потребности вашей семьи, товарищ инженер будет жить в ней. Вы должны его принять.

– То есть этот инженер, направленный вами, будет жить в моем доме, рядом с моей женой, а я буду находиться на «Уранусе» – работать в Доме Республики?

– Так записано в законе, – сказал человек. – Ничего не могу для вас сделать, вы должны с этим согласиться. У вас излишки жилплощади, – настаивал примар.

– И из всех ваших чиновников, владеющих виллами в Питешти, вы нашли именно меня с излишней жилплощадью… Хорошо.

Велческу положил трубку, попросил у инженера ордер, который ему выдала примэрия Питешти, порвал его, затем, зажав в ладони клочки бумаги, вышвырнул их на лестницу, крича инженеру:

– Теперь у тебя нет ордера на жилье в моем доме! Скажи примару, чтобы он засунул его себе в ж…!

Что сделал Велческу? Он нагрубил и опозорил военный мундир. Нанес ущерб престижу военной инстанции. Поставил под сомнение моральный облик женщин нашей социалистической родины. Побуждаемый мелочными и эгоистическими мотивами, проявил себя, как низкий и подлый индивидуалист, ставящий свои личные интересы выше законов страны, нарушил общественный порядок. Еще он допустил неуравновешенное поведение, свидетелями которого стали двое детей из подъезда, а ведь мы, товарищи, должны оберегать детей от сцен насилия, потому что наша коммунистическая партия и вся коммунистическая марксистско-ленинская доктрина сурово запрещают, чтобы взрослые вели себя буйно в присутствии детей, потому что это может на всю жизнь нанести вред личности несовершеннолетнего. А капитан Велческу не учел всего этого, доказательством чему являются и десять жалоб на него, которые соседи по подъезду немедленно подали в милицию. Гнусное и предосудительное поведение капитана Велческу бросило, таким образом, товарищи, неизгладимое пятно на незапятнанную репутацию Трудового отряда номер 4, бросило тень на замечательные достижения нашего трудового коллектива. В глубине нашего коллектива вырос ядовитый сорняк. И мы должны безжалостно и с корнем вырывать такие сорняки из наших рядов!

Вот почему партийный комитет во главе с Шошу немедленно исключил из партии капитана и потребовал его примерного наказания, публично отрекаясь от подобного элемента, который не достоин носить капитанское звание. Потому что наша армия, товарищи, не нуждается в грубых и невоспитанных людях, которые бросают вызов законам и пользуются пошлым языком, оскорбляя других товарищей и растаптывая их человеческое достоинство.

Один сержант-адъютант из 3-го Отряда, по имени Стиклару, вступил в конфликт с солдатом-срочником, которого он огрел черенком метлы по спине, потому что тот напился и чуть не подпалил склад с материалами, где он заснул с зажженной сигаретой в руке. На беду сержанта, солдат оказался сыном «кого-то сверху», и его блат тут же «сработал». Был отдан приказ, чтобы провести «образцовое расследование».

Расследование провела группа «профессионалов» из контрольного персонала министра, которая в течение трех дней допрашивала и солдата, и сержанта, проводя также «следственный эксперимент» позади казармы, где они сделали несколько фотографий, которые воспроизводили «сцену насилия». Мы тоже видели эти фотографии, вывешенные в стенной газете. На них был виден солдат со скучающим видом. Позади солдата был снят Стиклару, который, с седыми взъерошенными волосами, с расстегнутым воротом рубахи и широко открытым ртом, заносит над спиной солдата огромную палку, узловатую дубину, которой можно было бы свалить и лошадь. Младший офицер выглядел отвратительно, у него было преступное выражение лица, и фотография ясно показывала, что Стиклару был «убийцей».

Поскольку мы хорошо знаем Стиклару, старика порядочного, нам не надо было рассказывать, как были сделаны соответствующие фотографии, потому что мы видели на «Уранусе», как делают журналисты такие снимки.

Все же «там, наверху», фотографии произвели впечатление, и Стеклару был уволен в запас без какого-либо денежного довольствия. Жаль его. Ему оставался до пенсии всего один год. Говорят, что фотографии попали на стол к товарищу генералу Илие Чаушеску как… доказательства следствия. Лично я усомнился в этом, но удивительно, как много приписывают этому генералу, нога которого никогда не ступала в нашу колонию.

Начиная с 10 декабря, по городу ходят смешанные патрули, составленные из милиции, гражданских и вооруженных военных. Штаб будто взбесился. Майор Стэнеску Константин останавливает и обыскивает меня, потом удаляется, что-то бормоча. Вечером 15 декабря старшина Илфован врывается ко мне в кабинет и делает обыск в шкафу, в котором практически ничего нет. Тетради на столе перерыты.

– Вы что-то ищете, товарищ полковник? – говорю я с издевкой, а он пытается оттолкнуть меня к стене.

Я не даю ему отпора. Только остерегаюсь, как бы он не ударил меня по голове. Бравый капитан Георгиу Юлиан, дежурный, входит в кабинет, заслышав шум, но, завидев Илфована, спасается бегством. Понятия не имею, что так отчаянно ищет Илфован, но это хороший предлог подать рапорт командиру, чтобы он освободил меня от должности. Вечером меня вызывают в кабинет, где «банда четырех» (Михаил, Друмеза, Шошу и Буреца) собралась в полном составе. У командира землистый цвет лица.

– Ну что, ты написал рапорт, чтобы я тебя заменил в должности?

– Да. И хотел бы, чтобы вы внимательно меня выслушали, товарищ полковник.

– Слушаю тебя.

– Товарищ полковник, я не в состоянии исполнять приказы, которые вы мне отдаете. Я не владею ситуацией. Вы мне приказываете составлять табели, обобщенные или частичные данные, списки, явки, в то время как в моем распоряжении нет документального источника. Я принимаюсь за что-то, потом поступают другие инструкции, я завален множеством заданий и приказов, которые я получаю, и хотя я занимаю эту должность всего две недели, она вызывает у меня отвращение. Сегодня утром ко мне в кабинет ворвался старшина Илфован и стал распускать руки, капитан секуритате Бэлэяну Нае мне угрожал…

– Откуда ты знаешь, что Бэлэяну – из секуритате?

Затем поворачивается к Друмезе, несколько смущенный:

– Бэлэяну Нае – из секуритате?

Друмеза, кажется, в затруднении:

– Ну… нет… но он – их…

– Ну, что тут…

– Другая проблема – служебные записи, – говорю я. – Характеристика сержанта Вэрэряну, находящегося в подчинении капитана Преда Лучиана, не готова и по сей день, а капитан Преда сказал, что он не будет ее делать. И другие офицеры тоже не сдают записи о подчиненных. В моих документах – хаос. Я пришел к выводу, что не обладаю качествами, необходимыми для такой должности, и прошу освободить меня от этой ответственности и отправить обратно во взвод.

– А-а-а, тогда дело серьезно, – говорит командир.

– Слушай, коллега, – набрасывается на меня Друмеза, – ты думаешь, что уйдешь вот так просто, только потому, что тебе заблагорассудится? Где мы находимся? Ты забыл, что ты офицер?

– Ни в коем случае. Но я не думаю, что быть офицером – значит сидеть в кабинете, полном пыли, с решетками на окнах и с пустым металлическим шкафом. Никогда я не понимал, зачем надо кончать военное училище, чтобы потом всю жизнь быть бухгалтером, кадровиком в кабинете по личному составу либо офицером по хозяйственной части.

– А кто же будет все это делать? – спрашивает Буреца.

– Гражданские. Для чего надо было учиться в военном училище – чтобы потом всю жизнь квасить капусту в казарме в качестве офицера по продовольственной части? Это не дело офицера.

– Тогда, согласно твоему мнению, – говорит Шошу, тонко улыбаясь, – и мне как политруку нечего делать в этой должности, так? Ведь и я окончил военное училище. Я должен бы быть в полку или командиром взвода. Так ведь?

– Я не открещиваюсь от того, что сказал раньше. Да, это так! Там должны быть и вы, и такие, как вы.

Друмеза вскакивает со стула, хватается за голову и начинает расхаживать по комнате.

– Боже мой! Боже мой! Мы конченые люди!

Шошу, обращаясь ко мне, говорит:

– В армии пять тысяч политических офицеров. То есть они должны уйти и вместо них прийти гражданские? И откуда партия возьмет пять тысяч пропагандистов для армии?

– Не знаю. Это не мое дело. Это дело партии.

Происходит что-то, что я никогда не думал, что может произойти на «Уранусе». Шошу становится белый как полотно, молниеносно поднимает кулак ко мне, чтобы меня ударить, но в тот же момент командир и Друмеза оба очень громко вскрикивают: «Шошу!» – а Друмеза кидается, чтобы удержать его руку, в то время как тот бормочет:

– Если его не побил Илфован, то я его побью!

Друмеза с силой усаживает Шошу обратно на стул. Командир закуривает сигарету, втягивает в грудь дым и говорит с удивительным спокойствием:

– Шошу, вы читали личное дело Пóры? Говорили с Василиу, партсекретарем из полка Пантелимон?

– Да.

– Неправда, сударь! Лжете! Если бы вы это сделали, вы бы увидели, что Пóра не сказал вам ничего нового в этот вечер. То, что вы слышали здесь и сейчас, в точности слышали Василиу и Гурешан в полку Пантелимон пять лет назад! По этой причине Пóра здесь!

Остальные молчат. Шошу тяжело дышит. Михаил выпускает сигаретный дым из груди и говорит мне:

– Ну, я вижу, товарищ, ничто хорошее к тебе не липнет, черт возьми! Нам нечего с тобой делать! Мы старались тебе помочь, но напрасно. Ты сам этого искал со свечкой. Мы в эти дни составим рапорт министру и попросим твоего удаления из армии. Ступай-ка ты, приятель, в тюрьму или на урановые прииски. Там твое место. Вот так, – закончил он.

Затем – майору Буреца:

– Товарищ майор!

– Слушаюсь!

– Освободи товарища Пóра от должности начальника бюро по учету кадров и передай его в распоряжение ДРНХ. Приходи ко мне – я подпишу приказ! Пусть он остается в кабинете по кадрам, пока не выйдет распоряжение ДРНХ, но пока пусть ничем не занимается.

– Есть!

Я отдаю честь и выхожу из кабинета командира, не в силах поверить тому, что я избавился от этого кошмара. Видишь, значит, можно, видишь, ты можешь освободиться из капкана, в который тебя поймали, надо только, чтобы ты не цеплялся слишком сильно за свою жизнь и тем более за ногу, которая угодила в капкан. Ты отрезаешь ее кинжалом, и точка. Ты остаешься без ноги, но ты свободен. Куда бы я ни попал, это лучше, чем здесь. Даже на урановых приисках. Не все там умирают.

На улице ночь, и в корпусах чувствуется оживление среди людей, вернувшихся с работы. Прохожу между корпусами, поворачиваю к подъезду, открываю дверь, иду в холл и пускаюсь бегом в комнату старшин-транспортников. Открываю дверь и кричу:

– Победа! Я свалил с себя должность кадровика!

Коротко рассказываю им о разговоре с четырьмя. Рэтан, Сэлэвэстру, Штефан и другие слушают меня внимательно.

– Михаил сказал, что я сяду в тюрьму.

– Пусть засунет в тюрьму мать свою! – кричит Сэлэвэстру. – Это же фашист! А почему бы ему не пойти в тюрьму? Ведь он нипочем убивает людей на стройке!

Нику и Янку ставят сковороду на старую электроплитку и режут домашнее сало на деревянной доске. Рядом приготавливают несколько яиц, чтобы вылить их на сало.

– Товарищ лейтенант. Сейчас обязательно оставайтесь с нами. Вот Штефан как раз вернулся из дома и привез палинку. Попробуйте. Огонь!

Как прекрасна жизнь! Как мало надо военному, чтобы почувствовать себя счастливым. Как быстро он забывает об аде, через который прошел, как будто его и вовсе не было. В полночь, сытые и счастливые, мы чокаемся стаканами и поем так, что дрожат стекла на окнах:

Боже, дай моим врагам,

Сбыться дай всем их мечтам!

Дней им солнечных при этом,

Что пройдут по лазаретам,

Дай дома им, дай монет,

Но не дай им долгих лет!

Пусть их стол не будет беден,

Полон вин и всякой снеди.

Но, пустив за стол их сесть,

Не давай им что-то съесть!

Это была, возможно, самая счастливая ночь моей жизни на «Уранусе». Сплю до наступления следующего дня и продолжаю спать все утро. Просыпаюсь поздно, один в комнате. Младшие офицеры уехали давно и накрыли меня своими одеялами. Смотрю в окно. Снаружи идет снег, крупный и редкий, устилая промерзшую землю. Время от времени завывает ветер. Я прислоняюсь носом к холодному стеклу и долго слежу за танцем снежинок, как делал это в детстве. В сковороде на столе еще остались кусочки жареной свинины, а рядом со сковородой стоит солонка с солью в одной чашечке и зубками чеснока в другой. На другом краю стола вижу литровую бутылку с остатками палинки высотой в два пальца и рядом – полбуханки черного хлеба. Я подхожу и сметаю все подряд: сало, яйца, палинку, чеснок. Проглатываю последнюю корочку хлеба, которой я выскоблил сковороду, ложусь в кровать и с довольным вздохом снова накрываюсь одеялами. Слушаю, как снаружи завывает ветер – совсем как в романах Толстого, и снова засыпаю.

* * *

День 17 декабря 1989 года проходит мрачно. Вечером, на собрании кадров в Витане, командир официально объявляет меня «неудачей и жестоким разочарованием в области кадровой политики». На партийном собрании предстоит обсудить, заслуживаю ли я вновь быть назначенным командиром взвода или нет. Но учитывая мое «безответственное поведение», чаша весов, скорее всего, склоняется в сторону «нет». Собрание кончается. Поднимаюсь на второй этаж корпуса М3 и в конце холла вижу Шанку и Ленца. Подхожу к ним и прошу сигарету. Глядя на меня, Шанку говорит другим:

– Смотрите, а вот и разочарование! Хочет выкурить сигарету. Как дела, жестокое разочарование? – спрашивает он с любопытством.

Покончено с днями, когда меня сторонились, как прокаженного. Люди опять смотрят на меня дружелюбно. Я притворяюсь огорченным.

– Я самый плохой офицер в армии. Не гожусь ни на что. Я даже курить разучился. Дайте мне сигарету – может, я вспомню.

– Хорошо, возьми одну и следи за нами, хотя… судя по тому, как ты ее разминаешь… зажигаешь… и втягиваешь дым… не похоже, что ты разучился…

– Нет, разучился, но выучусь быстро.

* * *

День 18 декабря сваливается на нас всей своей тяжестью: сначала срочным собранием кадров, затем – подготовкой к приему будущей партии резервистов, которые прибудут в январе. Я должен явиться в ДРНХ, чтобы дать подробные показания в ходе следствия, которое проводят военные прокуроры. Жду вызова. Вижу, что Михаил все-таки приводит свои угрозы в исполнение, и мне никак не избежать военного трибунала.

И вдруг поезд времени сходит с рельс. Слышится хлопанье дверей и крики: «Кадры – на собрание!» Ботинки стучат по ступенькам лестницы. Командир части взбирается на этажи и выгоняет из комнат офицеров и младших офицеров, вопя, как сумасшедший: «На собрание!»

На улице собраны все кадры, находящиеся в части в этот момент. Сколько-то на стройке. А Михаил, стоящий перед строем, делает объявление, которое нас изумляет:

– Внимание! Начиная с этого часа, вступает в силу позывной боевой тревоги «Раду Красивый»! Армия находится в состоянии войны!

Ночь проходит тяжело. Наступающий день предстает перед нашими взорами своим свинцовым небом. Повсюду говорится о «дестабилизации». 20 декабря солдаты возвращаются со стройки раньше, чтобы слушать выступление главы государства. Картинка в телевизоре имеет похоронный вид, подобно выступлениям в новогоднюю ночь. Глава государства описывает хулиганские действия, которые имели место в Тимишоаре. Мы не можем составить себе ясное представление о происшедшем, практически мы не знаем ничего из того, что происходит за заборами колонии. По окончании выступления мы выходим в холл. Сержант Цику произносит тихим голосом:

– Все, ребята. С нашим коммунизмом покончено.

И его слова звучат, скорее, грустно. Мы же не дети. Все мы родились и жили в мире, который мы называем коммунистическим. Но он не был коммунистическим. Ничего из того, что здесь есть, и из того, что здесь было, не является коммунизмом. Пройдут десятилетия и столетия, пока люди не прояснят всего и не поймут, что здесь было на самом деле. Архивы не будут раскрыты еще долгое время, мертвые из могил не будут кричать, диссиденты останутся в своих ссылках, история, подавленная стыдом насилия, не подаст жалобу и не потребует возмещения ущерба.

Внизу, перед корпусом М3 стоят Друмеза, майор Десага, майор Буреца, Шошу и Михаил и переговариваются шепотом. При виде моего приближения прекращают разговор.

– Что-то случилось, коллега? – спрашивает Друмеза с фальшивой озабоченностью, подозрительно изучая меня взгля дом и держа руки в карманах.

– Нет, – говорю. – Мне тоже любопытно посмотреть, что тут творится.

– Ага, посмотри-посмотри, – подбадривает меня Шошу, двусмысленно поглядывая на других.

Мне хочется схватить его за горло, этого подонка. Возле этих четырех я впервые вижу писаку из финансов, капитана Кирицу, своего рода канцелярскую крысу, который начисляет нам жалкие зарплаты. Он кажется сильно возбужденным, и не знаю почему. Пытаюсь пройти к воротам части, но Друмеза кричит:

– Алло! Алло! Нельзя!

И в тоне этого преступного клоуна есть что-то угрожающее.

Так же тяжело тянется еще один день. Утром 21 декабря 1989 года во 2-й Колонии Витан идут приготовления. Кадры и резервисты собраны перед корпусом по приказу командира.

– Портрет! Портрет! – кричит Шошу.

Принесли огромный портрет президента Чаушеску и бережно прикрепили его к стене. Мы стоим перед ним и словно участвуем в языческой церемонии поклонения идолам.

– Товарищи офицеры, младшие офицеры и солдаты, – произносит командир. – В течение последних дней банды дестабилизирующих элементов проникли в страну с помощью иностранных агентур и хотят оторвать у нас Ардял![77] В Тимишоаре имели место серьезные столкновения! Не будем слушать подстрекателей! Армия всегда была помощницей партии, ее надежным оплотом и защитницей народа и страны.

Если будет нужно, мы отдадим свою жизнь во имя исполнения этих чаяний! Докажем же, что мы настоящие коммунисты!

Вперед выходит Мария Дьякону, главный экономист, женщина высокая, совсем мужеподобная, в кабинете которой командир части проводит большую часть времени.

– Я обращаюсь к коммунистам – не офицерам! Не младшим офицерам! Для настоящего коммуниста не существуют ни званий, ни должностей! Он готов отдать жизнь за нашего дорогого президента Николая Чаушеску! За партию! За народ! Банды хулиганов хотят дестабилизировать страну и снова привести на наши земли помещиков и хозяев! Мы не можем такого терпеть! Если потребуется, мы будем сражаться с оружием в руках!

Истерический голос женщины напоминает скулеж суки, в которую попали камнем.

– Если потребуется, мы будем сражаться с оружием в руках! – повторяет она визгливым тоном.

И откуда-то из задних рядов какой-то старшина громко произносит:

– Если хочешь, я дам тебе свое оружие, чтоб ты сражалась с ним в руках!

Наступает тишина, и в следующие моменты происходит нечто совершенно невероятное. В задних рядах строя возникает волнение, замешательство вокруг младшего офицера, который только что говорил и которого я теперь вижу: это командир взвода 2-го батальона, но я не могу вспомнить его имя. Шошу, Илфован, капитан Нягое, политрук (не ракетчик) и другие пять или шесть офицеров бросаются в ту сторону и сразу окружают старшину, настойчиво уговаривая его: «Товарищ старшина, товарищ старшина! Успокойтесь! Просим вас, ну, пожалуйста, не нервничайте! Да? Хорошо? Давайте, возьмите себя в руки! Вот, если хотите, пойдемте, мы вам все объясним. Да? Хорошо? Давайте, спокойствие! Да? Да?»

Это вмешательство диспропорционально велико по сравнению с выходкой военного и преследует фактически цель дискредитировать его. Изумленный, тесно зажатый со всех сторон, задыхаясь, младший офицер оправдывается:

– Да что я такого сделал? Что вы имеете против меня? Я спокоен. Оставьте меня, к богу, не приставайте ко мне. Я достаточно спокоен. Что вы хотите? Да что вы ко мне пристаете?

Среди тех, кто окружает и осаждает старшину, настойчиво уговаривая его успокоиться, к моему великому удивлению, я замечаю одного военного-срочника. Это тот негодяй сержант, который в мое дежурство по части сказал, что едет с визитом Илие Чаушеску. Факт для меня невиданный – этот здоровяк девятнадцати лет схватил старшину за ворот куртки и тоже кричит в лад с другими:

– Товарищ старшина, спокойно, да? Успокойтесь! Да?

Капитан Костя, у которого рост под два метра и очень крепкое сложение, выходит со своего места в строю, протягивает левую руку поверх толпы, которая теснится вокруг младшего офицера, просовывает пальцы под воротник сержанта и сжимает ему горло. Задыхаясь, сержант синеет, таращит глаза и обмякает. Костя вытаскивает его из толпы и волочит к задней стороне строя, прислоняет его спиной к цементной ограде, после чего отпускает. Военный-срочник, весь синюшный, вбирает воздух в грудь и молниеносно бросается к Косте с поднятыми кулаками. Одним прыжком я оказываюсь рядом с Костей, который останавливает меня и шипит в лицо сержанту:

– Слушай, тот, на которого ты поднял руку, – старшина, и если ты попадешь в когти к старшинам, тебе никто не поможет – даже тот полковник из военной контрразведки, который привел тебя сюда год назад и сделал сержантом. Ты знаешь, кто. Тот, которому твоя мать-проститутка сосет х… Видишь, мы тоже кое-что знаем о тебе – не только ты о нас. Что? Хочешь драться со мной? Хочешь мне показать, что ты занимаешься боксом у юниоров в «Стяуа»? Давай, попробуй!

– Вы об этом пожалеете! – тяжело дыша, говорит сержант.

– Знаю. Но ты пожалеешь еще больше, если не исчезнешь с моих глаз в три секунды! Раз…

Сержант поворачивается и бросается бежать. Все произошло молниеносно, и я поражен. Командир части, который стоял, не двигаясь, перед строем, видел сцену и спрашивает Костю:

– Что случилось, товарищ капитан?

– А, да ничего. Не беспокойтесь. Один солдат, срочник, не знаю, что он потерял здесь, среди кадров.

Командир оборачивается к старшине, который вызвал переполох и от которого уже отступили те, кто его осаждал:

– Товарищ старшина, госпожа Дьякону говорила, как настоящий коммунист, тебе не следует обижаться.

– Наоборот! – кричит старшина. – Я сказал, что хочу ей помочь! Я дам ей оружие из пирамиды боевой тревоги! Она сказала, что хочет сражаться с оружием в руках!

– А ты не будешь сражаться?

– Мы вам нужны, чтобы сражаться?

– Да. Не забывай, что враги страны только и ждут. Русская авиация уже у восточной границы.

– Ага, русские! Теперь мы оказались способными сражаться. Вы вспомнили, товарищ командир, что мы способны сражаться. До сих пор нас топтали ногами, в нас плевали, увольняли в запас, наказывали, а теперь нас призывают спасать страну. До вчерашнего дня мы были отребьем для товарища полковника Друмезы и неспособными ни на что для капитана товарища Шошу! А теперь вы хотите, чтобы мы были защитниками страны и партии! Тогда пусть идут сражаться товарищ Шошу и товарищ Друмеза.

Слова старшины вызывают в нас потоки невидимых слез, но слезы эти не изливаются вовне, а обрушиваются внутри нас. И мы стоим в строю молча. Не двигаясь. В наших душах такое разочарование, у нас в груди накопилось столько горечи и столько обид, столько ожесточения, что если бы в этот момент в небе появились «Сухие»[78] русских и начали бы нас бомбить, мы бы им закричали: «Dobro pozhalovat’!» Нам было бы наплевать на наши жизни, и мы умерли бы счастливыми, если б знали, что одновременно с нами взлетели на воздух и рассыпались на мелкие части все эти негодяи, которые стоят и смотрят на нас и которые разрушили Румынию.

А капитан Шошу, политрук:

– Уважаемые товарищи! У нас нет иной веры, кроме веры в светлое будущее коммунизма!

Меня так и подмывает закричать: «Что вы, негодяи, сделали из коммунизма и социализма?» А Шошу продолжает:

– Все мы хорошо знаем, сколько претерпели наши предки по причине капитализма! Я выражаю уверенность, что наша армия в любой момент выполнит свой долг! Всем мы обязаны партии! Будем же тесно сплочены вокруг партии и генерального секретаря, товарища Николае Чаушеску, самой светлой фигуры Золотой эпохи!

После него берут слово Друмеза, Десагэ и другие. Но никто уже больше их не слушает, и волнение в наших рядах растет. Кто-то кричит: «Мы хотим читать газеты! Почему нам больше не привозят газеты?» Но нам приказывают войти в корпуса и ждать.

Вести, поступающие из города, ужасающи: проходят манифестации, на которых люди требуют отставки Чаушеску, на Университетской площади флаги порваны, на стенах и на окнах – повсюду надписи «Долой Чаушеску!» и «Долой тирана!».

Ночью нам приказывают потушить свет и не покидать колонию ни под каким предлогом, потому что в городе орудуют группы террористов, которые стреляют из огнестрельного оружия. И вдалеке действительно слышатся выстрелы. Мы спим в части. Кабинет личного состава был превращен в спальное помещение, и мы отдыхаем там ночью – три офицера и четыре младших офицера. Рассвет приносит с собой страхи и беспокойство. В городе раздаются выстрелы и грохот пушек. На улицах офицеров, одетых в форму, бьют или пыряют ножом.

В шесть утра командир вызывает меня к себе.

– Пóра, оденься и поезжай на стройку спросить у генерала Богдана, работаем мы или нет.

– Но вы не можете позвонить? Нам опасно сейчас выходить.

– Выполнять!

– Товарищ полковник, меня застрелят на улице! У меня даже нет гражданской одежды!

– Гражданской одежды? Но ты же офицер, сударь! Как, одеваться в гражданское? Марш на стройку!

– Если правда то, что говорят, то вы посылаете меня на верную смерть!

– Марш на стройку, иначе я тебя пристрелю! – вопит Михаил.

Я выхожу и пытаюсь свернуть к корпусу транспортного взвода, но Михаил догоняет меня и кричит:

– На стройку! Пешком! Без метро! Выполнять!

Выхожу через ворота. Беру курс на хлебный завод «Витан», затем по набережной Дымбовицы, до моста Михая Храброго. Прохожу мимо бойни, выхожу на улицу Вэкэрешти, дохожу до площади Объединения и отсюда вижу стройку. Дом Республики выглядит зловеще. Вдоль бетонного ограждения, которое его окружает, стоят сотни солдат-срочников, один возле другого, с оружием на плечах. Издали доносятся выстрелы и едва слышное скандирование. Вхожу в большие ворота «Урануса». На стройке никто не работает. Мне навстречу выходит капитан Кирицою:

– Пóра, что ты тут делаешь?

– Меня послал командир спросить у генерала, работают ли на стройке?

– Какое там работают, разве ты не слышишь, что творится в городе? И тебя он вот так послал, в форме?

– Да! И я должен срочно вернуться назад, сказать ему!

– Как пойти назад? Что ему сказать, сударь?

– Что не работают.

– Это значит – он болен на голову! Скажи, что уже не работают! Беги быстро назад в казарму, пока не собрались люди на улицах – ведь тебя могут убить, если увидят, что ты в форме и один. Ну и гад же этот Михаил! Беги! Не раздумывай, пока не рассвело и не собрались люди! Вы только послушайте! Работают ли на стройке!

– Тогда я ушел. Здравия желаю!

– Ступай! Обходи людей! Не снимай шинель! Если все же увидишь толпу людей, не беги, иначе привлечешь внимание! – кричит Кирицою мне вдогонку.

Ухожу и проделываю обратный путь. На площади Объединения меня видит большая толпа, собравшаяся тут:

– Хуо-о-о-о! Хуо-о-о-о, армия! Убейте его, как собаку! За ним!

Один камень пролетает у меня над ухом. Бутылка разбивается вдребезги у моих ног. Бегу к набережной Дымбовицы и думаю о том, как сильно любит румынский народ армию страны. Меня настигает «Аро», который резко тормозит возле меня. Из него выходят два офицера секуритате. Один из них достает пистолет из кобуры:

– Стой! Руки вверх! Кто ты? Документы!

Меня спешно обыскивают, спрашивают, где моя часть и что я тут делаю.

– Кто твой командир?

– Подполковник Ликсандру Михаил.

– Как он выглядит?

Описываю его, как только умею. Пистолет кладется обратно в кобуру. Один из них говорит:

– Да оставь его. Это раб с «Урануса». Оставь его к черту! Ступай же в казарму и будь там! Больше не выходи, а то тебя эти убьют!

Он возвращает мне документы, и я бегу к Витану. Забегаю в ворота колонии. Охрана удвоена. Станция громкой связи работает на полную мощность. В холле командования беспорядок, двери кабинетов открыты настежь. Голос диктора радио зловеще звучит в громкоговорителях, сообщая, что «предатель» Миля покончил жизнь самоубийством. Офицеры и младшие офицеры, мы слушаем в холле, не шелохнувшись, не потому, что мы слишком любили министра Миля, а потому, что не понимаем, кого он предал. Только товарищ Дьякону ходит туда-сюда все той же неуклюжей походкой и кричит тем же визгливым голосом: «За работу! За работу, товарищи! Это нас не касается! Партия знает, что делает!»

И партия действительно знает. На пустыре, позади корпусов колонии, под наблюдением Михаила и Шошу солдаты приносят из кабинетов и бросают в огонь груды документов, изъятых из архива. Иногда они выплескивают на них бензин, и языки пламени пляшут по бумажным листам, которые сворачиваются и ползают, как змеи, прежде чем превратиться в пепел. Черный дым поднимается в свинцовое небо.

А часы идут. В воздухе ощущается странное напряжение, незнакомое до сих пор, напряжение нового рода, с которым я не сталкивался никогда. Я отдаю себе отчет в том, что переживаю чрезвычайное событие, может быть, самый важный исторический момент в моей жизни. И вдруг корпуса вокруг взрываются от криков «ура!». Солдаты и офицеры бегут по лестницам. Старшина Павиличану Флоря, танкист-великан, хватает меня за рукав:

– Идите скорее к телевизору, товарищ лейтенант! Скинули Чаушеску!

– Флорикэ! Слушай, Флорикэ! Что ты говоришь?

– Идите скорее! Телевизор – наверху!

И я иду за ним. На втором этаже холл битком набит. Говорит Мирча Динеску по телевизору. На экране видны здание Телевидения и уличные сцены, но из-за шума мне невозможно понять, что говорят. Солдаты прыгают от радости, обнимаются:

– Чаушеску бежал! Чаушеску бежал!

Полный старшина хлопает в ладоши, как ребенок:

– Хватит! Кончено! Мы свободны!

Некоторые сомневаются:

– Да правда ли это?

Старший лейтенант Русу сжимает в объятьях старика капитана Влэдою.

– Если бы ты умер вчера, вот пожалел бы об этом, усы твои прокуренные! Избавился от ареста и от патрулирования! Никто тебе больше не урежет зарплату!

Кто-то начинает кричать:

– Долой тирана! Долой тиранию!

Затем все бросаются срывать со стен портреты Чаушеску и афиши с цитатами из его выступлений!

– Внимание! – гремит голос старшины Илфована.

И он выходит перед нами, с поднятыми руками, прося у нас тишины. И она в самом деле наступает. Но не потому, что об этом просит Илфован, а потому, что мы попросту изумлены. Невероятно, сколько наглости, граничащей со слабоумием, может иметь этот тип.

Внезапно ему отвечают всеобщим осудительным возгласом: «Хуо-о-о-о!», который заставляет дребезжать оконные стекла, но который, кажется, на него не производит впечатления. Ленц пробирается сквозь толпу позади него, хлопает его плечу и делает ему знак, что хочет ему что-то сказать. Те, что стоят спереди, еще более удивляясь при виде лейтенанта, замолкают. Наступает молчание. Илфован, заинтригованный, поворачивает свой корпус к Ленцу, наклоняет немного голову, чтобы его слышать, а Ленц вдруг кричит изо всех сил ему в уши, что слышно во всем корпусе:

– Ху-у-у-о-о-о!

Илфован в страхе подпрыгивает, и все находящиеся в холле разражаются хохотом. Затем он порывается что-то сказать, но старшина Цику Марин, «македонец», упреждает его:

– Заткнись, негодяй, ты всех нас тут отравил! Заткнись, иначе мы засунем тебе в глотку все эти лозунги со стен! Что, тебе их жаль? Погоди, придет и твой черед! Слетел твой хозяин!

В конце концов Илфован исчезает. Сброшены вниз, разбиты и растоптаны портреты Чаушеску, доска со стенгазетой. Никто не имеет понятия о том, что последует дальше и что мы должны делать. Появляется под приветственные возгласы толпы группа транспортного взвода.

– Внимание! – кричит Сэлэвэстру. – Мне приснилось или действительно слетел папаша господина командира и Шошу?

– Не приснилось! Не приснилось! – кричат все.

– Тогда три раза «Хуо!» в адрес свиней, которые испоганили армию!

– Хуо! Хуо! Хуо! – кричим мы.

Сэлэвэстру на мгновение задумывается и, притворяясь, ругает нас:

– Эй, ребятки, но что вы за члены партии!

– Мы не члены! Мы не члены! – кричат все.

Раскрываются двери, и мы выходим на балконы. Машины с трехцветными флагами на капотах быстро проносятся по улицам. Как будто летят по воздуху. Солдаты вышли к воротам, и мы машем им руками. Это взрыв сумасшедшего счастья и радости. Люди в здравом уме, капитаны и старики-старшины ведут себя как дети: смеются, жестикулируют. Капитан Опришан, тоже словно чудом избавившийся от наказания, плачет: завтра он должен был сесть под арест. Командир бежал из части, и никто не знает, где он. Старший лейтенант Лупеш изчез три дня назад, и только сейчас я узнаю, что его брат – начальник секуритате в уезде Алба.

Но в кабинетах командования, за дверьми, находятся другие властители «Урануса». Выжидают. Чего? И я думаю о том, что в центре волны энтузиазма, который охватил нас, заставляет нас смеяться и прыгать от радости, они единственные, кто сохранил хладнокровие, и это меня беспокоит, тем более, что, кажется, никто уже о них не думает. Никто не берет их за шкирку, чтобы вытащить наружу или хотя бы посадить их в комнату под замок. Наше корневое, проклятое наше безразличие и наплевательское отношение, с которым мы забываем обо всем, само говорит за себя. Мы никогда не будем в состоянии совершить настоящую революцию. На протяжении нашей истории мы не были в состоянии хотя бы один-единственный раз поднять серьезное восстание. Все волнения нашего крестьянства превращались в конце концов в обычный бунт, все мятежи заканчивались плачевно и становились, в итоге, сотрясением воздуха. Нам нет равных только в том, чтобы разбивать головы друг другу по пьянке или резать друг друга ножом. И все. Говорю Косте:

– Мы бы могли хотя бы войти в кабинеты этих подонков, которые мучили нас семь лет, взять их и вытащить сюда на улицу к нам.

– И что мы им скажем?

– Не знаю, – говорю я. – Не знаю. Мы бы могли им сказать хотя бы то, что мы можем их отвести куда угодно за корпуса, чтобы повесить их или пристрелить, – произношу я удрученно.

– Они знают, что мы этого не сделаем. И мы этого не сделаем.

– Но, капитан, именно это они сделают с нами, если колесо повернется в другую сторону и Чаушеску вернется назад! Всех нас, кто находится здесь, расстреляют или мы будем гнить в тюрьме весь остаток жизни. Они всех нас прикончат. Я не хочу их убивать. Но хотя бы скажем им, что можем всех их убить в любой момент. Хотя бы свяжем их всех крепко-накрепко и крикнем им: «Вы все время ставили военную дисциплину превыше всего! Куда же девалась теперь эта ваша военная дисциплина?»

Капитан долго смотрит на меня, зажигает сигарету, вдыхает дым и говорит:

– Убить их? Но ты посмотри получше на них: они уже все мертвы. Они умерли давно. Много лет назад…

– Я вижу, что они очень живые! И очень скоро ты в этом убедишься!

И, как будто мои мысли угадали, вдруг слышу впереди голос Друмезы:

– Внимание! Вни-ма-ни-е!

Внезапно наступает тишина. Мы видим перед собой картину, словно пришедшую из других эпох. Полковник Друмеза, капитан Шошу, майоры Буреца и Стэнеску (надсмотрщик из производственного бюро) и доктор Лукач появились перед нами в шинелях, подпоясанных ремнями. К ним прикрепляются только пистолеты, но, возможно, они у них под одеждой и мы их просто не видим. Голубые глаза Друмезы кажутся стальными – похоже, у полковника лихорадка.

– Что это за свинство, господа? – кричит он. – Вы забыли, что мы военные? Не понял! Будьте внимательны! Офицерам немедленно забрать всех военнослужащих в помещения, а всем кадрам собраться внизу на собрание!

И поразительный факт: как будто некоторое время назад не случилось абсолютно ничего, несколько офицеров и младших офицеров выполняют приказы, а потом возвращаются на собрание.

– Товарищи, – начинает Друмеза после того, как мы собрались, – вещи действительно серьезные, но мы не имеем права терять головы! Товарищ Шошу имеет сообщить вам некоторые новости.

– Уважаемые товарищи, – начинает Шошу, – я… не отступлю, я был партсекретарем… Но предупреждаю вас – не горячитесь слишком сильно. В Китае многие оказались с продырявленными черепками за такие вещи. Я вам хочу сказать, что мы получим приказы, – говорит он, делая ударение на три последних слова. – Партия доверяет армии. Она всегда уважала военные кадры. Будьте бдительны, товарищи! Прибудет оружие!

Докажем, что мы офицеры и младшие офицеры. Вот что я вам хотел сказать.

Я смотрю на Костю, и он пожимает плечами. Расходимся. Солдаты загнаны в спальни. Итак, пароход сел на мель и вызваны бурлаки. Но они сумасшедшие! Настоящие безумцы, которых надо вязать! Неожиданно тень глупого сомнения поднимается в моей душе. А что если Революция потерпит поражение?

– Нет, – шепчу я. – Нет. Ни за что.

Далеко в городе слышатся выстрелы. Длинные очереди. Через вечерние сумерки, опустившиеся на улицы, колонны танков проходят с тяжелым лязгом гусениц к центру. Узнаю в крупных цифрах, выведенных на их башнях, обозначение моего полка в Пантелимоне. Мы подходим как зачарованные к забору колонии, мы – это несколько танкистов: я, Павиличану, Леонте Раду. Все мы из танкового рода войск и, несмотря на жалкие условия, в которых мы жили, несмотря на годы труда на стройке, в наших душах осталась, как первая любовь, такая же живая страсть, которая нас подтолкнула когда-то переступить порог военных школ. Призвание загорается в нас, как пламя. Родина в опасности! Наше место не здесь!

– Пóра! Павиличану! Раду! Отойдите назад от забора! Идите в помещения! – кричит Друмеза.

Далеко в городе слышится гул сражений. Я приближаюсь к Друмезе:

– Господин полковник! Прошу вас от всей души! Разрешите мне вернуться к своим!

– Куда же, умник?

– Я заберусь в танк. По улице проходят танки моего полка! Я не могу находиться здесь в то время, как мои…

– Марш внутрь! Идите все к солдатам, немедленно! Вот смотрите, кто еще нашелся, чтобы…

Мы возвращаемся к корпусам. Майор Стэнеску приближается бегом:

– Товарищ полковник, я вооружил охрану дубинками, как вы приказали!

– Очень хорошо! Составьте патрули, которые бы ходили вокруг казарм! Чтобы ни один отсюда не вышел! Ждем приказов! Может быть, в эту ночь мы даже вступим в бой!

По телевизору и радио, не переставая, просят о помощи. Людей созывают защищать здания Телевидения и Радио. Уже сформировано временное правительство. Солдаты и военные-срочники начали роптать: требуют оружия. Один капрал повышает тон на Друмезу:

– Что будем делать, товарищ полковник? Наши братья проливают кровь, а мы…

– Может, и я твою кровь сейчас пролью!

– Да не так, господин полковник, потому как если так…

– Марш отсюда, солдат, еще насражаешься так, что черт тебя заберет! Через два часа вступишь в бой! Насражаешься досыта! И другие будут сражаться! Потому что не тебе справиться со всей этой заварухой! Русские справятся, мать вашу, не вы!

Я восхищаюсь Друмезой. Этот мерзавец достоин моего уважения и зависти. Впервые в моей жизни я ценю его за решительность и уверенность, с которыми он и такие, как он, защищают до последнего момента свои позиции хозяев на «Уранусе», даже если мир рушится, сгорая, вокруг них и они гибнут одновременно с ним.

Все эти канальи, которых можно пересчитать по пальцам одной руки, так сплочены и так уверены в себе, что держатся прямо и непоколебимо, смотрят на нас надменно, действуют изумительно сплоченно и остаются невозмутимыми, несмотря на то, что мир их превращается в хаос. А мы, которых они травят и преследуют, мы, которых несколько тысяч, что делаем мы? Мы ходим вокруг них да около, неуверенные в себе, нерешительные, разобщенные, колеблемся напасть на них, в то время, как они продолжают разражаться ругательствами, угрожать нам, оскорблять нас, орать на нас и относиться к нам с презрением с их позиций абсолютных суверенов. Они не задумались бы ни на секунду, чтобы перебить нас всех до последнего. И это хорошо для них, что они ведут себя так. Потому что, если бы они не вели себя так, мы бы начали кричать на них и относиться к ним с презрением, крепко связали бы их и бросили в какую-нибудь комнату с зарешеченными окнами или, может быть, даже убили их.

Да, Маркс прав, когда говорит, что орудия и смелость сделали нас теми, кем мы сейчас являемся. Старик Маркс прав.

Если бы наши предки не имели мужества слезть с деревьев и не взялись за дубины и булыжники, чтобы убивать, миром сегодня правили бы волки, а на местах, где сегодня стоят наши города, ползали бы полчища змей.

* * *

Проходит еще один день. Гнетущая ночь, разрываемая залпами артиллерии, которые долетают издалека. Все мы, командиры взводов и рот, курим во дворе, собравшись в кучки там и сям, и переговариваемся шепотом. Все мы находимся в режиме боевой тревоги. А это значит, что одно сказанное слово или жест могут тебе как офицеру стоить военного трибунала, который осудит тебя и расстреляет за четверть часа. И не то чтобы мы слишком дорожили своей жизнью, которая давно нам не принадлежит, но никто не хочет умереть именно теперь.

И ночные часы проходят мучительно, как часы агонии умирающего. Затем рядом с корпусами колонии раздаются автоматные очереди. Ближе к центру города слышен приглушенный грохот пушек. Кто в кого стреляет? Три часа ночи. Многие гражданские – мужчины, женщины и дети проходят спешно по улице, по ту сторону проволочной ограды, и делают нам знаки:

– Военные! Идите с нами защищать Телевидение! Позор! Сидите здесь! А еще военные!

Несколько солдат, посланных нами тайком в город, приходят с новостями: появились террористы, которые хотят защитить Чаушеску, поднялась вся столица. Армия сражается с ними. Десятки и сотни офицеров и солдат погибли.

– Бэлэшан, – тихо говорит Мэркучану одному из двух солдат, которые только что вернулись из города, – я послал вас обоих – и тебя, и Коморошану – чтобы вы увидели все своими глазами, а не приходили тут со сказками.

Снова говорит один из солдат:

– Мы видели своими глазами, товарищ капитан, какого черта! Мы не сказки рассказываем. Мы были разведчиками в армии. Мы были за мостом Извор и потом – за Римской площадью. Народу как на свадьбе! Это восстание, что тут говорить! Революция! Мы видели и нескольких мертвых солдат, положенных на площадке.

– А пушки, которые слышны? Что это? Привезли артиллерию?

– Нет. Это стреляют танки. Пришли два танковых полка – один из Пантелимона, из-под Бухареста, другой – с шоссе Олтеницы…

– Это танки из моего полка, – говорю ему.

– Танковый полк Пантелимон? – спрашивает меня Мэркучану.

– Да.

Капитан обращается к солдату:

– И в кого стреляют танки, Коморошану?

– Думаю, что они стреляют наугад. Нет заметных центров сопротивления. Пятью снарядами выстрелили по Национальной библиотеке.

– По Национальной библиотеке? Зачем же они стреляют по библиотеке?

– Не знаю.

В здешних корпусах, начальство поставило «надежных офицеров» патрулировать в холлах, чтобы ни один военный не выходил из спален. Совсем рядом раздаются длинные автоматные очереди. Мы осаждаем капитана Нягое Дору, политрука, помощника Шошу, высокого типа в очках, который снисходит до разговора с нами.

– Господин капитан, – говорим ему мы, несколько человек, – что мы делаем? Спим здесь и едим? Ждем, когда террористы нападут на нас и разнесут нас в пух и прах? Разве вы не понимаете, что один-единственный из них, с несколькими гранатами и автоматом, может разделаться со всеми в корпусе за десять минут?

– Господин капитан, – говорит старшина Цику, который стоит рядом со Штефаном, – если уж погибать, то хотя бы погибнем с оружием в руках, сударь! Как военные! Не с палками в руках! Почему нам не раздают оружие?

– Ну, что вам сказать, ребята, вы что, не видите? Друмеза вроде ждет приказа от командира части. Говорит, что скоро мы получим оружие и будем воевать.

– Где командир, товарищ капитан? Разве такое возможно – бросить воинскую часть, которой ты командуешь, и уйти? Какие приказы мы получим? От кого?

– А-а-а! Постойте, я знаю! – говорит вдруг Сэлэвэстру. – Ясно!

– Что? Что ясно? – спрашиваем мы с любопытством.

– Эх, вы, дураки! Ждем приказов от Верховного главнокомандующего!

Сэлэвэстру настолько серьезен и говорит с таким убеждением, что все мы взрываемся от хохота. Смеется и капитан Нягое, который в последнее время – единственный из партаппарата, кто остался близок к нам. Фактически, он пытается подражать Кирицою. Потом Сэлэвэстру поднимает руку.

– Или, – говорит он нерешительно, – может, командир Михаил пошел сражаться на Телевидение! Э-э-э… защищать Телевидение, я хотел сказать, не воевать против тех, кто там, – повторяет Сэлэвэстру, и снова мы хохочем.

Из темноты вырастает фигура майора Стэнеску. На плече у него огромная дубина.

– Вы слыхали, товарищ капитан?

– Что?

– Чтоб мы были осторожны, что будто бы парашютируются террористы.

– И чтобы мы приготовили дубинки? – с любопытством спрашивает Сэлэвэстру.

Майор в ярости уходит. Расходятся, ругаясь, и младшие офицеры. Остаемся только мы с Павиличану.

– Флорин, – говорю ему, – я сбегу в мой полк.

– Другие сделали это давно, – говорит он.

– Да ну? Кто?

– Ну… Георге Марин сбежал вчера. Вроде получил взвод и воюет на Телевидении.

– Замечательно. Я тоже пойду в свой полк, который в центре. Я раньше видел, как они проходили. Или лучше я пойду на Олтеницу, в Танковую дивизию – она ближе.

Незаметно пробираюсь через ворота колонии и выхожу на улицу. Далеко в городе слышатся беспрерывный лай пулеметов и канонада тяжелых орудий, среди которых различаю грохот 75-миллиметровых пушек. Затем слышу очереди противовоздушных 12,5-миллиметровых пулеметов, доносящиеся со стороны Шоссе Олтеницы, из 4-го сектора столицы, где находится штаб 57-й танковой дивизии, в которую входит и мой полк. Решаюсь пойти туда. Ночь освещается ракетами, которые сгорают в небесной выси.

Смотрю на часы. Почти пять утра. Перехожу улицу. Пробираюсь мимо домов цыганского квартала, дохожу до хлебозавода «Витан» и перехожу мост через Дымбовицу. Здесь как будто тише. Прекратились вдруг и выстрелы. Поднимаюсь по склону к дивизии. На поле с теплицами слева пусто. И вдруг меня охватывает страх. В любой момент меня может кто-то убить. Я допустил большую неосторожность.

Небольшая машина останавливается неподалеку, и несколько человек выскальзывают из нее, как тени. Затем исчезают. Пустая машина остается на обочине, и я прохожу мимо нее. Подхожу ближе к бетонной ограде 57-й дивизии, уже видны входные ворота в часть. Совсем близко снова раздаются выстрелы.

Словно вынырнув из ночной бездны, на другой стороне улицы появляется мужчина крепкого сложения, одетый в черное кожаное пальто, с засунутыми в карманы руками. Как видно, меня не заметив, он идет быстро, но когда его взгляд падает на меня, он замедляет шаг. Я спешу дойти до ворот 57-й дивизии, которые совсем рядом. Мужчина останавливается, внимательно смотрит на меня, и на мгновение наши взгляды встречаются над пустой улицей, освещенной неоновыми лампами на столбах. Потом что-то происходит. Не спуская с меня глаз, незнакомец, стоя на другой стороне улицы, резко вынимает руки из карманов, протягивает их перед собой и несколько раз хлопает в ладоши. И продолжает настойчиво смотреть на меня, как будто ждет ответа.

В эту секунду я инстинктивно понимаю, что речь идет о моей жизни или смерти. И Бог подает мне самую счастливую мысль: я подражаю незнакомцу. Останавливаюсь, вытягиваю ладони перед собой и хлопаю в ладоши, как он. Тип резко возобновляет ходьбу и удаляется. Я снимаю шапку и вытираю пот. Зубы у меня стучат. Не от страха смерти, а от страха дурацкого и бесполезного конца. Потому что в бою велик не страх смерти. На войне одинаково умирают и солдат, и генерал. Смерть на войне воздушна и прозрачна, стальная пуля, которая попадает в тебя, летит к тебе в своей золотистой рубашке из медно-цинкового сплава и касается твоего лба, как луч звезды, взошедшей на синем вечереющем небосклоне. И ты умираешь без боли, еще до того, как коснешься земли. Потому что Бог полюбил солдата и дал ему тяжелую жизнь и легкую смерть. Тебя как военного устрашает мысль не о том, что ты можешь вообще погибнуть, а о том, что ты можешь погибнуть по-глупому, бесполезно, тщетно, что тебя постигнет несчастная судьба, когда ты теряешь жизнь напрасно. Вот что меня ужасает, а не страх смерти.

Подхожу к воротам дивизии. Длинная колонна бронетранспортеров готовится выйти за ворота. В казарме наблюдается невыразимая суматоха. Мои документы проверяет старшина, который спрашивает, что я хочу. Человек смотрит на меня с подозрением.

– Я работал в народном хозяйстве, – говорю. – Я офицер-танкист, и хочу сражаться вместе с танкистами.

– А где вы сейчас?

– Мы находимся в корпусах взаперти, внизу, за Дымбовицей, во 2-й Колонии Витан. Нас туда загнал генерал Богдан, без оружия, без ничего. Никто нам не говорит, что происходит.

Один майор слышит меня и подходит. Говорю ему:

– Господин майор, не нужен ли вам танкист?..

– Нужен, сударь, нужен. Смотрите, нет командиров взвода. Некому следить за погрузкой танковых боеприпасов. Приходите сюда все, какого черта вы там сидите на Витане? К черту этого Богдана! Давайте сюда, в дивизию! Сколько вас там?

– Не знаю, нужны ли вам будут все здесь, – говорю я нерешительно.

– Давайте же, у нас тут много объектов. Сколько вас, военных?

– Ну… около шести или семи тысяч резервистов и срочников и двести кадров.

У майора отваливается челюсть:

– И все танкисты?

– Нет. Разные рода войск. Пехотинцы, летчики, артиллеристы, ракетчики…

Человек присвистывает от удивления.

– Любопытно, – говорит он. – Нам сказали, что в Бухаресте больше нет никаких военных сил, кроме наших танкистов и тех, что из противовоздушной обороны. И что же вы там делаете?

– Сидим в корпусах. Три дня ожидаем приказов. Нам говорят, что мы скоро получим оружие и вступим в бой, но до сих пор мы ничего не получили. У охраны – дубинки.

Между тем к нам подходит подполковник, который, услышав, что я говорю, тоже не верит своим ушам: как, семь тысяч человек заблокированы в Витане? С какой целью?

– Ну, может, готовятся напасть на нас, – ухмыляется майор. – Кто знает?

Вдруг я становлюсь для них подозрительным. Майор спрашивает меня:

– Вас здесь кто-нибудь знает?

– Да. Господин майор танковых войск Ценя.

Майор обращается к старшине:

– Сообщи Цене, чтобы подошел к воротам.

Через пять минут вижу, как статная фигура моего бывшего командира батальона в Пантелимоне вырастает в дверях.

– Ты его знаешь, Ценя? – говорит майор, показывая на меня.

Майор Ценя осматривает меня своими глазами навыкате – лицо, которое я очень хорошо знаю. За свою жизнь я отравил ему немало дней, по моей причине он навлек на себя огонь критики всех политруков полка, но он никогда и ни за что меня не наказывал. Только время от времени говорил мне со вздохом: «Ах, Иоане, если начнется война, то она начнется по твоей вине!» Смотри-ка, началась и война.

Ценя продолжает таращить на меня глаза, потирая бороду, небритую два дня, закуривает сигарету, с удовольствием затягивается и потом говорит:

– Я его не знаю, сударь. Думаю, что это террорист. Я бы сказал, что его надо отвести за казарму и расстрелять.

И, черт бы его побрал, у него ни тени улыбки на лице, ни малейшего колебания в голосе, его не выдает ни один жест, только в глазах блестят два еле заметных огонька.

Рука другого майора медленно скользит к кобуре с пистолетом, и привратный старшина отступает на два шага, не сводя с меня глаз.

Майор Ценя ухмыляется, но когда видит, что все встревожены, кричит им:

– Пропустите его, сударь! Не пугайтесь, я пошутил! Я его знаю, он был командиром взвода у меня в Пантелимоне! Эти забрали его на «Уранус» несколько лет назад.

Майор, обращаясь к Ценя:

– Возьми его и посмотри, что с ним делать. Поставь его в расчет. Слышишь, Ценя? Мы тут умираем под пулями, а генерал Богдан держит на Витане, в резерве, тысячи военных!

– Гм…

Я ухожу с Ценя. В какой-то момент он говорит мне по дороге:

– Вот смотри, какие я ошибки делаю. Что я не мог, Иоане, избавиться от тебя сейчас? Такая оказия мне не скоро теперь подвернется. Ведь я отлично придумал, что тебя не знаю, они бы тебя отвели за казарму, расстреляли, и точка. И спал бы я спокойно.

– Да нет, совсем не спали бы спокойно, – говорю я. – Ночью я бы превращался в призрака и стягивал с вас одеяло!

Ценя останавливается, смешно расставив ноги и снова таращит на меня глаза.

– Ты можешь! – восклицает он. – А представляешь, как меня е… ли эти после того, как ты уехал, и сколько взбучек я получил от политруков и от Гурешана? Типа почему я не обращал внимания на тебя… откуда у тебя такие идеи? Знаешь, что они занижали мне оценки и срезали мне прибавку к зарплате?

– Вы добрый человек. И если вы бросите курить, то точно попадете в рай, – подбадриваю я его.

И майор отвечает со вздохом:

– Не знаю, насколько хорошо будет в раю! Еще не встречал человека, который бы там побывал.

– Господин майор, а что происходит? Ведь я ничего не знаю.

– Как, что происходит? Политруки скинули Чаушеску.

– Зачем?

– Чтобы они могли воровать еще больше, чем воровали до сих пор. У них дворцы, виллы, машины. Как ты можешь быть коммунистом со всем этим? У кого машина, хочет две! А если у него две машины, то он хочет три! А у кого есть дом, хочет иметь два! Потому как одного ему не хватает! Куда, ты думаешь, все это ведет? А впрочем, хорошо, что они так сделали со стариком!

– И что же теперь будет с нами?

– Что будет? Да все в стране пойдет прахом.

– Кто сейчас руководит?

– Да… политруки. Ты видел бы этих змей, какие они сегодня стали революционеры! О коммунизме и слышать не хотят!

И Ценя разражается хриплым смехом курильщика. Через некоторое время успокаивается. Он говорит, что дивизия была атакована и бой продолжался всю ночь. Двое военных убиты и другие четверо ранены. По приходе в командование, получаю каску, автомат, боеприпасы и взвод, который я должен развернуть прямо перед главным входом. Чувствую, как мало-помалу вхожу в роль. Я собираю командиров групп и даю приказ, чтобы солдаты углубили боевые гнезда, которые они вырыли вокруг здания командования в своем секторе. Ко мне подходит офицер, и я с удивлением узнаю в нем моего бывшего коллегу по училищу, лейтенанта Маноле Алиодора. Где-то пронзительно звучит горн и слышатся крики:

– По местам! Тревога!

Приказываю приготовиться к бою, и военные бегут на свои позиции. Сильнейший огонь сметает кустарники, за которыми мы укрылись. Кто стреляет? Мне не удается понять. Видно, как странные тени пробегают за бетонной оградой, которая отделяет часть от улицы. Одна из пуль вонзается в землю совсем рядом со мной. Другая задевает мне каску. Открывается наш ответный огонь. Приклад автомата отдает мне в плечо, отыскивая тени, которые исчезают. Потом кто-то кричит:

– Прекратить огонь!

Горн трубит прекращение огня, и у меня странное ощущение, что я нахожусь на учебных стрельбах на полигоне и мы играем в опереточную войну. Наблюдатели, расположенные на здании командования, торжественно объявляют, что осаждавшие отступили, скрывшись в люке канализации. Меня хлопает кто-то по плечу:

– Вас зовет господин полковник Думитриу.

– Думитриу?

– Да. Секретарь парторганизации дивизии.

Поднимаюсь на ноги из позиции для стрельбы лежа, в которой нахожусь. Партийный секретарь Думитриу, с каской на голове и пистолетом на бедре, стоит поодаль и смотрит на меня с таким же холодком во взгляде, какой у него был всегда. Он не протягивает мне руку и лишь произносит:

– Пóра, по какому случаю у нас?

Вопрос застигает меня врасплох. Я не успеваю прийти в себя, потому что Думитриу продолжает:

– Видишь ли, дружище, ты ведь в экономике. Ты кого-нибудь поставил в известность, что уходишь оттуда?

– Да, но меня не хотели оттуда отпускать, господин полковник.

– И как же ты пришел без разрешения? Дорогой товарищ, ты знаешь, что означает дезертирство? Там ты включен в план. Как ты объяснишь свое отсутствие в части?

Я остаюсь в совершенном изумлении. Следовательно, политрук не заинтересован в том, чтобы я сражался бок о бок с коллегами из моей дивизии. Он заинтересован только в том, чтобы я как можно скорее отсюда ушел. Вернулся туда, куда меня послала партия. И снова я испытываю ощущение, что вся эта революция несет в себе что-то искусственное и срежиссированное. Политрук удаляется все той же покачивающейся, таинственной походкой. Между тем подходит майор Ценя.

– Готово! Я поговорил, чтобы на тебя был оформлен приказ по части и чтобы тебя восстановили в правах. Будешь обедать здесь, у нас. Ты снова в своей дивизии. Да, это крепко!

– Что именно?

– Да… будто бы русские готовятся сюда вступить. Я слышал, как эти, при командовании, говорили. Вот твое временное удостоверение. Но что случилось?

– Я не могу больше оставаться. Полковник Думитриу обратил мое внимание, что, возможно, меня отдадут под суд за… дезертирство. Потому что я явился сюда без разрешения моего начальства в Витане. Дескать, нужно, чтобы я вернулся в Витан… потому что мы включены в план…

Ценя молчит. Потом говорит:

– Я же тебе сказал, политруки заправляют всем. Никто не знает, что у них на уме. Если он тебе так сказал, то лучше ступай назад. Эти способны на все.

Я прощаюсь и проделываю обратный путь в Витан. И по мере того, как приближаюсь к нему, испытываю противоречивые чувства. Итак, имеет место революция, но не кто угодно может за нее сражаться. Можешь стать революционером, но только с разрешения. Как у Караджале[79]: «Пусть и предательство, но мы об этом должны знать заранее!» Можешь бороться против диктатуры, но только если подашь рапорт и тебе его утвердят. В противном случае ты дезертир! По тебе плачет военный трибунал! Ты начинаешь идти по следам тех, кого уже нет в живых. Можешь быть героем, но надо быть героем, у которого все документы в порядке.

Думитриу сказал мне, что на Витане я «включен в план». А если и вся революция тоже была включена в план? Да не может быть, говорю я себе. Такое невозможно. Это означало бы, что ты заранее программируешь, кому жить и стать героем, а кому умереть и стать жертвой.

И вот я думаю: но почему бы это было невозможно? Разве мы не живем под знаком военного людоедства? Разве не шагали наши начальники по нашим трупам на пути к новым званиям и должностям?

В своих мемуарах (которые ходили подпольно, в самиздате, и которые я читал, будучи еще гражданским) Хрущев описывает ту ужасную сцену, виденную им в колхозе на Украине, охваченной голодом. Женщина, у которой было три ребенка, разделывала ножом в своей хате труп одного из них и говорила: «Мы съели Харечка, и нам хватило на две недели. Сейчас засолим Ванечку, и нам хватит надолго вперед. Потом видно будет. Хотя бы Андрюшка останется жить».

Почему бы и нашим политрукам так не думать. Может быть, они и говорят в глубине своей души: «Сейчас отправим под суд военного трибунала Пóру за дезертирство. Может, даже его расстреляем. Это отвлечет внимание на долгое время. Потом видно будет».

В Витане ворота 2-й Колонии открыты, а за ними полковник Друмеза и капитан Шошу курят и как будто меня поджидают.

– Откуда вы идете, сэр? – спрашивает меня Друмеза с иронией. – Мы уже приготовились записать тебя в дезертиры.

Возле них стоят капитан Кирицэ из бухгалтерии и старший лейтенант Попа, пехотинец, начальник бюро младших командиров. Капитан Шошу берет меня за ворот и шипит мне на ухо:

– Слышишь, если я вам всем не перережу глотку, то я буду не я!

– Господин капитан, вы порвете мне куртку, – говорю я спокойно.

– Никаких «господин», понял! – говорит он, отпуская мой ворот. – Никаких «господин»! Пока я товарищ капитан! Потом видно будет! Марш на собрание!

Слова капитана не очень меня впечатляют, ясно, что система сотрясается до основания и что ожесточенная борьба между двумя ужасными силами ведется где-то в неведомых небесных твердях, в мире радиоволн, телефонных проводов и передач телевидения, помимо наших голов, но неизвестно, кто выиграет и кто проиграет, и один фрагмент угроз капитана звучит у меня в голове снова и снова, один и тот же: «Потом видно будет». И внезапно перед глазами встает украинка из мемуаров Хрущева, которая разделывает труп своего ребенка.

В то же время я должен быть честен с самим собой: с военной точки зрения я допустил ошибку. Если бы я был на месте капитана, а он на моем, я бы поступил так же. Но что же нас ждет дальше? Вот мы опять собрались, как овцы, по воле нескольких типов, тех же самых, которые год за годом провеивают нас, как комбайны в своих ситах провеивают зерна обмолоченной пшеницы. И никто из нас ничего не говорит. В гробовом молчании мы, все кадры, снова собираемся перед корпусом. Спрашиваю шепотом Сэлэвэстру, что случилось.

– Предательство! – кричит он голосом, который меня пугает.

И все стоящие вокруг толкают его и шепчут ему, чтобы он молчал, но вдруг старший лейтенант Рошою взрывается:

– А почему мы должны молчать? Вы ходили в кабинет командира и видели, что портрет Чаушеску снова стоит на столе, на своем месте? Друмеза запретил нам его убрать. Нас всех держат здесь! Четыре военных части находятся здесь и ждут! Чего? Кого мы ждем? Пока не вернется Чаушеску?

– А ну как вернется! – отвечают смехом несколько человек, набравшихся смелости. – Что, мы не должны закончить Дом? Потому он и вернется!

Впереди начинает говорить Друмеза, очень уверенный в себе, рядом с ним стоят Буреца и Лукач:

– Уважаемые товарищи! Не понимаю, что с вами. Некоторые из вас забыли, что принесли присягу верности? Партии? Народу? Позвольте. Мы забыли, что мы воины, офицеры, или кто, к черту, мы есть?

Расхаживает, насупленный, перед строем, заложив руки за спину. Потом останавливается и резко поворачивается к нам.

– Господи! Господи! Говорить плохо о товарище Николае Чаушеску, который вывел нас в офицеры… младшие офицеры… нас одел, обул, сделал нас людьми. Вы слыхали: возьмем в руки оружие и будем сражаться. Против кого? Да мы бы до сих пор пасли свиней и убирали за коровами, если бы не было товарища Чаушеску.

– Товарищи военные! – вступает доктор Лукач. – Пусть никто не воображает, что все так просто. Потом будет присуждено много… премий за то, что мы сейчас делаем. Вот тогда будет действительно видно, кто выполнил свой долг, а кто нет. Вы увидите, товарищи, что офицеров будут уважать. То, что было до сих пор, не повторится. У офицеров будут и деньги, и обмундирование. Армия будет богатой. Ее будут уважать – не то что было до сих пор. Пусть будут выключены немедленно все громкоговорители, все телевизоры и все радиоприемники в части! Пусть каждый занимается своим делом! Повесьте на место все портреты, которые были сняты! Будьте готовы ответить на призыв партии!

Потом слово берет майор Буреца, начальник штаба:

– Приказываю немедленно вывести всех солдат и заняться боевой подготовкой. Обо всех отсутствующих офицерах пусть будет доложено прямо в министерство. Скоро министром обороны будет назначен генерал Милитару. Думаю, вы о нем слыхали: офицеров и младших офицеров он поедает живьем. Все отсутствующие будут немедленно уволены в запас. Желаю успехов, товарищи!

Хочет взять слово и Шошу, но внезапно в рядах собранных кадров раздаются громкий свист и возгласы:

– Хуо, предатели! Хуо, предатели!

Группа Друмезы, Шошу и Буреца начинает колебаться. Штабисты в нерешительности. Мое сердце бьется с особой силой. Друмеза и иже с ним ходят по лезвию бритвы. Если бы в этот момент мы оказали малейшее сопротивление, отодвинули бы их в сторону, железное кольцо, которое сжимает нас все эти годы, лопнуло бы, и мы бы взяли инициативу в свои руки. В одну секунду те, что стояли перед нами, стали бы ничем иным, как тряпичными куклами. Если бы один из наших боевых капитанов – Мэркучану, Костя или Шанку – вышел бы вперед и прокричал: «Внимание! Начиная с этого момента, я здесь командую!», нам бы ни до кого больше не было дела, мы бы все присоединились к нему и вслед за нами четыре тысячи солдат перешли бы на нашу сторону. Но капитаны наши молчат и тоже колеблются. Кто-то все-таки выходит вперед. Это не капитан и даже не лейтенант. Это старший сержант Олтяну. Он кричит Друмезе, который смотрит на него растерянно:

– Господин полковник, террористы атаковали теплостанцию Витан! Мы, солдаты из транспортного взвода, идем на ее защиту! Кто с нами, пусть подойдет сюда!

По крайней мере тридцать кадров присоединяются к младшим офицерам. И я вместе с ними. Капитан, которого я не знаю, тоже выходит вперед и просит, чтобы те, кто хочет защищать Телевидение, подошли к нему. Очень многие присоединяются к капитану. Типично для румын! Революция как единое движение уступает место «церквушкам» – маленьким группам, кучкам. В любом случае хоть что-то. Это большой шаг вперед. Мы разделились на две группы, но обе действуют независимо от командования части. Мы порвали с нашими притеснителями, с которыми осталось всего несколько человек.

Друмеза пытается что-то сделать и что-то сказать, но его никто не слушает, и лицо у него наливается кровью – и у него, и у Шошу. И, наверное, это все же лучше. Мы не запачкали своих рук, прикасаясь к ним, и они страдают больше, чем если бы мы их расстреляли.

В нашей группе старший сержант Олтяну пытается установить порядок. Он приближается ко мне и говорит:

– Господин лейтенант, вы здесь старший по званию. Возьмите на себя командование.

– Ленц! – кричу я.

– Да!

– Иди сюда! Давай посмотрим, о чем речь.

За воротами высокий, худой человек, у которого я проверяю документы, говорит нам:

– Господа, теплостанция рядом, вы ее знаете, она в трехстах метрах отсюда, и она в опасности.

– То есть? – спрашиваю.

– По ней стреляют, не знаем, кто. Нам не с кем ее защищать! Наши рабочие падают с ног от усталости – они не спали двое суток. Если теплостанция выйдет из строя, рухнет вся система, тогда и Телевидение вырубится. Ваши начальники… мы говорили с ними… Будто бы их не интересует…

– Да нет же – интересует! – говорю.

И Ленц, подхватывая на лету мою мысль:

– Чтобы вырубилось Телевидение!

И все мы начинаем смеяться. Но время не до смеха. Я спрашиваю человека:

– У вас есть оружие?

– Оружия сколько хотите! Это оружие Гражданской обороны. Людей нет.

– Боеприпасы?

– Есть и боеприпасы.

Я возвращаюсь и, ради проформы, кричу в сторону Друмезы, который хмуро стоит среди своих, в стороне, возле стены корпуса:

– Господин полковник, вы нам разрешаете пойти защищать теплостанцию?

– Нет!

– Тогда знайте, что мы идем туда. Если что, пришлите за нами.

– Это меня не интересует! Вы дезертиры! И вы, и те, кто уходят к Телевидению. Я доложу генералу Богдану!

Но я его больше не слушаю.

– Пóра, – говорит Ленц, – нас тридцать человек. Взвод.

Я возвращаюсь к ним. И внезапно осознаю, какую огромную ответственность я взял на себя. Не знаю, куда иду, и очень возможно, что эти люди не все вернутся назад. Я смотрю на них и говорю:

– Вы понимаете, что вступаете в бой?

– Да! – отвечают все хором.

– Идем защищать теплостанцию?

– Да!

– Тогда да поможет нам Бог! Направо! Шагом марш!

И к нам на ходу присоединяются старшина Цику, старший лейтенант артиллерии Георге Адриан и другие кадры. Преодолеваем пробежкой расстояние до теплостанции. Получаем оружие со склада патриотических дружин, находящегося в здании теплостанции, и входим в расположение. Мы, офицеры и младшие офицеры, учреждаем штаб и устраиваем оборонительную систему вокруг объекта, согласно военным правилам. Устанавливаем наблюдательные пункты на здании. Роем укрытия для стрельбы. Устанавливаем линию связи. На гражданских из патриотических дружин все это производит впечатление: «Вот это совсем другое дело!» И они беспрекословно подчиняются приказам.

– Надо держать под контролем линию железной дороги, – говорит мне Ленц. – В случае отступления организуем оборону вдоль линии вагонов.

Кабели трансформаторов и линии электропередачи издают странное шуршание в ночной тишине, как будто бы тлеет сам воздух. Слышно, как где-то далеко лают собаки и высоко в небе пролетает реактивный самолет в направлении к северу от столицы, медленно продвигаясь среди звезд. Если бы на нем не было треугольника из белых огней и синего мигающего огня позади, то мы могли бы его спутать с другими звездами. Ночь угрожающе расстилается вокруг нас, гул города нарастает вдалеке, как будто стон моря под штормом, и на этом фоне различаются глухие удары минометов. Где-то совсем близко от нас раздаются выстрелы.

– Погасите сигареты и фонари, – говорю я быстро.

Затем мы, офицеры и младшие офицеры, собираемся и переговариваемся шепотом. Быстро расходимся каждый в свой сектор. Вдруг над энергетическим комплексом взвивается ракета и загорается вверху, в сердце ночи, разделяясь на три красные звезды, которые начинают спускаться над нами, становясь все ближе и ближе, отбрасывая кровавый отсвет смерти. Не мы выпустили ракету, не знаем, чья она, но, согласно военному коду, она объявляет об атаке.

Мы бросаемся в укрытия для стрельбы или попросту залегаем на земле, прилаживая приклады автоматов к плечам. Все новые и новые ракеты зажигаются в сердце ночи, и вдалеке, среди столбов высоковольтной линии, видно, как скользят тени. Нажимаю на курок автомата. Его приклад отдает мне в плечо. Я открываю огонь инстинктивно, одновременно с другими. Пули, выпущенные нами, ищут в темноте движущиеся тени. Получаем слабый ответ. Пуля попадает рядом со мной в камень и сухо отлетает в ночной воздух.

Потом перестрелка стихает. Наши люди хорошо укрыты и не тратят попусту боеприпасы, что показывает нападающим, что они имеют дело с профессионалами.

Какое-то время стоит тишина. Затем начинают лаять пулеметы и автоматы из 57-й таковой дивизии на Шоссе Олтеницы, которые сражаются, возможно, обороняя свое командование. И снова начинается перестрелка между нами и теми, кто ходит вокруг нас кругами и пытается взломать нашу линию обороны то справа, то слева.

Но наша оборонительная система действует, пресекая попытки прорыва по всей линии фронта, и меня охватывает чувство радости и удовлетворения: гляди-ка, без телефонов и связных – мы держимся! Не смотря на «отлучение от оружия», мы все-таки остались воинами! Несмотря на годы мрака и унижения, мы все-таки остались бойцами!

Снова наступает тишина. Сохраняем позиции в напряженном ожидании. Слева от меня слышу голоса и вижу, как подходят два младших офицера.

– Нужны военные в Доме Республики, – говорят мне.

– Откуда вы знаете?

– Друмеза прислал сказать. Сказал, чтобы вы явились на Витан.

– А здесь?

– Мы останемся.

– А, пойду только я один.

– Да. Но и другие тоже.

– Ты слышал, Ленц. Остаешься здесь.

– Остаюсь.

Я передаю оружие и боеприпасы гражданскому из патриотических дружин, еще раз инспектируем с Ленцем оборонительную линию объекта, и я говорю ему:

– Ну, смотри. Думаю, что мы хорошо закреплены в расположении. Постарайтесь не дать себя отсюда выбить.

– Ни в коем случае. К тому же скоро утро. Уже четыре часа. Через два-три часа рассветет.

Прощаюсь с Ленцем и отправляюсь в Витан. Друмеза ждет меня у ворот и говорит:

– Ступай в Дом Республики. Там командир и другие. Иди туда и сражайся там, – мрачно говорит он, – раз уж ты так хочешь быть героем.

На Витане мы много теряем времени на организацию. Голос Друмезы звучит нейтрально. В конце концов он хмуро протягивает мне трехцветную повязку и говорит, чтоб я повязал ее на руку. Снаружи нас ждет машина, в которую мы садимся, нас несколько человек.

Поворачиваю голову, чтобы посмотреть назад. Корпуса мрачны и молчаливы, с погашенными огнями, а за ними светлеет небо и бледнеют звезды.

Сажусь в машину, и шофер заводит мотор. Впервые мы отъезжаем к 1-й Колонии, не подталкиваемые никем в спину и не испытывая гнетущего чувства, что нас ждет новый день труда и рабства, а одержимые горячим желанием дышать воздухом свободы на земле, которая никогда не была свободной, – на «Уранусе».

Шофер поворачивает ключ в гнезде зажигания, и машина заводится. Солдат открывает настежь ворота. Рассветает.

* * *

Дежурства сменяются быстро. Я командир патруля. Ночью Дом Республики освещен, как факел. Моя миссия состоит в том, чтобы патрулировать вокруг него в сопровождении солдат. Так приказал Михаил. Фактически это глупость. По Дому ведется стрельба из многоэтажек на проспекте, погруженных во тьму, а я нахожусь на свету – идеальная мишень, и по мне стреляют. Отвечать я не могу, оружие, которое ношу на плече – это пэпэша, устаревший и неисправный. Это все, что могла предложить мне, офицеру, армия для защиты. И я убежден, что если завтра я уйду на фронт, то все с тем же негодным пэпэша. Потому что это в традиции румынского государства – отправлять на фронт своих военных неэкипированными и без оружия. И все же те, из патриотических дружин, дали нам хорошее оружие, когда надо было защищать теплостанцию.

Таинственные люди, что в многоэтажках на проспекте (кто бы это был?), стреляют по нам, но нас не убивают. Ясно, что они не хотят нас убивать, иначе бы они давно вычистили нас – и меня, и солдат, которые со мной. Это по-злодейски жестокая игра. Два раза я иду к Михаилу и говорю ему, что не имеет никакого смысла нам так подставляться на светлом фоне Дома, и каждый раз он приказывал мне продолжать патрулирование.

И я продолжаю патрулировать в ожидании смерти. Не знаю, кто стреляет из многоэтажек на проспекте, и пули свистят над моими ушами. При каждом шаге, который я делаю, я говорю себе: «Это последний шаг!» Но соблюдаю приказ.

В какой-то момент свет в Доме гаснет, и огромное здание погружается во тьму. Потом свет зажигается снова. И я, выполняя тупой и преступный приказ, продолжаю перемещать в зоне обстрела свое тело, у которого, если оно будет убито, я прошу прощения, потому что это тело было хорошим и выносливым, оно служило мне верой и правдой долгие годы, если болело, то редко, я валял его в грязи в годы военного училища, оно дышало цементной и каменной пылью, я бросал его в шинели на снег, я держал его на дожде и морозе, я давал ему пить дешевый и дрянной алкоголь, я сбросил его с лесов и переломал ему ноги, оно победило все болезни и воскресло к жизни из смерти и каждый раз снова пускалось в путь, страдало, ждало, надеялось. Ночи напролет я не давал ему сна, я заставил его выкуривать тысячи плохих, влажных и горьких сигарет, я кормил его консервами с просроченной годностью, целые годы оно потребляло еду, которая была хуже того табака, что я курил. Но оно никогда не предало меня, моя улыбка осталась прежней, мое костлявое и худое лицо с выпирающими скулами не изменилось, золотистый блеск моих тигровых глаз, который завораживал женщин, не погас. У меня было хорошее тело, тело настоящего мужчины, тело воина. И теперь преступный приказ преступного командира требует от меня, чтобы я выставлял его на свет и чтобы его застрелили. Тяжелое, старое и неисправное оружие оттягивает мне плечо, как будто я несу на нем крест, а земля под моими подошвами кажется мне склоном Голгофы.

Где-то далеко, в промежутках между автоматными очередями, раздается пение колядки. Уже перевалило за полночь. Вереница грузовиков проходит по полукруглой площади позади бетонной ограды. У них флаги, продырявленные посредине, которые развеваются на ночном ветру. Машины полны молодых людей, которые поют, и, доехав до стройки, начинают скандировать: «Чаушеску, марш, долой!/Этот Дом не твой!/Эти строили палаты/Офицеры и солдаты!»

Слушаю их, и чувство боли и горечи пронзает мне душу, как посторонний плач, издаваемый строительными лесами или землею, по которой я ступаю: «Эти строили палаты/Офицеры и солдаты!» – отдаются слова, как постепенно затихающее и исчезающее в ночи эхо.

Сколько уже часов я здесь? Я потерял чувство времени. Кажется, что я оторван от мира и всего, что меня окружает. Больше не стреляют. Там, внизу, впереди меня, вдоль линии ограды, находится отряд защитников – кадры, офицеры и, прежде всего, младшие офицеры. Они залегли в укрытиях для стрельбы, вырытых в земле.

Утренний ветер, холодный, резкий и колючий, развевает полы моей шинели, но я стою прямо под его напором, чувствую, как он с силой толкает меня в грудь, но не может сдвинуть с места. Солдаты тоже застыли неподалеку. Медленно спускаюсь по склону к военным. Вижу, как блестят каски находящихся там, как они поворачивают головы в мою сторону. Молодой военный мастер Кэпэцынэ подходит ко мне и спрашивает меня с любопытством:

– Ваш автомат стреляет, господин лейтенант?

– Нет. Он неисправен. Думаю, что у него нет бойка.

– И наши тоже не стреляют. Ни один не стреляет!

Внизу, на широком проспекте, по обе стороны, молодые липы и тополя, принайтованные проволокой к земле, чтобы не поломались, качаются на свистящем ветру. Жилые корпуса проспекта кажутся черными крепостями. Вихрь свистит в строительных лесах и встряхивает их. Потом вдруг затихает.

Сквозь дымчатую мглу видно, как медленно, с потушенными фарами продвигается машина. Из динамиков, установленных на ней, раздается громкий голос, который повторяет одну и ту же фразу: «За тяжкие преступления, совершенные против румынского народа, обвиняемые Чаушеску Николае и Чаушеску Елена были приговорены к смерти. Приговор приведен в исполнение… За тяжкие преступления, совершенные против румынского народа…»

Фраза повторяется до бесконечности, автоматически. Мы слушаем ее молча, и как будто перед нами с гулом рушатся тяжелые ворота мрака. Смотрю на рассвет нового дня. Каким-то он будет? Какими-то будут дни, которые наступят? Но в любом случае эти дни наступят, на душе у меня грустно, и эта грусть останется еще надолго…

* * *

В одно зимнее утро 1991 года, когда солнце освещало промерзшую землю, я подошел к Дому Республики. У меня было единственное желание – воткнуть зажженную свечку в землю «Урануса».

Накануне вечером шел снег, потом снегопад превратился в дождь, потом снова подморозило, и теперь замерзшие лужи сверкали, как зеркала, под холодными и ослепительными лучами утреннего солнца.

Я поднял глаза к небу. Далеко за городом – явление странное и почти не встречающееся зимой – повисла гигантская арка радуги, и мне вспомнились тогда слова Господа: «… Явится радуга в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами…; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти» (Бытие, 9, 14–15).

Подойдя со стороны проспекта, лицом к Дому Республики, я направился к левому краю, где в конце бетонной ограды, на углу, находились ворота, через которые можно было войти, и дорога, ведущая вверх по склону, к самому входу в здание. Я толкнул тяжелые железные ворота и переступил за них к сторожевой будке с открытой дверью. В будке находились жандарм и военный-срочник. Солдат вышел мне навстречу.

– Входить нельзя!

О солдаты всех времен! О солдаты, откуда бы они ни были, как они похожи между собой! Он стоял навытяжку передо мной, с оружием на плече, а глаза его были ясные и голубые, как небо.

– Входить нельзя, – повторил он, удивляясь тому, что я гляжу на него с улыбкой. – Запрещено, добавил он на этот раз более слабым голосом.

– Я недолго, – сказал я. – И не войду в Дом.

Я сделал несколько шагов. Вытащил из кармана свечку. Присел на колени, с трудом воткнул ее в замерзшую землю и зажег. Я оставался так некоторое время, глядя на пламя. Потом встал, направляясь к выходу.

Солдат поспешил вперед и открыл мне ворота.

– Здесь кто-то умер? – уважительно спросил он.

– Да. Многие.

– Военные?

– Нет. Рабы…

Я вышел за ворота.

По зимнему утреннему воздуху я направился быстрым шагом к станции метро «Извор», ступая по тротуару, вдоль бетонной ограды.

Подошвы моих ботинок гулко отдавались на подмерзшем настиле. Солнце с бесподобным блеском поднималось в небе, ослепляя меня светом своих лучей. На улице было пустынно. Слева от меня виднелся Дом Республики. И между ним и мной расположилась бетонная ограда, вдоль которой я шагал, казавшаяся бесконечной. Я шел, задумавшись, и в голове у меня пробуждались давние воспоминания, неясные чувства, впечатления, которые, казалось, были мною забыты. Но в это утро, которое вроде бы не было ничем потревожено, даже ни одна машина не проехала, откуда-то издалека раздался голос, как сквозь сон, он долетел до меня, и я остановился как вкопанный, не понимая, откуда он шел и почему казался мне знакомым.

Глаза ломило от солнечного блеска, у меня изо рта валили клубы пара, и я снова услышал, как кричали, уже не один, а несколько голосов:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Голоса, хотя отдаленные и слабые, раздавались с такой четкостью, что я вздрогнул.

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! – послышалось снова.

Я обернулся и посмотрел назад, но там никого не было. Дом Республики стоял в полном молчании, и в нем не было заметно никакого движения, площадь и улица были пусты. Я вновь посмотрел вперед. И тогда я увидел, как мираж – взвод. Он был в нескольких метрах передо мной. Воздух колыхался, как фата-моргана, призраки солдат маршировали по улице, ступая по воздуху и не касаясь ногами земли, их прозрачные силуэты пропускали свет через себя, но не давали контурам растаять, их просвечивающие тела зажигались от холодного солнечного огня и выделялись на прозрачных полотнах утра. Когда на ходу они поворачивали головы, я видел их лица, будто отраженные в волнах фонтана или неспешно текущей речушки. Там были все, кто последовал за теми, кого больше нет в живых: Роатэ из Ясс, Лемнару из Турды, Окняну из Клужа, Влэдяну из Ботошани, Янку из Вылчи, Сэчану из Олта, Теодор из Тулчи, Вэляну, Пьетрару…

Я слышал, как колышутся на марше их ряды, как отстегнутые пряжки ремней на касках ударяются на ходу о пуговицы курток, как их ботинки ступают по земле, я видел их тела, напряженные от усилия шагать в ногу… И я вскричал, изменившись в лице от волнения:

– Я здесь, солдаты! Рядом с вами! Идите, не останавливайтесь!

И я поспешил за ними, пытаясь их догнать. Я знал тогда, что буду с ними постоянно, во все дни и ночи, годы, века и тысячи веков, до тех пор, пока стены Дома Республики не рухнут, до тех пор, пока Христос не явится к нам во второй раз, чтобы судить и живых и мертвых. Аминь!

Об авторе

Иоан Поппа родился 1 августа 1955 года в селе Негрени уезда Арджеш. По окончании лицея им. Бэлческу в Питешти поступает в Военное училище офицеров танковых войск в Питешти, которое оканчивает в звании лейтенанта.

Начиная с 1975 года, публикует свои стихи в журнале «Лучафэрул» («Вечерняя звезда»); несколько позже – научно-фантастические рассказы в нескольких журналах. Он выделяется среди самых многообещающих молодых авторов литературы этого жанра и в 1981 году удостаивается премии Союза писателей Румынии.

Распределенный в Танковый полк Патнелимон в Бухаресте, он вступает в конфликт с партийным аппаратом полка, и ему грозит увольнение в запас. В 1985 году его посылают в военные трудовые колонии. В конце концов он попадает на Платформу «Уранус», на строительство гигантского здания, известного под именем «Дом Народа» или «Дом Республики» (одного из самых больших по величине, наряду с Пентагоном, строений в мире), где он работает вплоть до крушения коммунистического режима в декабре 1989 года.

В мае 1990 года его назначают главным редактором военной газеты «Ла Даторие» («На посту»), издаваемой министерством обороны, становится членом Союза писателей Румынии.

В августе 1992 года становится главным редактором журнала «Полиция Ромынэ», который издает министерство внутренних дел. В том же году публикует в бухарестском издательстве «Humanitas» первое издание романа «Рабы на Уранусе», в котором он описывает ад коммунистических военных трудовых лагерей и из-за которого ему устраивают травлю бывшие политруки-коммунисты. Они бурно реагируют и требуют, чтобы Иоан Поппа был предан суду военного трибунала за «выдачу государственной тайны». Директор издательства Габриэл Лии чану решительно выступает в защиту своего автора.

Несколько раз попадает в больницу с заболеваниями почек, артрозом и другими болезнями. В 2001 году увольняется досрочно в запас в звании подполковника.

В 2005 году он основывает издательство «Universul Românesc» и одноименный журнал. Кроме книги «Рабы на Уранусе» Иоан Поппа опубликовал четыре книги: «За границами времени», «Возвращение из ссылки», «Письма к Пачепе» и «Седьмая диктатура в Румынии». Он также автор пятидесяти рассказов и новелл, почти двух тысяч репортажей, а также интервью, поэм и журналистских статей, которые характеризуются левыми взглядами автора.

В 2012 году «Рабы на Уранусе» вышли вторым, дополненным изданием, в том же издательстве «Humanitas», а в 2014 году этот роман был переведен на французский язык и вышел в парижском издательстве «Non Lieu».

Примечания

1

Мирча Динеску (Dinescu; род. в 1950 г.) – румынский поэт и прозаик. За опубликованное в 1989 г. в газете «Liberation» антикоммунистическое интервью подвергнут репрессиям. Активный участник революционных событий в Румынии, член Совета Фронта национального спасения. 22.12.1989 г. первым объявил по радио о начале революции и бегстве Н. Чаушеску. Стихи переведены на французский, немецкий, английский, венгерский, сербский и другие языки, в том числе и на русский (М., 1989) (прим. ред.).

2

Ана Бландиана (Blandiana; наст. имя и фамилия Otilia Valeria Coman; род. в 1942 г.) – румынский поэт, эссеист, прозаик. Стихи и проза переведены более чем на 20 языков (две книги вышли на русском: в 1987 и 2007 гг.). Почетный президент румынского ПЕН-клуба, президент правозащитного фонда Гражданская академия, директор-основатель Мемориала жертв коммунизма (прим. ред.).

3

Утечисты – члены УТЧ, Союза коммунистической молодежи (здесь и далее – прим. переводчика, кроме особо оговоренных случаев).

4

«На посту».

5

Имеется в виду Румынская революция в декабре 1989 г.

6

Оставайся в строю! Приказ товлейтенанта!

7

Поняли, здравия желаем!

8

Институт физвоспитания и спорта.

9

Игра слов: trist означает «печальный».

10

Площадь Объединения.

11

Т. е. президента страны Николае Чаушеску.

12

Николае Тоница (Tonitza; 1886–1940), Николае Григореску (Grigorescu; 1838–1907), Штефан Лукьян (Luchian; 1868–1916) – румынские живописцы, разрабатывавшие в своем творчестве крестьянскую тему (прим. ред.).

13

Тудор Аргези (Arghezi, наст. имя Ион Нае Теодореску; 1880–1967) – один из крупнейших румынских поэтов XX века. Член Румынской Академии (прим. ред.).

14

Джордже Кошбук (Coşbuc; 1866–1918) – румынский поэт. Посмертный член Румынской Академии. Октавиан Гога (Goga; 1881–1938) – румынский поэт, драматург, академик, ультраправый политический деятель, премьер-министр Румынии (1937–1938). Василе Александри (Alecsandri; 1821–1890) – молдавский писатель, драматург, поэт и публицист. Александру Влахуцэ (Vlăhuţă; 1858–1919) – румынский поэт и писатель (прим. ред.).

15

Ион (Йон) Kоман (Coman; род. в 1926 г.) – румынский государственный и военный деятель, генерал-полковник (1971), министр нац. обороны Румынии (1976–1980) (прим. ред.).

16

Константин Олтяну (Olteanu; род. в 1928 г.) – румынский военный, государственный и политический деятель. Министр нац. обороны (1980–1985). Секретарь ЦК Коммунистической партии Румынии (1988–1989). Историк, профессор, доктор исторических наук. Генерал-полковник. Мэр Бухареста (1985–1988) (прим. ред.).

17

Остров во Французской Гвиане, где находилась тюремная колония, о которой узнал весь мир, благодаря автобиографическому роману Анри Шарьера (Charrière; 1906–1973) «ПапиИон» («Мотылек»; 1969) (прим. ред.).

18

Бывш. португальский концлагерь на одном из островов Зеленого мыса.

19

В. Маяковский. «К ответу!» (Прим. автора).

20

Денежная единица Румынии – лей. 1 лей состоит из 100 баней (единств. число – бан (бань)) (прим. ред.).

21

Разговорная форма слова «секуритате» (служба госбезопасности, тайная полиция).

22

Арделянин – житель Трансильвании (Ардяла).

23

Липоване – русские старообрядцы в Румынии.

24

Имеющаяся в румынском языке форма женского рода слова «товарищ», в данном случае относится к члену Политисполкома ЦК РКП Елене Чаушеску, которая курировала вопросы кадров.

25

Чаушаска – измененная форма фамилии Чаушеску; имеется в виду Елена Чаушеску.

26

«Интернационал», написанный музыкантом и анархистом Пьером Дегейтером (1848–1932) на слова поэта и анархиста Эжена Потье (1816–1887), был впервые исполнен в 1888 году (прим. ред).

27

Святая простота! (лат.).

28

Святой фанатизм! (лат.).

29

Так может «расшифровываться» соответствующая румынская аббревиатура ACR.

30

Циркулярные приказы и общие приказы.

31

Клошка и Хория – вожди крестьянского восстания в Трансильвании в XVIII в.; Дожа – вождь крестьянского восстания в Трансильвании и Банате в начале XVI в.

32

Саварин (саварен; фр. savarin) – десерт со взбитыми сливками, с добавлением ромовой эссенции. Изобретателем саварина считается польский король Станислав I Лещинский (1677–1766) (прим. ред.).

33

По румынской легенде о мастере Маноле, знаменитый монастырь в Куртя-де-Арджеш мог быть построен лишь в случае принесения в жертву жены мастера – Анны.

34

Имеется в виду тот же мастер Маноле, который пытался взлететь, как Икар, но разбился.

35

Апостол Болога – герой романа «Лес повешенных» (1922) румынского классика Ливиу Ребряну (1885–1944).

36

Игра слов: «барзэ» (barză) – по-румынски означает «аист».

37

По румынской, 10-бальной шкале отметок.

38

Крепкий напиток, перегоняемый из фруктов.

39

ОДЧ – офицер дежурный по части.

40

Родной брат президента Румынии Николае Чаушеску.

41

Прозвище, данное цыганам.

42

Другое прозвище цыган (арго).

43

Заткнись!

44

Джордже Энеску (Enescu; 1881–1955) – композитор, скрипач, один из крупнейших музыкантов первой половины ХХ века (прим. ред.).

45

Чиприан Порумбеску (Porumbescu; урожд. Чиприан Голембиовски; 1853–1883) – один из самых известных румынских композиторов своего времени (прим. ред.).

46

Оперетта на темы румынского фольклора (1882).

47

Михай Эминеску (Eminescu; 1850–1889) – поэт, классик румынской литературы (прим. ред.).

48

Знаменитый скульптор-модернист, более известен как Константин Бранкузи (1876–1957).

49

Михаил (Михай) Садовяну (Sadoveanu; 1880–1961) – писатель, политический деятель. Член Президиума Румынии (1947–1948). Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1961). Член Румынской Академии (прим. ред.).

50

Октавиан Гога (Goga; 1881–1938) – поэт, драматург, политический деятель. Премьер-министр Румынии (1937–1938). Член Румынской Академии (прим. ред.).

51

Ливиу Ребряну (Rebreanu; 1885–1944) – прозаик, драматург, общественный деятель (прим. ред.).

52

Речь идет о главном герое «крестьянского» романа Л. Ребряну «Ион» (1920), потерявшего человеческий облик, будучи одержимым «властью земли».

53

Ион Куза – первый правитель Румынии после ее образования в 1859 году.

54

МНО – Министерство национальной обороны.

55

Строка из стихотворения «Трое, Господи, все трое» Джордже Кошбука (1866–1918) о трех сыновьях, вернувшихся с русско-турецкой войны.

56

«Лес повешенных» (1922) – роман Ливиу Ребряну, посвященный событиям Первой мировой войны (прим. ред.).

57

Гай Флавий Плавтиан (конец II в. – начало III в.) – римский государственный деятель, фаворит императора Септимия Севера.

58

Элагабал, или Гелиогабал – римский император начала III в.

59

Гней Помпей Великий – римский государственный деятель и полководец (106 г. – 48 г. до н. э.).

60

Марк Антоний (I в. до н. э.) – римский государственный деятель и полководец.

61

Энлиль – самый почитаемый бог шумерского пантеона, бог-покровитель Ниппура.

62

Дядя Нику и Ляна – Николай и Елена Чаушеску. Согласно народной легенде, Мастер Маноле смог построить монастырь в Куртя-де-Арджеш, только после того, как замуровал в стену свою жену.

63

Арестанты (нем.).

64

Трансфэгэрэшан – автомобильная дорога через горы Фэгэраш в Карпатах.

65

«Скынтейя» («Искра») – ежедневная газета, орган ЦК Румынской коммунистической партии. Издается в Бухаресте с 15 августа 1931 года (прим. ред.).

66

«Гоп вот так! Гоп вот так! /Я люблю Республику! / Чудно мне живется в ней!»

67

Лаповица – снег с дождем.

68

Сокращение от «секуритате», тайная полиция.

69

СКМ – Союз коммунистической молодежи (прим. ред.).

70

Соответствующая передача действительно существовала и транслировалась по телевизору в соответствующую дату (прим. автора).

71

Житель северо-восточной провинции Румынии – Молдовы.

72

Ион Пачепа – начальник румынской разведки, сбежавший на Запад в 1978 году.

73

Каэровец – контрразведчик.

74

Эмиль Мишель Чоран (Cioran; 1911–1995) – французский философ, писатель и эссеист, румын по происхождению (прим. ред.).

75

Сокращение от Departamentul Securitaţii Statului (DSS) – Департамент госбезопсности; десист – сотрудник DSS.

76

«Три цвета» – национальный гимн социалистической Румынии в 1977–1989 гг.

77

Другое название Трансильвании.

78

Имеются в виду советские истребители-бомбардировщиики СУ-17, созданные в начале 1960-х гг. в ОКБ авиаконструктора Павла Осиповича Сухого (1895–1975) (прим. ред.).

79

Ион Лука Караджале (Caragiale; 1852–1912) – писатель, драматург (прим. ред.).

Content

Иоан Поппа
Рабы на Уранусе
Как мы построили Дом народа

Предисловие автора ко второму изданию

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Об авторе

Примечания