Лена Элтанг

Царь велел тебя повесить

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Л. Элтанг, текст, 2018

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2018

© ООО «Издательство Аст», 2018

Издательство CORPUS ®

Часть первая

Другие барабаны

Глава первая

Костас

Утром я впервые в жизни побрился ножом у ручья. Давно хотел это сделать. Вода была родниковая, ледяная, но я выкупался, натянул свитер и выпил кофе из красного термоса, который сунул мне в руки хозяин кафе «Канто», когда я сказал, что ударяюсь в бега. Встретив его недоверчивый взгляд, я добавил, что он может взять себе дверные ручки, уцелевшие при пожаре, железные полки и все, что найдет там полезного. Если поймают, накинут еще год к твоим четырем, сказал хозяин кафе, а то и два. Я пожал плечами, но его слова застряли в памяти, как синие резиновые цифры в сырной голове. В детстве я выковыривал их из желтой восковой корки и складывал под стекло, вместе с сушеными кузнечиками и прочей ерундой. Четыре плюс два равно шесть.

Я думал об этом, стоя на обочине шоссе E1, еще не просохшего от ночного дождя. К тому времени, как я выйду, на европейских купюрах будет нарисован кто-то другой, может статься, самой Европы уже не будет, и вполне вероятно, что не будет бумажных денег вообще. Голосовать пришлось недолго, в семь часов меня подобрал грузовик, направлявшийся на север, так что я сошел возле Карвалейры, когда солнце еще не достигло зенита. До испанской границы оставалось полдня пути.

Согревшись, я выложил все из карманов на траву и осмотрел свое имущество. Что у меня в сумке, я и так знал: две белые рубашки, бритвенный помазок, твидовый пиджак и фаянсовая кукольная голова. Когда за мной пришли, сестра набила сумку чем попало, хотя торопиться было некуда, полицейские спокойно ждали, когда я буду готов. В карманах обнаружился паспорт, две сотенные купюры, спички, разбитый телефон и нож, который я присвоил вчера на кухне мотеля.

В Лиссабон я больше не вернусь, а бежать лучше всего налегке. Вот сидеть – другое дело. В камере каждая вещь, карандаш или обмылок, становится артефактом, подтверждающим существование свободы. Пачка оберточной бумаги, на которой я писал в сетубальской тюрьме, была украдена, когда соседям по камере передали рассыпной табак.

За зиму я многое понял про тюремную жизнь. Все свое носи с собой. Если ты думаешь, что тебя заперли, попробуй открыть дверь. Не переставай говорить вслух, а то забудешь кто ты такой. Если ты сидишь в тюрьме, это не значит, что ты совершил преступление.

* * *

Когда они пришли за мной, все произошло как в фильме братьев Люмьер: быстро, непредсказуемо, в черно-белом мерцании. Паровоз летел мне прямо в лицо, потом брал чуть правее, обдавая горячим паром, я задыхался, наглотавшись угольной пыли, а статисты прохаживались по квартире, будто носильщики по перрону. Я ждал их уже давно, и вот они пришли.

Полицейских было четверо: трое проворно разбрелись по дому, а инспектор постучался ко мне в спальню и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Вместе с ним зашла настороженная Байша со стаканом молока.

– Константин Кайрис? Я инспектор криминальной полиции. Одевайтесь.

Разговаривать с инспектором, бесцветным, как глубоководная рыба, мне пришлось на кухне. Сначала мы долго молчали: он рылся в портфеле и прихлебывал молоко, а я сидел на подоконнике и слушал, как полицейские швыряют на пол книги и скрипят дверцами платяных шкафов. Один из них вошел в кухню и выложил на стол пакетик с травой и грубо оторванную видеокамеру. Наверное, ту, что висела на кухне, ее проще всего было найти. Инспектор нахмурился и одним глотком допил молоко.

– Садитесь к столу, Кайрис.

В столовой раздался обиженный звон. Похоже, там уронили музыкальную шкатулку, жаль, что я ее вовремя не продал. Я подвинул стул и сел возле стола, прислушиваясь к шагам над головой. Через минуту зашел сержант с плотно набитым конвертом, который я вчера приготовил для посредника.

Инспектор поставил портфель под стол, разложил бумаги и достал карандаш, движения его были плавными, но значительными, как у танцора фламенко. Потом он заглянул в конверт, присвистнул и, не пересчитывая денег, сунул его в папку, а папку положил в портфель.

– Я должен подписать акт об изъятии? У вас есть санкция прокурора?

– При каких обстоятельствах камеры оказались в вашем доме?

– Так как насчет санкции?

– У нас нет бумаги, ее выпишут только завтра. Но если вы не будете сотрудничать, то мы проведем обыск как следует: вскроем полы, разломаем мебель и пустим пух из всех подушек. Предлагаю вам сдать оружие, а также предъявить имеющиеся в доме ценности. Мы все равно вас сегодня заберем, для этого у нас есть основания.

Он говорил так нудно и размеренно, что я поверил. Ясно, что чистильщик совершил промах, и теперь у них есть подозреваемый номер один: сомнительный иностранец, у которого дом набит гаджетами для слежки.

– Я буду сотрудничать.

– У вас имеется армейский пистолет Savage М1917 с инкрустацией и наградной надписью на рукоятке?

– Был такой, но его украли. Он принадлежал хозяину дома, покойному сеньору Браге.

– Вы знаете, что им воспользовались в преступных целях?

– Знаю. Несколько недель назад. Но я не имею к этому отношения.

– То есть вам известно про убийство? Вы употребляете наркотики, Кайрис?

Я услышал тихое фырканье, обернулся и увидел свою служанку Байшу, стоящую в дверях. Уставившись на следователя, она вынимала из волос желтые бумажные бигуди и складывала в карман халата.

– Какое вам до этого дело? Я заявляю протест. Занесите это в свой протокол.

– В протокол заносятся только процессуальные действия. А также изъятые предметы, документы и ценности с точным указанием их количества, индивидуальных признаков и стоимости. Протесты сможете обсудить со следователем. Собирайтесь.

– Я могу взять компьютер и телефон?

– Компьютер возьмем мы. Вам можно взять смену белья и туалетные принадлежности. Вот здесь поставьте подпись. И вы тоже, сеньора, – он обернулся к Байше, и та неохотно подошла поближе.

Потом он сунул подписанный бланк в свой портфель, разваливающийся, будто обугленное полено, и окликнул полицейского:

– Что вы там возитесь, сержант? Выводите задержанного.

– Одну минуту, капитан. Тут устройство какое-то в кладовой и куча проводов на полу. Мне отключить провода и принести этот ящик?

– Ничего не трогайте! – Инспектор поставил портфель на пол, поднялся и направился в кладовку. Я соскользнул под стол, дотянулся до краешка папки, торчащей из портфеля, нащупал в ней конверт, вытянул деньги, примерно половину, и сунул их за пазуху. Байша внимательно смотрела в окно, на затылке у нее сидели две папильотки-лимонницы. Инспектор недовольно гудел за дверью, я услышал звук бьющегося стекла и хруст стеклянной пыли под каблуками. Похоже, они наткнулись на сервер, стоявший в кладовке за плотным строем банок из-под теткиного варенья. Банки были пустыми, последнюю мы с сестрой раскупорили в две тысячи седьмом, это были маленькие зеленые абрикосы.

* * *

Если бы в тот день, когда я увидел Лиссабон впервые, кто-то сказал мне, что я буду сидеть в тюрьме недалеко от руа ду Помбал, я бы точно не поверил. Мне было четырнадцать, мы с сестрой стояли на террасе и стреляли из лука с бельевой резинкой вместо тетивы, стараясь попасть в фонтан, прямо в голову серебряного лосося, в мокрый выпуклый глаз. Агне не знала ни одного литовского слова, хотя у нее было древнее имя и волосы цвета пожухшего сена, еще светлее, чем у моего школьного друга Лютаса. Удивительное дело, вокруг меня всегда, с самого детства, роятся светловолосые люди, будто стеклянные мотыльки Palpita vitrealis.

Так вышло, что до приезда в Лиссабон я ни разу не видел своей сестры. И ее матери, которая так смешно писала свое имя – Zoe, тоже не видел. В твоей тетке нет ни капли литовской крови, шепнула мне мать, когда мы стояли на террасе, седьмая вода на киселе, странно, что она вообще нас пригласила. Она русская с ног до головы!

Я невольно обернулся и посмотрел на тетку через стеклянную дверь. Голова у нее была маленькой и гладкой, в те времена она заплетала косы и стягивала их в узел, узел лежал низко на смуглой шее и пушился, будто кокосовый орех. Зое сидела в кресле-качалке, а муж разминал ей ступни, устроившись рядом на полу и совершенно нас не стесняясь.

Тем летом я старался не носить очков, поэтому разглядеть тетку как следует не сумел, но помню, что был взволнован. Сначала мне показалось, что ее лицо сияет дымчатым светом, будто кристалл кварца, но потом я понял, что свет проходит через витражное стекло двери. Если бы Фабиу знал, что не пройдет и шести лет, как я буду ночевать с его женой в номере отеля «Барклай», он бы, наверное, здорово удивился. Он умер задолго до того, как это случилось, и тем самым лишился возможности отволочь меня на агору и засунуть в задницу колючую рыбину, а потом засыпать согрешившие части тела горячей золой – так в старину полагалось поступать с прелюбодеями.

Он умер в девяносто четвертом. В этом году в Сараево обстреляли рыночную площадь, в Мексике восстали индейцы, паром «Эстония» затонул, комета Шумейкера – Леви столкнулась с Юпитером, а я поступил в университет и поселился в облупленном общежитии на улице Пяльсони. В тот год я думать не думал о лиссабонской террасе, я начисто забыл о ней, и о тетке забыл, и о сестре, с которой в один из дождливых дней целовался между львиными лапами рояля. Я читал «Введение в египтологию» и ходил в гости к двум однокурсницам, снимавшим на окраине домик с печкой, потому что в общежитии было холодно и дуло изо всех окон. По дороге к девушкам я отрывал доски от чужих заборов или воровал угольные брикеты, однажды за мной погнался эстонец-хозяин, кричавший: «Куррат! Куррат!», я бросил брикеты и побежал – просто чтобы доставить ему удовольствие.

* * *

Когда меня вывели из дома, инспектор повернул рубильник на лестничной площадке, закрыл дверь моим ключом и опустил всю связку в карман моего пальто. Руки у меня были скованы за спиной, наручники надели еще в прихожей, а один из полицейских даже придерживал сзади за плечо, как будто мне было куда бежать. Байша успела повязать мне на шею теплый шарф, и я боялся, что он развяжется и упадет. В машину меня сажали с церемониями, зачем-то пригибая голову рукой, хотя дверца фургона была довольно высокой, в человеческий рост.

Этот жест напомнил мне движение конюха на ипподроме, которое я подсмотрел, когда был там прошлой зимой с моим другом Лилиенталем. Мы искали жокея, который должен был подсказать несколько верных ставок, и долго бродили в пропахших мокрыми опилками закоулках конюшен. Наконец мы вышли к манежу и увидели, как мохнатого пони гоняют по кругу вдоль проволочного забора. Пони возмущенно мотал головой, подбрасывал круп и норовил треснуть седока о забор, за что тут же получал хлыстом по кончикам ушей. Когда жокей услышал свое имя, он спешился и подвел лошадку ко входу, чтобы поздороваться с Лилиенталем. Я заметил, что он пригнул голову пони рукой в перчатке и стоял так, не отнимая руки все время, пока с нами разговаривал. Поймав мой взгляд, он сказал, что делает это не со зла, а затем, чтобы лошадь знала, что до стойла еще далеко и хозяин требует покорности.

В полицейском фургоне не было окон, и я смотрел в затылок инспектора, маячивший впереди, за узким грязноватым окошком. Затылок был приплюснутым, что говорит о жадности и упрямстве, а шея была кривой, что свидетельствует о живом уме. Осталось узнать, будет ли он зверствовать на допросе, подумал я, но тут машина замедлила ход, стукнули ворота, инспектор обернулся и кивнул мне на прощанье:

– Идите, Кайрис. Дальше без меня.

Сержант дал мне знак выходить из фургона и повел вперед, пригнув мою голову рукой в перчатке, так что я увидел только площадку, засыпанную гравием, выложенную ракушечником дорожку и ступени крыльца. У самой двери я поднял голову и прочел: полицейский департамент номер шесть. И чуть пониже: калсада дос Барбадиньос. Странно, что мы ехали так долго, в этом районе мне приходилось бывать у знакомого антиквара, и я ходил сюда пешком, с парой подсвечников под мышкой или граненым графином, завернутым во фланель. На крыльце сержант вдруг скривился, как будто вспомнил что-то неприятное, достал из кармана бумажный мешок, расправил и ловко надел мне на голову:

– Извини, брат. Такие здесь порядки.

Я спокойно стоял у двери, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. Хлопнула автомобильная дверца, кто-то засмеялся, потом завелся двигатель, зашуршал гравий. Почему они повезли меня на северо-восток, разве в альфамском участке нет своего отдела убийств? Вероятно, потому что я иностранец, а здесь какой-то особый отдел для иммигрантов. Дверь открылась, меня взяли за наручники и потянули внутрь. Конспираторы хреновы, начитались про Гуантанамо, сказал я тихо и тут же получил тычок под ребра. Похоже, отсюда дорога только в аэропорт и домой, в тюрьму на улице Лукишкес, думал я, медленно продвигаясь по коридору. Конвойный придерживал меня за плечо и предупреждал: лестница, стоять, направо.

Я ожидал жестокого допроса, но меня отвели на второй этаж, стянули с головы мешок, втолкнули в камеру с бетонной скамейкой, сняли наручники и оставили одного. Даже обыскивать не стали, а могли бы неплохо поживиться. Сидеть на бетоне было холодно, так что я стал ходить вдоль стены, зачем-то считая шаги; через три тысячи шестьсот шагов мне принесли одеяло и матрас, набитый чем-то вроде гречневой шелухи. Я вытянулся на матрасе лицом к стене, увидел перед собой слово banana и закрыл глаза.

Подумаешь, бетонная скамья. В позапрошлом году, когда я был во Флоренции, мне приходилось спать на антресолях шириной с половину плацкартной полки. Так вышло, что я жил в дешевой квартире в районе реки Арно, где ванна стояла посреди кухни, спальни вообще не было, а на антресоли вела библиотечного вида шаткая лесенка. Я долго не мог привыкнуть и, просыпаясь, резко поднимался в постели и бился головой о дубовую перекладину потолка. Через две недели мне показалось, что на двухсотлетней балке образовалась вмятина, еле заметная, но вполне понятного происхождения. Меня это почему-то обрадовало: я подумал о тех, кто поселится здесь после меня, они будут смотреть на вмятину и усмехаться, думая о прежнем постояльце. Засыпая, они будут думать обо мне – вот что меня тогда волновало, поверить не могу.

Зое

Шла Федора по угору, несла лапоть за обору, обора порвалась, кровь унялась. Когда таблетки не помогают, я ложусь в шавасану и вместо мантры читаю это громко и нараспев. Мне грустно думать, что ты застанешь дом в запустении, я знаю, что ты его любил. С тех пор как настоящие хозяева умерли, он тихо гневался и хирел, обдираемый скупщиками. Его защитные листья осыпались один за другим, и вскоре кое-где показалась кочерыжка: белые стены и ясеневые доски пола. Я не тронула гостиную и спальню Лидии, но ты не стесняйся, если будешь голодать, продавай все, что найдешь, и портреты предков, и мейсенские лампы, тут еще надолго хватит.

Сегодня приезжал антиквар, служанка собрала для него чайный сервиз от Vista Alegre, завернула каждую чашку в газету, полдня просидела над этой коробкой, кряхтя и ругаясь. Я для нее что-то вроде демона-разрушителя, на моей совести падение дома Брага, а она служила им триста лет и три года. Возьми ее к себе, милый, она будет за тобой присматривать, без нее дом проглотит тебя и не поперхнется. Не гони старуху, обещаешь?

Я живу теперь в кабинете Фабиу, потому что там есть питерское окно-фонарь. Я переселилась туда прошлой осенью, когда окончательно слегла. Так кочевники меняли стоянку, если в племени кто-то подхватил лихорадку, считалось, что болезнь останется в земле прежнего становища, вместе с костями и тлеющими углями.

Когда-то это была лучшая комната в доме, самая тихая, с потрескавшимся кожаным диваном и сигарным столиком, – может быть, поэтому Фабиу выбрал другое место, когда решил покончить с собой. Он повесился зимой девяносто четвертого, рано утром, перед дверью материнской спальни. Письменный стол, который он отбросил ударом ноги, мы вынесли на помойку, а разбившаяся витражная лампа, которую в доме называли грабарчиком, удачно склеена и стоит на своем месте.

Воспоминания как чужие векселя, прочла я в одном из романов, купленных на распродаже в разорившемся книжном на улице Элиешу. В горькие дни можешь ими рассчитываться, и пока тебе есть чем платить, пока память подкидывает тебя, словно послушный батут, – ты в силе, у тебя полный рукав козырей. Есть ли у тебя воспоминания, Косточка? Если нет, то пусть у тебя будут мои, засунутые в ребристую железную коробочку с двумя красными кнопками on и off.

Нет, тут есть еще одна кнопка: пауза. Я только что ее обнаружила. Обычно я говорю с тобой не прерываясь, пока не устану, но тут мне вдруг страшно захотелось есть, я встала, прошла на кухню, держась руками за стену, нашла там принесенный служанкой сверток и развернула коричневую бумагу. Точно в такую бумагу заворачивали горячий хлеб в тракайской пекарне: мы с твоей мамой ездили на озеро, покупали две свежие булки напротив замка и съедали их, глядя на уток. Крошить хлеб в воду было нельзя, за этим следил с башни замковый сторож; заметив нарушителей, он с грохотом сбегал по винтовой лестнице и принимался ругаться: ах вы змеи, лягушки, или вы читать не умеете?

В служанкином свертке оказался подсохший бисквит и яблоко, я вернулась с ними в кровать и вспомнила, как мы грызли с тобой крекеры в эстонской гостинице. Вся постель была в крошках. Сначала шел мокрый снег, потом началась метель, и мы провели день в номере, попивая коньяк и слоняясь в стеганых нейлоновых одеялах, как два привидения.

Однажды, когда вас с Фабиу не было дома, – сказал ты тогда, – я зашел к тебе в спальню и забрался под твое одеяло. Я провел там минут десять, представляя себе черт знает что. На одеяле были разбросаны вещи, приготовленные для стирки, я запомнил, как они лежали, и потом разложил в таком же порядке. В этом было больше смысла, чем во всех свиданиях с Агне под роялем, вернее под лысым персидским ковром.

– Ты встречался с моей дочерью под роялем?

– И под роялем, и во всех темных углах, где она меня заставала. Она научила меня целоваться с открытыми глазами. Кстати, твои хваленые ковры были испорчены старой собакой и сыростью. От них воняло, как от клетки с опоссумом.

– Этого не могло быть! – воскликнула я горестно. – Я бы почуяла. Скажи, что ты врешь!

И ты сказал, что тебе стоило.

Костас

– Эти видеокамеры принадлежат вам? – следователь вертел проводок между пальцами. Я уже знал, что его фамилия Пруэнса, лицо у него было крупное, холеное, оно показалось мне смутно знакомым, как будто я видел его раньше, но мельком, на улице. В кабинете было нетоплено, я сидел на железном стуле и дрожал от холода, а он накинул на плечи твидовое пальто.

– Я уже говорил, что нет. Это собственность Лютаса Раубы, моего друга. Он собирался снимать кино и оставил у меня часть оборудования.

– То есть вы подтверждаете, что были знакомы с Раубой, гражданином Литвы? – Он поморщился и нажал кнопку на сером диктофоне.

– Разумеется. С самого детства. Теперь скажите мне, где я нахожусь и в чем меня обвиняют?

– Вы находитесь в следственной тюрьме, задержаны по подозрению в убийстве. Адвоката вам на днях предоставит центр помощи иммигрантам. На вашем месте я бы начал сотрудничать со следствием прямо сейчас.

Некоторое время я сидел молча, придумывая, как лучше повести разговор. Начать рассказывать всю правду? Молчать, пока не придет адвокат? В какой-то момент мне показалось, что это не имеет никакого значения. Что у них уже все решено, либретто написано, дирижерская палочка летает сама по себе и мне остается только представлять себе музыку, вернее особую пустоту оркестровой ямы, где вразнобой звучат какие-то сигналы, то еле слышное бормотание, то жестяные стуки, то виолончельный плеск.

– Ну-с-с? – Пруэнса барабанил пальцами по своему гаджету, записывающему наше молчание. Точно такой же, только черный, я нашел в теткином тайнике, когда разбирал ее бумаги. Когда я включил его, то на несколько минут перестал дышать, как будто оказался глубоко под водой с открытыми глазами.

Со дня Зоиной смерти прошло два года, но в ее доме полно тайников, он состоит из них, как вселенная из фрактальных уровней, так что я наткнулся на диктофон только весной две тысячи шестого. Обнаружив диктофон в коробке из-под бисквитов, я лег на пыльные простыни, которые ничем не пахли, кроме всякой аптекарской дряни, и стал слушать Зоин голос, такой слабый, старательный, не тот, что был раньше, когда я мог ее видеть.

Странно звучит, я знаю, но тут вот в чем дело. Когда я мог ее видеть, то всегда немного стыдился наших голосов. Наши голоса были словно два пищика в животах у площадных кукол. Мы были одно, а наши речи – другое. За все время, что я провел с ней рядом, неважно где – в постели, за столиком в кафе, на автобусном вокзале, – я ни слова не сказал своим голосом, я то смущался, то наглел, то боялся, то пыжился, то высмеивал, то защищался, я все время был занят, понимаешь? И она тоже.

Черный диктофон, вот чего мне не хватает в этой тюрьме. Я так растерялся, когда за мной пришли на руа Ремедиош, что не взял ни одной нужной вещи, так и ушел в пальто и ботинках на босу ногу. Сидя на своей кухне напротив инспектора, я ждал, когда один из полицейских поднимется на второй этаж и крикнет оттуда: «Пришлите дактилоскописта! Я нашел пятна на стенах от мыльной воды и уксуса». Но никто не крикнул, меня довольно быстро вывели из дома и отправили в участок, входную дверь опечатали, ключ от нее лежал у меня в кармане, так что, подумав хорошенько, я понял, что locus delicti никого не интересует. Я понятия не имел, куда делась Додо, где скрывается вся остальная шайка и что надо говорить, чтобы мне здесь поверили.

Стратагема: обмануть императора, чтобы переплыть море. Если поверят, я сяду в тюрьму за соучастие и сокрытие улик, если не поверят – сяду за убийство. Для каждой свиньи наступает день ее святого Мартина, как сказал один испанец, побывавший в плену. Мать испанца, добрая донья Леонор, выкупила его за две тысячи дукатов. На мою мать надеяться точно не стоит.

Как бы там ни было, я решил писать обо всем, что приходит в голову, в том числе и о тебе, Ханна, хотя тебя я помню довольно смутно. Вот что я помню: длинные ноги с красноватыми коленями, протяжная речь, бублик из тонких косичек на затылке (португальцы такой бублик называют bolo rei и кладут в него цукаты) и пацанская привычка стучать собеседника по плечу.

Я помню, что целовал тебя в пустом коридоре общежития, потому что твоя соседка-деревенщина вечерами никуда не выходила. Может, это и к лучшему, думал я, укладываясь спать в нашей с китаистом комнате, заставленной сосновыми полками. У нас даже между кроватями стояли полки в половину моего роста, так что мы спали в овечьем загоне, сделанном из голубых томов «Путешествия на Запад» и зеленых кирпичей Плутарха. Не слишком-то много я помню, верно? Ну и ладно. Тому, кто пишет, необязательно помнить, как все на самом деле было, ведь он владеет мастихином, которым можно не только смешивать охру с белилами, но и палитру поскрести, почистить лишнее. А если заточить как следует, то и убить, пожалуй, можно.

* * *

Было время, когда моим лучшим другом был Лютас, сын жестянщика, живший в доме напротив, но не в здании с маскаронами в виде львиных голов, а в глубине двора, в деревянной пристройке. В девяносто первом он провожал меня в Лиссабон: мы сидели в нашем подъезде на подоконнике и пили горькую настойку, двадцатиградусную. В тот день он принес мне свою кожанку, шоферскую, с карманами на молниях, чтобы я не позорился за границей, а в придачу – горсть эстонских денег, которые он выменял в школе на марки. Эстонцы только что отчеканили белые однокроновые монетки, чудесно совпадающие по размеру с немецкой мелочью. Во Франкфурте у нас с мамой была пересадка на рейс португальских авиалиний, так что я потихоньку обобрал все автоматы в зале ожидания, набив карманы пачками «Мальборо» и пакетами соленого миндаля.

Я никогда не задумывался о мужской красоте, пока не увидел Лютаса, я вообще думал, что красота – это то, что бывает у взрослых женщин и у старинных вещей. Весь остальной мир я делил на то, что выглядит мерзко, и то, что можно потерпеть. Когда я увидел Лютаса в первый раз, то подумал, что это девчонка, которую подстригли под мальчика: слишком уж ловко сидели на нем джинсы, слишком чистой была кожа. И весь он был какой-то подозрительно чистый для третьеклассника. В тот же вечер мы подрались, и он оказался крепче и свирепее меня, несмотря на свою тонкую кость. Помирившись, мы совершили справедливый обмен: я дал ему рамку с четырьмя сохлыми бражниками, а он мне – гнездо славки, выложенное конским волосом.

Мы звали друг друга бичулис, с литовского это переводится как «приятель», но не только: так называют друг друга пасечники, владеющие общими пчелами. Бите означает «пчела», у моего двоюродного деда на хуторе их было видимо-невидимо, восемь ульев или двенадцать. Когда дед умер, его дряхлый белоголовый бичулис с соседнего хутора сразу пришел за ульями, постучал по ним палкой и сообщил, что забирает их на свою пасеку, мол, так по традиции положено.

Когда в августе девяносто третьего я вернулся из Тарту домой и сказал, что с горя поступил на исторический, Лютас даже не удивился, похоже, он не видел большой разницы между востоковедом и медиевистом. Они с Габией, его подружкой, целыми днями пропадали на городском пляже, где был ларек с чешским пивом: пиво остужали, опуская бутылки в авоське в речную воду. Иногда Лютас звал меня с собой, и я не отказывался, хотя валяться на одеяле рядом с Габией, затянутой в тесный купальник, было выше моих тогдашних сил. У меня мутилось в глазах каждый раз, когда она открывала рот, чтобы зевнуть или сунуть за щеку леденец. Теперь-то я знаю, что греческое χάος имеет общий корень с глаголом «разевать» – неважно что, девичий рот или пасть звериную. Самое смешное, что я не хотел спать с Габией. Ни тогда, ни потом, когда уже спал с ней. Я хотел владеть Габией, как ей владел Лютас, вот и все. Горе душило меня, прочел я у Байрона несколько лет спустя, хотя страсть еще не терзала.

В пятом классе мой друг затеял угнать антикварный соседский «виллис», давно дразнивший нас сиденьями из потертой рыжей кожи, похожими на чемоданы из шпионского фильма. Лютас забрался внутрь и завел мотор, а я стоял на стреме и трясся, утешая себя тем, что это от ночного холода. Мы катались на трофейной машине до утра, доехали до Тракайского озера, где мотор всхлипнул в последний раз и заглох, пришлось возвращаться в город ранним автобусом, полным старушек с корзинками; в корзинках виднелась свекольная ботва и молодые шершавые огурцы.

В полдень хмурый сосед позвонил в нашу дверь, поговорил с матерью, и она закрыла меня до вечера в соседском чулане, где с потолка спускалась грязная лампочка на сорок ватт, а сидеть можно было только на венском стуле без спинки. Обыскав все как следует, я нашел на антресолях пачку бухгалтерских книг в проеденных мышами переплетах. К одному из гроссбухов был привязан химический карандаш на веревочке, совсем целый.

Я сел на стул, прислонился к сырой стене, вырвал из тетради исписанный синими цифрами листок и начал сочинять рассказ о двух мальчишках, угнавших генеральскую машину, добравшихся на ней до Варшавы и гуляющих там с паненками по кофейням. Часам к восьми вечера я извел карандаш и принялся искать что-нибудь съестное, воды-то у меня было вдоволь, из каменной стены торчал покрытый ржавчиной кран с вентилем. Потянув коробку с консервами с верхней полки, я обрушил на себя целую залежь холщовых мешков, поднял тучу пыли и закашлялся.

– Это кто там шебуршит? – строго спросили за дверью. – Уж не вор ли забрался?

Я узнал голос доктора Гокаса, любовника матери, обрадовался и подал голос, надеясь, что он сходит за ключом. Но не успел я закончить фразу, как раздался глухой звук, как будто ударили ногой по плохо надутому мячу, дверь открылась и Гокас возник на пороге, белея в сумерках своим безупречным халатом.

– Ты что здесь делаешь? В индейцев играешь?

– Меня мать закрыла. – Я сунул листки за пазуху и быстро протиснулся мимо него.

– Закрыла? Дверь-то не заперта. Я бы давно уже удрал, будь я на твоем месте.

Ну нет, думал я, сбегая по лестнице, только не на моем месте. С доктором я бы не стал меняться местами, от него пахло разведенным спиртом и дегтем, а недавно он купил себе «трабант» и теперь проводил воскресенья, разглядывая его усталые внутренности. К тому же, будь я доктором, мне пришлось бы, чего доброго, полюбить мою мать.

* * *

Вещи обманывают нас, ибо они более реальны, чем кажутся, писал Честертон. Это точно. Настоящие вещи живут в скрытой возможности, а не в свершении, вроде пачки бенгальских огней или пакетика семян. Отбери у меня возможность погружать пальцы в клавиши и водить глазами по буквам, и я зачахну, погружусь в кипяток действительности, как те крабы, что водятся в мутной воде у портового причала возле кафе «Алмада». Раньше их ловили прямо с веранды кафе, отрывали клешни и бросали обратно в воду. А клешни варили в чане с кипятком.

Стоит мне завидеть свою сноровистую кириллицу, черных бегущих жуков на светящемся белом поле, как у меня отрастают клешни и я оживаю, соскальзываю в воду и боком, боком ухожу на свое придуманное дно. Существуем только я и кириллица, латинские буквы недостаточно поворотливы, они цепляются за язык, будто гусиное перо за пергамент, русский же лежит у моей груди, в особенной впадине диафрагмы, к ней мужчины прижимают чужое дитя, пока мать отошла в парадное подтянуть чулок: прижимают крепко, держат неловко, но с пониманием.

В тюрьме я понял это на четвертый день, потому что на четвертый день меня вызвали к Пруэнсе во второй раз и я готов был поцеловать ему ботинок за то, чтобы мне вернули компьютер, хотя бы на пару дней.

– Вы признаете свою вину, – произнес он, и я увидел эту фразу в воздухе между нами, будто всплеск серпантина. Вопросительного знака я не увидел, следователю было скучно: либо у него не было ко мне вопросов, либо он знал все ответы наперед. Что до меня, то я так долго ждал вызова в этот кабинет, что готов был говорить о чем угодно: о Реконкисте, о ценах на бензин, о певице Амалии Родригеш. После первого вопроса Пруэнса замолчал, налил себе чаю и принялся заполнять какие-то пробелы в моем досье. Минут через десять в кабинет вошел человек в синей форме, сел боком на стол следователя и принялся качать ногой. Потом пришли еще двое охранников, и я подумал, что народу в кабинете многовато для простого допроса.

– Вы поедете на опознание, Кайрис. У вас крепкий желудок? – Пруэнса отхлебнул чаю и улыбнулся.

Для следователя он был слишком выразителен: яркие желудевые глаза, выпуклые губы, бритое актерское лицо.

– Я уже видел ее труп. Я видел, как ее убили, на компьютерной записи, но не смог разглядеть того, кто стрелял. Я также видел, как тело прятали в мешок для мусора. Не надейтесь, что в морге я признаюсь в том, чего не делал.

– У вас скверный португальский для человека, который живет здесь почти восемь лет. Вы имели в виду его труп? – Пруэнса был угрожающе благодушен, и я насторожился.

– Думаю, убитый сам толком не знал, кто он такой. Скорее всего, это был парень. Я видел настоящий cаralho, не приклеенный.

– Да он под дурачка косит, – сказал тот, второй. – То у него мужика пристрелили, то бабу!

На нем была свежая рубашка, я почуял запах стирального порошка, когда он толкнул меня на пол вместе со стулом. Я ударился головой о край стола, из носа пошла кровь, стул придавил мне правую руку, я хотел его скинуть, но тот, кто меня толкнул, поставил ногу на перекладину, не давая мне подняться. На какое-то время я перестал слышать, но потом слух вернулся – болезненным щелчком, похожим на тот, что бывает после слишком быстрой самолетной посадки.

– Значит, вы видели убитого раздетым? – услышал я голос следователя. – Ваше признание мы занесем в протокол. Мы знаем, что вы знакомы с жертвой, но не предполагали, что вас связывали отношения такого рода. Ведь связывали?

Я осторожно протянул другую руку к внутреннему карману пальто. Похоже, что очки уцелели, хорошо. Эту оправу я купил еще во времена благоденствия, когда работал в Байру-Алту: золото и сталь, немецкое качество. Вот за что я люблю португальцев – здесь даже бьют не слишком стараясь.

– Каким образом жертва оказалась в вашем доме, в чем была суть конфликта и куда вы спрятали труп? – Пруэнса присел возле меня на корточки. Вблизи его лицо показалось мне старше, все в мелких щербинках, похожих на пороховые метины, – такие же щербинки я увидел на носках его ботинок, наверное, он много ходил пешком.

– О чем мы вообще говорим? Проверьте запись в моем компьютере, там ясно видно, кто стреляет, этому человеку явно за сорок, и он ниже меня ростом!

Обувь охранников, стоявших возле меня в кружок, была поновее и попроще. Я разглядывал их ботинки, лежа на полу и думая об Орсоне Уэллсе. Когда снимали «Гражданина Кейна», режиссер велел пробить яму в цементном полу студии и заставил оператора туда забраться, чтобы люди в решающей сцене выглядели настоящими исполинами. Я думал о том, приходилось ли Орсону Уэллсу лежать на полу в кабинете следователя. Еще я думал о паучке, который висел на паутинке, которую он начал плести от крышки стола, на котором лежала папка с моим делом, в котором было написано про убийство, которого я не совершал.

– Ты признал при свидетелях, что тебе известно об убийстве. – Тот, второй, ткнул меня носком ботинка в бок. – У нас пистолет с твоими отпечатками и твой компьютер, в котором нет никаких записей. В твоем доме нашли наркоту. Полежи и подумай, у тебя есть пять минут.

Паучок, сидевший в засаде, поймал муху и принялся ловко ее вертеть, опутывая липкой нитью; муха была большая, янтарная, но и охотник был не промах. Вот тебе и ответ, Костас, думал я, закрывая глаза и слушая, как полицейские обсуждают ночную грозу и состав «Спортинга». Я знал, что жаловаться некому, более того, я не мог даже разозлиться как следует: это был первый допрос, я давно не видел людей и страшно по ним соскучился. Да не настроит тебя никакой слух против тех, кому ты доверяешь, говорил мой любимый философ, но он не сказал, что делать, если ты не доверяешь никому.

Зое

Одиночество – целебная вещь, почти как экстракт болиголова. Моя мать вдоволь нахлебалась и того и другого, когда отец уехал из Питера и нашел себе литовскую жену, оставив нас в комнате, полученной от его мрачной конторы. Нас оттуда довольно быстро выгнали, и мы жили в маминой мастерской, с огромным окном, заклеенным крест-накрест липкой лентой. Зимой мама рисовала в смешных пуховых варежках, из которых пальцы торчали наполовину. Летом мы вынимали грязное стекло и мыли его вдвоем, стоя по обе стороны, а потом звали соседа, чтобы вставить эту махину обратно. Окно мастерской выходило на болото, где жила серая цапля. В те времена Токсово было глухой деревней, но там жили художники, ходили друг к другу через лес, покупали на станции печенье и молоко. В Португалии я ни разу не видела серой цапли, зато видела маленькую зеленую квакву. Ты когда-нибудь видел зеленую квакву? Кваква сидит на корнях мангрового дерева и ждет рыбу, просто сидит и ждет. Я так всю жизнь прожила. Я просто сидела на корнях дерева. И это дерево был Фабиу.

Поверишь ли, он был большим раскидистым деревом, полным странностей и всяческой кривизны. Я прожила с ним столько лет, но не знала даже, откуда в доме берутся деньги. Однажды я попросила у него пару сотен, чтобы заплатить настройщику, а у него не оказалось наличных. Подожди немного, сказал Фабиу, надел белую рубашку и вышел из дому. Через час он вернулся и высыпал на стол целую гору медных монет. Мне пришлось сгрести их в хозяйственную сумку и целый день менять на банкноты в мелких лавочках!

Сегодня я сумела подняться с постели и долго сидела на подоконнике, глядя на реку, на крыши доков, на огни грузовых и рыбацких суденышек, сгрудившихся в малом порту. Я думала о том, что у моей матери нашлись бы слова для этих красок, а у меня их нет. Моя мать сказала бы: вот Тернеровы облака, или сказала бы: вот лиловые волы в небесах просыпали золотую золу. У нее всегда были полные карманы слов, ее трудно было застать врасплох. На самом деле я никогда не хотела рисовать, я просто хотела быть похожа на нее.

Завтра Ореховый Спас, и ты должен сходить в церковь и помолиться за тех, кто умер в этот день и во все другие дни. В детстве я никогда не ходила в церковь: возле нашего дома были два храма, в одном располагался музей атеизма, а в другом – картофелехранилище. Потом я долго жила среди католиков и притворялась католичкой. А теперь я даже из дому выйти не могу. Жаль, что ты так и не приехал. Отвел бы меня на крышу, посадил бы в шезлонг и налил бы коньяку прямо в чайную чашку, как мы делали в Тарту. Потом слазил бы на соседнюю крышу за лимоном, помнишь это лимонное дерево? – и мы бы вместе глядели окрест себя, и слышали бы стук невидимых колес, как будто едем из Петербурга в Москву.

Ты думаешь, я обижена на тебя за то, что повел себя как бездарный друг, как негодный любовник, как равнодушный мальчишка? Нет, я не обижена. Раньше мне нужно было кого-то любить, я просто по стенам ходила, будто геккон на охоте, а теперь мне все равно. Это как с фотографией: сначала чувствуешь себя глупо, оказавшись в чужом городе без камеры, а спустя десять лет даже не вспомнишь о ней, собирая дорожную сумку.

Смешно думать, что я разговариваю с тобой, а на самом деле – неизвестно с кем, будто по сломанному телефону. Ты ведь эту запись можешь и не найти, в таком огромном доме маленький черный диктофон словно иголка в ворохе кружева. Что ж, я умею разговаривать без собеседника. Я ведь рассказывала тебе, как однажды мы застряли с дочерью в Сагреше, в отеле, и я говорила по телефону с фантомом?

В ту осень я поссорилась с Фабиу, взяла ребенка и уехала на юг, понадеявшись на свою подругу. Денег у нас не было, хватило только на гостиницу, подруги дома не оказалось, и мы пили воду из-под крана, от которой ломило зубы, и грызли яблоки, украденные из китайской вазы в холле. Потом я вышла на балкон, чтобы выкурить сигарету, и услышала, что наши пожилые соседи говорят по-английски, они накрывали на своей террасе стол для ужина и звенели бокалами. Я стояла там и думала, что на моем месте сделала бы сметливая Лиза, моя мать. Потом я вернулась в комнату, надела красное платье, встала у балконных дверей, сняла телефонную трубку и стала громко говорить по-английски с воображаемым собеседником. Я смеялась так ласково и всхлипывала так натурально, что чуть сама не поверила, что на том конце провода кто-то есть. Не прошло и пяти минут, как соседи постучали в нашу дверь со стороны коридора: раз такое дело, сказали они, ваш багаж пропал, ваши деньги выпали из сумки на пляже, а ваш муж опоздал на лондонский самолет, не хотите ли присоединиться к нашему ужину?

Костас

Мой друг Лютас был зимним человеком – довольно бледный от природы, в ноябре он становился перламутровым, будто изнанка морской раковины. Зима была ему к лицу, зимой он был ловким, разговорчивым и полным холодной небрежной силы. Летом я ни разу не видел его загорелым, даже не представляю, зачем он часами валялся на этом грязном пляже, где песок был похож на остывшую золу. Сказать по правде, летом я видел его редко – они с матерью уезжали на хутор в Каралишкес. Там у Лютаса была другая жизнь, я знал о ней только по его рассказам, и она представлялась мне полной испытаний: мне чудились рваные раны от кастета, кровоподтеки от драки ремнями, яростный футбол в высокой траве и лиловые следы на шее, которые носили напоказ, не прикрывая.

На моем хуторе жизнь была совершенно иной: колодезная вода, от которой ломило зубы, довоенные журналы на чердаке, царапины от терновых кустов. В худшем случае – твердое рельефное пятно от слепня. Я был выше Лютаса на голову, читал на трех языках, носил золотые часы и гордился крепкими икрами велосипедиста, но Габия почему-то хотела его, низкорослого, пасмурного, с волосами цвета кукурузной шелухи и маленьким, темным, подгорелым ртом. Да что Габия, я сам готов был пойти за ним куда угодно, ползти на окровавленных коленях от Острой Брамы до польской границы — так говорила моя мать, и я знал, что она права.

Узнав о его приезде в Лиссабон, я так засуетился, что сам себя перестал узнавать. Лютас предупредил меня, как настоящий немец, за две недели, и все эти дни я приводил дом в порядок, даже велел служанке вычистить ковры, и она два дня на меня дулась. Сам не знаю, чего я так разволновался. Может, мне не терпелось показать, что времена аквариумных рыбок прошли, и что я – langsam aber sicher! – направляюсь на свои собственные острова?

Как бы там ни было, старался я напрасно. Лютас вошел в мой дом, будто в гостиницу: первым делом залез под душ, явился в столовую с полотенцем на бедрах, забрался в кресло и потребовал выпивку и кофе. Первый вечер был каким-то неловким, бренди быстро кончился, лампа перегорела, мы грызли орехи и черствый хлеб, Лютас так и сидел в кресле с ногами, смутное белое пятно в сгустившихся сумерках. От него несло неврастенией, будто сыростью из подвала. Когда он заговорил о вильнюсских знакомых, я посмотрел на него с опаской, мне показалось, сейчас он откроет рот и скажет:

– А вот, кстати, Габия… Какого черта ты спал с ней, пока меня не было?

Произнеси он эту фразу, и все поменяется непоправимо, думал я. От прежней дружбы и так остались одни лохмотья, а теперь они вспыхнут, будто скипидаром облитые. Но он не произнес.

Вильнюс распухает во мне, хотя место ему на дне затянувшейся раны, в капле сукровицы. С каждым днем его становится все больше и больше, он отравляет мои сны, разъедает их беззвучными, яркими, увеличенными, будто в диаскопе, картинками. Флюгер с уснувшими воробьями, похожий на детскую карусель, канавы, полные покорных лягушек, водяные лилии, волчья ягода, черные от сажи сталактиты на горячих подвальных трубах. Хуже того, я вспоминаю то, чего вообще никогда не видел!

Прошлой ночью я видел во сне лейтенанта, гордо входящего в наш дом со смуглой сияющей щукой в руках, метра в полтора рыбина, даже не знал, что такие бывают. Этой щукой лейтенант торжествующе бил об стол, а бабушка Йоле смеялась, подбоченясь за его спиной, чешуя залепила ей лицо, но я видел ее молодые острые зубы, похожие на щучьи, и вдруг почувствовал голос крови, хотя смешно говорить об этом, глядя на холодную рыбью слизь. Моя бабка была не простая рыбка, а железная, остро заточенная, это я с детства знал, а мать пошла в другую ветвь, в арестантскую роту, как говорила Йоле, в сибирских колодников. Проснувшись, я сел на своей скамье, спустил ноги на ледяной пол и внезапно, больно, невыносимо остро – как будто колючим плавником ткнули в горло – понял, что я в тюрьме.

* * *

Агне приехала без телеграммы, без звонка, просто однажды ранним утром открыла дверь своим ключом и вошла. Проснувшись от гулкого буханья кухонной двери, я спрыгнул с кровати и бегом спустился на первый этаж, где столкнулся с сестрой в полосатом африканском платье до полу. В одной руке у нее была бутылочка с молоком, а вторую она подала мне.

– Прости, что не предупредила. Я заняла свою прежнюю комнату. Подвернулся дешевый билет, и мы с сыном решили тебя навестить. У нас тут небольшая катастрофа, но мы все уладим, если ты дашь нам кусок клеенки.

С каким еще сыном? Открывая ящики шкафов, я пытался подсчитать в уме, сколько лет ребенку, но что-то не сходилось. Агне прислонилась к стене и наблюдала за мной, сложив руки на груди, на предплечье у нее была татуировка, что-то вроде коптского креста, синего, будто его порохом натерли. Когда я спросил, как зовут моего племянника, сестра заявила, что сказать пока не может, в тех краях, где она обитает, это не принято.

– Возьми хоть Заратуштру, – сказала она, лениво растягивая слова, – ему тоже дали имя-оберег, когда он родился, на авестийском это означает «староверблюдый». Зато злые духи не обращали на него внимания, и он вырос совершенно здоровым.

Потом мы завтракали на крыше, подстелив соломенные циновки, я открыл бутылку вина, от которой Агне спокойно отмахнулась: мастер не разрешает ей пить вино, оно порождает ненужный жар в крови. Ее лицо потемнело за шесть лет, проведенных в пустыне, но это был не загар, Агбаджа покрыла ее слоем рыжеватой пыли. Я не был ей рад. Да чего там, я смотреть на нее не мог. Она была похожа на свою мать, но каким-то грубым, неприятным образом, как будто одну из них лепила китайская богиня, а вторую – гончар Хнум с бараньей головой.

– Сам видишь, мне приходилось нелегко, – сказала сестра, намазывая булку вареньем, повторяя знакомый Зоин жест, заставивший меня вздрогнуть: локоть правой руки чуть оттопырен, ломоть лежит на открытой ладони левой. Мне приходилось нелегко, повторила она, и я понял, что эта фраза обозначает начало и конец истории.

Когда тетка написала мне за год до своей смерти, что дочь нашла себе новых друзей и уехала с ними в Тимбукту или еще куда-то, я даже не сразу понял, о чем идет речь. Более того, я подумал, что слово «секта», брошенное вскользь, означало, что в этих людях было что-то неприятно настойчивое, какой-то мистический восторг, заставивший тетку насторожиться, или – что среди них был длинноволосый духовидец, от которого у Агне голова пошла кругом.

Я с трудом узнал свою сестру, когда мы встретились в день похорон, зимой две тысячи четвертого. Агне выглядела оживленной, все утро она ходила по комнатам, переставляла вазы, проводила пальцем по рамам картин и, казалось, не могла дождаться, когда люди, пришедшие выпить за упокой Зоиной души, уберутся восвояси. Она поила маленького нотариуса чаем и горделиво оглядывалась, поправляя бархатную, расшитую бисером ленту в волосах. Эту ленту я раньше видел в спальне ее матери. Выслушав завещание, она охнула, поднялась со стула так резко, что тот отлетел к стене, у которой сидели две родственницы в черных шалях, и вышла вон, гулко хлопнув дверью. Кто знает, как бы я сам вел себя на ее месте, услышав, что остался без крыши над головой?

* * *

Если меня не посадят, а просто вышлют из страны, то я стану жить на хуторе, в город возвращаться не буду. Хутор в Друскениках мне отписал двоюродный дед, потому что больше отписывать было некому: мне только что исполнилось восемь, и я был последний мужчина в роду. Это было в тот год, когда на округу напала каштановая чума. Дед пытался с ней бороться, поливая стволы гашеной известью, но каштаны, служившие дому живой оградой с восточной стороны, начисто облетели еще в середине июля и теперь стояли голышом, поднимая к небу черные подсыхающие ветки. Дорога, ведущая к хутору, была усыпана раздавленными плодами, которые успели покрыться шипастой коркой, но ослабели, упали и лежали в траве, будто зеленые корабли марсиан.

Лицо деда я помню смутно, зато помню камышовые дорожки и широкую, как пастбище, кровать. Над изголовьем кровати висел глиняный Христос, раны от гвоздей сочились черничной кровью. Мы с матерью ночевали в этой кровати, а дед уходил спать на широкую лежанку – лежанка густо пахла собакой, потому что раньше на ней спал дедов сенбернар, он умер задолго до моего рождения. Деда похоронили в восемьдесят пятом, в начале июля, это я помню, потому что мне тогда в первый раз купили костюм, слишком теплый и коловшийся изнанкой. Я ходил в нем по деревне, гордился и потел, помню даже запах синего шевиота, а вот похороны начисто забыл.

Помню, что обитатели хутора казались мне бестолковыми небожителями, в их владении было все, чего я тогда хотел от жизни, все запретные радости, а они просто жили, и всё: не купались в пруду, не ели дичков, не катались на лошадях, не лазили за малиной к пану Визгирде. Двоюродный дед управлялся с хозяйством сам, гостям разрешал только грядки полоть, так что, поработав на огороде, моя мать и бабушка Йоле садились на ступеньки летней кухни и праздно сидели там до вечера. Они были похожи как две кипарисовые маски театра но: пунцовый рот и настороженные прорези для зрачков. Мать однажды сказала мне, что в то лето я забрался на кровать, встал на высокие подушки, оперся рукой о стену и принялся кормить глиняное распятие шоколадом, который мне купили в ларьке возле кладбища. Кормил и приговаривал: Перкун-отец имел девять сыновей. Бабушка гневно зашипела в дверях, я обернулся, оступился на верхней подушке и полетел вниз с горестным воплем. Глиняный бог уцелел, сказала мать, а тебя то ли в угол поставили, то ли выпороли. Но я не помню ни наказания, ни бога, ни шоколада.

Это письмо будет длинным, Ханна, так что читай его понемногу, ведь мне нужно уместить сюда целую связку не слишком-то связанных на первый взгляд вещей, причем некоторые из них не имеют к моей жизни никакого отношения – и это хорошо, хотя и опасно. Чужую жизнь можно употреблять только в гомеопатических дозах, словно змеиный яд, наперстянку или белену. Это сказал однажды мой друг Лилиенталь. Про него я расскажу тебе особо, он заслуживает просторной главы, скажу только, что это единственный человек, которого я когда-либо носил на спине.

Лютас

Первый немецкий год я провел на помойке. В киношколу меня не взяли, хотя мой фильм понравился комиссии. Ну и черт с ними, правила там все равно были жесткими: первый год никакой стипендии и никакого жилья. Так что я взял свою дискету и отправился зарабатывать деньги. Для начала устроился мусорщиком, работа была ночная, в пять утра мы возвращались в барак и ложились спать, а после обеда отправлялись на поиски еды и выпивки.

В первый день я еле отмылся под горячим душем, отдирал воображаемую грязь жесткой мочалкой. В бараке мусорщиков было чисто и тепло, а вот одежда всегда воняла, хотя нам выдавали голубые брезентовые комбинезоны, шапки и сапоги. Я просто поверить не мог, что сам стал Габдулой-караимом, которого мы во дворе забрасывали яблочными огрызками. Габдула приезжал на своей таратайке раз в месяц, чтобы очистить выгребные ямы, и ему собирали по рублю; борода у него была грязная, пальцы скрюченные, а в кармане лежала жестяная дудка, в которую он по прибытии громко дудел. Году в девяностом он перестал приезжать, умер, наверное, хотя нам он казался вечным, будто облупленная краснокирпичная бастея в конце нашей улицы.

Осенью я познакомился с тирольцем по имени Тор (до сих пор не знаю, имя это было или кличка), и он предложил мне поработать в эскорте. Без фанатизма, время от времени.

– С таким телом грех торчать на мусорке, парень, через год превратишься в клошара, – сказал он, – и потом уж точно будет поздно. Это ведь замкнутый круг, пропиваешь все, что зарабатываешь. А тебе кино надо снимать. И жилье приличное для адреса.

Он был прав, паршивый адрес в Берлине – это все равно что вонючее пальто, ты всюду таскаешь его за собой и смешишь людей. Деньги у меня были отложены, и я мог снять комнату в каком-нибудь Кройцберге, но на жизнь уже не хватило бы. Время шло, пора было забирать к себе Габию, а что я мог ей предложить? Так что я подумал и согласился.

Первое время я жил у него в квартире, а договор был такой: с каждого клиента ему шло десять процентов, а с каждой клиентки – двадцать пять плюс моя доля за жилье. Меня это устраивало, потому что он занимался грязной работой: сидел на телефоне, мурлыкал на своем баварском диалекте, договаривался о встречах, так что мне оставалось только напялить костюм и отправляться на вызов. Костюм я купил у Тора, а рубашки у турка, который жил под нами и, похоже, воровал в больших магазинах.

Это была фишка Тора – одеваться подчеркнуто прилично, никакой дешевки, хотя все дизайнерские тряпки висели на разболтанном железном рейле, потому что даже шкафа в квартире не было. Я быстро перенял его мелкие практичные умения, обзавелся отличным бельем, прочел несколько книг по теме и, если бы не позорный немецкий, имел бы успех почище, чем у моего учителя. Единственное, что меня бесило, – приходилось пить много химии, иначе эти старые бабы доконали бы меня за неделю.

* * *

В девяносто третьем Кайрис уговаривал меня ехать с ним в Тарту, но я собирался в мореходное, даже документы подделал, чтобы взяли, уменьшил себе возраст на два года. В Клайпедской мореходке меня заставили пройти медосмотр и сразу отправили домой, нашли куриную слепоту. Где написано, что капитан корабля должен видеть в темноте? Взять хотя бы адмирала Нельсона, тот и вовсе был кривой.

– Какой смысл тратить на образование четверть жизни, – сказал я Костасу, вернувшись домой. – В прежние времена я мог бы стать юнгой в десять лет, а к двадцати уже увидеть весь свет, даже Патагонию.

Патагония была моим помешательством, мальчишеским раем. Я мог часами рассказывать про вонючую смолу, выступающую на ветках, про хвощи, тукко-тукко и казуаров. Я знал «Путешествие на „Бигле“» наизусть, на кухонной стене у меня висела карта, где я отмечал флажками пути воображаемых кораблей. Когда мать начала на карту коситься, я снял ее и принес Костасу, аккуратно свернутую в рулон, чтобы он спрятал ее в сарае, в тайнике под стальной стружкой, – я все важные вещи у него прятал с тех пор, как понял, что мать роется в моих вещах. В моем немецком доме почти нет важных вещей, это вообще не дом, а зал ожидания, пропахший дымом, паровозной сажей и одеколоном. Я живу здесь сквозь зубы, ненавидя германское кино, германскую литературу, германскую оперу, германскую походку и стать.

Вчера я снимал два эпизода в настоящей тюрьме – это устроил знакомый охранник за несколько сотен: мне нужна была настоящая камера, не декорация, а каменный мешок, место, где мужчины рисуют на стене раздвинутые женские ноги и любуются ими сутки напролет. Место, где женщины не может быть по определению. Я привел туда черного статиста и свою малолетнюю звезду Труди, которая значится в моей записной книжке как Груди. Записную книжку я веду на кириллице, это проще, чем шифровать имена и адреса, не зря же я зубрил в школе ненавистный алфавит. Потом я забрал Труди домой и дал поработать без камеры, заодно узнал, что на самом деле ей девятнадцать, просто в третьем классе она перестала расти. Некоторые части выросли, а некоторые нет. К утру блондинка нализалась в хлам и начисто испортила мне скатерть и ковер. Ковер я купил на Бернауэр-штрассе, на блошином рынке, на нем вышита голова председателя Мао, и ей ничего не сделается, даже если свежей кровью залить. А вот скатерть придется выбросить, это последняя вильнюсская вещь, уцелевшая за шесть лет, я купил ее у старой пани Скайсте, работавшей раньше в костеле, вернее, обменял на электрический чайник. Старуха жила по соседству и принесла скатерть к нам в галерею, надеясь продать, но у меня не оказалось денег, одна мелочь, а показывать скатерть хозяину я не хотел, он бы сразу в нее вцепился.

– Откуда это у вас? – спросил я, когда она встряхнула куском пожелтевшего льна, сплошь покрытого золотыми прожилками. – Это же настоящий алтарный покров!

– Это мои волосы, – сухо сказала пани Скайсте. – Мать остригла мне косы сразу после войны, смешала со льном, вышила эту скатерть и подарила нашему кунигасу. Денег на золотую нитку у нее не было. Кунигас давно умер, его сын нашел скатерть в церковном сундуке и сказал, что я – настоящая хозяйка этой тряпки и могу теперь забрать ее себе.

– Подождете с деньгами до вечера? – Мне страшно хотелось заполучить эту скатерть, я сразу задумал подарить ее Габии, она такое любила. Все, что красиво сшито, вышито, выточено, радовало ее, будто она сама это сделала. Когда в школе я начал за ней бегать, то украл для нее дубового страстотерпца с чужого двора, перебравшись через ограду. Тяжелый был, собака, я потом еще нес его на себе километров восемь.

– У меня чайник недавно сгорел, – задумчиво сказала пани Скайсте. – Старый был чайник. Надо новый купить. Этого мне хватит, если пану не жалко.

– А вам не жалко вещи памятной? – спросил я, скрывая свою радость.

– Меня не спросили, когда косы остригли. – Она поджала губы. – У моей матери, видно, были для этого причины.

У моей матери тоже на все были причины, ей одной ведомые. Ее гнев был молчаливым, но я боялся его, как дети боятся знакомых предметов, преображающихся в темноте. Такая маленькая, юркая, губы с самого утра накрашены, блузка кружевная, а страшно с ней бывало, как будто на осиное гнездо наткнулся. Другое дело наша соседка Юдита, звучная, породистая, как староанглийская бойцовая курица. Когда мы с Костасом делали уроки у них на кухне, она подходила сзади и сильными пальцами отгибала мне плечи назад, говорила, что я скручиваюсь перечным стручком. Я нарочно скручивался, чтобы она еще раз подошла. Смешно вспоминать, что эта женщина заставляла меня завидовать Костасу, хотя и не стоило ему завидовать – ведь он был полукровкой, а значит, никем, и только моя дружба делала его человеком.

Костас

Как трудно быть Додо! В то утро я сам не заметил, как произнес это вслух, и Додо засмеялась. Совершенное утро с женщиной уже описано Максом Фришем – это завтрак с несуществующей графиней, присутствие которой имитирует слуга, полагая, что хозяин слеп и поверит покашливанию и постукиванию ложкой по тарелке с овсянкой.

– Можно я возьму твой халат? – Додо встала, потянулась и прошла в ванную. – Эй, тут халата нет! И воды горячей тоже!

Я укрылся пледом с головой, пытаясь вспомнить хоть несколько минут из прошедшей ночи. Почему мы спали в столовой, на продавленном узком диване? Что я вчера пил, настойку на коре анчара? И с какой стати Додо пошла ко мне домой? Похоже, кто-то над ней подшутил, представив меня щедрым антикваром или просто богатым лопухом. Сейчас мы все выясним, я выверну карманы, и девушка исчезнет, думал я, прислушиваясь к шуму льющейся воды. А жаль – в ней, кажется, есть то, что редко встречается в запальчивых местных красавицах. Успокоительная небрежность, которая нравится пассажирам трансатлантических перелетов: да, я иду по узкому проходу, толкаю перед собой тележку с выпивкой и точно знаю, что эта железная коробка не может так долго висеть над океаном, она бы давно упала, если бы все это было на самом деле.

– Воду отключили за неуплату. Халат в стирке, он у меня один. Думаю, ты редко просыпаешься в подобных домах.

– Дом у тебя прекрасный, не гневи бога, – сказала Додо, выглядывая из ванной с моей зубной щеткой во рту. – Как раз такой мне и нужен. И камеры отличные, я еще вчера заметила!

– Тебе такой и нужен? Ты что же, снимаешь кино?

– Нет, это другого рода дело. – Она набрала в рот воды и сплюнула. – Для него требуется хороший друг с хорошим старым домом. И хорошей техникой для скрытой съемки.

– Всего-навсего?

– Не смейся. – Она выплыла из ванной. – Тебе понравится, когда ты узнаешь, сколько мы заработаем. Ничего, что я надела твою рубашку?

Однажды я проснулся в семь утра и увидел девушку в мужской рубашке, сидящую верхом на моем друге Лютасе. Это было на дедовом хуторе, я уговорил Лютаса ехать вместе, потому что не был там сто лет и не хотел ночевать один. Габия решила поехать с нами, и я был этому рад. Печку топить мы поленились, рубильник не нашли, просидели весь вечер при свечах, кутаясь в одеяла, а потом свалились где ни попадя. Утром, услышав слабое поскрипыванье, я с трудом приподнял голову и посмотрел в сторону окна. Мой друг лежал в высоких деревенских подушках, закинув руки за прутья кровати, а девушка в джинсовой рубахе склонилась над его лицом так низко, что ее рыжие спутанные волосы укрыли их обоих.

Мартовское утро было стремительным: в соседнем дворе уже слышался грохот огородной тачки и голос пана Визгирды. Вино душило меня, накануне мы нашли здоровенную бутыль красного, оплетенную болгарской соломкой, и прикончили ее перед тем, как пойти спать. Железные пружины запели снова, я заворочался, закашлялся, постучал костяшками пальцев по стене, но меня никто не услышал. Сливовое вино подступало к горлу и плескалось у самых ноздрей. Я слез с лежанки, прополз на четвереньках вдоль стены, отвернув лицо, с трудом распрямился в сенях и плеснул в глаза холодной воды из кадки. Потом я выпил бутылку молока пополам с мерзлой крошкой, накинул куртку и пошел к реке. Проходя мимо окна, я услышал голос моего друга и смех Габии, похожий на треск озерного льда под ногами.

Добравшись до берега, я сел в соседскую лодку, открутил проволоку от столба и оттолкнулся веслом от причала. Я греб в утреннем клочковатом, как овечье одеяло, тумане километров десять, а потом заснул на веслах, страшно замерз, открыл глаза и увидел, что меня унесло вниз по течению до самых Бебрушес. Возвращаться пришлось вдоль берега, на середине реки течение было слишком сильным, так что, когда я вернулся, привязал лодку и пошел к дому, солнце уже стояло в зените. Руки у меня были стерты до крови, вернувшись в дом, я вымыл их в кадке, вытерся хозяйским полотенцем, но в комнату заходить не стал, с меня было довольно.

Я погрыз на кухне вчерашнего хлеба, взял свою сумку, пошел на станцию и по дороге осознал наконец, что хозяин хутора умер. Умер полгода назад и похоронен рядом с женой, на окраине деревни, под старой, изъеденной зайцами яблоней. Я понял, что сам стал хозяином хутора.

* * *

– Мне говорили, что он повесился, бывший хозяин, это правда? – Додо стояла возле оружейного шкафа, разглядывая золотые таблички, отливающие розовым на утреннем солнце. – А почему ты шкаф запираешь?

– Правда. Шкаф заперт, потому что ключ потерялся. – Я вошел в гостиную и устроился на диване, закинув ноги на стол, покрытый толстым слоем пыли. – А кто тебе об этом говорил?

– Соня Матиссен, кто же еще. Сказала, что ты живешь в доме повешенного, прямо как в картах Таро. Представляешь, она взяла с меня деньги за то, чтобы нас познакомить!

– И дорого взяла?

Эту Соню Матиссен мне приходилось встречать и раньше, она хозяйка галереи в Шиаде. Густо напудренная, в жемчугах на жилистой шее, она похожа на всех меценаток, что слоняются по мастерским. Мой друг Лилиенталь говорил, что пытался продать ей пару картин, привел к себе в дом и горько об этом пожалел. Старость похожа на порванную велосипедную цепь, сказал он тогда, и дело не в том, что она наступает в самый неподходящий момент, а в том, что, удалив сломанное звено, ты все еще рискуешь не доехать до дома.

– Сколько надо, столько и взяла. – Додо вынула шпильку из волос и воткнула ее в замок оружейного шкафа. Я заметил, что волосы у нее собраны в тяжелый светлый узел и он низко лежит на затылке. У меня заныло под ложечкой, будто от голода.

– Какой, однако, странный выбор. – Она осторожно крутила шпилькой в замке. – Лезть в петлю, будто обманутая прачка, когда у тебя вся стена увешана пистолетами. Хочу открыть и потрогать вот этот двуствольный дерринджер. Кажется, из такого убили Авраама Линкольна.

– Оставь замок в покое!

– Подумаешь, я бы аккуратно открыла. Я, между прочим, умею обращаться с оружием. И оно меня возбуждает.

– А какое больше, старинное или новое?

– Наградное! – Она подошла к дивану, сбросила рубашку и взобралась на меня. Если верить чаньским наставникам, жизненная сила находится в животе, и у Додо ее было предостаточно. В ней была та смугло-розовая телесная сытость, которую я видел только однажды: у девицы с иллюстрации к Апулею. У той, что сидит с лампой над спящим юношей, а потом роняет масляные капли ему на живот. В детстве я читал этот том, завернув его в обложку от бабкиного требника, чтобы мать не нашла.

– Сделай лучше кофе. – Я похлопал ее по спине. – Пора собираться. У меня в одиннадцать встреча с антикваром.

Додо послушно сползла и зашлепала босыми ногами по лестнице, направляясь в кухню. Я смотрел ей вслед: высоченная, однако, девка, настоящий Santísima Trinidad из крепкого красного дерева. Моя рубашка прикрывала ровно половину ее кормы, зато все сто тридцать пушек были на виду. Выбираясь из диванной прогалины, я представил эту спину среди китайских подушек в студии Лилиенталя. Когда придет время избавиться от Додо, отведу ее к нему и больше ее не увижу. Испытанный трюк, не хуже древнего японского способа избавляться от стариков.

Мой друг Ли в этом деле безупречен. Женщины вечно хотят его трахнуть или усыновить, а он никогда не отказывается. Я думаю, ему за сорок, и он мог бы выглядеть на тридцать, если бы не бычий, тяжелый взгляд: черные зрачки расширены, вокруг них коралловые веточки лопнувших сосудов, а дальше белая потрескавшаяся яичная скорлупа.

Ли вечно нужен предмет для страданий, как персонажу Уэллса нужен был чемодан, набитый камнями, – чтобы не взлететь, как воздушный шарик. Время от времени он нарочно влюбляется в малолеток. По мне, так они щиплют язык, как дешевое белое из пакета. Двадцатилетние еще хуже, в них полно мезги и плотоядного равнодушия. С тридцатилетними легче, зато они кисловаты и отдают пробкой. Вот сорокалетние – это дело. Они напоминают тяжелое, смолистое вино в аркадском кожаном бурдюке: недаром его разбавляли горячей водой те, кто понимал в этом толк. Однажды у меня была женщина сорока лет, скрытная, как коростель, редкая, как белобрюхая цапля, но все, что я сумел с ней сделать, это поцеловать ее выпуклый, скрученный улиткой пупок.

* * *

На допрос мне приходится идти с бумажным мешком на голове. Теперь я знаю, как чувствуют себя слепые, пробирающиеся по лесу. За пару недель до ареста я купил у букиниста расхристанный томик Метерлинка, всего-то за пятерку, и до самого утра читал про лес, в котором идет снег и цветут асфодели. Слепые там погибли все, в этом лесу.

Сегодня ветреный день, и оттого шум города странно приближен. Раньше, когда я представлял себе одиночную камеру, одним из несомненных ее свойств была тишина, а вторым – полутьма. А здесь нет ни того ни другого и, собственно, нет самого одиночества. Я слышу голоса рабочих на соседней улице, скрежет тормозов на перекрестке, собачий лай, размеренный гул Святой Клары и резкий гудок парохода, покидающего гавань.

Жизнь заметно изменилась с тех пор, как я могу писать тебе, Хани. До этого я просто сидел на железном стуле и смотрел в стену, сложенную как йеменский дом, почти без цемента, камень к камню. Время выело в стене нишу, похожую на михраб, показывающий, в каком направлении Мекка. Над михрабом нарисовано нечто, похожее на перезрелую сливу, и написано: buraco, что означает дыра. А чуть повыше нарисован банан.

Ты, наверное, здорово удивилась, когда получила известие от португальской полиции? Я сам удивился, когда они заговорили про жену, я и забыл, что твое имя значится в бумагах эмиграционного департамента. Полагаю, что ты живешь одна или просто потеряла паспорт со штампом тартуской мэрии. Как бы там ни было, я рад, что мы нашлись, хотя и сказал Пруэнсе, что мы давно уже separados, расстались то есть. Это для того, чтобы они не приставали к тебе с оплатой адвокатских услуг.

Утомившись моими мольбами, следователь распорядился, чтобы мне отдали компьютер, который к тому времени был взломан и выпотрошен каким-то полицейским умником. Экран показал мне безмятежную поляну Windows и пустые папки с документами. Вместе с парой вендерсовских фильмов и почтовой перепиской исчез и файл, который я надеялся обнаружить. Merde! В нем была не только запись стрельбы в спальне и кадры с чистильщиком, но и адрес коттеджа в Капарике, в котором я провел ту январскую ночь, когда пристрелили датчанку.

Вечером я попробовал подключиться к случайно мелькнувшему Wi-Fi, но тюремные стены отразили его, как резиновая стенка для сквоша – теннисный мячик. Будь у меня доступ к сети, я мог бы провести в одиночке всю зиму, не испытывая ни скуки, ни беспокойства. Я мог бы переписываться с тобой каждый день, да что там, я завел бы себе блог, как тот барселонский парень, которого посадили в психушку, и каждый день получал бы комментарии, наполняющие воздух радостным электричеством.

* * *

Тетку хоронили в январе, в крещенский сочельник, и с утра шел дождь. На кладбище я не пошел, отсиделся в кантине возле крематория, где хозяйка была такой же пожеванной и тусклой, как цветы, что продают у кладбищенских ворот по второму разу. Не помню, сколько я выпил там, но помню запах хозяйкиного платья. Персидская сирень. Так пахнет старость, сказал я себе, хотя хозяйке на вид было не больше тридцати пяти. Если уж на то пошло, она была не старше тетки, которая умерла молодой и лежала теперь в crematório под взглядами не слишком огорченных ее смертью людей.

Вот в древних Микенах людей хоронили по всем правилам: рядом клали кинжал, между ног – наконечник стрелы, в изголовье ставили кубок, а на живот могли положить и зеркало. Допивая последнюю рюмку, я думал о том, что тело тетки уже бросили в печь и сожгли, люди разошлись по домам, а мать поехала на руа Ремедиош встречать нотариуса с завещанием. Удивительно, что в наши убогие времена кто-то еще пишет завещания. Еще удивительнее, что раньше это называли душевной грамотой, а то и духовной. Душа ведь неграмотна по определению.

Тетка звала меня Косточкой. Матери это не нравилось, довольно того, говорила она, что его отец был не пойми кто, с виду честная шляхта, а с изнанки побрадский бродяга. Довольно того, что у нас не семья, а клубок с воткнутой в сердцевину русской спицей, говорила она, ни к чему ребенку прозвище, у него есть достойное имя, записанное на золоченой ленточке из костела святой Анны.

Я попытался представить, как Зое лежит там, под казенной простынкой, так же тихо, как лежала рядом со мной на тартуской кровати, когда я думал, что она спит, и разглядывал ее сколько хотел. Я отяжелел от ночных часов, проведенных с ней, будто пчела, насосавшаяся цветочного сока, клейкая пыльца облепила мое тело, и если бы тетка открыла глаза и откинула простыню, я бы только зевнул и отвернулся. Ладно, я вру, соврал. Я держал голову на весу над ее плечом, чтобы она не чувствовала тяжести, над ее коленями, согнутыми под простыней, я видел кусок сизых обоев, будто зимнее небо над снежными пиками Кордильеры-Бетики. Через семь лет я увидел эти пики из окна самолета, вспомнил теткины колени и почувствовал, как снежный гребень обвалился в мое горло и не давал продохнуть: теперь я думаю, что впервые испытал приступ угрызений совести. Помню, как сосед-португалец постучал меня по плечу, чтобы я отодвинулся, и стал жадно смотреть вниз, как будто пытался разглядеть лыжников на склоне Муласена.

– Onde a terra se acaba e o mar começa, – нараспев произнес он, с трудом отрываясь от окна.

– No entiendo. – Я удрученно помотал головой.

– Здесь кончается земля и начинается море, – повторил он и добавил: Камоэш.

Тетка не любила Камоэнса, она вообще не читала португальцев, объясняя это тем, что língua portuguesa застревает у нее в подъязычии и цепляется за зубы. Бесстыдная ленивая отговорка! Мою рукопись она сунула в ящик стола и забыла там под грудой счетов и журналов. Ей совсем не хотелось ни читать, ни писать, а я бы свихнулся здесь без того и другого. Похоже, этим тюрьма и отличается от смертельной болезни.

Спроси меня теперь, почему я не приехал к ней раньше – к живой, писавшей мне немногословные открытки и однажды приславшей фетровое бычье ухо с золотым позументом. Ни один из ответов, придуманных мной в том самолете за сорок минут, оставшихся до посадки в Лиссабоне, не похож на настоящий. Но тебе я скажу, Ханна. Я боялся увидеть лысую золотушную старуху на месте смуглой женщины с крыжовенными глазами. Я так хотел ее в юности, что готов был на все, на любые ужимки и прыжки, чтобы утолить свой болезненный голод, и теперь, утолив его с кем попало, я винил в этом ее, а кого же мне было винить? Поверишь ли, я винил ее больше, чем свою мать, а уж мать-то я винил практически во всем!

– Зое сделала новый тестамент, – сказала мать, расставаясь со мной у ворот crematório, – за несколько дней до смерти. Надеюсь, ты приедешь хотя бы туда и послушаешь нотариуса.

Выходя из кантины, я думал о том, какую вещь положил бы рядом с теткой, будь у нее всамделишная, просторная гробница, заставленная кувшинами с оливковым маслом. Может, украденную у нее тавромахию?

Каково ей смотреть на себя теперь и видеть бенгальский огонь в печи, белую остывшую золу и еще – похоронный кубок с дурацким шпилем, который я сначала положу в шляпную коробку, а потом уберу с глаз подальше: под шестидесятый градус долготы, пятьдесят девятый градус широты, на место ровное, отложистое, чрезвычайных круч и глыбоких рвов не имущее, под знак небесный Урса Майор.

Зое

Я вижу летних мальчиков паденье:

Они оставят землю без плодов

И золотую почву заморозят.

Всю ночь читала Дилана Томаса, вот кого я хочу встретить на небесах, его и свою мать Лизу. И тебя, когда ты станешь зимним мальчиком, почернеешь и упадешь на дно заснеженного сада. А пока у тебя спелая кожура и горькие семечки, и я за тебя рада, правда, правда. Разгрызай дареный мандарин! За этим я оставляю тебе дом, затем, чтобы ты не тратил время на подсобки и меблированные комнаты. Чтобы у тебя было кого любить, раз уж меня не будет. Потому что другую женщину ты любить уже не сможешь. А меня скоро не будет. Никому не давай ключей от дома, слышишь, никому!

Выйдя замуж, я не сразу попала в этот дом, ведь он принадлежал матери Фабиу, нас приглашали только на воскресные обеды, где я страдала от духоты, портвейна, который нужно было пить перед едой, тихого страшного голоса своей свекрови, жирного мяса и специй – одним словом, от всего вообще.

В тот год мы снимали комнату на крошечной вилле в Белене, под самую крышу забитой газетами, тряпками и коробками из-под обуви. Свободной от мусора оставалась только гостиная, где хозяйка по имени Цецилия проводила свои дни, восседая в продавленном кресле, вырезая картинки из журналов, в ожидании часа, когда ее сын-кондитер вернется с работы. Фабиу пропадал на работе целыми днями, и мы с дочерью сидели в комнате без окон, заполненной надсадным ревом грузовиков. Хозяйка виллы была надменной, как оперная дива, ее сын казался хрупким услужливым птицеловом; эта пара была такой книжной, такой узнаваемой, что я поначалу прониклась к ним симпатией, но чувство это угасло уже через несколько дней. Защелка в ванной комнате была сломана, и несколько раз хозяйка являлась туда во время наших совместных купаний – Фабиу любил полежать в горячей воде, пока я мыла голову под краном и завивала волосы.

В первый раз Цецилия немного сконфузилась и принялась извиняться, но позже заходила с отрешенным видом, объясняя сквозь зубы, что ей нужна расческа или крем для лица. Стучаться, как предлагал ей Фабиу, хозяйка считала никчемными церемониями, я хорошо помню ее померанцевый рот, когда она произносила это: cé-ré-mo-nie. Однажды утром я обнаружила молодого кондитера в гостиной листающим мой альбом с фотографиями; то, что ему нравилось, он откладывал в отдельную стопку, выдирая снимки вместе с папиросной бумагой.

– Вот эти, детские, просто чудо, – сказал он приветливо. – Я бы на вашем месте отдал их маме для работы, у нее дивно выходят коллажи со школьными друзьями. Она всем нашим жильцам такие делала, они были в восторге.

Я молча взяла альбом у него из рук, собрала разбросанные по дивану фотографии и понесла к себе, вслед мне раздался привычный смешок: сразу видно, что недавно с востока. Гости, приходившие к хозяйскому сыну, без церемоний открывали наше вино и поедали наш сыр, хранившийся в единственном холодильнике. В ответ на мои замечания Цецилия поднимала бровь и говорила что-нибудь вроде: «Неужели мы недостаточно вас любим? Возьмите и вы наш сыр».

Зимой я купила маленький холодильник для пикников и стала складывать туда наши покупки, на шкаф денег не хватило, так что одежду и книги мы сложили в коробки, прежде заполненные подшивками Trabalhos em Barbante и рваной бумагой из-под рождественских подарков. Бумагу муж переложил в мешок и вынес на угол, к мусорным контейнерам. Тем же вечером Цецилия явилась к нам в комнату и, заглянув в коробки, увидела мои чулки и кофточки, лежавшие поверх книжных стопок.

– А где же мои вещи? – спросила она ласково, и я поняла, что сегодня наш последний день в этом доме. Как ни странно, мы продержались еще пару месяцев, читая по вечерам объявления в городской газете: все, что предлагали в Белене, было непомерно дорогим, а в город нам ехать не хотелось.

В тот вечер, когда хозяйка обнаружила пропажу газет, она заставила Фабиу пойти с ней к желтым контейнерам и там раскапывать завалы в поисках утерянного мусора. Возвратить его на место мы отказались наотрез, и Цецилия, негодующе всхлипывая, поволокла мешок к себе в спальню. Оставшиеся недели мы жили под ее беличьим взглядом, безымянный сын продолжал водить гостей, пробки выворачивались в десять вечера, по ночам под нашей дверью слышалось нарочитое шарканье, а из кухни внезапно пропала вся утварь. Наконец, обнаружив однажды утром в умывальнике мертвую птицу, я поняла, что нужно немедленно уезжать, и мы уехали.

Костас

– Так нечестно. – Додо встала в дверях, сложив руки на груди. – Ты сказал, что встретишься с антикваром и вернешься, а сам пропал на целый день. У тебя даже еды никакой нет, кроме яиц!

– Зачем ты меня ждала? Я же сказал, ключ можно оставить в кафе на углу. – Я поймал себя на том, что рад ее видеть. Похоже, я слишком долго прожил в этом доме один.

– Я не просто так ждала. Нам нужно кое-что обсудить. – Она вернулась на кухню, там зашипело газовое пламя и треснула под ножом яичная скорлупа.

– Тебе нужны деньги? – Я прикинул, сколько у меня осталось в ящике стола.

Сегодняшний поход был неудачным: антиквар вернул мне две серебряные миски, провалявшиеся в лавке с прошлой осени, заявив, что на них и не смотрит никто. Хотя это настоящие Mappin and Webb.

– Принимаешь меня за шлюху? – донеслось из кухни. – Я же говорила, мне нужна услуга иного рода, можно сказать дружеская. Тебе она ничего не будет стоить. А денег я сама могу дать, если что.

– Говори, чего просишь.

– Ты должен развести меня с мужем, – сказала она тихо. – Это будет несложно. И я готова за это заплатить. Твой дом прекрасно подходит, в нем даже камеры есть! Ты не против, если я положу помидоры?

Не будь я таким злым после встречи с антикваром, засмеялся бы в голос. Она еще и замужем. И я нужен ей для развода. Вернее, ей нужны камеры, оставленные моим обиженным дружком-режиссером. Бред какой-то, пыльный викторианский роман с адюльтером и церковным судом.

Я лежал на диване, слушал стук кухонного ножа и думал о том, как много чужих людей на свете. Пока их не видишь, проходя по городу, направляясь в те дома, где тебя ждут, пока их тени спокойно проходят сквозь твои, пока ты не сядешь в тюрьму или не сляжешь с чумой, они существуют условно, как деньги, или времена года, или отражение весла в воде. Иное дело, когда тебя не спрашивают, а просто тычут лицом в человека, и ты должен растянуть глаза пальцами, и увидеть его поперек своей воли, и осознать с отвращением, что он-то как раз настоящий, а чужой – это ты.

Хуже всех приходится писателю: его книжное тело щупают все кому не лень, листают купленную у букиниста книжку, нюхают казеиновый клей и смеются в голос, на другом краю земли, в адирондаке каком-нибудь. Хорошо таким, как я: они могут писать жене или, скажем, кондитеру из соседней лавки, никто не осмелится трепать их развязным образом за ухо или взять и ссыпать буквицы с листа (как смородину с куста). Так что, Ханна, терпи, ничего не поделаешь, есть только две женщины, с которыми я могу говорить, и одна из них уже испепелилась, выгорела дотла.

Из кухни доносилось пение стюардессы и шипение масла на сковороде. Почему эта девушка провела здесь весь день одна? Чего она ждет?

В чужих людей можно всматриваться пристально, а можно пропускать их сквозь себя – так в рассказе Брэдбери марсиане проходят сквозь жителей земли. Зое говорила мне, что с тех пор, как ее принудил к любви парень по имени Д., с которым она два года просидела за одной партой, она перестала разглядывать людей. У нас всего-то было три серьезных разговора, и я помню их, как даты крестовых походов или шесть битв Столетней войны. О том парне мы говорили не в Тарту, а три года спустя, когда она приезжала на обследование в вильнюсскую клинику. У нас это слишком дорого, написала она моей матери, устрой мне хотя бы неделю по знакомству, попроси своего любовника. И мать попросила. Я пришел к тетке в палату без цветов, с корзиной яблок, купленных у ворот больницы. Не знаю, зачем она взялась рассказывать мне этот двадцатилетней давности хоррор, но уйти я не мог, пришлось сидеть на окне и смотреть вниз, на слоняющихся по осеннему парку больных, закутанных в байковые халаты.

– В тот год я попала в беду, – сказала тетка, – пришла к вам домой, надеясь на помощь, и встретила там Юдиту, державшую на руках зареванного кудрявого мальчишку. Это был ты. Она застыла в дверях и уставилась на меня, прикусив губу, как будто видела в первый раз.

Ну да, я знаю этот взгляд. Она смотрит тебе в середину лба, потому что ей за тебя неловко. Черт возьми, я восемь лет не видел лица своей матери. Последний раз я видел ее в день Зоиных похорон. Помню, как она сверлила взглядом маленького нотариуса, важно сидевшего с бумагами в руках и вращавшего сливовыми глазами. Завещание состояло из одной фразы: Косточка получает фамильный дом, Агне – все, что внутри. Возле слова «Косточка» рукой нотариуса было приписано мое настоящее имя и адрес.

Когда завещание прочли, я не задавал никаких вопросов, хотя они звенели у меня в голове, будто москиты перед дождем, мне показалось, что будут читать еще, и я сидел не шевелясь, но мэтр вытер лицо платком и стал укладывать бумаги в портфель. Родственники, сидевшие вдоль стены, тихо переговаривались на своем змеином шелестящем языке. Нотариус щелкнул замком и спросил, нет ли вопросов по сути прочитанного. Дубовый стол, за которым он сидел, был покрыт бархатной скатертью, в которой я узнал занавеску из кабинета, второпях содранную старушками из рода Брага.

Мать поерзала, вздохнула и попросила повторить то место, где говорилось о доме. Нотариус снова открыл портфель, достал листок гербовой бумаги и терпеливо повторил последние строчки, потом сказал то же самое по-английски, расщепляя слова со сладким треском, будто гранатовые ломтики. Мать внимательно выслушала, кивнула, медленно обернулась и посмотрела мне в лицо. Как будто видела меня в первый раз.

* * *

Усилие шатунов, тяжелый выдох пара, усыпительное постукивание по стыкам – я люблю старые поезда, хотя ненавижу слабый чай и сажу в умывальнике. То же и с Лилиенталем: несмотря ни на что, я люблю этого пижона, позабывшего родную речь, стоящего в дверях Лиссабона, как тигр под воротами даосского храма.

Я встретил его в одном дешевом клубе фаду, где всегда обедал, если было туго с деньгами, – клуб прятался в шиадском переулке, старый хозяин был за повара и готовил как умел. После полудня на дощатую сцену выходила певица, завернутая в черную пашмину, и заводила Elle tu l’aimes. Еще там были витражные окна, напоминавшие собор святой Анны, солнце попадало в зал только через желтые стекла, а зеленые хранили прохладу. Однажды зимой я пришел туда вечером, потому что оказался неподалеку, и удивился – в клубе было полно народу, барная стойка раздвинулась, и за ней обнаружилась печь, где на вертеле крутился здоровенный окорок. Подавальщик принес мне счет вместе с рюмкой жинжиньи, по утрам такого не бывало. У меня болело горло, и я выпил ее залпом. Такой же поднос с рюмкой и счетом он принес парню, сидевшему возле окна, тот отодвинул угощение и произнес, ни к кому не обращаясь:

– И как теперь встать, блядь? Вот как теперь встать?

– Перебрал немного? – спросил я, услышав русскую речь.

– Поможешь до дома дойти? – Парень повернулся ко мне вместе со стулом. – Я живу рядом, напротив военного музея. Можешь звать меня Лилиенталь.

Его длинные припухшие глаза мокро блестели, а губы были покрыты мелкими трещинками. Я подумал было, что такие глаза бывают у кокаинистов, но тут Лилиенталь чихнул несколько раз и достал платок, платок был свежий, хорошо выглаженный. Я давно не видел людей, которые гладят носовые платки, и подумал, что пора бы завести себе дюжину. Потом он стал подниматься со стула, и я увидел его ноги, вялые, будто картофельные стебли, а потом и костыли, прислоненные к стене возле столика.

Через два года костыли пришлось поменять на cadeira. Я помню этот день – мы сидели у Лилиенталя на балконе и ждали посыльного из фирмы, обсуждая цвет коляски, ее цену и мощность двигателя, как если бы речь шла о новой модели для гонок. К тому времени я пристрастился к этому балкону и разговорам с Лилиенталем, как царь нишадхов к игре в кости.

Мы редко бывали вдвоем, чаще – в толпе, на вечеринках у него в квартире, пропахшей канифолью и чем-то неуловимым, похожим на сырые грибы в овраге. Иногда он и сам заявлялся ко мне – с какой-нибудь девчушкой, вцепившейся в ручку cadeira de rodas, будто в спасательный круг. Я так и не смог понять, как попадают в его сети эти смешливые существа, которых Ли приручает с завидной легкостью. Они приходят бог знает откуда и остаются, готовят пири-пири, стирают полотенца и запрягают коней, покуда не утомят хозяина и он не превратит их в тополя, а их слезы в янтарь.

Еще я не мог понять, откуда у него берутся деньги. Единственная картина, которую он продал на моей памяти, висела в китайской лавке, откуда ему присылали суп, – на нее пошло доброе ведро свинцовых белил. Что за мрачная равнина, сказал я, когда увидел ее на мольберте, и Лилиенталь послушно написал на обороте холста: Мрачная равнина, 2007 г.

* * *

Оказалось, что в моей жизни было меньше людей, чем я думал. Всю жизнь я жил, сознавая себя частью толпы, но теперь, когда пришлось выкликать прохожих по именам, их оказалось не так много, и писать приходится о мелочах, которые странным образом удержались в памяти.

Сегодня, например, я вспомнил тот день, когда получил фаянсовую куклу в огромном конверте, заполненном стружкой. Я знал эту куклу в лицо: в спальне, где я провел без малого полгода, она сидела на полке, свесив голые розовые ноги, и звали ее Арман Марсель. Веснушки были выписаны кисточкой, а губы так славно вылеплены, что их хотелось потрогать. Записки в конверте не оказалось.

Все куклы, сделанные Габией, были похожи, как актеры бродячей труппы, разорвавшие старый занавес на отрезы для плащей. Арман Марсель был красноволосым существом неопределенного пола. Несколько красных прядей принадлежали младшей сестре Габии, с которой куклу лепили много лет назад, – я помню, как она вертелась на своем стуле, посылая мне умоляющие взгляды, а потом вопила, когда сестра занесла над ней ножницы.

Когда утром я получил извещение и пошел на почту, я думал, что посылка от матери, и удивлялся: последний раз она делала это, когда я был в школьном лагере летом восемьдесят девятого. И что вообще можно прислать из моей холодной страны – антоновку, сушеные грибы, банку моченой брусники? Подарками я не избалован, знаешь ли. Единственным, кто думал о подарках всерьез, был мой отец, которого я никогда не видел. От него приходили правильные вещи: теннисные ракетки, восковые мелки и даже энциклопедия в семи томах, правда на польском языке. Однажды он прислал мне галеон San Felipe, нарисованный на картоне, нужно было вырезать корабельные части и склеить, чтобы собрать объемную модель, но я не смог, запутался в парусах и всяких бушпритах, да и бросил.

Зачем Габия послала мне куклу? Женщины делают уйму необъяснимых вещей, смешных и страшных одновременно, полагаю, что когда они их делают, то толком даже не знают, чего хотят: рассмешить или напугать. Ведьмы, пожелавшие убить Кухулина, проткнули его собаку рябиновыми прутьями – это страшно или смешно?

Письмо, которое Фабиу написал перед тем, как затянуть петлю на шее, осталось нераспечатанным, тетка просто не стала его читать и засунула в книгу. За девять лет Зое не нашла времени прочитать записку самоубийцы – это страшно или смешно? Или никакой записки вообще не было?

А, вот еще вспомнил про подарки! Бабушка Йоле была прижимиста и всегда заворачивала подарки сама, так что пакетик в самодельной обертке я всегда узнавал и распечатывал последним. В нем наверняка лежало что-нибудь странное, попавшееся бабушке под руку в ее комнате. Однажды я обнаружил там грубошерстные армейские носки, дырочка на пятке была заштопана лет сорок тому назад. На бабушку никто не обижался, она могла выкинуть и не такое. Я сам видел, как в кафе на проспекте она сгребла со столика оставленную кем-то мелочь: смахнула в ладонь и пошла себе дальше довольная.

Женщины бывают на удивление жестокими в своих выдумках о себе самих, такого и злейший враг не придумает. Жестокость – вообще занятная штука, это что-то вроде божественного штрих-кода, по ней видно цену и силу человека, но видно только тому, кто умеет читать код. Вот с талантом, пожалуй, посложнее: мне представляется прожектор, вроде того, что бывает в тюремном дворе или в ночном клубе, выхватывающий случайного человека острым слепящим лучом из темноты. Некоторых сколько угодно высвечивай, они остаются темными сгущениями, равнодушно бредущими в сумерках, но есть такие, что сразу вспыхивают, запрокидывают голову и долго вертятся волчком под надрывную флейту и барабаны.

Зое

Я люблю Лиссабон. Раннее утро в пустом городе, воскресенье. Белые дома на набережной просвечивают зернышками на утреннем солнце, холмы засыпаны горячей золой, а река еще держит в себе темноту. Слышно, как звякают щеколды в Альфаме, хлопает на ветру балконное белье, стучат жестяные поддоны рыбного рынка. Я была здесь несчастна, мерзла, закидывала таблетки горстями в сухое горло. Город был моим единственным другом, других друзей у меня не было. Дружба, детка, похожа на владение пчелами.

Ты обзавелся ульем, весело смотришь на него из окна, слышишь ровный гул пчелиного электричества и думаешь, что у вас отношения: ты считаешь их совершенными, дивными существами, покупаешь им вощину в деревне, в безмедный год подкармливаешь по нужде сахарком, на зиму замазываешь щели глиной. Ты знаешь, что их раздражает твоя борода, запах вина и недостаточная плавность движений, но они терпят, милые, милые. Однажды ты захочешь узнать их поближе, пососать пергу, потрогать мамку, увидеть медовое непостижимое дно. С этого дня не надейся на прежние нежные правила. Заведи себе сетку из черного тюля, купи железный дымарь, употреби все свое хладнокровие и хорошенько – хорошенько! – закрывай лицо.

Со страстью все гораздо проще, как бы ни сгущались твои обстоятельства. Страсть так же легко отличить от мастерства, как медный кубок от золотого – надо попробовать на вкус и тот и другой. Про кубки это Аристотель сказал, а про страсть я знаю сама. Всегда все пробуй на вкус, Косточка. Не забывай, что ты летнее дитя, кузнечик с ломкими ногами, родившийся на границе двух эпох, у тебя все карты на руках, и тебе повезло, ты успеешь умереть вовремя. Вы – последнее поколение, знающее, что такое табу, и верящее в амулеты. Золотые, зеленые, злые.

Те, кто придут за вами, будут жить в обществе, где люди не учатся, потому что знание перестало быть частью ума, а дети выбирают между жизнью мальчика и жизнью девочки, а если не могут, то становятся и тем и другим. В каком-то смысле я рада, что не увижу этого дивного мира. Он будет забавным, наверное, но мне было бы скучно без университетских кампусов и войны полов.

Сегодня я смогла встать с кровати, обрадовалась и вышла на крышу, завернувшись в одеяло. В Лиссабоне настоящая зима, у меня даже щеки замерзли. Глядя вниз, в переулок, где под снегом поблекли все цвета, кроме цвета кирпичной пыли, я стала вспоминать сон, который увидела под утро.

В этом сне я была в заснеженном саду, давно заброшенном: старые яблони в лишайнике, смородина в ржавчине, крыжовник в мучнистой росе. Я сидела на скамейке, сделанной из двух оструганных досок, и смотрела телевизор, стоявший на пне. В телевизоре тоже шел снег, черно-белый, мерцающий, я ужасно мерзла, но не могла оторваться от экрана. Полагаю, это был фильм про смерть.

Знаешь, я никогда не хотела звать тебя Костасом, а тем более – Константинасом, ну какой из тебя автор кантаты для хора или надменный улан, ты маленькая абрикосовая косточка, полная синильной кислоты. Но спорить с твоей матерью было бесполезно, она вообще говорила мало, была склонна к невразумительным восклицаниям и жестам, заменяющим слова. Зато она неплохо стреляла, это я еще с детства помню. Юдита заходила в тир по дороге в школу, покупала на рубль горстку пулек и всаживала их одну за одной в бегущие по нитке мишени. Владелец тира успевал только выдавать ей призовые монпансье в круглых жестяных коробках, похожих на упаковку гуталина. Подозреваю, что стрелять ее научил твой покойный дед Иван, владелец сыромятной портупеи, – это ладно, а вот куда она девала монпансье?

Костас

Служанка говорила мне, что Зое варила варенье целыми днями. Она начала в ноябре, месяца за три до смерти, и закупорила последнюю банку в то утро, когда в последний раз смогла дойти до кухни. Потом она лежала несколько недель не вставая, а потом умерла. Я-то знаю, почему она это делала. Варенье напоминало ей питерское лето, живую изгородь из можжевельника, дощатую дачную веранду с заусенцами и сладких ос, плавающих в сиропе. Пожалуй, я бы сам стал делать нечто похожее, если бы знал, что скоро умру.

– Я с самого утра возле сеньоры вертелась, – сказала мне служанка. – Да еще ягоды с рынка таскать приходилось. А сеньора все варит и варит!

Это было в день теткиных похорон, служанка поехала с нами на Cemitério dos Olivais выбирать нишу в колумбарии, а потом накрыла стол и устроилась со стаканом портвейна в углу гостиной. Она была уверена, что я оставлю ее в доме, хотя мы ни о чем таком не говорили.

– Если ягод не купишь, с ней вовсе сладу не было, вся извертится, а то еще по дому начнет ходить среди ночи, ронять что ни попадя. Я все ждала, что банки у нее кончатся, а они прямо как грибы росли!

Я знал, где росли эти стеклянные грибы. Я сам их видел в винном погребе упакованными в картонные коробки – по две дюжины в каждой. Я забрался туда в первый же день, как только приехал в Лиссабон и принялся обследовать дом: тетка разрешила мне открывать любые двери, кроме комнаты старой сеньоры, и я дал себе волю.

В те времена – в начале девяностых – дом еще жил полной жизнью. Длинные ореховые столы светились от пчелиного воска, от зеленщика в жестяном ведре приносили вишню для варенья, в шкафах с бельем лежала сухая цедра, в кухне пахло лавровым листом. Одним словом, йейтсовский кабан без щетины еще не явился во двор, чтобы рыть землю носом.

Посреди двора днем и ночью шумел фонтан в виде стоящего на хвосте лосося, выкрашенного серебряной краской. Фонтан по утрам чистили граблями, но к вечеру в нем было полно листьев и мелкой кудрявой чешуи. От одной стены двора до другой были натянуты веревочные струны, по одним ползли плети розовой вечно осыпавшейся глицинии, а на других сушилось белье. По вечерам соседи выносили к воротам складные стулья и разговаривали, пока не стемнеет. Я не помню их лиц, помню только картонную коробку с вином, стоявшую прямо на земле. Мне было четырнадцать лет, и люди меня не слишком интересовали.

Когда я приехал сюда в первый раз, то бросил сумку в столовой и сразу побежал по лестнице наверх: в таком старом доме должна быть мансарда, думал я, такая лестница обязательно ведет под самую крышу. Я только что прочел стендалевскую «Ванину Ванини» и ясно представлял себе потайные дверцы, железные ключи и раненого карбонария, которого прячут на чердаке. Комната, до которой я добрался, была кособокой и темной, зато из круглого окна лилась струя золотистой пыли, прямо с потолка. В толще света толпились пылинки, внизу они были рыжими от соснового пола, а вверху – темными от покрытого сажей окна. Я вошел в эту колонну света, доставая затылком до капители, и закрыл глаза. Крыша была совсем рядом, я слышал, как ходят по ней портовые чайки, и чуял запах разогретой черепицы.

– Здесь ты и будешь жить, – сказала тетка, стоя в дверях и глядя на меня без улыбки, – надеюсь, ты не станешь носиться как оглашенный. Агне сейчас придет с твоей постелью и пледом. Полагаю, вы подружитесь.

Мы подружились, но сестра была всего лишь девчонкой, а вот дом был безупречен, я сразу влюбился в него, во все его странности, видения и звуки: от потрескивания в стенах столовой до ночной капели в винном погребе. Еще мне нравилось смотреть, как тетка в своем зеленом хлопковом платье босиком расхаживает по дому, в котором недавно стала полной хозяйкой. Она шлепала пятками по пробковому полу, хлопала дверьми и возникала то там, то здесь, оставляя после себя запах чисто вымытых волос и детского мыла. Ей было тридцать два, на четыре года меньше, чем мне теперь.

* * *

– А кто такой Джо Гиллис? – спросила Додо с невинным видом. – Один твой друг сказал, что ты классический он. И что ты получил дом за то, что полюбил пожилую вдову. Сколько это чудище может стоить со всей обстановкой? Продай его, и уедем в Альгарве, поживем в свое удовольствие. Только сначала помоги мне в моем деле!

Все утро мы провели в постели, опутанные влажными простынями, как троянский жрец и его сыновья – морскими змеями. В любви стюардесса была молчалива, зато в перерывах она не закрывала рта, расхваливая мне свою затею. Ее смуглые руки летали в воздухе, глаза сияли, голос пенился. Я уже не раз пожалел о том, что не снял эти чертовы камеры сразу после отъезда Лютаса. И о том, что не соврал, – мог ведь сказать, что они не работают.

– Да не стану я тебе помогать. Девчушка придет на свидание, взмокшая от волнения, ее будут вертеть, как мельничное колесо, а я должен подглядывать на манер портного из Ковентри.

– Милый, она не девчушка, а платный эскорт. Она датчанка или шведка, это все, что я знаю. Рабочая лошадь, вот она кто. И тебе не надо подглядывать, просто нажми кнопку, компьютер сам все запишет.

– Но зачем нажимать кнопку? В кладовке стоит сервер, давай настроим систему на запись, а утром зайдем за готовым файлом.

– А вдруг не запишется? Я не могу рисковать, второго такого шанса не будет. Поверь, мне очень нужно, чтобы это сделал ты, а не сервер. Я ведь сплю с тобой, а не с сервером.

– Тебе просто свидетель нужен, так и скажи. Записи в суде все равно будет недостаточно, тем более что она незаконная. И вообще, вся эта история со слежкой какая-то мутная.

– У приличных денег всегда мутная история. Я ведь упоминала о приличных деньгах? Пять тысяч, когда все будет готово.

Как она, однако, хлопочет. Может статься, дело не в разводе, а в ревности? Где-то я читал про купеческих сыновей, которых заставили стрелять в подвешенный на дереве труп отца, чтобы выяснить, кто из них истинный наследник. Сдается мне, что мстить за измену имеет не больше смысла. Что с того, что ты продырявишь мертвое тело своей любви, в нем уже ни лимфы, ни крови, одна тоскливая гальваника.

– Ладно, подумаю, – сказал я, вставая и направляясь в ванную. – Скажи мне, ты раньше с кем-то проделывала такие штуки?

– Как мило, что тебя волнует мое прошлое. Не бойся, это всего лишь маленький веселый фильм. Поезжай в Капарику, в мой летний коттедж, возьми компьютер и спокойно все запиши. E um e dois e três!

– На тот берег я точно не поеду, много чести. Ты бы меня еще в Порту отправила. Посижу на площади, в кафе с интернетом.

– Надо во всем следовать плану, – поучительно сказала она. – У меня все продумано, от первой минуты до последней. Всем уже заплачено. Ты переночуешь в Капарике со вторника на среду. Заодно подышишь морским воздухом.

Что меня с первого дня восхищало в Додо, так это умение мгновенно преображаться, выбравшись из кровати. Стоит ей встать и поглядеть в зеркало, как все ее расточительное, сочное, как персидское яблоко, тело собирается в жесткую конструкцию и становится худым и неузнаваемым.

– Сказал же, не поеду. Какая тебе разница, откуда ведется запись?

Додо пожала плечами, молча спустилась вниз, надела голубое пальто и швырнула свои ключи на комод в прихожей. Вечером я положил их в пасть каменной химере возле парадного входа, захочет вернуться – найдет. А бегать за ней бесполезно, Додо из тех женщин, что наглеют от избытка внимания.

Ключи там и раньше лежали, в водосточной химере, – для посыльного из пиццерии, для Лилиенталя, еще для пары человек, а потом я встретил эту женщину в кафе «Регент» и вручил ей заветную связку, как глупый аргонавт, забывший залепить уши воском.

В тот вечер в кафе было полно народу. В Лиссабоне серьезно относятся к зиме: даже глинтвейн пьют с таким видом, будто за окном бушует альпийская метель и наутро склоны покроются свежим снегом, в который лыжная палка уходит почти целиком. Знакомая галеристка Соня Матиссен помахала мне издали, а потом подошла, улыбаясь:

– Сидишь один? Переходи за наш столик, там хороший вид на елку у базилики. Со мной пришли две стюардессы, у них полные карманы maconha.

Вокруг Сониной головы стояло сладкое душистое облако, это выдавало в ней португалку, несмотря на чужеземное имя. Здешние женщины не знают меры в духах и разговаривают с духами. Я встал, положил на стол деньги и пошел за галеристкой, удивляясь ее внезапному вниманию.

Стюардессы держали кружки с глинтвейном наотлет, коричный пар клубился над столом, затуманивая их лица, они рассказывали что-то смешное о тамошней корриде: быка выпускают бродить по улицам, а публика колет беднягу зонтиками и всем, что под руку попадется. Судя по загару, девчонки побывали на островах совсем недавно, и я почувствовал укол зависти. Я сам хотел бы поселиться на острове, только не на мусорной Терсейре, а на покинутой людьми Исабели. Лютас говорил мне, что там живет последний самец слоновой черепахи, старый холостяк, зовут его Одинокий Джордж, и он ужасно разборчив и не связывается с кем попало. А я вот связываюсь.

Я готов связаться хоть со смоляным чучелом, хоть с василиском, лишь бы не сидеть одному, прислушиваясь к пароходным гудкам в порту, хотя, по сути, я и есть Одинокий Джордж с панцирем, поросшим лопухами, и все, что мне нужно, – это остров в форме морского конька, пять молодых вулканов, нелетающие бакланы и олухи царя небесного.

* * *

Вчера я забыл притворить окно, и за ночь на одеяло намело рыхлый холмик снега. Пишу тебе в пуховых варежках из служанкиной передачи, наверное, она извлекла их из бездонного гардероба на втором этаже. Когда охранник по прозвищу Редька сказал, что ко мне посетитель, я так разволновался, что несколько минут ходил по камере, стараясь унять кашель. Поверишь ли, на какую-то секунду я даже подумал, что это ты, Ханна! Меня провели в комнату для свиданий по коридору, заставленному ведрами с краской и жестяными бочонками. Я просидел там около получаса, потом охранник вошел один и бросил мне на колени маленький сверток:

– Свидания вам не разрешены. Только после окончания следствия.

Развернув бумагу, я увидел белые варежки, как будто выпавшие из книги о путешествии к Земле Франца-Иосифа.

Сегодня я проснулся с мыслью о том, что можно писать, если не с кем поговорить. Эта возможность – одна из тех других возможностей, что составляют основу грубой холщовой бесконечности, где время – это всего лишь уток, слабая переменная. Там, за тюремной стеной, простираются поля других возможностей, затопленные постоянством воды, – господни поля под паром, я думаю о них время от времени.

Еще я думаю о смерти – о смерти я довольно много думаю. Пока я не увидел смерть своими глазами, я представлял себе что-то варварское, зверское, шумное и непостижимое, может быть, потому, что еще в школе прочитал у Бунина про павлинов и окаянные дни. Мужики в семнадцатом году поймали павлинов в помещичьей усадьбе, ощипали им перья и пустили бегать голых окровавленных птиц по двору – для забавы. Павлины кричали от ужаса и метались от дома к воротам, не в силах смириться с непоправимым, еще живые, но уже потерявшие облик и стыд. Потом они умерли. Я тогда не понял, что Бунин писал не про смерть, а про ненависть.

Настоящая смерть оказалась безликой, безгласной и безмятежной. Она отнимала возраст, имя и пол, как шекспировский купец отнимал бы фунт мяса у должника – в мановение ока, before you say knife. Бабушка Йоле уже перестала быть бабушкой, когда мы перевернули ее лицом вверх, она также перестала быть раздражительной стриженой дамой шестидесяти девяти лет, доводившей меня до безумия своими рацеями. В ее лице стояла темная вода, а волосы и брови казались сизым сфагнумом. Разбирая бумажные залежи в ее комоде, я наткнулся на кожаную коробку на длинном ремешке, похожую на шахтерский фонарик, в коробке что-то шуршало, будто в бобовом стручке.

– Тфилин, – сказала мать, когда я принес ей свою находку. – Это вещь твоего прадеда Кайриса, вот не думала, что мама это сохранила. Она терпеть не могла мужнину родню.

Я сидел в комнате с завешенным синей простыней зеркалом, намотав тфилин на руку и думая о прадеде, которого я даже по имени не знал. Почему мой еврейский дед, пропавший в тайшетских лесах, начисто стерся из бабкиной памяти, а русского деда, сумасшедшего и злого, она поминала каждый день? Сколько во мне этой невезучей летней крови и сколько той, зимней, такой, как надо? Сколько во мне от пана Конопки, десять лет посылавшего мне пластмассовые грузовики, но так и не сумевшего прыгнуть в автобус и преодолеть расстояние от Вроцлава, или Кракова, или где он там распушает свои усы? И кого видит мать, когда молча смотрит на меня из темноты? Я так боялся этого взгляда, что, вернувшись из Тарту, несколько недель не смел признаться матери, что меня исключили. Кончилось тем, что мы снова поссорились и замолчали.

Наши с ней разговоры быстро превращались в то, что музыканты называют obbligato, поэтому мы и раньше молчали целыми неделями, а к тому времени, как я стал собираться в университет, молчание между нами воздвиглось, как крепость. Отец был единственным, с кем она смеялась, будто горничная, говорила мне Йоле, пытаясь описать недолгую помолвку матери. Еще она говорила, что мой отец был lošėjas, игрок, и если я позволю его крови победить ее, бабкину, чистую, то стану таким же бродягой, внесенным в черные списки во всех городских казино.

* * *

Вкус у того, кто вынул из шкафа пистолет, был недурной, он выбрал наградное оружие, с гравировкой на серебряной щечке: за верную службу от генерала Умберту Делгаду.

Если бы кто-то сказал мне, что настанет день, когда в моей спальне будет лежать тело человека, только что застреленного неизвестным в вязаной шапке, я бы только пальцем у виска покрутил. Такое могло случиться только при прежних хозяевах, во времена полковника, его порывистой жены и малахольного сына, при мне же дом существовал тихо и бестревожно. И вот этот день пришел: я сидел перед экраном в чужом коттедже, мешал коньяк с травой, слушал собачье царапанье дождя за дверьми и смотрел на труп на экране монитора. Но попробуем по порядку, чтобы тебя не запутывать.

Я приехал в Капарику после обеда и довольно быстро нашел летний домик: название «Веселый реполов» было выложено ракушками над притолокой. В углу гостиной стояли ведра, полные мутной воды, с забытыми в них кистями и щетками, рядом валялась пара голубых комбинезонов. Казалось, что рабочих позвали делать что-то более интересное и они побросали все и сбежали, не дожидаясь хозяйки. Коньяк оказался там, где Додо велела его искать, – в бельевой корзине, на самом дне. Топить печку мне не хотелось, так что я налил себе коньяку, уселся за стол и включил компьютер ровно в восемь, как было велено.

Подключившись к сети, я настроил камеры и вывел на экран шесть квадратных окон, заполненных серым мерцанием. Я помнил, что запись включается датчиком движения, если не было другой команды, так что наш маленький фильм запишется и без меня. Не прошло и получаса, как первое окно в верхнем углу монитора ожило, в нем появилась героиня в марлевой юбке, открывшая дверь ключом – значит, ей сказали, что связка хранится в пасти химеры. Юбка была пышная, слоистая, на манер балетной, из-под нее торчали тонкие ноги в разношенных ковбойских сапогах. Девица бродила по дому, а я шел за ней следом, вглядывался в собственные комнаты, казавшиеся теперь незнакомыми, и чувствовал себя персонажем лавкрафтовского рассказа, прижимающим нос к стеклу, за которым старик разговаривает со своими бутылками. Тогда я не знал ее имени и про себя называл девицу Хенриеттой, потому что так звали датскую студентку, с которой мы подрабатывали в яхт-клубе прошлой зимой. В клубе было пусто и не работало отопление, так что мы целыми днями пили кофе, уничтожая списанный администратором запас горелой арабики. Основа виски – это хорошая вода, говорила студентка, брала из бара тридцатилетний молт, щедро плескала в чашку и доливала в бутылку воды из-под крана. Потом мы выходили на берег и часами сидели на парапете, глядя на красные рыбацкие лодки в густом тумане.

Меня уволили оттуда задолго до начала сезона. Странное дело, за всю жизнь у меня не было работы, с которой я ушел бы по собственной воле. Вот и Душан, хозяин конторы Em boas mãos, попросил меня уйти, хотя я работал как проклятый и целыми днями мотался по лавкам, устанавливая наши дешевые системы с оглушительной сиреной, похожей на крик мандрагоры.

Имя Хенриетта стало подходить датчанке еще больше, когда она сбросила юбку и осталась в длинной тельняшке до колен. С именами такая штука: иногда их лучше не знать, иногда они велики или малы, бывают имена, которые можно носить за щекой, как леденец, а бывают сухие и безлюдные, будто саванна. Женщине, которая впутала меня в эту историю, ее имя было явно маловато, ну что это такое – до-до-до, красный язык, трепещущий во рту, дразнящая lingua dolosa.

Датчанка передвигалась по комнатам с такой скоростью, что я едва успевал переводить глаза на новое окно. В какой-то момент я видел все пять комнат одновременно, будто сидел в каптерке музея, где запись ведется постоянно. Это потому, вспомнил я объяснения Лютаса, что камера, уловив движение, продолжает съемку еще несколько минут, если ее не остановить. Добравшись до спальни Лидии, девчонка распахнула гардероб и оглядела одежды старой сеньоры – длинные платья висели плотно, на деревянных распялках с ребрами, похожих на учебные скелеты. Эта комната была единственной в доме, где сохранилась прежняя обстановка: палисандр, павлиньи перья, эбеновое дерево.

Хенриетта сняла с вешалки белую концертную столу с рукавами, как у смирительной рубашки, – наверное, хозяйка пела в ней перед гостями во времена Estado Novo. В те времена люди носили белое, городскую брусчатку чистили с порошком, а суровый кондукатуш еще не свалился со стула. Держа платье перед собой и глядя в зеркало, датчанка набрала воздуху, округлила рот и запела. Жаль, что звук у меня не подключен, подумал я, голос у нее должен быть сильным, какое-нибудь драматическое сопрано. Потом Хенриетта сняла свою тельняшку, уронила на пол и переступила через нее. Я посмотрел на часы и подумал, что неверный муж опаздывает уже минут на сорок. Под тельняшкой у датчанки ничего не было, даже трусов. Я нажал на кнопку zoom и увидел татуировку на впалом животе – ящерицу, бегущую вниз, в заросли негустой светлой шерсти. Потом я увидел детородный уд, достойный обезьяны Сунь У-куна из «Путешествия на Запад».

Вот оно что, подумал я, невольно выключая камеру. Теперь ясно, что у нее не сопрано. Интересно, будет ли это сюрпризом для блудного мужа. Впрочем, нет, неинтересно. Этот маленький веселый фильм на глазах превращается в большую херню. Похоже, дело вообще не в разводе, а в шантаже или в чем-то вроде этого. А меня используют как подставного клоуна, а потом, глядишь, и в суде попросят выступить. Нет уж, Додо, сладкоголосая птица юности, дальше полетишь без меня. Я допил то, что оставалось в рюмке, поставил запись на автоматику, надел плащ, сунул бутылку в карман и пошел к океану.

* * *

Дорожка из желтых кирпичей вела за ворота, а потом терялась в зарослях можжевельника, превращаясь в тропинку в пологих дюнах. Чистый песок стеклянно блестел на солнце, такого на нашем море уже не осталось, разве что на косе, возле самой Ниды. В тот день небо над океаном было такого же цвета, как песок, с помарками сизых облаков у горизонта. Белизна португальского неба меня не слишком вдохновляет, другое дело – январское, морозное, выбеленное небо где-нибудь в Молетай, над озером.

Три недели назад я ушел из кафе с самой смешливой из сидевших за столиком Сони стюардесс. С высокой девицей, у которой была кличка, звучащая как название вымершей птицы с Маврикия, а имени не было. Мне показалось, что она немного, самую малость, похожа на Зое: зеленая радужка в пятнах охры, светлые косы, свободное платье до пола. А сегодня я оказался на противоположном берегу реки, связанный дурацким обещанием и терзаемый нехорошим предчувствием. У меня даже кончики пальцев онемели, так близко я чувствовал макбетовских ведьм, пока бродил по берегу, прихлебывая коньяк.

Я шел вдоль берега, по самой кромке, отмеченной красноватыми лохмотьями каррагена, вода норовила дотянуться до моих сандалий, найденных в прихожей коттеджа. Сандалии были плетеные, на размер больше, чем надо, наверное, они принадлежали мужу, неверному сеньору Гомешу, его имя я увидел на крышке почтового ящика.

Начинался дождь, и народу на пляже было немного. У деревянной будки спасателя сидели двое игроков в карты: толстый, докрасна обгорелый англосакс и азиатская девушка в пальмовой шляпе. Они крепко шлепали картами по песку, морщились, кряхтели, но не произносили ни слова. Я подумал было, что это пара глухонемых, но тут мужик обернулся ко мне и попросил зажигалку. Девушка поднесла два пальца ко рту и выпустила воображаемый дым, на случай если я не понял.

Я помотал головой и пошел дальше, думая о молчании, разделяющем – или соединяющем? – людей, не знающих ни слова на чужом языке. Однажды Лилиенталь рассказал мне, что лет десять тому назад, в Альбуфейре, он выкопал из песка женщину, говорящую на galego. Шел по пляжу, увидел на песке золотой браслет, хотел его поднять и вытянул тонкую смуглую руку, будто ореховый прутик из земли выдернул. Женщина оказалась танцовщицей из Веракруса, она любила закапываться в песок, будто геккон, спасающийся от жары, и упорно говорила только на своем языке, так что они молча пошли в отель и занимались там любовью без малого трое суток.

– Поверишь ли, пако, – сказал Лилиенталь, – это были лучшие дни за все лето: семьдесят часов безукоризненного молчания. Уверен, что галисийка забавлялась не хуже моего, к тому же, повзрослев, я понял, что это был розыгрыш, но какой осмысленный!

Дождь начал накрапывать сильнее, и я уже повернул обратно, в сторону коттеджа, когда телефон в кармане плаща зазвонил.

– Тебе там хорошо, Константен? Нашел бутылку, о которой я говорила?

– Нашел и почти прикончил. Твой муж не слишком торопится на свидание, так что я поставил камеры на автозапись и пошел гулять.

– Бывший муж, – весело поправила она. – Думаю, там все недолго продлится. Если я правильно помню, минут десять с прелюдией. Закончишь запись и можешь сразу ехать домой.

– Кстати, твоя девочка оказалась мальчиком. И довольно крепким.

– Какая разница? – Додо, похоже, не удивилась. – Мальчик даже лучше. Возвращайся в дом и заканчивай дело. Ты поступаешь как настоящий друг, и тебе не придется об этом жалеть.

Настоящий друг. Хотел бы я увидеть эту женщину еще раз, например на очной ставке: я бы напомнил ей одну старую португальскую поговорку. Quem tem amigos não morre na cadeia. Кто имеет друзей, не умирает в тюрьме.

Зое

На острове Борнео жили когда-то племена, считавшие, что после смерти все меняется на свою противоположность: горькое на сладкое, темное на светлое, мрачное на веселое, надо только попасть в правильный рай. Я же думаю, что вещи становятся противоположными задолго до этого, стоит только поверить, что ты умрешь. Вот только стрелка все время указывает вниз, то есть против шерсти. Равнодушие меняется на ненависть, безразличие – на отчаяние, хладнокровие – на безумие.

Все началось примерно через год после вашего с матерью отъезда из Лиссабона. Мой муж Фабиу стал спать у себя в кабинете, говорил, что работает по ночам. Однажды утром он долго не показывался, и я решила отнести ему кофе с фигами, нам как раз принесли корзину сушеных фиг в подарок. Было зимнее дождливое воскресенье, дверь в кабинет немного разбухла, я поставила поднос на пол и толкнула дверь обеими руками. Фабиу сидел на разобранной постели полностью одетый: в траурном тесном костюме и лакированных ботинках. Я поставила поднос возле кровати, взяла его за руку, рука была легкой и холодной, будто обледеневшая ветка. В то утро я оставила его в покое, мы относили ему еду и ставили под дверью, но он пил только воду, и через неделю Агне вызвала врача.

Мой муж никогда не впадал в отчаяние без причины, и я стала думать. Сначала я решила, что он переживает из-за той девчонки с нашей улицы, что пропала в начале января, об этом тогда много говорили. Помнишь дом в переулке Беку с изразцовым портиком? Дочка зеленщицы, Мириам, жила там со своей матерью, у нее была какая-то болезнь, от которой лезли волосы, и она всегда ходила в косынке. В январе она исчезла. Полиция искала ее даже в реке, хотя Мириам никогда не купалась. Агне училась с ней в школе и рассказывала, что девчонке приходится несладко и что завтракает она отдельно, в столовую не ходит. Помню, что видела ее однажды: школьницу в беретике и красном пальто, сидящую на качелях с бутербродом в руке.

После нескольких визитов доктора муж пришел в себя, повесил черный костюм обратно в шкаф, начал гулять с собакой по вечерам, спускался в погреб за своим любимым Quinta do Tedo, но при этом улыбался нам такой старательной улыбкой, что лучше бы не улыбался совсем. А потом мы нашли его в петле, вернее, служанка нашла, петлю он сделал из витого шнурка, на котором висела бразильская гравюра Дебре. Наследства мы не получили, все семейные деньги достались его сестре, так уж было составлено завещание Лидии. Хорошо еще, что дом тогда не был заложен, – мы остались без гроша, но с надежной крышей над головой.

Он оставил мне письмо в запечатанном конверте, но я не стала его читать. Помню, что на обороте конверта были в столбик написаны имена лузитанских богов: кажется, Bandonga и еще штук шесть, как будто он подыскивал пароль для компьютера. Весь последний год мы ссорились, я доводила его до слез, он уходил в комнату матери и сидел там часами, запершись на ключ. Однажды мне приснилось, что моя свекровь сидит там в своем кресле-качалке, в парадном жестком платье, будто Инес де Кастро, мертвая королева, которой придворные целовали высохшую руку. Она смотрит в окно, а муж положил голову ей на колени. Никогда не потешайся над людьми, Косточка, а то они умрут и оставят тебя одного. В этом кресле-качалке я тоже люблю сидеть, особенно теперь. Между прочим, ему лет двести, не меньше, полозья и поручни железные, а подушка из мелко простеганной черной кожи.

Думаю, тебе оно придется по вкусу. Ты ведь приедешь сюда после моей смерти, Косточка. Приедешь, куда ты денешься.

Костас

– Нажмешь кнопку, и будет записывать хоть сто тысяч лет, пока в мире не кончится электричество, – сказал Лютас в тот день, открывая коробку с камерой. – Звука нет, зато видит в темноте: двадцать четыре диода повышенной яркости.

Я видел, что ему не по себе. Его выдавал румянец, на котором от волнения всегда проступают белые пятна, как будто ему только что дали пощечину. В тот день я подумал, что дело в камерах, за которые он заплатил чертову уйму денег. Но теперь я знаю, что дело было во мне. Я стоял слишком близко.

Наша дружба была чем-то вроде мечты о ломтике свежеподжаренного хлеба. Не удивляйся, так называлось произведение американской художницы, купленное Ричмондским музеем. Она написала о ломтике хлеба, который в своем воображении намазывала маргарином, и это назвали objet d’art и заплатили приличные деньги. Мир полон воображаемых вещей и людей, у некоторых даже за гробом хмуро идут воображаемые друзья.

Я знал, что у нас с Лютасом не все обстоит так, как выглядит со стороны, и многое существует только в моей голове. Мне всегда казалась немного преувеличенной его скабрезность и уличное, грубое стремление к женской плоти. Я знал, что в нем тикает опрятный, педантичный механизм, Ordnung muss sein, но при случае он запросто выкинет со мной вероломную штуку, особенно если речь идет о хлебе насущном.

Зато он умел давать советы, как никто другой. Именно Лютас сказал, что мне следует уехать в Лиссабон и поселиться вместе с захворавшей теткой. Я же колебался, в основном из духа противоречия. Пустующую мансарду мне обещали отдать целиком, оттуда можно было спуститься во двор по пожарной лестнице. Когда-то давно Фабиу проделал в крыше дыру величиной с овечью голову и застеклил витражными осколками. Об этой мансарде я часто думал по утрам, я представлял себе, как просыпаюсь под хлопанье голубиных крыльев, завариваю себе кофе и смотрю вниз, на реку.

Еще я думал о том, как в первый же день достану тетрадку из тайника. В девяносто первом я спрятал ее в нише стены, сложенной из голубоватого камня. Тогда в этой нише, забранной решеткой, лежала связка кукурузы и стояла бутафорская бутылка вина, теперь бутылка исчезла, а от початков осталось несколько пересохших зерен. Опуская рукопись в дыру под вывеской Produtos nobres, я был уверен, что вернусь за ней через год. Но больше нас с матерью в Лиссабон не приглашали.

Я думал тогда о тысяче вещей, которые сделаю в этом городе, и совершенно не думал о тетке, понятия не имею, как это у меня получалось. Я жалел ее, но какой-то олимпийской прохладной жалостью, как человек, который знает, что сам никогда не умрет. Я уже видел, как стареют женщины. Моя мать постарела очень быстро, за одну рождественскую неделю. После первого семестра я приехал домой, в феврале мне предстояло вернуться в Тарту, чтобы сдать два паршивых зачета, эстонский язык и физкультуру. Я сидел на кухне с учебником Пялля и смотрел в окно, на чистый, заснеженный двор, где носился соседский терьер. В эстонском мне не хватало родов и артиклей, но хуже всего было отсутствие будущего времени – жизнь представлялась мне лентой Мебиуса, где я вынужден был то и дело возвращаться на прежний изгиб, к холодному тартускому нулю.

С физкультурой дела обстояли еще хуже, вся надежда была на теннисистку Ханну, с которой я ходил на преподавательский корт, – ее дальняя родственница по материнской линии и была той валькирией, что влепила мне незачет. Я пропускал ее занятия с тех пор, как валькирия заставила меня прыгать через деревянного коня, стоящего посреди зала. Те, кто отказывался, подвергались наказанию: их сажали под конское брюхо, чтобы через них прыгали все остальные. Я разбежался, ударился животом, разбежался снова и с перепугу перепрыгнул, правда, приземлился не слишком удачно.

– Посмотрите на него, – сказала валькирия, – такое красивое тело, и никакой гибкости, совершенная деревяшка!

Она сказала это по-эстонски, но Ханна, стоявшая неподалеку, улыбнулась и вполголоса перевела фразу на русский. Это была самая высокая девочка в группе, которую все звали Колокольня, а я звал Atalaya, потому что испанский был мне куда милее эстонского. Слушай, Хани, как-то странно писать о тебе в третьем лице, но если я стану говорить ты, то, вполне вероятно, не смогу сказать все, что думаю. Больше я туда не пошел, и в декабре меня не допустили к сессии. Я стал собираться домой, уложил вещи, но вечером встретил Ханну в кафе на Юликооли, мы съели пару сахарных пончиков и решили пожениться.

– Подадим заявление в муниципалитет, я сообщу маме, она позвонит мегере и попросит дать тебе шанс, – сказала мне Ханна. – У нас, эстонцев, родня – это святое. А жениться необязательно, разве что ты сам этого захочешь. Сдашь сессию, и забудем об этом.

– Там летает птица пятицветная с красными полосами, под названием циту, – произнес я нараспев, глядя на гольфы моей невесты. На нашем курсе все читали и цитировали «Каталог гор и морей», переведенный моим соседом Мяртом на эстонский. Перевод ходил в списках, тонкая пачка желтоватого папье-плюре, наверняка китаист выдрал их из альбома с гравюрами.

Мы поженились за сорок минут в кабинете тартуского муниципального чиновника, валькирия не стала ссориться с родней, я спокойно сдал экзамены, взял билеты, попрощался с китаистом, уехал домой ночным автобусом, вдребезги напился с Лютасом на заднем дворе и, отоспавшись, увидел, как мать постарела.

* * *

Я остановился на телефонном разговоре с Додо, верно? Поговорив, я отправился домой кружной дорогой, через пустую рыбацкую деревню, где все то ли спали без задних ног, то ли вышли в море. Дождь наконец-то пошел в полную силу, тяжелый и грязный, пустивший вдоль пляжной ограды серую клубящуюся пену. Вернувшись, я сбросил мокрый плащ, присел к столу и взглянул на экран компьютера. Пять окон были темными, зато свет горел в спальне Лидии, я увеличил шестое окно, взглянул, и меня тут же скрутило грубой, нестерпимой судорогой.

Белый ротанговый комод был забрызган кровью, зеркало над ним было забрызгано кровью, белая стена была забрызгана кровью, на полу лицом вверх лежала датчанка в белом платье, залитом кровью до самого подола. Я смотрел на экран не отрываясь несколько минут, пытаясь уловить вздох или движение ресниц, но тщетно: Хенриетта была мертва. Убийство было совершено грубо и неказисто. Кровь стояла на полу просторной черной лужей.

Я захлопнул крышку, отошел от стола, вынул бутылку из кармана плаща и отхлебнул, обжигая горло. Коньяк показался мне горше желчи, хотя я понятия не имею, какой у нее вкус. Некоторое время я стоял, уставившись в окно, думая о какой-то чепухе: все, конец стрекозам и винограду, в спальне придется переклеить обои, а белый комод – так и вовсе выбросить. А что, если мне померещилось? Глупость, конечно, но привиделся же мне в детстве черный журавль на берегу пруда, непроглядно черный журавль на золотых ногах, быстро взлетевший, когда я подошел поближе. Я позвал бабушку, но пока она шла от крыльца к мосткам, журавля и след простыл. Потом она долго убеждала меня, что таких в природе не бывает, но ведь я видел его сверкающие ноги и слышал сиплый свист.

Я включил компьютер и запустил программу. Все экранные окошки показывали белесую мглу, значит, в доме никого не было с тех пор, как убийца его покинул. Я отмотал запись назад и снова увидел Хенриетту на полу спальни, она казалась еще мертвее прежнего. Так исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке. Кажется, это сказал Лютас, объясняя мне свой невидимый сценарий. Наверняка слямзил у кого-нибудь.

Вот о чьем отсутствии я тогда пожалел: Лютас не сидел бы там, как идиот, не вертел бы в руках пустую рюмку и не думал бы о черных журавлях. Мой практичный бичулис точно знал бы, что нужно делать. А что нужно делать? Я сел на подоконник, достал из футляра от ингалятора последний косяк и попытался думать, хотя в голове у меня звенела стая обезумевших железных пчел. Думать не получалось, я посидел минут пять, вернулся к столу и увидел, что шестое окно затянулось сизой рябью. Ясно, датчик отключился. Из этого следует, что убийство произошло меньше получаса тому назад, между десятью и одиннадцатью, так и скажу полицейским, когда приедут. Я запустил программу, чтобы посмотреть запись с самого начала.

В одном окне я увидел Хенриетту в концертном платье, беззвучно поющую перед зеркалом. В другом окне появился невысокий человек в перчатках и вязаной шапке, закрывающей лицо, остальные окна остались темными. Человек быстро прошел через гостиную, зажег свет, достал из-за пазухи что-то вроде короткой палки, обмотал палку плащом и выбил нижнее стекло оружейного шкафа. Потом он просунул руку внутрь, снял пистолет с подставки, вытащил обойму, достал из кармана плаща патроны, зарядил и передернул затвор. Я не смог разглядеть гравировку на рукояти, но я и так знал, что там написано. За верную службу от генерала Умберту Делгаду. Камер на первом этаже больше не было, так что я увидел его только наверху, когда он поднялся по лестнице и попал в поле зрения камеры номер пять.

Я успел подумать, что человек в шапке с прорезями для глаз похож на сингальского демона болезни, которого я видел в Восточном музее, только тот был сделан из папье-маше. Потом я увидел открывающуюся дверь спальни, а потом Хенриетту, которая хваталась за грудь, падала навзничь и заливалась кровью. Все произошло быстро, в оглушительном безмолвии, но мне показалось, что я слышу выстрелы, скрежет и звон стекла. Парень в шапке присел на корточки, пощупал ее шею, положил пистолет рядом с телом, спустился на первый этаж, мелькнул в окошке номер один, снял перчатки, сунул их в карман плаща и вышел из дома. Конец записи. Я не слышал выстрелов и не могу сказать тебе, сколько раз он продырявил худосочное тело датчанки и белую столу сеньоры Брага. Думаю, что не меньше четырех.

* * *

– Общежитие – это такой способ жизни в аду задолго до того, как ты начинаешь верить, что умрешь, – сказал я тетке, когда вел ее в нашу комнату на улице Пяльсони, надеясь, что китаист купил все, что было велено.

В каком-то смысле я предпочитал жить в аду. Дома меня ждала тишина, потеки плесени на северной стене, ванная, густо завешанная бельем, запах карболки и вечное сырое молчание матери. Говорят, великана Имира вскормила первозданная корова: она лизала соленые ледяные глыбы, и там, где горячий язык прикасался ко льду, выросли волосы первого человека. Моя мать вскормила свое великанское одиночество, а я появился на свет случайно. Когда это случилось, моя бабка Йоле довольно быстро выставила мать из дома. Не потому что я родился бастардом, а потому что мать не желала просыпаться по ночам и бабушке приходилось менять пеленки.

Меня уже три дня не вызывали на допрос, я делаю круги по камере и размышляю о женщинах. Женщины созданы для того, чтобы мы разгадывали их уловки. Бесхитростная женщина противна природе. Я пытаюсь разгадать уловку Додо, но в голове у меня маячит ее спелый каталонский зад и темнеют две терновые ягоды, кисловатые, будто лепестки батарейки.

Женщина подобна рою июльской мошкары, ее физика являет собой броуновский хаос, а вовсе не скольжение и поступательное движение, как многие думают. Что до метафизики, то она составляет лишь ту часть женщины, которую она использует, чтобы морочить тебе голову. Уходя, она забывает тебя начисто, irra! irra! – так лузитанец на рыбном рынке ударяет ножом по стальному прилавку, отсекая мерлузе голову и хвост.

Все это я знаю теперь, а тогда в отеле «Барклай» я не знал, что и думать, когда тетка сбросила мокрое платье и бродила по комнате в поисках халата, не обращая на меня внимания. В девяносто первом, когда я увидел Зое в первый раз, эта сцена показалась бы мне чистым вымыслом. В тот день мы с Фабиу стояли на заросшей травой крыше дома и смотрели вниз, на круизные корабли. Тетка мелькнула на нижней терассе, поглядела на нас, прикрыв глаза рукой от солнца, я успел заметить, что на ней плетеные сабо на босу ногу. Потом она перешла улицу, поздоровалась с кем-то, нырнула в подвал под вывеской «Панаджи» и вышла, прижимая к груди пакет с торчащими копьями французских булок.

Я смотрел на нее не отрываясь: как эта девчонка может быть сестрой моей матери? Она была из моей жизни, легкой, непрочной жизни собирателя марок, спящего на матрасе у стены, заклеенной постерами «Аквариума» и «Кино». Она не могла принадлежать пани Юдите и пани Йоле, их затхлой, пахнущей корвалолом жизни, полной обид и недоумения.

Что сказала бы тетка, будь она здесь, со мной? Милый, мы все в тюрьме, только не у всех хватает воображения, чтобы это понять.

Что сказала бы бабушка Йоле, будь она жива?

Молись святому Иуде Фаддею, заступнику в безнадежных делах.

И что скажешь ты, Хани, прочитав этот файл?

Ну и муженек мне достался, куррат, куррат.

* * *

Было около полуночи, я начисто забыл, какая дорога ведет к автобусной станции, и брел вдоль заборов, с отчаянием вглядываясь в зашторенные окна. Поселок был темным и пустым, только фонари на главной улице сияли в мокром тумане, будто огни святого Эльма на мачтах. Под одним из таких фонарей я увидел пальмовую шляпу, висевшую на столбике ворот, и вспомнил азиатку, которую видел днем на пляже. Белая кнопка всхлипнула, но звонок не сработал. Я постучал костяшками пальцев по косяку, набрал горсть мелких камней и перекинул ее через стену. За воротами хлопнула дверь, и послышались шаги по мокрому гравию.

– Мне нужно позвонить! Я ваш сосед! Я живу в «Веселом реполове»!

Человек некоторое время постоял за воротами, потом я услышал, как осторожно поскрипывает гравий, и понял, что он уходит в дом. Я посмотрел на часы и пошел в сторону терминала, думая о том, что двадцать минут уже потеряны и скоро в моем алиби не будет никакого смысла. В кармане плаща звякнул телефон, я с трудом открыл его мокрыми руками.

– Константен! Уже едешь домой? Ну что, видел моего мужа?

– Видел. На нем была вязаная шапка с дырками для глаз.

– Разве это не забавно? – хихикнула она. – А красных бархатных наручников на нем не было?

– Слушай меня внимательно. Твой муж, сеньор Гомеш, пришел туда в вязаной шапке и застрелил девчонку. Или парня, но это уже не важно. Сделай так, чтобы тело убрали из дома к моему возвращению. Иначе я позвоню в полицию.

Кровь шумела у меня в висках, заглушая дождь. Я стоял под крышей остановки и ждал, что ответит Додо. Вдруг она засмеется и скажет: «Ага, испугался? Здорово мы тебя разыграли?»

– Какой сеньор Гомеш? Какое тело? – Она подула в трубку, как будто в ее мобильном телефоне была мембрана с угольным порошком.

– Там все кровью залито. Датчанка убита. Твой муж скрылся. Быстро поезжай и разбирайся с этим сама. Или я звоню копам.

– Дай мне минуту. – Я услышал стук каблуков по бетонному полу, потом хлопнула дверца машины, и стало тихо. Не знал, что у нее есть машина, она вечно металась в поисках такси. Похоже, я много чего не знал.

– Мой муж не мог этого сделать, – сказала она после долгой паузы, – он даже стрелять не умеет. Это какая-то параллельная история. У девки, наверное, были проблемы с сутенером. Или с дилером. Слушай, а где сейчас твоя прислуга?

– При чем здесь прислуга? Ты приедешь сюда или нет?

– Нет. Сиди в коттедже и никуда не звони. Я все устрою. Туда придет человек и сделает то, что нужно. Проклятая шлюха, merda. – Она вздохнула, и я услышал звук заводящегося мотора.

– Ее звали Хенриетта, – сказал я надписи вызов завершен. – А шлюха – это ты.

* * *

В Крещенье льда не выпросишь, говорила няня, вот что у нас за бабушка. Когда мне исполнилось шесть лет, мы с матерью перебрались жить к Йоле, не желавшей оставаться в одиночестве. Красивый муж умер, а законный сгинул на каторге, говорила бабка, жалобно кривя губы, а я смотрел на нее и думал, что у меня все не как у людей. Один дед затерялся в тайшетских лесах, второй рехнулся, отца никто толком не видел, а мать выглядит старше бабки и пахнет марганцовкой.

Моя мать и Зое не считали друг друга родней, так что я глазам не поверил, когда в девяносто первом мы получили приглашение из португальского консульства в Варшаве. Что до матери, то приглашение произвело тот же эффект, какой произвел на Рамзеса мирный договор царя хеттов, выгравированный на серебряной пластине.

– Мы поедем в Лиссабон, – сказала мать. – Ты увидишь дом, в котором живет моя сводная сестра. Ради этого дома она вышла замуж за богатого человека. Много с ним не разговаривай, говорят, он в уме повредился.

И вот я увидел этот дом: гостиную с панелями, за которыми скрывались ржавые трубы отопления, столовую с витражными дверями и кабинет с дубовым столом, ножки которого были изгрызены неведомым животным. Дом был задушен коврами, набитыми пылью, как тополиные коробочки пыльцой, и если знание – это моль, то они были проедены безмолвным знанием во многих местах. Один из ковров лежал даже на рояле, будто скомканный плащ на руке фехтовальщика. Сейчас мне пригодился бы такой ковер, а лучше два. В феврале тюрьму перестали топить, полагая, что началась весна.

Сегодня все валится из рук, даже кофе в картонном стаканчике, принесенный охранником, показался мне безвкусным. Все утро думаю о том дне в богом проклятой Капарике, с которого все началось. О двенадцатом января две тысячи одиннадцатого года.

Когда, прокрутив проклятую запись раз десять, я отправился домой в Лиссабон под проливным дождем, пьяный и обкуренный, мне пришлось целую вечность стоять на шоссе возле бензоколонки, пытаясь разжалобить редких ночных водителей. Я забыл снять сандалии Гомеша и теперь жалел о своих мокасинах, оставшихся в коттедже. Сумку с компьютером я держал над головой, отступая с обочины в кусты, когда мимо проносились тяжелые фуры, поднимая черные хлещущие веера воды.

Помню, что, глядя на экран с мертвой датчанкой, я не испытывал страха, только растерянность и досаду. Страх просыпается во мне, только если дело касается кого-то еще, вернее, так: когда плохо не только мне, а виноват я один. По-настоящему я пугался только два раза в жизни. Первый раз – когда попал мячом в голову соседскому мальчишке и он упал лицом вниз и начал сучить ногами. Кровь текла у него из носа и, казалось, отовсюду, смешивалась с пылью и превращалась в черную шерстистую корочку. Я даже крика его не слышал, у меня заложило уши от ужаса, помню, что я сам принялся кричать, а потом меня забрали домой.

Второй раз – когда нас с теткой застукали в ванной и на ней было только полотенце. Мать повернулась, не сказав ни слова, пошла к себе, заперлась и ходила там, роняя вещи на пол. Тетка же, одевшись и высушив волосы, прошла мимо ее комнаты и стукнула костяшками пальцев в дверь:

– Юдита, мы уходим гулять, вернемся поздно.

Мать не ответила, но ходить за дверью перестала.

– Маменька сочла сливы, – сказала тетка насмешливо. – Одевайся, Косточка, и выведи меня отсюда, ради бога, на чистый воздух.

Хотел бы я и сам выйти отсюда на чистый воздух. Второй день идет снег, валится толстыми хлопьями, будто пух из ангельских перин. Охранник заявил, что не помнит, когда в последний раз видел такое, и что это нарочно для меня на небесах устроили. У вас, русских, все время снег идет, сказал он, поэтому вы все немного с приветом.

Я – русский? Получая паспорт в девяносто втором, я заполнял анкету в отделении милиции и благодарил бога за то, что из него убрали графу «отчество». Фран-ти-ше-ко-вич звучало длинно и безжизненно, к тому же я никакой не Франтишекович, мой отец не явился к алтарю в условленный день. Говорят, он сбежал во время польских каникул – прямо из гостиницы в Закопане, вышел за сельтерской с сиропом и пропал. Единственный, кто видел его в лицо, был следователь Иван, мой приемный дед, у которого к тому времени появились первые признаки безумия: он ждал, что за ним придут, и подолгу сидел на полу у двери, прижимая к груди полотняный мешочек с сухарями. Полагаю, это показалось Франтишеку рискованным предприятием – жениться на падчерице русского майора, да еще и полоумного. К тому времени матери было двадцать четыре года, по виленским понятиям старая дева.

Ты спросишь, почему я начал писать роман по-русски? Да нет никакой особой причины. Литовский – это моя кровь, а русский – лимфа, он выводит из меня желчь и отравленное напряжение. Для этого человеку и нужна литература, не верь тому, кто говорит, что ему она нужна для чего-то другого. Примерно для того же нужна и трава.

Лютас

Эти заметки к сценарию я начал в сентябре, а теперь январь.

Я не знаю, пригодятся ли они, потому что не уверен, что стану снимать кино. Хоть какое-то кино. Меня тошнит от того, что я делаю, и еще больше – от того, что я уже сделал. Плоть больше не вызывает у меня любопытства. Тугие черные груди, тугие белые груди, ложбинки, коленные чашечки, берцовые кости, голубая пудра и белая слизь – все стало реквизитом, в котором я деловито разбираюсь. Соединяю осевое отверстие и сопрягаемую деталь. До сих пор помню лицо Кайриса, вошедшего в комнату, где я просматривал эпизод для бельгийского заказа: он ожидал от меня большего. Ему было меня жаль. Он ведь не знал, что я уже начал свой настоящий фильм, echt und unparteiisch, просто дело еще не дошло до натурных съемок. Зато теперь дошло: стальная шестеренка о восьми зубцах зацепилась за стальную шестеренку, у которой их двадцать четыре, и понеслось.

Пару лет назад один немец по имени Клаус Берч в одной из своих телепрограмм показал подлинные кадры, запечатлевшие старушку, впавшую в состояние шока, после того как в ее дом ворвались грабители. Зрители решили, что сцена была постановочной и режиссер снял в ней актрису, – ему просто никто не поверил. Я это хорошо понимаю. И фон Триера понимаю, когда он составляет свои манифесты и везде кричит, что жанр сбился с пути и перестал описывать реальную жизнь.

Когда я снимал свой дипломный фильм, все было просто: я посадил человека на стул и попросил рассказать историю. Такую дикую историю, что к ней не нужны были никакие картинки, она и так выжимала слезы не хуже горчицы. Но на защите мне сделали замечание: монотонный видеоряд, монотонный звук, каменное лицо с неподвижными глазами, через двадцать минут зритель, безусловно, засыпает. Я и сам знал, что где-то напортачил. Я представлял себе человека, который не знает, что он жертва, совершает натуральные действия и говорит не на камеру, а сам с собою – а мы подглядываем. Но ведь не подслушиваем! Потому что никто не говорит сам с собою вслух. Люди поют в клозете, читают стихи под душем, бормочут мантры перед сном, но никто не говорит о том, что думает, не бубнит закадровый текст.

Похожая штука у фон Триера про пингвинов. Два пингвина бредут к морю. Голос за кадром уверенно говорит: «Пингвины забывчивы, так что в следующую минуту они вернутся обратно в поисках того, что отправились искать!» Откуда вы знаете, черт бы вас подрал, что происходит в мозгу пингвина, когда он бродит по берегу?

* * *

Я начал этот сценарий после того, как в последний раз видел Габию. В начале сентября, когда приезжал из Берлина, чтобы на ней жениться.

– Ты где был так долго? – Она открыла дверь, не спросив, кто пришел, а может, у нее и вовсе было не заперто. Шторы были плотно задернуты, из-за темноты и шороха мне показалось, что я вошел в пещеру с летучими мышами, но это оказался вентилятор под потолком, вяло двигавший деревянными лопастями. Я включил лампу, оглядел комнату и не увидел ни кройки, ни шитья, никаких следов работы.

– Где был? За спичками вышел, – попробовал я пошутить, положив букет на стол. Я хотел пойти к ней пешком с автобусного вокзала, но передумал, поехал домой, принял душ, надел свежую рубашку и взял такси, чтобы завернуть на рынок за пионами.

– Где твои куклы? Какие новости?

Габия закашлялась, вытерла рот рукавом халата, а потом сказала:

– Новости? Соля умерла, а я умом тронулась.

Я сделал вид, что не расслышал, сел возле нее на кровать и почувствовал запах немытого тела. На Габии был махровый халат, на груди он заметно расходился. Волосы она остригла слишком коротко, теперь я видел ее высокий лоб с красноватой родинкой, а раньше не видел. Я вообще не знал про эту родинку. Поехали со мной, хотел я сказать, Солю не вернешь, но вместо этого сказал:

– Собирайся, поведу тебя обедать. Деньги есть. Или давай останемся, музыку послушаем.

– Ага, послушаем. – Она глухо засмеялась. – Другие барабаны.

– Какие еще барабаны?

– Другие. Во французской армии. Потери слишком велики, нужно отступить и вернуться с подкреплением.

У нее появилась манера щуриться, запрокинув голову, как будто подставляя лицо яркому свету. Половину ее речей я вообще не понимал. Так же как раньше не понимал ее стихов, написанных почему-то на двух языках сразу.

Душа твоя – siela, а kūnas – тело,

на него голова прилетела и tyliai села,

будто бражник пушистый темный,

до тебя я ловли сачком не знала,

pati sau была младенец приемный

и жила viena – как хотела.

Габия сидела спокойно, сложив руки на коленях, но я видел, что ей не по себе, от волнения у нее всегда набухает голубоватая жила на лбу.

– Другие барабаны – это когда бой окончен, – настойчиво повторила она. – Услышишь, и поворачивай назад! А потом вернись с подкреплением.

– Ладно, я понял. Выходит, обедать ты не пойдешь.

– Потери слишком велики, и нужно отступить. Ты иди, пожалуй. Мне надо выспаться, я теперь в театре сторожу на полставки.

– В каком еще театре? Я же тебе деньги посылаю. Ты их хотя бы получаешь?

Габия кивнула, сняла халат, забралась в кровать с ногами и мгновенно заснула. Я лег рядом с ней, укрыл ее пледом и пролежал так часа полтора, пока она спала. На стене висел все тот же ковер с вышитой пастушкой, за пастушкой бежали голубые гуси.

Мы не виделись два года, я посылал ей деньги, подарки, короткие сообщения, но ни разу не получил ответа. Ничего, думал я, вот кончится длинная немецкая зима, я приеду в Вильнюс и велю ей собирать чемоданы. Покажу ее немецким докторам, и все наладится. С деньгами было туго, но я надеялся на несколько крупных заказов. Временами я подрабатывал у тирольца, хотя он мне порядком осточертел.

Время тянулось медленно, вентилятор шуршал, Габия спала. Я смотрел на ее неровно стриженный затылок и думал, как повести разговор, когда она проснется. Главное, не нажимать. Обещать берлинские галереи, кисельные реки, молочные берега, не упоминать докторов. Так я думал, лежа там в тишине, под голубыми гусями. Главное, не нажимать.

Костас

На аукционе нетерпеливые дилетанты стучат каталогом по спинке стула, когда хотят подать знак, хотя достаточно кивнуть аукционисту, который зорко всех оглядывает. Самые опытные галеристы делают что-то неуловимое правой бровью, и хозяин объявляет новую ставку, а некоторые хмурятся или скребут ногтем подбородок. Эту науку я хотел бы освоить, хотя покупатель из меня все равно не получится. Продавец тоже получился так себе, если учесть, по какой дешевке я сбыл наследство своей сестры.

Зато я освоил другую науку – как разговаривать с женщинами. Ты просто слушаешь их, пока они не замолчат. Когда женщине дали сказать все, что она хотела, она становится гладкой, неподвижной и издает мелодичные звуки, как тот дюгонь, которого я видел в клайпедском океанариуме. Это я теперь знаю, а когда я лежал возле Зое в гостиничном номере, я был растерян и говорил без передышки, до самого утра, покуда зимний парк стягивал вокруг нас свои войска, будто Бирнамский лес.

Тетка велела рассказать ей все, что я хотел бы ей рассказать. Можем больше не увидеться, сказала она, так что давай. Но у меня челюсти свело, когда я попробовал. Я украл у тебя тавромахию, хотел я сказать, но тоже не смог. Украл, увез в Вильнюс и спрятал в сарае, в куче железной стружки. Античная пряжка показалась мне совершенной. Два черненых быка на синей эмали. Двое алых микенских юношей, прыгающих через покатые спины. Золоченый закат, одичалая перламутровая тишина.

Это было на четвертый день в Лиссабоне, я успел немного осмотреться в доме и здорово обрадовался, когда все отправились на вершину холма и оставили меня одного. Я сразу пошел в хозяйскую спальню, открыл замок секретера шпилькой и стал выдвигать ящички один за другим. Увидев свое отражение в зеркале – белая рубашка, капельки пота над верхней губой, – я пришел в восторг. Вылитый проворовавшийся дворецкий!

Из одного ящика пахнуло канареечным семенем, наверное, прежняя хозяйка держала в нем корм для птиц, теперь там лежали письма в конвертах с марками (я углядел там знакомые Republica Portugueza по пятнадцать сентаво). Хорошенько пошарив по дну, я вытащил маленькую пластинку слоновой кости, повертел ее в руках и хотел было положить обратно, но услышал голоса и собачий лай на лестнице, передумал и сунул в карман рубашки. Весь вечер я придерживал этот карман рукой, и тетка спросила, не болит ли у меня сердце.

У меня никогда не было ничего своего, ничего совершенного, ничего тайного и ничего по-настоящему старого. Вещи, которыми был наполнен наш дом, были сделаны из светлого дерева, алюминия и пластика. Мать считала, что старинное барахло прячет в себе чужое горе, она даже семейные альбомы снесла на блошиный рынок. Однажды я поймал себя на том, что забыл лицо двоюродного деда Кайриса, того, что оставил мне хутор. Пришлось сходить на кладбище и посмотреть на гранитную плиту с фотографией. Иногда, думая об умерших, я слышу какое-то пощелкивание, похожее на морзянку, слабое одиночное эхо, плеск обогнувшей земной шар радиоволны. Но чаще ничего не слышу.

Я привез тавромахию в Вильнюс и спрятал в сарае, подальше от материнских глаз, я был уверен, что она древнее древнего, вроде тех диптихов из слоновой кости, которые я видел в часовне святой Анны. Когда спустя много лет я показал ее антиквару, покупавшему у меня столовое серебро, тот только языком причмокнул:

– Ай, красота! Представляю, как это выглядело на переплете из белой замши! А где вторая половинка?

– А должна быть вторая?

– Разумеется, это же одна из двух деталей переплета. Видишь щиток с пружиной? Это место, где они соединялись. Вот будь у тебя обе пластинки, я дал бы серьезную цену!

– А так дадите смешную? Просто спрашиваю, продавать я не намерен.

– На золотые горы не рассчитывай, эта штука ведь не с Евангелия Теодолинды оторвана! Лучше поищи вторую часть там, где ты нашел первую. Выставим диптих на аукцион и неплохо заработаем. Не меньше тридцати штук, за вычетом моих комиссионных.

Это был тот самый антиквар, который прозвал спальню Лидии комнатой духов, заглянув туда из любопытства, пока я готовил нам выпивку. Все три стены там были завешаны портретами предков Брага, а четвертая занята зеркалом, покрытым зеленоватой сыпью. Я сносил туда все, что не мог продать. Сначала вешал картины на свободное место, потом стал ставить на пол, все равно эта комната была нежилой, а мне эти старики в судейских шапочках и вояки с орденскими лентами действовали на нервы. Женских портретов было меньше, дамы тоже глядели надменно, но они были молодыми и пышнотелыми, поэтому я быстро нашел на них покупателя. Соблазнившись барочными рамами, их купил оптом владелец непотребного дома в Грасе.

* * *

Пруэнса вызвал меня сразу после обеда, я даже хлеб не успел дожевать и сунул ломоть в карман. Свежий хлеб здесь редкость, зато сухарей дают сколько хочешь.

– Вы довольны тем, как мы исполнили вашу просьбу, Кайрис? – спросил он, когда меня ввели в кабинет, где было почему-то холоднее, чем в моей камере. Следователь сидел за столом нахохлившись, на плечах у него висело пальто в елочку, на руках были рыжие перчатки.

– Спасибо, компьютер мне очень нужен. Только зачем вы его выпотрошили? Я ведь говорил, что хочу показать вам видеозапись, которая доказывает, что я не лгу. Убийца ниже меня на голову!

– Так положено. Но перед этим я сам проверил ваш компьютер. Ни убийцы, ни жертвы, ни Papai Noel с мешком там не было, как не было и самой записи, о которой вы трещите, будто дрозд.

– Конечно же, были! Зачем, по-вашему, в моем доме вся эта электронная требуха?

– Вот именно, зачем? – вяло спросил Пруэнса, теребя перчатку, и я понял, что разговора не будет. Перчатки у него каждый день разные, они напоминают мне двадцать пар лимонных перчаток, которые Бальзак выпрашивал у своей матери, но, кажется, так и не получил. Настроение следователя тоже бывает разным, иногда я и слова сказать не успеваю, как меня отправляют в камеру. Вот как сегодня, например.

Вечер в камере наступает мгновенно, потому что лампочка здесь на двадцать ватт и висит высоко под потолком. Я лежу на скамье и думаю, о чем говорить на следующем допросе. Окажись у меня эта запись, я отдышался бы, как водолаз, вовремя распутавший воздушный шланг. Но записи нет, и придется выпутываться как бог на душу положит. В тот вечер меня видели люди на пляже, их можно разыскать. Я могу сообщить следствию имя и адрес женщины, заказавшей мне съемку. Ее зовут Додо, фамилию не знаю, у нее есть коттедж на побережье. Звучит как бормотание идиота.

Ладно, алиби у меня нет, видеозаписи нет, и мне нечего показать, кроме пятен плохо замытой крови на полу спальни. Зато у меня есть программа Word, и я получил возможность писать тебе, Хани, не думая о том, что бумага кончается, а карандаш, украденный у следователя, вот-вот выронит остаток грифеля. Наверное, я всегда хотел написать тебе. Мои прежние попытки вести дневник выглядят отсюда так трогательно и несообразно, другое дело теперь, когда я чувствую себя чуть ли не заключенным Редингской тюрьмы. А что, вид у здешних мест вполне подходящий: потолок весь в потеках сажи, двери запираются на средневековые засовы, а в кабинете следователя стоит музейное сокровище, заляпанное кругами от кофейных чашек, голландский дубовый стол с инкрустацией.

Страница сорок девять. Очки хорошо бы помыть, но вечерний охранник забыл принести воду, и я сижу злой, точно пес у пустой миски. Свет уже вырубили после отбоя, но два фонаря в тюремном дворе будут гореть всю ночь. Никогда не думал, что во мне такая пропасть вопросов, на которые нет ответа. Как будто они годами копились на дне аквариума, а теперь разом всплыли и замутили воду рачками и коловратками.

Почему Ли не хватился меня до сих пор? Почему мой школьный друг не ответил на просьбу о помощи? Почему лицо моей бабки было покрыто белым пушком, просвечивавшим на солнце, будто шуба плесени на апельсине? Почему Зое должна была умереть в сорок четыре? Почему я живу так, как будто я умер?

* * *

Не прошло и двух недель со дня моего переезда, как лиссабонский дом начал говорить со мной теткиным голосом. Однажды утром в кладовой взорвалась банка с абрикосовым вареньем, забросав стены желтой мякотью. Собирая осколки, я обнаружил еще две подозрительные банки и решил пустить варенье в дело, пока не поздно. Распечатав первую, я увидел листок картона, вложенный между крышкой и кружком белого пергамента.

Косточка, если ты это нашел, значит, я уже умерла. Когда старую хозяйку похоронили, к нам приходила предсказательница и заявила, что после Лидии в доме умрут еще три человека, и вот Фабиу и я уже умерли! хотя я не слишкомверюэтим

Последнему слову не хватило бумаги, и оно слиплось в зеленую кляксу, но я разобрал не слишком верю и улыбнулся. В этом была вся тетка: она бы в жизни не призналась, что поворачивает назад, потому что увидела на дороге черную кошку. Наверное, она писала эти записки до того, как наткнулась в каком-то углу дома на диктофон и решила оставить мне послание, произнесенное вслух, как на армейской пластинке. Банка с номером три оказалась пустой. То есть варенье в ней было, а записки не было.

Золотистые дирижабли крыжовника ровно висели в прозрачной гуще: я представил себе, как Зое сидит за столом и обрезает ягодам хвостики маникюрными ножницами. Я не верил, что она умрет в собственной постели, я, скорее, поверил бы, что она разобьется, свалившись с полки, как фарфоровая балерина фабрики «Валлендорф», слетевшая с нашего серванта, когда ветром разбило окно в гостиной. Зое всегда казалась мне ломкой, непрочной, а еще вернее – ненадежной, несмотря на низкий повелительный голос, устойчивую походку и быстрые шаги длиной в локоть, как у белого ибиса.

Не помню, писал ли я тебе, что так и не смог отвезти ее прах на кладбище. Сначала я собирался сделать это, как только появятся деньги, чтобы заплатить за нишу в стене. Тяжелую резную урну, которую мне выдали в crematório, я засунул в шляпную коробку и задвинул в дальний угол гардероба. Когда деньги появились, я собрался было ехать к похоронщику, но понял, что откладываю этот день, пользуясь любым предлогом, вплоть до плохой погоды. Короче, урна осталась в доме, она и теперь там стоит, прямо как в книге Марко Поло. Местные жители, писал он (не помню о какой стране), держат покойника в доме, пока колдун не скажет им, что можно сжигать. Мертвец лежит в красиво расписанном ящике, под тканями, надушенными камфарой и пряностями.

Когда-то давно мне попалась на глаза старинная книжка о разбойниках в итальянских лесах, нападавших на купеческие караваны: они держали проволоку натянутой поперек дороги, чтобы железные колокольчики звенели, как только ловушки коснутся лошадиные копыта. Когда я нашел диктофон и принялся слушать задыхающийся теткин голос, мне показалось, что я задел проволоку в таком вот лесу где-нибудь под Порталегре и стою теперь на тропе в ожидании минуты, когда с ветвей придорожного дуба с воплями посыплется вся беспощадная рать. Страшновато, но убегать не хочется.

Да и не вышло бы, как потом оказалось.

* * *

Сегодня меня вышвырнули из камеры, чтобы произвести положенную уборку, как выразился охранник Редька. Эти полчаса я провел на корточках в углу коридора, прислушиваясь к шумам на первом этаже и представляя себе арестантов, проходящих туда и обратно, неловко держащих скованные руки за спиной. Мне наручников больше не надевали, но я-то сижу на втором этаже, а все остальные, судя по всему, на первом. Может быть, у них там наручники в ходу, а также ведьмины стулья и нюрнбергские девы.

Сидя в углу коридора, я думал только об одном: Господи, сделай так, чтобы мой компьютер уцелел, не был ни сломан, ни украден, чтобы его не уронили, не проткнули плазменный зрачок, не просыпали кириллицу. Вернувшись в камеру, я бросился к нему, а он радостно лег у моих ног. Я собрался было зарядить батарею, но куда там! Вилка больше не входила в розетку. Во время уборки кто-то сунул туда две обломанные спички, да так глубоко, что выцарапать их невозможно. Заканчиваю эту страницу, поглядывая на значок в верхнем углу, электричества осталось на десять минут.

Какого черта я здесь делаю? Знаешь, Ханна, когда я создал новый файл и назвал его honey.doc, мне и в голову не могло прийти, что за восемь тюремных дней я напишу такую прорву страниц. Что между мной и этим текстом натянется жила, подобная той, которой создатель мира, если верить индейцам майду, привязал землю веревками к востоку и западу. Веревки напряглись, но выдержали, поэтому земля теперь не колеблется.

Ночью за окном слышались крики и надрывалась полицейская сирена. Я даже подумал, не начался ли тюремный бунт, но потом разобрал, что шум доносится с улицы, а в самом здании темно и глухо, как обычно. Вопить перестали часам к трем утра, но заснуть я уже не смог – я вспомнил футбольную драку за доками, после игры лиссабонцев с «Порту». Дрались под портовым фонарем, и я видел их в пятне света, как будто в луче стадионного прожектора. Кажется, это было в две тысячи пятом, «Бенфика» выиграла национальный чемпионат, я даже разглядел шарфы дерущихся: красное на белом и синее на белом.

Драка была тихой, сосредоточенной, почти беззвучной, я видел, как чье-то скомканное тело вывалилось из толпы, его отодвинули к стене доков, чтобы не затоптать, потом вдалеке послышалась сирена, и люди разошлись тихо и ловко, будто и не было никого. Когда парень, оставленный у стены, стал подниматься, я услышал его стон, прерываемый паузами, будто плеск воды у причала. Парень немного постоял, держась за стену, потом лег на землю и пополз через дорогу к моему парадному, за ним тянулся темный след, как за улиткой, он выбрал мою дверь, до кафе «Канто» ему было дальше ползти.

Я вернулся в гостиную и выключил свет. Снизу доносился негромкий стук, парень колотил рукой в нижнюю часть двери, обитую медным листом. Я слышал его кашель там, внизу, а может, мне казалось, что слышу, я пошел в ванную, пустил воду из обоих кранов и стал бриться. Брился я долго и выбрил щеки так гладко, что кожа порозовела, потом я плеснул в лицо лосьоном и пошел спать.

Какого черта я здесь делаю? Нет, на этом вопросе зависать нельзя. Глупо мучить себя вопросом, на который не хочешь знать ответа. Когда я пытаюсь сосредоточиться на причине ареста, то чувствую себя как человек, попавший в зыбучие пески. Я читал, что в зыбучем песке не так легко утонуть, как об этом говорят, и никого он в себя не затягивает. Плотность песка выше плотности тела, значит, погрузиться в него полностью можно, только сильно и долго барахтаясь, а если вести себя спокойно, то уйдешь только по пояс. Так и будешь торчать, будто надгробие самому себе.

Примерно так я себя и чувствую: плотность этой истории каким-то непонятным образом выше моей плотности, и стоит мне чуть-чуть пошевелиться, как я попадаю в другой слой, на несколько футов ниже, и все становится еще более зыбким. Какого черта я пишу эти письма? Ненавижу эту тюрьму, ненавижу вонючую дыру в сортире, над которой когда-то стояла фаянсовая чаша, а теперь только винты с резьбой торчат, и приходится садиться на корточки, будто тебе девять лет и ты зависаешь над выгребной ямой в звенящей от мух уборной школьного лагеря.

Нет, так не годится. Я должен спокойно размышлять. Составить список необходимых действий и осторожно выполнять одно за другим. Начнем с того, что я расскажу Пруэнсе все сначала, заставлю его выслушать всю историю целиком. А потом можно действовать: отвезу его в коттедж Додо, это раз, помогу следствию найти мадьяра и чистильщика, это два, потребую приличного адвоката, это три.

нокакогочертакакогочертакакогочертакакогочерта

Глава вторая

Зое

Нынче служанка приволокла корзину калабрийского лука, сладкого, как яблоки, и чистит его на кухне, включив радио на полную мощность. Я заперла свою дверь, встала перед зеркалом и смотрю на свое тело, похожее на лессировки сиенской школы – зеленые тени на розовом. Знаешь ли ты, что философ Хрисипп умер от смеха, наблюдая, как его пьяный осел пытается есть инжир? Я тоже умираю от смеха, милый, смеюсь каждый день, каждую ночь, стоит мне вспомнить, на что я угробила свои сорок четыре года, и тебе придется потерпеть этот смех, раз уж я раздобыла диктофон.

Когда в ту ночь я пришла к тебе в комнату в пальто твоей матери, ты сразу сбросил простыню, как будто приглашая посмотреть на твое изменившееся тело – мы не виделись несколько лет, оно и вправду изменилось! Ты потерял пушок, но он еще не сменился щетиной, ты был не мальчиком и не мужем, не куросом и не зверем, и когда ты задирал мне рубашку и разглядывал мои шрамы, я не чувствовала того, что должна была. Ты был как будто воронкой, куда стягивалось все: и лиссабонские стены, которые я выстроила для тебя со всеми мостами и башнями, и река Тежу, которую я выдернула для тебя из маленького заросшего мхом болотца где-то в долине, и твоя мать, которую я заставила себя полюбить, и этот дом с гофрированной крышей, откуда меня однажды выгнали и я ушла с зажатой в руке украденной четвертной бумажкой – все это, знаешь ли, было чересчур. В тебе было слишком много от меня, поэтому я не смогла раздвинуть ноги – впустить тебя означало бы впустить все это, а во мне уже не было места для прошлого, для аммонитов, золотых улиток и перламутровых раковин. Так что ты не думай, Косточка, что я тебя не хотела. Я, может, только тебя-то и хотела, а всех остальных просто пережидала, как пережидают инфлюэнцу или внезапный шторм в Эшториле.

Я лежала в твоей узкой постели, понимая что мучаю тебя, что мое тело не просто женский запах, и женский пот, и женская гладкость (хотя какая там гладкость после химии, струпья, кокосовый войлок), что оно означает переход, который тебе давно пора совершить, но я не хотела оставаться женщиной, которая убила куроса и породила зверя. Да нет, что я вру. Дело не в этом, разумеется. Я просто знала, что ничего не почувствую, и не хотела, чтобы это ничего оставалось между нами. Я знала, что ты самое веселое событие последних лет моей жизни (боже, звучит угрюмо, как Четвертая симфония Сибелиуса, которую передают сейчас по радио), а значит, это событие должно длиться и не завершаться, и пока оно длится, я не умру. Одним словом, в то утро ты не расстался со своей невинностью лишь потому, что я не хотела соскучиться перед смертью. Слышишь это карканье? Это мы с Сибелиусом смеемся, tempo molto moderato, quasi adagio.

Костас

– Если угол обзора камеры составляет четырнадцать градусов, – объяснял мне Лютас, – то камера не видит всю комнату, а видит только входную дверь. Зато можно рассмотреть мельчайшие детали, вплоть до пуговиц у тех, кто входит в комнату. Но нас не это интересует, поэтому угол обзора должен быть сто четыре градуса.

Я кивнул, вынимая из коробки куски пенопласта. Камеры были маленькими, похожими на нахохленных совиных птенцов, каждая в своем гнезде. Угол обзора, надо же. Никогда бы не подумал, что он вообразит себя режиссером, откроет свою контору и станет снимать на заказ кино с малолетками. Еще сложнее было поверить, что он решил изменить историю мирового кино, переплюнуть Кассаветиса и у него уже написан сценарий. Скорее, я поверил бы в то, что он водит литовских туристов по ледникам Перито-Морено. Это было бы в духе Лютаса: соединить несбыточную мечту и способ зарабатывать себе на жизнь.

Мой друг посмотрел на меня с сомнением, когда я взялся за провода, но потом кивнул и пошел на первый этаж за катушками. Мне приходилось заниматься подобной работой, когда мой бывший шеф решил экономить на зарплате техника. Я научился сам устанавливать барахло, которое мы продавали, так и ездил по клиентам – на велосипеде, в голубом комбинезоне, с коробкой, привязанной к багажнику. А что мне было делать? Года два я напрасно рассылал свои резюме по лиссабонским гимназиям, пока не получил предложение от человека по имени Душан прямо у себя во дворе.

Я часто встречал его возле табачных доков, где он парковал свой зеленый Kawasaki. Его фирма занимала первый этаж соседнего дома, сплошь затянутого сеткой, похожей на защитную маску гигантского пасечника. Душан продавал охранные системы, на дверях его конторы было написано Em boas mãos, что означает «в хороших руках». Мы познакомились с ним в начале марта, когда я вытащил во двор сушилку с покрывалом, с которого еще капала вода. Сушилка норовила сложиться пополам, и Душан, стоявший на крыльце с сигаретой, подошел ко мне, чтобы помочь.

– Ты тот парень, что получил дом в наследство? У тебя же вроде терраса есть, – сказал он неразборчиво, загнав сигарету в угол рта.

– На террасе солнце только до полудня, – ответил я. – А что это у тебя за акцент такой, сербский или хорватский?

Ответа на свой вопрос я так и не получил, зато на следующий день получил записку на фирменном бланке, записку положили в почтовый ящик, я чуть было не выбросил ее вместе с рекламой. Приходи, мне нужен помощник, говорилось в записке, зарплата маленькая, зато диплом можешь не показывать. Через год муниципалитет спохватился, и в доме начались ремонтные работы, так что мы с Душаном переехали, а заодно наняли секретаршу, бывшую Мисс Сетубал, без рекомендаций.

Ладно, я снова отвлекся, давай вернемся к той осени, когда я видел Лютаса в последний раз. По вечерам мы много пили и говорили о фильме, я был чертовски рад, что мы с домом понадобились для его проекта, суть которого я только начинал понимать. Два дня ушло на возню с проводами, я ходил за Лютасом по комнатам с коробками в руках и морщился от треска разрываемого пенопласта. Я ни слова не сказал, когда он стукнул молотком по долоту и с потолка обвалился огромный пласт штукатурки, унося с собой горсть шелковичных ягод из орнамента.

Гипсовая шелковица рухнула в конце ноября, а в декабре Лютас съехал, не оставив даже записки. Сначала я думал, что он отправился за оператором или его внезапно вызвали заказчики, но потом понял, что кино здесь ни при чем. Он обиделся на мой вопрос о пропавшей тавромахии. Глупо губить такой проект из-за мелкой обиды, но он, похоже, рассудил иначе – просто взял и передумал иметь со мной дело.

Однажды утром, заметив, что вещица, которая всегда лежала на столе, куда-то исчезла, я принялся открывать ящики, битый час провозился, но так и не смог отыскать. Служанка только рукой махнула, она даже пыль на моем столе не вытирает, и я постучался к Лютасу, который раньше полудня не вставал. Я спросил, не он ли случайно прибрал моих быков, в качестве реквизита, например, или просто на память. Не знаю, что на него нашло, вопрос был довольно учтивым, но он залился румянцем и попросил оставить его в покое.

Может статься, он принял мой вопрос за ритуальные яйца попугая? Я где-то читал, что дагомейские негры посылали такие своему королю, когда хотели показать свое недовольство. Яйца означали, что правление короля всем опостылело и ему пора пойти в свои покои и удавиться. Так или иначе, на следующее утро мой друг уехал, на удивление быстро собравшись, пока я ходил в бакалейную лавку на руа Зомбар.

Надо признаться, я довольно долго ждал, что Лютас вернется. Хотя бы для того, чтобы забрать свою систему, которой он так дорожил. Но он не вернулся. Махнул рукой на камеры, с которыми провозился целую неделю, и на свой режиссерский триумф, и на меня.

Сегодня гроза была такой сухой и близкой, что я долго не мог заснуть, даже дождь, который все-таки застучал по карнизу после полуночи, показался мне сухим, будто пересыпание семян в перуанских сушеных тыквах. Они так и называются шум дождя. Когда-то, в благословенные времена Душановой конторы, уборщица-индианка подарила мне несколько штук. Имя индианки было непроизносимым, и, послушав ее рассказы про цветущий имбирь, голубоногих олуш и белощекую шилохвость, я стал звать ее Олуша. Наверное, на кечуа это звучало щекотно, потому что она все время хихикала. Ноги у нее и вправду отливали голубым, бывает такой редкий тип смуглоты, от нее веет прохладой. Ума не приложу, куда эти тыквы завалились. В моем доме все куда-то девается само собой. В моем бывшем доме.

* * *

Воспоминания, сказал Лилиенталь, существуют лишь для театральных старух и авторов книг о золотой эпохе. В тот день мы лежали полуголые на гранитном полу, передавая друг другу трубку и радуясь тому, что через пару часов опустятся сумерки. С балкона струилась жара, полуденный свет стоял в полотняных занавесках, будто парусник, застигнутый зыбью.

– Трахаться без любви страшнее гепатита, – сказал Ли, глядя в потолок. – Если представить соитие без любви как тяжелую ртутную каплю, то в мире идет сплошной беспросветный ртутный дождь. Но еще хуже – принимать всерьез свои воспоминания. Человек мыслящий проходит по протяженности минуты будто по веревочному мосту: осторожно, бочком, щупая босой ногой подгнившие доски перекладин. И ничего не помнит!

Похоже, я и есть театральная старуха, потому что теперь, когда лиссабонская свобода показала мне кукиш, а утехи остались за дверью камеры, я живу здесь одними воспоминаниями. Только ими и спасаюсь, иначе давно разбил бы себе голову о стену с нарисованным бананом. На каторжных работах у меня не будет программы Word, полагаю, что не будет даже карандашей, поэтому надо спешить. Я пишу с полудня и до отбоя, изредка прерываясь на бесполезную перепалку с Пруэнсой. Он смотрит в досье, мусолит его серые шнурки, пьет чай и отчаянно скучает. Когда я учился в шестом классе, нас повели на спектакль по пьесе Метерлинка, и там я чувствовал себя похожим образом, потому что не верил ни одному слову, доносящемуся со сцены. Душа хлеба? Душа сахара? Душа не у всех людей есть, чего уж говорить о домашних вещах и птицах.

Однажды я сам взялся писать пьесу, но затосковал и бросил, потом принялся за роман, но все кончилось первой главой. В моей жизни все так или иначе кончалось первой главой: университет, женщины, даже попытка перестать быть нищим чужеземцем. Единственное, что кончилось, даже не начавшись, это моя жизнь на склоне вулкана Чико, но ведь это было так – морок, alucinación. Зато теперь у меня жесткая, необыкновенная жизнь, пробудившая все рудиментарные умения, вплоть до умения стирать трусы в холодной воде.

Я хорошо изучил тюремный двор, а также соседний переулок, несмотря на то что приходится висеть на руках, обдирая пальцы о шершавые кирпичи. Я мог бы нарисовать ребристый желудь пожарного гидранта, торчащий из земли, возле него я однажды увидел жильца с авоськой, из которой торчали клешни лобстеров, и так страстно ему позавидовал, что, кажется, кинь он мне одного, поймал бы на лету, будто дворовый кот, и слопал бы сырым. Первую неделю я думал, что гуляю один, но потом заметил охранника, стоящего с другой стороны двери с Gazeta Esportiva в руках, он был похож на няньку в скверике, терпеливо ждущую, пока наиграется дитя.

На стене нет ни зубцов, ни битого стекла, ни колючей проволоки, похоже, она устроена на манер стены греческого монастыря: последний метр кладки не связан раствором, камни просто положены один на другой. Полезешь наверх, возьмешься рукой за край, и весь ряд рассыплется с треском, будто косточки домино, а ты полетишь обратно в тюремный двор. Будь у меня побольше куража, я бы рискнул попробовать, вопрос в другом – ну, перелез я через стену и успешно сделал ноги, а куда потом? Альфамский дом опечатан, а в вильнюсском доме живет моя мать, похожая на тюремного охранника. Подайся я в Шиаду, тоже неизвестно, что будет: Ли может обрадоваться и выдать мне тяжелую связку ключей, а может и двери не открыть. Видишь ли, пако, скажет он со своей любезной улыбкой, с тобой в последнее время слишком много хлопот.

* * *

Сегодня видел во сне трехногую собаку Руди. Я обнаружил ее в тот день, когда сожгли мою тетку. Собака лежала в спальне на куске овчины и смотрела на меня с удивлением. Кудлатая, с желтыми подпалинами, она была похожа на клок грязной пены из великанского таза со стиркой.

– Не бойся, – сказал я, потрепав лысоватое ухо, – я за тобой пригляжу.

Руди вставала по ночам и бродила по дому, стуча отросшими когтями, которые я боялся подстригать, шерсть у нее свалялась, живот разбух и свисал до полу. В феврале она перестала вставать, и я перенес ее на кухню вместе с овчиной, с которой она сползала, только чтобы попить молока. Однажды, спустившись в темноте за спичками, я споткнулся о Руди, спящую у порога в собственной луже, полетел на пол со всего размаху и расшиб себе лоб до крови. Утром я завернул ее в полотенце, положил в теннисную сумку и отвез к ветеринару. С тех пор как Руди не стало, я заметил, что дом изменился, насупился, в нем поселилась какая-то окончательная тишина. Как будто собака была последней ниточкой, ведущей к семье Брага, и я ее перерезал.

Я тоже здорово изменился с тартуских времен, попадись я тебе на улице теперь, ты бы меня не узнала. Длинных волос и в помине нет, я начисто брею голову, зимой повязываю шарф, заменяющий мне пальто, а летом ношу льняные штаны и шлепанцы на босу ногу. Оранжевый городской загар и цирюльник с руа Бартоломе сделали свое дело: я выгляжу как лиссабонец, только ростом повыше обычного.

Я и хочу быть лиссабонцем. Я их всех люблю, особенно стариков. Лиссабонские cтарики – неприступные, тихие, пепельные – стоят у дверей забегаловок со своими стаканами, а мы с Лилиенталем весь день таскаемся из одного кафе в другое, и нищие таскаются за нами следом, мы так много пьем и говорим о прошлом, что добрались уже до мезозоя. Венецианцы называли погоней за тенью манеру переходить от столика к столику в кафе так ловко, чтобы все время избегать солнца, мне же хочется переходить от одного дня к другому, не теряя безмятежности, пропуская людей сквозь себя без лишних затей и смыслов, да куда там! В этом городе даже переход из света в тень такой болезненный, что теряешь дыхание, свет лежит толстыми слоями на мостовой, сияет в стаканах у дорожных рабочих, горячий свет повсюду.

Сегодня весь день думаю о Лилиентале. О его тяжелых костылях с кожаными набалдашниками, усыпанными мелкими золотыми гвоздиками. Как он только с ними ходит? Ему нравятся странные старинные вещи, как и мне. В прошлом году он подарил мне колокольчики бадага: связку железных бубенцов в форме орехов и зерен, издающих особое дребезжанье и лязганье.

– Я привез их из Южной Индии, – сказал он, укрепляя связку на гвозде в прихожей, – из Нилгирийских гор. Вот где славные люди живут: женятся на целой толпе татуированных девок, едят крапиву и чтят предков. Бубенцы я выменял у жреца, который ходит в них по горячей золе, вернее, ходил, пока я не дал ему за них свои часы и пачку снотворного. Подует ветер, и они разгонят всех демонов в округе!

Я думаю о нем, как думают о тех, кто ушел, хотя он здесь, в нескольких кварталах от калсады дос Барбадиньос, передвигается по своим канатам, как лиссабонский трамвай по склону холма. Однажды, явившись к нему с утра, я увидел, что на канатах сушатся сморщенные синие двадцатки, а Ли снимает их по одной и проглаживает утюгом, стоя на полу на четвереньках.

– Помоги-ка мне высушить бельишко, – сказал он весело. – Я вчера напился за картами и всю ночь провалялся под дождем, забыл, что на моей жестянке не стоит спускаться с крутого холма. Заметь, что меня не ограбили, пако. Это потому, что деньги я выиграл, а выигранное – все равно что краденое!

* * *

Тавромахию я так и не нашел. Помню, что сам положил ее в укромное место, но что это за место, не вспомню уже никогда. Странное название у этой пластинки: битва с быком, хотя нарисованы там голые парни, прыгающие через воловью спину. Еще бывают наумахии, этих я видел не меньше десятка. Неважно, взаправду они там воевали или нет, корабли все же сгорали дотла, а гребцы тонули на самом деле. Если верить Лампридию, то некоторые тонули в озерах, наполненных розовым вином.

Все могло сложиться по-другому, не спроси я Лютаса о пропавшем амулете. Он снял бы свой таинственный фильм, и я стал бы его соавтором, или одним из актеров, или хотя бы ответственным за реквизит.

– Думаю, мы готовы начинать, – сказал он, когда мы ужинали в последний раз. – На той неделе привезу оператора, покажем ему павильон. Ты не против, если он здесь поживет?

– Да пусть живет. А зачем тебе оператор? Я думал, съемка будет скрытая, как у Майка Бонайфера.

Лютас снисходительно улыбнулся, допил вино и пошел наверх, прихватив по дороге яблоко со стола. Он всегда любил яблоки, в школьной столовой я отдавал ему свои. Еще он любил звонить на перемену – электрического звонка в школе не было, и каждый день завуч вызывал кого-нибудь из младших классов и вручал ему колокольчик с деревянной ручкой. Здесь, в тюрьме, я каждое утро прислушиваюсь к жестяному звону тележки, на которой развозят чай и сухари.

Судя по звукам, доносящимся из коридора, половина камер на этом этаже пустуют. А может, и все пустуют. Сухари и чай, чай и сухари. Ничего, говорю я себе, привыкай. Следующая остановка – это старая посудина «Серендипити», где мне позволят, вероятно, поработать за проезд (работатзажрат, как говорил Душан, разбирая счета в конторе). На посудине я отправлюсь на остров Исабель, стану там галапагосским клошаром. Оказаться бы сейчас на палубе или даже в машинном отделении, все равно, лишь бы двигаться вперед и глотать соленый воздух.

Знаешь, кому я всегда завидовал, проходя мимо тартуского моста Каарсилд по дороге в общежитие? Тому старику, что жил на лодке, на списанном белом катере, чуть ли не с войны стоявшем на стапелях, у самой воды, – помнишь его? Катер покрылся таким слоем ржавчины, что, казалось, прирос к стапелям, но старику все было нипочем, он заваривал кофе на примусе, ловил рыбу, сидя на носу, и жмурился при этом, будто его обдувало речным ветерком. Ты говорила мне, что это местный сумасшедший Пунта, его, мол, все знают, и на зиму его забирают в больницу, чтобы не замерз в своей жестянке, а я думаю, что это был бог из машины. Мой собственный.

Однажды поздней осенью я долго смотрел на него, стоя на мосту, представляя такую же лодку на пустынном берегу Исабели и катая в пальцах крепкие, топорщащиеся слова: перебрать дизель, отрегулировать гребные винты, законопатить щели, отшлифовать пол, покрасить камбуз. Ничего из перечисленного я бы сделать не сумел, но ведь и Пунта этого не делал, а как ему было хорошо. Это было незадолго до начала зимней сессии, и я уже знал, что второго семестра мне не видать, как примерзшему к сваям катеру не видать вилохвостых рыбок в заливе Петра Великого. В тот день я понял, что не хочу быть историком. Вообще не хочу учиться, ни одного дня.

И – хоп! – не прошло и двух месяцев, как мои боги меня услышали.

* * *

На допрос уже три дня не вызывали, и я скучаю по человеческой речи. Пытался сегодня написать следователю письмо о той ночи в Капарике, но не нашел ответа на главный вопрос. Почему я поехал домой, вместо того чтобы позвонить в полицию и придумать убедительную версию происходящего? Помню, как стоял на шоссе, держа сумку над головой, но дождь лил не с небес на землю, а как-то наискосок, так что я мгновенно вымок до нитки. На другой стороне дороги медленно вращалась рекламная банка сардин, я смотрел на нее какое-то время и внезапно понял, что мне напоминает фамилия стюардессы: Гомеш. Так звали щуку в ресторанном аквариуме!

Лет шесть тому назад мы с Душаном зашли в кабачок на площади Россиу, чтобы отметить сделку, посреди зала там стоял стеклянный куб, где плавали мурены, скаты и всякая мелочь. Душан так долго изгибал руку и шарил сачком по дну, что я вспомнил автомат с призами в кинотеатре «Пяргале», где часами просаживал монетки, полученные на кино. Когтистая лапа в этом автомате была устроена таким манером, что, зацепив добычу, она доносила ее до половины пути, внезапно слабела и медленно разжималась. Выждав положенное время, официантка взяла сачок из рук Душана, подцепила омара и выдернула его, темно-розового, размахивающего клешнями, как будто заходящегося в немом крике. Омара бросили в медный таз и понесли на кухню, а я стал выбирать себе ужин, разглядывая рыб на фоне сагиттарий.

– Мы даем им имена, – сказала девица за моей спиной, – не всем, конечно, только старожилам. Вот эту, например, зовут Диогу Гомеш, в честь мореплавателя, она здесь уже два года.

– Неужели людям приятно зажарить и съесть того, кого они знают по имени?

– Большинству клиентов это кажется забавным. Но вы же понимаете, когда рыбка выбрана, ее несут на кухню и пускают там поплавать в тазу, а клиенту подают другую, из запасов ресторана.

Я наклонился к ней и почувствовал запах духов, которыми она протирала ладони, чтобы отбить рыбную вонь: душный люпиновый запах, наполнивший мое сердце состраданием.

– А почему вы мне это рассказываете? Разве я не такой же клиент, как все?

Сказав это, я надеялся услышать что-то вроде: нет, вы особенный, но девица сунула мне в руки сачок, некрасиво сморщила лицо и громко, на весь пустынный зал, сказала:

– А я больше здесь не работаю. Меня уволили. Сегодня последний день!

Не помню, как ее звали, но помню, что мы с Душаном пригласили ее отметить увольнение, крепко напоили, и потом в нашем офисе крепко и весело пахло люпинами.

Смуглая щучка Гомеш. Ну конечно же, думал я, стоя на мокром шоссе № 387, сначала вам приносят стюардессу на серебряном блюде, а потом выясняется, что на руках у вас девица попроще, а ту, что хлестала хвостом в садке, уже выпустили обратно в аквариум. Bom camarada, Костас. Подавальщицы, стюардессы, конторские уборщицы, вот твоя ахейская добыча, вот на что размайорились четырнадцать лет. А тут еще кукольница со своей сестрой – маячат вдали, опустив рыжие кудлатые головы. Эти пойдут отдельной статьей приговора.

Однажды в приступе травяного раскаяния я рассказал о них Лилиенталю, и он утешил меня тем, что вот был же мудрец Кашьяпа, женившийся на двух сестрах сразу, и все у него кончилось довольно хорошо. Но у меня-то кончилось плохо! С тех пор как я ушел с улицы Пилес, толком не попрощавшись, все мои женщины так или иначе оставляли меня одного, как будто чувствовали неладное. Так знающие люди чуют в доме древесную гниль, хотя в комнатах сухо и стены чисты, как топленое молоко. Поворачиваются и уходят, сплюнув под ноги продавцу.

Зое

В восемьдесят пятом моя мать приехала к нам с Фабиу, насмерть перепуганная воображаемой слежкой. Она достала путевку в Испанию, отбилась там от группы, села в столице на поезд и добралась в Бадахос, на границу с Португалией. Когда мы приехали туда на своем «рено» без кондиционера, стояла такая жара, что в женщине со свалявшимися волосами, сидящей на вокзальной скамейке, я с трудом узнала свою надменную Лизу. Она просидела там восемь часов, ее платье задубело от пота, а лицо покрылось грязными потеками от туши и слез. Фабиу никогда ее раньше не видел и посмотрел на меня с сочувствием. Мы посадили маму в машину, она легла на заднем сиденье, будто в кинофильме про мафию, и положила на лицо мою косынку.

– Ты говорила, что она сильная и суровая, – сказал муж, поглядывая в зеркальце на шелковый лоскут, вздымающийся от частого дыхания.

– Смирение слабого – бес, смирение сильного – ангел, – ответила я, с трудом переведя строфу на португальский, и он понимающе кивнул.

Мы доехали до мотеля, уложили маму спать, и не успела я приготовить кофе, как Фабиу исчез, оставив нам записку hasta la tarde и банкноту в тысячу эскудо. До самого вечера мы сидели с мамой на кровати, лицом к лицу. Раньше мы никогда так не сидели, и я была смущена. Девять лет прошло! Я смутилась даже от того, что увидела, как, выйдя из душа, она вытирает полотенцем свое холодное сытое тело.

Я налила ей вина, она рассказала мне, как храбро покупала билет на вокзале Аточа, глядя в затрепанный разговорник, как оглядывалась на пассажиров в вагоне, представляя, что вон тот, в серой шляпе, сейчас подойдет и властно положит руку ей на плечо. Я слушала ее и спрашивала себя: почему она не приехала повидаться со мной, пока я жила в Вильнюсе? Пока это путешествие в Лапуту могло состояться без волнений и страхов, пока оно могло быть простым перемещением на скором поезде, отходящем с Витебского вокзала в семь часов вечера каждый божий день. Почему, черт бы ее подрал?

В семьдесят шестом она отправила меня к отцу, даже не спросив его разрешения, не написав письма, не послав телеграммы. Это было в июне, вильнюсские улицы были покрыты тополиным пухом, я начала кашлять еще на вокзале, кашляла, когда звонила отцу из автомата, кашляла, когда стояла у него на балконе, дожидаясь, пока он объяснит мое появление своей новой жене, твоей бабушке Йоле. Я смотрела на них через балконное стекло, оно было чистым, не то что в нашей прежней квартире на Маклина. Наши стекла были мутными, хотя меня заставляли протирать их газетами, смоченными в уксусе, а рамы были покрыты тончайшим несмываемым слоем сажи. Еще я знала стекла нашей веранды в Токсово, все в мелких трещинках, казалось, что смотришь на озеро сквозь рощу извилистых молодых березок.

Я стояла на балконе и смотрела на людей, с которыми мне предстояло жить – может быть, недолго, всего пару недель, до того, как мне дадут комнату в общежитии университета. Думать о том, что будет, если я не сдам экзамены, мне не хотелось. Вернуться в Питер после последнего разговора с мамой было невозможно, я бросила ключи на пол, плакала, топала ногами, я сказала, что никогда не вернусь, даже если она умрет.

Фабиу вернулся к вечеру, нагруженный пакетами, там было платье для мамы, белые лаковые туфли и чулки. Мы прожили в мотеле несколько дней, катались по окрестностям, пили вино на виноградниках, проводили долгие дни на пляже, прячась от ветра в полосатой кабинке. Однажды утром мы встали пораньше, чтобы поехать в город и показать маме Алькасабу, но она позавтракала, поговорила по телефону и умерла.

Костас

Лодки, прятавшиеся под мостом, выплыли и замелькали оранжевыми огнями, в темноте они казались стаей огарей, опустившихся на воду по дороге в Монголию. Не знаю, чего я ждал, когда набирал номер Додо, с трудом попадая в мокрые кнопки. Додо ответила мгновенно, голос у нее был непривычно ласковым.

– Надеюсь, ты вернулся в коттедж? Ложись спать, утром проснешься и поедешь домой.

– Нет, не вернулся. Кто был этот парень в вязаной шапке? Рассказывай правду. Иначе я еду домой и вызываю копов.

– Ладно. – Она вздохнула. – Это был не муж. Сказать по правде, у меня нет никакого мужа. Туда должны были прийти один политик и его новая подружка, то есть дружок. Мы хотели записать свидание и попросить за молчание денег, тысяч двести. Кто же знал, что начнется стрельба.

– Двести тысяч?

– Для него это небольшой убыток. Мы подсунули ему твой дом как идеальное место для встречи. Для верности нам нужен был третий человек.

– Выходит, ты спала со мной, чтобы я стал третьим человеком?

– Не кричи на меня. Ласло уже вызвал um limpador.

– Кого он вызвал?

– Чистильщика! Тут нужен профессионал, ведь если жертва решила не платить, а избавиться от проблемы, то нам всем не поздоровится. А полиция только напортачит. Даже не думай им звонить, мы сами все уладим.

– Зато я не буду замешан в этом merda. Сдамся и расскажу все как есть.

– И что ты расскажешь? Что подсматривал за чужим свиданием с целью шантажа? У тебя ничего нет, ни адресов, ни имен. Сиди и не дергайся, говорю тебе. Чистильщик поехал к тебе домой, он уже в дороге, и нам все равно придется ему заплатить, – сказав это, она отключилась.

Некоторое время я стоял там, пытаясь размышлять, страха во мне не было, так бывает, когда во сне догадываешься, что спишь, и больше ничего не боишься. Еще не поздно найти моего бывшего шефа, одолжить денег и за ночь добраться до немецкого парома в Киле, а там и до Клайпеды рукой подать. Нет, не выйдет, найдут в два счета и еще добавят за попытку удрать. Европа стала просторной свалкой, плоской, будто земля на голове кобры, на ее северной окраине спрятаться так же трудно, как на юго-западной.

Можно еще поехать домой и избавиться от трупа. Я столько раз видел это в кино: футляр для контрабаса, багажник, пропитанный кровью, резиновые перчатки, тьфу, мерзость. Поехать, стиснуть зубы, вытащить тело из дома и оставить на пороге ближайшего госпиталя. И нечего трястись. Ее убили не духи какие-нибудь, не вепрь, выходящий из моря, ее убил коренастый мужичок в вязаной шапке, bang bang, that awful sound.

Как ни крути, мне не удастся вынырнуть из этого дела сухим, думал я, глядя на приближающийся автобус, светлое пятно в пелене дождя. Даже если сумею перенести тело подальше от своего дома, полиция все равно станет искать знакомых убитой и доберется до мадьяра, а значит, до стюардессы и до меня. Я поднял руку, желтый автобус остановился, водитель открыл для меня переднюю дверь, я дал ему мокрую пятерку и сел у окна. Хрупкий леденец Додо вмиг раскрошится на ладони следователя. Я знаю, они это умеют. Я сам приемный внук следователя. И родной внук тайшетского заключенного.

* * *

В день теткиных похорон сестра подошла ко мне и попросила позволения пожить в доме до рождения ребенка, но я был настолько ошарашен завещанием, что на слова о ребенке даже внимания не обратил. Сказал, что двух дней с нее хватит. Нет, вру. Ее слова показались мне бессмыслицей, продолжением бедлама: все эти женщины в черном, говорящие на чужом языке, похожем на шипение воздуха, выходящего из дырявого шарика, зеленые графины, в которых колыхались кусочки льда, тяжкий скрип кресла-качалки, в котором с начала поминок, не вставая, сидела сестра Фабиу, и вишневый привкус жинжиньи, поданной почему-то вместо вина. Никто из гостей не горевал по покойнице. Я знаю, как португальцы умеют горевать. Эти люди просто собрались в знакомом доме, чтобы поглазеть на портреты предков и посплетничать о растраченном наследстве.

Проводив нотариуса, я решил открыть балконную дверь, дернул за медную ручку, изображавшую звериную лапу, остался с ней в руке, оступился и чуть не упал. Потом я вышел на лестницу и быстро выкурил две самокрутки подряд. За мной вышел один из двоюродных дядьев, с таким же ртом в ниточку, как у покойного Фабиу:

– Говоришь по-португальски?

– Нет. Может, хочешь дунуть?

– Здесь же похороны, парень. Слушай, мне говорили, что в тебе есть русская кровь.

– Это плохо, что ли? – Я был спокоен и казался себе выше ростом, трава всегда действует на меня одинаково.

– Это странно, парень. Дом принадлежал семье без малого сотню лет, со времен Первой республики, его реставрировал бакалейщик Рикардо Брага, каждую балку самолично проверял, витражи заказывал у церковного стекольщика. А теперь здесь живут русские, и всегда будут жить русские, как сегодня выяснилось.

– Если тебя это так бесит, купи у меня дом. Проверишь балки самолично.

– Я бы купил, – сказал он без улыбки, – да ты, видно, плохо слушал нотариуса. Дом нельзя продать или сдать в аренду. Во-первых, об этом говорится в последней воле покойницы. Во-вторых, дом принадлежит банку «Сантандер», которому бестолковая russa умудрилась его заложить. Но жить в нем пока можно, и тебе повезло.

Он похлопал меня по плечу и удалился, а я вернулся в дом, выпил еще, поссорился с сестрой, пошел к себе, упал поперек кровати и заснул. Утром оказалось, что, проводив гостей, сестра собрала свои вещи и исчезла, не оставив даже записки.

Когда через три года она приехала погостить, от прежней Агне остались только веснушки, потемневшие, как старое золото. Все остальное было новым – и гудящий смех, и яркий, неотступный взгляд. Я поверить не мог, что шестнадцать лет назад назначал ей свидания под сводами коврового шалаша. Ее манера обниматься с утра до вечера действовала мне на нервы, но мое тело отзывалось на ее прикосновения с глупым гальваническим упорством. Байша сестру вообще не замечала, огибая ее, как прозорливый капитан ледяную глыбу. Причину этой вражды я не знаю до сих пор.

На четвертый день Агне подошла ко мне с улыбкой и попросила поискать у нее в голове. Я так растерялся, что только кивнул, а она распустила свою косичку и села ко мне спиной, непринужденно, на пятки, будто на чайной церемонии. Последний раз меня просили о чем-то подобном лет двадцать тому назад, в тот день, когда умерла Йоле и мать велела мне расплести бабушкину косу. Коса была на ощупь будто войлочная, детское страшное слово колтун душило меня, я завыл и выбежал из комнаты, заполненной горячим стеариновым воздухом.

Агне терпеливо ждала, и я запустил было руки в ее волосы, но услышал тихое кошачье фырканье, а потом и смех.

– Я пошутила, братик! Просто ты от меня шарахаешься, будто у меня вошки в голове. Пожил бы в наших краях, привык бы и не к такому. Иногда воды не бывает неделями, а народ вокруг разный, вот и приходится полагаться на друзей.

Как ни странно, после этого эпизода в доме стало спокойнее, как будто, подставив мне голову, Агне заново очертила границы, восстанавливая нашу прежнюю связь: не то чтобы родственную, но и не любовную. На другой день сестра взялась разбирать семейные альбомы, шершавые, будто морские черепахи, и разговор получился как будто невзначай. Снимки лежали вроссыпь на полу, на одних были дамы, на других – военные в форме времен диктатуры и даже один гвардеец в шлеме с белым плюмажем.

– Прости, что уехала тогда не попрощавшись, – сказала она. – Это гордыня все.

– И ты меня прости. Не стоило этих сектантов за мебелью присылать. Они больше побили и поломали, чем тебе привезли.

– Не мне, а в миссию, – важно поправила Агне. – Мне самой ничего не нужно. Бог выгоды оплодотворил опасности, и родились многочисленные маленькие вещи. Так наш мастер говорит, а он великий человек.

Этого только не хватало, подумал я, укладывая тяжелые альбомы на место. Я – сводный брат малахольной проповедницы.

* * *

Лютас не сразу стал мне другом, мы долго присматривались.

Мне не нравились его синие студеные глаза, малый рост и странная смесь высокомерия и дубоватости, которую моя бабка называла ароганция. Помню, как однажды зимой он явился к нам во двор, где мы с Рамошкой строили крепость из кусков льда, нарубленных возле водонапорной колонки. Кто же так строит, сказал он, постояв там минут десять, и принялся морочить нам голову цитаделями, рвами и фланговой обороной, да так ловко, что наша крепость стала казаться грудой ледяных обломков и мы, покопавшись еще немного, махнули рукой и разошлись по домам.

Лицо у Лютаса и теперь бывает пустое и многозначительное, вернее, вместо лица у него бывает ароганция, но таков уж мой друг, и другого у меня нет. Приходится терпеть. Душана я другом назвать не могу, хотя мы прошли огонь и воду, пока поставили его лавочку на ноги. Я даже на велосипеде научился ездить, потому что машина была вечно в разгоне. Балканец долго прощал мне отлучки, неспособность торговаться и крепкую русскую брань, которая иногда сыпалась из меня, будто просо из мешка. Когда дела в конторе пошли в гору, он меня все-таки уволил, и с мыслью о безмятежной осени пришлось попрощаться.

Продавать было нечего, к тому времени я выел теткин дом, словно свора оголодавших термитов. Оставалась пара канделябров, разрозненная посуда и теткино цитриновое ожерелье, почти прозрачное, едва обозначенное шафранной желтизной, которое я поклялся не предлагать антикварам, даже если придется сварить и съесть свой ремень. Второй вещью, которую я решил не продавать, был золоченый бокал с надписью Chateau St. Cloud, обнаруженный в теткиной спальне. Внутри была аптечная склянка с каплей настойки на самом дне, я обмакнул в нее палец и попробовал: медицинский спирт с какой-то горечью. Я списал с этикетки название и нашел статью на фармацевтическом сайте: ядовитый болиголов.

Зачем ей понадобилась эта отрава? Доктор написал в свидетельстве о смерти: остановка сердца, commotio cordis. Следующая остановка – остановка сердца. Вот достойная эпитафия, будь у тетки могила, да только могилы у нее нет. Есть только урна с прахом, похожая на кубок гребной регаты.

Я собирался отвезти ее в колумбарий и даже аванс заплатил, но они не принимали дорогих усопших вечером в воскресенье, а в понедельник я передумал. Мне показалось, что тетка хотела бы остаться в доме, со мной. К тому же я увидел сон, где мне пришлось упаковывать огромные рыжие чемоданы, у которых не было дна, то есть с виду оно было, только вещи проваливались куда-то, и приходилось снимать с вешалок все больше и больше, чтобы накормить голодные чемоданы, в конце концов в ход пошли теннисные ракетки и шляпные коробки. Вот в такую коробку я и поставил похоронную урну, а коробку отнес на чердак. Туда же я положил найденные в варенье записки: так египтяне клали в гробницу человечка с мотыгой, ушебти, чтобы он за умершего вкалывал на полях Озириса.

Когда в Полях Иалу боги позовут тетку на работу, окликнув ее по имени, ушебти, составленный из пепла и горстки бумажек, должен выйти вперед и откликнуться: «Здесь я!», после чего он пойдет туда, куда повелят, и будет делать что прикажут.

* * *

Сейф глубиной в четверть метра был надежно укрыт в комнате бывшей хозяйки, я бы его не заметил, если бы не обрывок обоев, похожий на завернувшееся собачье ухо. В тот день я с утра не выходил из дому, ждал броканта и своего шефа Душана, тот обещал помочь упаковать и снести вниз огромное зеркало работы Луи Арпо, я продал его по объявлению в сети. Брокант оказался занудой – сначала потребовал фотографии, потом тянул несколько дней и в конце концов сообщил, что приедет в воскресенье.

Первым явился Душан, осмотрел столетний objeto, занимавший половину стены, почесал нос и сказал, что снимать зеркало придется вчетвером. Спустившись во двор покурить, он вернулся с двумя молодцеватыми тайцами из винной лавки. Они долго примеривались, потом схватили раму и потянули вверх, чтобы снять воображаемые петли с гвоздей, но зеркало внезапно подалось, скрипнуло и тяжело отъехало в сторону. Тайцы восхищенно зацокали языками. Сначала я увидел стальные рельсы в полу, по которым двигалась рама, а потом – лоскут обоев с разрезанной пополам стрекозой.

Я отозвал Душана и попросил вывести соседей в кухню и налить им по стаканчику. Оставшись в комнате один, я подошел к стене и осторожно потянул за стрекозиную голову. От стены отделилась дощечка, державшаяся на двух гвоздях, за ней обнаружился сейф с кодовым замком на дверце. Замок был старомодным и смахивал на арифмометр: нужно было крутить рифленое колесико, пока в окне не выскочит верная буква. Я сел на пол и стал думать, прислушиваясь к доносящимся из кухни голосам.

Если пароль для сейфа подбирал Фабиу, то понятно, что за надпись была на конверте, который тетка так и не распечатала. Какие-то местные боги, говорила она, пожимая плечами. Вот только где теперь этот конверт? Снизу позвонили: приехал нерадивый брокант. Я повесил дощечку обратно, нажал на рычаг и с трудом подвинул раму на место. Дойдя до кабинета, я достал с полки «Мифы Лузитании», нашел нужную главу и переписал на листок несколько имен. Потом я спустился к броканту, ожидавшему на кухне, и предложил ему стакан вина. Тайцы радостно зазвенели стаканами. Bandonga или Ataecina? – крутилось у меня в голове. В окошке восемь букв, так что вариантов будет немного. А что, если сейф окажется пустым? Нет, лузитанские боги не могут меня подвести, к тому же, глядя на дверцу, я ощутил знакомое покалывание в пальцах, предвещающее перемены.

– Машина будет ваша? – осведомился брокант, на голове у него была какая-то соломенная ость, пересохшая от перекиси водорода.

– Машина не понадобится, – весело ответил я. – Приношу свои извинения. Вы слишком долго откладывали покупку, зеркало уже продано.

Разочарованный брокант удалился, бормоча себе под нос что-то вроде vai se foder, русский придурок. Когда Душан допил свой стакан и отправился домой, а тайцы отбыли в лавку, я поднялся на второй этаж, кое-как отодвинул зеркало и принялся за сейф. Я начал с богини плодородия и не угадал. Остальные боги тоже не подошли. Не подошло ни название переулка, ни zoebraga, ни еще штук десять вариантов, так что я изрядно утомился, спустился в кухню и прикончил остатки вина.

Вернувшись, я некоторое время сидел на подоконнике, вдыхая пыльный запах валерианового корня, потом встал и быстро набрал mymiriam. Я вспомнил, как тетка говорила мне, что девочка, которую приводил к себе Фабиу, была для него искривленным отражением матери, в чьей властной ветвистой тени он прожил до сорока лет, – теперь он хотел властвовать сам, надевая браслеты мертвой Лидии на маленькие веснушчатые руки. Наверное, он выбрал самую несчастную девочку во дворе, одинокую малышку в красном пальто. В ее имени шесть букв, но из них нетрудно сделать восемь.

Дверца распахнулась беззвучно. В глубине сейфа виднелась шкатулка: лиможская эмаль, зеленая с золотом, классический ларчик аббата. У самой дверцы лежала книга, переплетенная в холстинку. Мне страшно хотелось открыть шкатулку, но я медлил, слушая, как предчувствие заполняет меня, будто дождевая вода петли садового шланга, постепенно расправляя каждый изгиб и залом. Что бы там ни оказалось – засушенная бабочка или налоговые квитанции, сейчас у меня будет настоящая возможность поговорить с Фабиу. С человеком, о котором я знал не больше, чем о собаке Руди: я знал, что он жил с теткой какое-то время, а потом повесился.

Я достал книгу, открыл ее там, где лежала закладка из газетной бумаги, сложенная корабликом, и с трудом перевел первый абзац на странице. «Мой сад – это сад возможностей, сад того, что не существует, сад погубленных идей и детей, которые не родились.»

Я развернул газетный кораблик и прочел заметку о пропаже альфамской школьницы. Фотография была любительской, девочка выглядела веселой, на голове у нее был беретик на французский манер. Я поискал дату, но она была аккуратно оторвана по сгибу. Дело ясное, что дело темное, подумал я, положил книгу на пол и протянул руку за шкатулкой, открывшейся с еле слышным покорным щелчком.

Шкатулка была заполнена на треть, но в ней было достаточно, чтобы у меня помутилось в глазах. Изумрудные листья на золотых ветках, вот что я увидел на самом верху, высокий, раскидистый, темно сияющий куст диадемы. Я запустил пальцы в шкатулку и принялся перебирать добычу, чувствуя себя удачливым домушником. Гранаты чернели безупречными зернами, из золотого браслета был вынут змеиный глаз. Зато на дне обнаружился розовый жемчуг, способный заткнуть огнедышащую пасть «Сантандера» по меньшей мере года на два.

Как сейчас помню: первой моей мыслью было позвонить сестре в Агабаджу, но я подумал еще немного и решил повременить. Некоторое время я просто сидел там и смотрел. В сумерках tesoros тускло отливали венецианской зеленью. Потом я выгреб из шкатулки несколько браслетов, захлопнул сейф, задвинул зеркало и поехал к своему антиквару.

В трамвае, бегущем с альфамского холма, я стоял на задней площадке, придерживал тяжелый пакетик в кармане и улыбался как дурак. Мне казалось, что суровая casa сдалась, развела вечно сжатые ноги и теперь мы с ней заживем по-людски, как жадные друг до друга amantes. Что теперь все будет так, как было во времена вишневых косточек, золотистый столб света снова будет стоять в мансарде, и я смогу зайти в него и согреться, ступеньки перестанут уходить из-под ног, а двери – хлопать, будто равнодушные клакеры. Мне и в голову не могло прийти, что от меня просто пытались откупиться.

* * *

Фассбиндер умер, когда ему было столько, сколько нам теперь, сказал Лютас, когда мы пили вино в столовой, где от мебели остался только трехногий стол – вместо четвертой ноги я подложил полное собрание сочинений Пессоа. В столовой стало непривычно чисто: Байша влюбилась в моего друга и ходила за ним с щеткой для пыли, будто раб с опахалом. Байша – отрада моих очей, рыжая, как апельсиновая роща под Альбуфейрой, любительница расшитых подушек, прокуренная, как каминная труба, португалка до кончиков золоченых ногтей. Бог знает, где теперь эти подушки и где теперь Байша.

В те дни мы говорили и пили непомерно много, на столе стояли разномастные рюмки, из тех, что никто не купил, а по дому были развешаны камеры, похожие на птичьи глаза с мигательной перепонкой. Лютас щебетал над ними, как заядлый канареечник. Невероятный фильм, о котором он не рассказал мне и десятой доли, уже заворожил меня, я весь извелся в ожидании сценария, обещанного мне к понедельнику. Ничего мне так не жаль, как этого непрочитанного сценария, неснятого фильма и к чертям собачьим потерянной дружбы. Черт, я досиделся здесь до того, что впадаю в драматический тон. Это во мне кровь старого Кайриса заговорила: до того, как стать арестантом, он был актером в любительском кружке.

Сероглазого деда-каторжника я не видел даже на снимках, его посадили лет за двадцать до моего рождения, а свадебные фотографии бабушка порвала и бросила в печь. То ли она боялась последовать за мужем в Сибирь, то ли новый муж так приказал, в те времена он еще имел над ней власть. Что до деда Конопки, то он так и остался сомнительным предметом разговора, полым, будто облачко с многоточием, выдуваемое персонажем комикса. Мать говорила, что его и поляком настоящим не назовешь, вся родня с его стороны староверы, а значит, во мне от краковской шляхты всего четвертинка.

Моя мать пошла в третий класс, когда у нее появился отчим, в третий класс русской школы, что была возле памятника генералу Черняховскому. Ей было ровно десять, когда Йоле взяла ее с собой к следователю, чтобы выпросить у него свидание с мужем, а там оставила сидеть в коридоре, на длинной скамейке, обитой дерматином. Во второй раз девчонке разрешили зайти внутрь и посидеть на диване, следователь улыбался ей всем своим крестьянским лицом: крупным ртом, круглыми глазами, даже носом, на кончике которого сидела не то коричневая мушка, не то царапина.

Высокая женщина в кителе приносила чай в подстаканниках, мама грызла коржик, а Юдите дали глянцевый, изогнутый в скобку кусочек подсохшего сыра. Слова следователя как будто все начинались на «ф» и были пугающе незнакомыми: фронда, фиговый листок, фабриковать. Теперь, приходя из школы, Юдита заставала следователя на их маленькой кухне – дядя Иван сидел там, как хозяин, выложив руки на стол, и казалось, что краску для стен и клеенку для стола нарочно подбирали к его глазам, умеющим вдруг становиться желтыми, спелыми и злыми. Какими были глаза у моего родного деда, мать не помнила, а бабушка Йоле, когда я спросил ее, нахмурилась и показала рукой на дождь за окном:

– Вот такие, детка.

Тогда я поверил, а теперь думаю, что она соврала. Дед был красавец и вояка, даром, что ли, Йоле хранила его письма с каторги зашитыми в подушку. Подушку велено было положить ей в гроб, но в день бабкиной смерти мать сказала, что это язычество, распотрошила все и бросила в печку.

* * *

Знаешь ли ты, что Веласкес писал своих Las Meninas, стоя в дальнем неудобном углу ателье, за спиной инфанты и фрейлин, но устроившись с зеркалом так ловко, что мог написать самого венценосца в виде туманного отражения? Что бы я ни писал, куда бы ни смотрел, в моем зеркале всегда маячат мать и бабка, и я прохожу сквозь картину под их укоризненным взглядом: опять не вышло, не получилось, не тот это мальчик, подменыш. И шут с ними, зато у меня есть два смелых мифических деда: виленский еврей Кайрис и поляк Конопка, они плещутся в моих венах, бранятся в моих яйцах, больно дергают за волосы, блуждают в лабиринтах ушей. И я знаю, что они вытащат меня отсюда, не сегодня, так завтра.

Обед сегодня не принесли, ну да ладно, у меня есть вода и пачка сигарет, купленная вчера у охранника за два червонца. Поставлю железный стул возле стены, залезу на него и покурю в окно, чтобы дым не проползал под дверь. Когда я жил у Габии, мне тоже приходилось курить в маленькое окно, выходя на лестничную площадку. Хозяйка, пани Эльжбета, привыкла ко мне и выходила стрельнуть сигаретку, за ее спиной я видел часы с маятником и несколько войлочных кукол, сидевших в коридоре на сундуке. Кукол ей отдавали квартирантки, когда нечем было платить за жилье.

Габия валяла и шила с утра до вечера, но деньги в доме не задерживались, хозяйством ведала младшая сестра, способная спустить все запасы на швейцарский шоколад или пару чулок и к вечеру остаться без гроша. Соля была совсем подростком на вид, зато волосы у нее были дай бог всякому, целая груда волос цвета недожженного угля. По ее милости мы с Габией спали в чулане – сестра еще с августа обещала найти себе жилье, но все никак не съезжала. Она возвращалась поздно, звенела посудой, куклы таращили глаза в темноте, я задыхался от пыли и не мог заснуть.

Год был на редкость неудачный. Город, где ты теряешь крышу над головой, сразу меняется, становится тебе великоват и наполняется сквозняками, особенно если дело к зиме. Я шлялся по улицам, читал газеты в кафе, просматривал объявления о работе, выпивал за день фляжку дешевого коньяку и приходил к девчонкам ночевать. По утрам Габия уходила в академию, а ее сестра будила меня, варила кофе в закопченной турке, и мы пили его вдвоем, смахнув с рабочего стола лоскуты. Соля ходила по дому в чем-то вроде короткой рубашки без рукавов, и я дразнил ее tunicato popello, народишко в туниках. Однажды утром я открыл глаза оттого, что Соля стянула с меня одеяло. Я увидел ее лицо над своим лицом и понял, что она немного старше, чем я думал. Если бы я знал, что имею дело с девственницей, то схватил бы штаны в охапку и убрался бы оттуда подобру-поздорову. Но откуда мне было знать? Она так властно меня подгоняла, что я мельком подумал о целой армии любовников и сдался, не совладав с любопытством.

Теперь у меня было две рыжие женщины, одна утренняя, другая ночная, но это оказалось вовсе не так забавно, как мне представлялось. К концу зимы я начал томиться, путаться в именах, мне до смерти надоел пропахший мускусом чулан, и я здорово обрадовался, когда, позвонив домой, услышал, что от тетки пришло письмо и меня зовут в Лиссабон. Мать выразилась иначе, она сказала: поезжай, поцелуй там свою принцессу в стеклянном гробу.

Лютас

– Сюр и абстракция умерли, будущее за гиперреализмом, и скоро я сделаю настоящую вещь, – сказал я в первый вечер, как только мы сели за стол. – Для этого нужны два условия: большой старинный дом и актер для главной роли.

– Вендерс уже снял здесь лиссабонскую историю, – вяло заметил Кайрис, развалившись на своей продавленной софе.

Я смотрел на его блестящую загорелую башку и пытался вспомнить, где я читал, что волосы у лысых есть, но они растут внутрь черепа и щекочут разум.

– Ну ты сравнил! Старый немец бегает по городу с допотопной камерой, едва не попадая под единственный трамвай, и ты называешь это историей?

– Некоторым нравится.

– А ты знаешь, что Deutsche Grammophon выпустил альбом Шопена под названием «Шопен для глажки», двадцать дисков для хаусфрау? Чтобы заставить людей слушать или смотреть, им нужно дать в руки утюг!

– Может, дашь мне в руки свой сценарий наконец? – сказал он, открывая латунную банку с табаком.

Слишком много травы курит, подумал я, склеры у него стали красными, а пальцы едва заметно дрожали. Странное дело, я с трудом узнал его на вокзале. Люди, сошедшие с мадридского поезда, давно разбрелись, а я все стоял и вертел головой, пока не увидел тощего парня на другом конце пустого перрона. Парень приближался, его наголо выбритая смуглая голова отражала вокзальные лампы, длинный плащ болтался на нем, будто краденый. Не помню, обнялись ли мы. Кажется, нет.

– Сценарий не дам, это плохая примета. Я буду снимать у тебя в доме, так что рано или поздно ты все увидишь сам.

Он покачал головой, сосредоточенно сворачивая косяк:

– Здесь снимать нельзя. Этот дом хуже всякой женщины, разозлится и не даст потом никакого житья. Да и Зое не одобрит.

Зое давно лежит в могиле, хотел я сказать, но передумал. Мы открыли бутылку вина, но пить не хотелось. Я говорил о новом фильме, не упоминая о том унылом Scheiße, что приходится снимать ради заработка, и вдруг поймал себя на том, что тщательно подбираю слова, как будто говорю с иностранцем. Потом он повел меня показывать дом, разрумянившись, будто девка, открывающая сундуки с приданым. Дом был огромным, но страшно замусоренным. Штукатурка отваливалась пластами, доски пола в некоторых местах разошлись, и под ними чернели подвальные промоины.

Как бы там ни было, запустение мне было только на руку. Я начал прикидывать, какие комнаты выбрать для съемок, когда мы добрались до спальни с тиснеными обоями: стрекозы, сидящие на виноградных ягодах. Лучше павильона не найти, даже если мне предложат Беленский дворец. В чем в чем, а в старых вещах я понимаю. Вильнюсская галерея, где я работал в начале девяностых, была воплощенной лавкой древностей.

Лавка была одна на весь город, туда приходили перекупщики с плотно набитыми сумками, иностранцы, городские фланеры и старушки с мейсенскими чашками, завернутыми в газету. Я устроился туда, вернувшись из Клайпеды, и был там, как раньше говорили, прислугой за все: хозяин отсиживался в кабинете с опущенными шторами, а я принимал посетителей.

Хозяина звали Римас, ему еще не было сорока, но он был из тех людей, что с первого взгляда кажутся руинами. Будто дома на итальянском юге. Весь этот ноздреватый туф, похабные надписи в подворотнях, балконы, завешанные простынями, поначалу внушают брезгливость, а на третий день кажутся приятными глазу. Так было и с Римасом: неуклюжее тело и лицо в пигментных пятнах поначалу заставляли меня жалеть хозяина, как жалеют ярмарочных уродов. Но потом я заметил его красиво сросшиеся брови, а в апреле он покорил меня тем, что процитировал Тримальхиона, выходя из туалета. «Ссать тепло, а пить холодно!» – сказал он, стоя напротив меня и слегка покачиваясь. Сейчас я бы точно дал ему роль, за одну только фактуру.

Нет ничего полезней в моей работе, чем объятия красавицы и чудовища. Зрителя развлекает унижение пленительного, не похожего на других существа. Унижать себе подобных – все равно что унижать себя самого. Но сладко смотреть, как коренастый альраун таскает по полу божественное тело и тыкает в него своей толстой красной хлопушкой.

Так что я бы не глядя взял Римаса.

* * *

Когда мне было шестнадцать, я еще не знал, что Габия станет моей девушкой, я даже не хотел этого. Мы ходили на пляж и на танцы, иногда я брал ее на ловлю угрей, где она откровенно скучала, иногда мы ездили на хутор, пили там пиво и купались голыми, но моей девушкой она тогда не была.

Все изменилось, когда я вернулся домой из Клайпеды, не поступив в училище, и болтался по городу с пятеркой в кармане. Если у тебя много баб, значит, ты одинокий мудак, говорила женщина, лишившая меня невинности в клайпедской общаге для абитуриентов. Я понял, что пора завести себе подружку, вспомнил про Габию и решил начать с нее. Может, потому что она была предметом обожания Кайриса еще со школы, а мне хотелось ему досадить. Может, потому что я помнил, кто однажды научил меня целоваться в раздевалке спортзала. А может, потому что она уже стоила мне мизинца.

Соседка по старой квартире сказала мне, что Габия переехала и живет теперь с младшей сестрой, так что я купил шоколадных конфет и пошел к ней на Подгале. Дом стоял возле самого рынка, над дверью еще сохранилась плита с довоенной вывеской: типография Юзефа Клембоцкого и сына. Я долго стоял, задрав голову, в гулком дворе-колодце, где пахло кошками, потом поднялся на третий этаж и покрутил колесико звонка. Никто не ответил, тогда я спустился вниз и позвонил из автомата на углу.

– Меня случайно в комнате заперли, – сказала Габия, когда подняла наконец трубку. – Сестра придет часа через два. Придется тебе по трубе забираться. Второй балкон от угла.

Я застегнул куртку, сунул коробку с конфетами за пазуху, закатал рукава и полез наверх. Водосточная труба тряслась, ржавчина на стыках обдирала мне ладони. Я встал на еле заметный выступ фриза, до балконной решетки оставалось меньше шага, я поднял голову и увидел руку Габии, просунутую сквозь прутья, от руки пахло казеиновым клеем.

Забравшись на балкон, я положил конфеты на стул и хотел обнять ее по старой привычке, но она засмеялась, крепко взяла меня за голову и поцеловала в губы. Я успел подумать, что язык у нее шершавый, а грудь меньше и тверже, чем у клайпедской дипломницы, потом я увидел на шее пятно от засоса, замазанное бежевым кремом, расстегнул ей джинсы и стащил их прямо на балконе. Давай не будем тратить время, сказала она, стоя там в майке с Микки-Маусом, через два года мне будет девятнадцать, и я стану старухой.

Костас

– Нет, Косточка, нам этого нельзя, – сказала Зое, когда я попытался прижать ее к себе, до этого она лежала рядом с закрытыми глазами, а тут вдруг отодвинулась и весело на меня посмотрела.

– Потому что ты моя тетка?

– Какая я тебе тетка. Никакая я тебе не тетка.

– А кто ты мне?

– Седьмая вода на киселе. Ты же знаешь, что люди на три четверти состоят из воды? Выходит, если мы соединимся, то воды станет шесть четвертей и она перельется через край. Все здесь поплывет, вода закружится, свернется воронкой и быстро-быстро унесет и кровать, и гостиницу, и город, и эту смешную страну, и без того похожую на замерзший аквариум. А теперь спи, – сказала она и тут же заснула сама, будто в воду упала.

– Косточка, нельзя. – Я сказал это тихо, не пытаясь ее разбудить. – Мне все-таки не четырнадцать лет, как в Лиссабоне, когда ты кормила меня лущеными орехами с руки и заставляла повторять дурацкие считалки. Раз, два, три, четыре, десять, царь велел тебя повесить. Да я бы все что угодно повторил, лишь бы лизнуть твою ладонь.

Не знаю, услышала ли тетка мои слова, но она пошевелилась и положила голову мне на плечо, а руку – на живот. Голова показалась мне невесомой, а рука прохладной, от руки по моему телу понеслись муравьи, огромные, ледяные муравьи, мирмидоняне в тяжелых доспехах, я услышал, как мое сердце больно ударилось в ребра и остановилось.

Я мысленно взлетел к потолку и увидел нас обоих сверху: две изогнутые светлые линии на черном фоне, дремучем, как на гравюре меццо-тинто. Медную доску для такой гравюры нарочно делают шероховатой, вот и по мне как будто прошлись гранильником: зрение обострилось, слух помутился, осязание исчезло. Мне и до этого клали руку на живот, и даже несколько раз. Но тут было что-то другое, рот у меня пересох, а тело расправилось, как тряпичная кукла, когда в нее вдеваешь пальцы, как же она называлась? Степка-растрепка? Дурилка картонная?

Теперь я понимаю, как отчаянно Зое сопротивлялась, ей не хотелось уходить, не хотелось превращаться в пепел, чтобы пересыпаться в полосатом жестяном маяке, подобно песку в часах. Два дня я носил за ней сумку, пил с ней из одного стакана, держал ее голову у себя на плече, но так и не догадался, что она больна, что ее простуда – никакая не простуда, а витамины – никакие не витамины. Мне и в голову не приходило, что через восемь лет эта женщина умрет, плоская, будто материк Джамбудвипа с высокой, но единственной горой Меру.

Пишу это и ловлю себя на том, что, говоря о тетке раньше, я пользовался только сравнениями, цитатами, разлохмаченной кистью чужих восхищений, как будто боялся узнать, что я на самом деле думаю. Да что я вру, не говорил я о ней раньше никому. Разве что с китаистом перекинулся парой слов. Но ты же знаешь китаиста, у него все либо мудрые лахудры, либо потаскушки, а все остальные – собаки страшные.

Мой бывший шеф Душан рассказывал, что его бабка считала дьявола черным псом. Вся земля, говорила она, устроена на ветвях боярышника, к которому привязан большой черный пес. Пес постоянно грызет боярышник, и когда остается совсем немного, он начинает рваться изо всех сил, чтобы его сломать. Сегодня, уходя от Пруэнсы, я чувствовал себя обломанной веткой боярышника, отдаляющейся от куста медленно, но неумолимо. Мы шли по пустому коридору, и мне в первый раз захотелось услышать голоса других заключенных, сам не знаю почему. Я остановился на верхней ступеньке лестницы, стукнул кулаком по железным перилам и закричал:

– Люди! Я Костя Кайрис! Сижу в одиночке! Адвокат не приходит! Жена не приезжает! Кто-нибудь, отзовитесь, черт бы вас побрал!

– У тебя разве есть жена? – Охранник постучал меня по спине, я ожидал крепкого тычка и удивился его добродушному виду. – Напрасно ты орешь, здесь тебе никто не ответит. Это ведь не кутузка с блядями, а образцово-показательный острог.

* * *

Карта Лиссабона на стене, висящая за спиной следователя, развлекает меня каждый раз, как Пруэнса выходит из кабинета. Карта приколота кнопками, и на ней нет лиссабонских окрестностей, а я бы с удовольствием на них посмотрел. Самая крайняя точка на юго-западе – пустынный мыс Варваров, Promontório Barbárico. Раньше там жили чужеземцы-суконщики, красившие сукна и прочие ткани в пурпурный цвет. Вот ведь прекрасная работа – добывать пурпур из сушеных самок кошенили, это вторая работа моей мечты, а первая – смотритель маяка на Исабели.

Сегодня Пруэнса продержал меня два часа и половину этого времени читал букмекерскую газету и причмокивал, у него, небось, полные карманы рваных ипподромных билетов. Я мог бы рассказать ему о том вечере, когда познакомился с гладкой лошадкой, зачинщицей уголовной истории, в кафе «Регент», в облаке гвоздичного пара, но что толку? Он хочет чего-то еще, стоит мне заговорить про Додо, как он морщится и скребет запястье. Что до истории с галереей, то я пока молчу, будто китайский мудрец с прищепкой на устах: зачем мне три года за попытку грабежа, добавленные к сроку за убийство? Правда, сегодня Пруэнса пообещал мне адвоката, за работу которого не надо будет платить.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – сказал я. – Понятное дело, ответа от моей жены вы не дождались, значит, защиту обеспечит государство, оно же меня и посадит или, что еще хуже, депортирует. А там уж меня, отщепенца, непременно посадят свои.

– Защиту вам обеспечит частное лицо. – Следователь зевнул и посмотрел в окно. – Ваш advogado скоро появится. Вот ему и рассказывайте про сбежавших стюардесс, а я за такую зарплату ваши поэмы слушать не стану.

В этом городе уже двое записали меня в менестрели, подумал я, выходя из камеры, второй была, как ни странно, галеристка Соня Матиссен. Она сказала это в кафе «Регент», в тот зимний день, когда я встретил стюардессу:

– Он поэт, девочки! Последний альфамский romántico! Он живет в музее, у него кровати с балдахинами времен Жуана Шестого.

Одна из ее подруг покачала головой и подмигнула мне – светлые школьного вида косички и заячья щелка между передними зубами придавали ей залихватский вид. Я живу не в музее, а в стволе дерева, изъеденном термитами, но спорить с Матиссен не имело смысла, как, впрочем, не имело смысла напиваться в кафе с незнакомой девкой и вести ее к себе на квартиру.

Видавший виды «Регент» – из тех кафе, куда нужно приходить одному и не вступать в разговоры: ты жуешь горький огурчик, смотришь в окно, отсчитываешь деньги, прижимаешь их рюмкой и топаешь домой. А я что сделал? Я привел Додо в дядин кабинет, принес ей выпивку, сел в кресло и стал смотреть, как она ходит вдоль книжных полок, наклоняя голову к плечу. После двух стопок коньяку она приободрилась, решила осмотреть дом, отправилась наверх и с ходу забралась в теткину спальню. Я понял это, когда над головой у меня заскрипели дубовые половицы, но не успел я подняться, чтобы вытащить ее оттуда, как услышал быстрый стук каблуков по лестнице.

– Константен, оно настоящее? – Она вошла в кабинет, держа перед собой цитриновое ожерелье, ее маленькое личико побледнело от восторга. – Это же колье Марии-Антуанетты!

– Только не вздумай надеть, – сказал я, но опоздал: Додо надела его не расстегивая, прямо через голову. А потом так же, через голову, сняла свое платье и бросила его на пол. Под платьем ничего не было, и я сразу вспомнил пратчеттовскую книжку про голую дриаду с медальоном. Цитрины покорно сияли на ее груди, блеклое старое золото, единственная вещь из сейфа, которую я до сих пор не продал.

– Нравится? – спросила Додо, заложив руки за спину и высоко подняв подбородок. Я встал и подошел поближе, надеясь, что проявится некая ажитация, пусть не исступление, но хотя бы натуральная пылкость. Куда там, все, что я ощущал, это беспокойство за колье, его нужно было снять и положить на место. Живот у Додо покрылся гусиной кожей от холода, батареи в кабинете не включали с начала зимы.

– Нравится, – сказал я наконец, возвращаясь в кресло, и она села ко мне на колени. Холодные цитрины прильнули к моему рту. Додо что-то бормотала, ее волосы оказались жесткими и лезли мне в рот. Abrázame? Застежка ожерелья царапала мне ладонь, все-таки сломалась, подумал я, надо будет потом посмотреть. Эта была последняя мысль в тот вечер, поскольку натуральная пылкость все же проявилась, хотя и сильно запоздала.

* * *

Приходил охранник с завтраком и сбил меня с мысли. Я написал «с завтраком», но на самом деле здесь только завтраки и бывают: чай и сухари. Я так давно не видел горячей еды, что мне постоянно снятся рыцарские трапезы: медные котлы с супом и груды дымящейся дичи на подносах, обложенных углями.

Не помню, писал ли я тебе о сеньоре Густаво, альфамском застройщике. Этот человек, маленький и крепкий, как киргизская дынька, приходил ко мне в прошлом году с предложением, от которого, как он выразился, было трудно отказаться. Представь, он получил концессию (или как там это называется) на постройку гостиницы на триста номеров, с рестораном и теннисным кортом, на склоне холма, в двух шагах от церкви святой Катерины. Услышав эту новость, я подумал, не хочет ли он предложить мне работу, расправил плечи и принес ему рюмку жинжиньи, но дело было не в работе, а в виде на реку Тежу, которого ему отчаянно не хватало. Между гостиницей и рекой стоят два старых барочных особняка, один он уже купил и намерен снести в конце весны, а второй – это мой дом, который, как выразился застройщик, ни на что не годен, но торчит наподобие гнилого гриба.

Мы загораживаем вам солнце, попытался я пошутить. Вы загораживаете мне деньги, сказал он с любезной улыбкой, и я готов пожертвовать некоторой суммой, чтобы получить пять звезд вместо четырех. Поверишь ли, он изучил все бумаги и знает, что прав на продажу дома у меня нет, он также знает, сколько я должен «Сантандеру», более того, он продумал всю затею от начала и до конца: мы застрахуем здание на небольшую сумму, ровно такую, ради которой страховщик не станет затевать расследование, потом дом сгорит из-за неисправной проводки или баллона с газом, а уж потом я получу наличные от Густаво плюс скромный бонус от страховой компании.

– Вы что же, хотите поджечь мой дом? – осторожно спросил я.

– Нет, это вы хотите его поджечь! – ответил Густаво. – В завещании вашей тетки написано, что дом нельзя ни сдать, ни продать, но там ничего не говорится о пожаре или, скажем, землетрясении. На этом месте никто ничего не сможет построить, поскольку земля принадлежит вам и она не заложена. Это меня устраивает, впоследствии я разобью там газон.

– То есть я должен бросить спичку и уйти?

– Техническую часть вам придется обеспечить самому. – Он улыбнулся и потер друг о друга указательные пальцы. – Вас, наверное, интересует, почему я пришел к вам, а не нанял людей, чтобы они совершили поджог? Это был мой первый вариант, признаюсь, и это обошлось бы мне гораздо дешевле. Но кто может гарантировать, что вы не войдете в долю с другим предпринимателем и не отстроите свою халабуду заново? На пепелище в таком районе слетится много желающих. Я человек дела: предпочитаю заплатить и не иметь головной боли.

– А если я откажусь? Вы вернетесь к первому варианту?

– Кто знает, кто знает. – Он подмигнул мне, снова потирая пальцы. – Лето обещают сухое, у пожарников будет полно работы. Вас устроит двадцать тысяч по страховке и двадцать тысяч наличными?

Не устроит, хотел я сказать, подите вон, любезный. Но что-то кольнуло меня в горло, ноздри раздулись от запаха керосина, и я сказал другое. Теперь я не готов обсуждать сумму, сказал я, приходите через год, сеньор Густаво, мы вернемся к этому разговору. Выставив недовольного застройщика, я допил жинжинью, прилег на софе в гостиной и увидел сон. Во сне я вернулся домой с рыбного рынка с корзиной свежей мерлузы, второпях сломал ключ в замке и вдруг вспомнил, что я давно переехал и это чужая дверь, там даже табличка была: Doutor Luiz F. Rebello. Вот закончу писать это письмо и начну составлять тюремный сонник, запишу все сны, что я видел здесь за без малого две недели:

1) как я ходил по воздуху, попытался идти быстрее и упал;

2) как я появился в парке Эштрела без трусов;

3) как я расчленял тело Хенриетты и выносил из дома в шляпных коробках;

4) как я убегал по подземному переходу от летучей мыши, которая была одновременно бандеролью, а я не хотел ее распечатывать, и в конце концов мышь меня укусила.

Ну, с последним сном все ясно. Я отчетливо видел адрес, оттиснутый на сизой мышиной спине: улица Пилес, 24, – это был адрес дома, где я провел последнюю вильнюсскую зиму. Я помнил, как Габия варила рваную бумагу в кипящей воде, помню запах клея ПВА, скипидара и белил. Саму Габию я помнил плохо. Прошло всего три года, но обе сестры уже представлялись мне яванскими куклами на тростях, а дом на Пилес – вертепным ящиком.

Я вовсе не считал себя виноватым в том, что ушел тогда не попрощавшись. У меня была причина: живя с Габией под одной крышей, я каждый день недосчитывался своих воспоминаний. Все, что восхищало и мучило меня в детстве, с каждым днем как будто стиралось невидимой резинкой. Ее хитрые, будто перышком обведенные губы, белые струящиеся ноги, крепкий нос, похожий на готический аркбутан, – все растворялось в потемках этой заваленной хламом комнаты. К весне кукольница взяла манеру попрекать меня бездельем, я устроился барменом в забегаловку возле вокзала и обрел там напарницу, с которой мы предавались любви на мешках из-под сахара. В конце апреля я собрал свой рюкзак и приколол записку к кухонной занавеске. Больше я Габию не видел.

Удивительно, что Лютас все еще сохнет по ней, я понял это из его умолчаний, мычания и туманных ответов, когда он приезжал в ноябре две тысячи девятого. В тот день мы развешивали камеры по комнатам, путаясь в проводах, обсуждали нового литовского президента и «Золотой глобус», который получил Давид Финчер, а потом пили теплое белое вино, потому что пробки ночью выбило и холодильник разморозился и потек.

Я бы теперь и теплого вина выпил, целую бочку. Прямо взялся бы руками за края и окунул бы туда все лицо целиком.

Зое

Самоубийство – это смерть от стыда. Я читала, как одного беднягу выловили матросы с большого корабля, дали ему отдышаться и, крепко раскачав, бросили обратно в море. Это потому, что он сказал им, отчего захотел умереть. Он заразился дурной болезнью и стыдился пойти к врачу. Вот они и бросили его в воду. От стыда умирать глупо, Косточка, такую смерть никто не оценит по достоинству. Умирать от злости тоже не стоит, тем более что слово озлобленный означает «страдающий от чужого зла», а вовсе не «злой», как многие думают.

Помнишь, как я взяла тебя на тораду в Монтемор? Ты не знал, что португальцы не убивают быков на поле, просто дразнят, хватают за подпиленные рога, пока бедняга не свалится без сил. Ты чуть не заплакал, когда услышал, что после представления их уводят в загоны и закалывают. Быку нельзя появляться на арене во второй раз: считается, что он постиг все тонкости боя и будет помнить их до самой смерти.

– Выходит, торада – это не настоящая коррида? – мрачно сказал ты, когда мы покидали арену. – Просто имитация битвы?

– Что плохого в имитации? Некоторые всю жизнь тратят на то, чтобы добиться сходства с живыми людьми.

Тебе было четырнадцать лет, и ты не знал, что я говорила о Фабиу, моем муже. Муж был чужим и досадным попутчиком в темном купе, в поезде, который вот-вот сойдет с рельсов, поезде, полном перепуганных людей, вцепившихся в края полок, в оконные петли, съежившихся, ожидающих удара. Мы мчались невесть куда столько лет, пока он не умер. И дом, который достался мне от него, продолжает мчаться невесть куда и тащит меня за собой, словно монгольская лошадь привязанного за ноги пленника. Когда ты слабеешь, дома и люди с тобой не слишком считаются.

Сегодня в городе чисто, потому что ночью шел снег. Лиссабонский снег живет не больше двух часов, как будто он сделан из белой синтетики в китайской мастерской. Я бы с радостью вышла на балкон и посмотрела вниз, на замерзшую жакаранду, но нынче я прикована к кислородному аппарату, как собака к будке. Ты, наверное, забыл, как мы стояли на балконе в той эстонской гостинице ночью, прихлебывая джин из бутылочек. Такие бутылочки, сказала я тогда, мы воровали в Риме: я все время была голодной, мы с подружкой надевали широкие кофты с рукавами и ходили на охоту в бакалейные лавки. Ни разу не попались!

Мне так хотелось сидеть во всех этих римских кафе с полотняными маркизами, на залитых синим полуденным светом площадях. Однажды я познакомилась с парнем из местных и две недели разыгрывала девушку из высшего света, выпросив у соседки по квартире кашемировую шаль. Он подарил мне маленькое деревянное кольцо, снятое с карниза в доме его матери, сказал, что со временем купит золотое. Сначала я поедала с ним мороженое на площади, а потом прощалась и важно исчезала в дверях отеля «Беллависта», благо там не было швейцара и некому было погнать меня палками прочь. Я ждала в лобби минут двадцать, а потом пробиралась к себе домой, на виа Торремуцца. Однажды ко мне подошел какой-то тип в мокасинах на босу ногу и предложил поработать на него, раз уж я так настойчиво ищу себе клиента именно в этой гостинице. И знаешь, я обдумывала этот вариант всю ночь, до утра. Если бы не Агне, которую я в себе носила, кто знает, чем бы кончилось!

Костас

Если спилить маслину у самой земли, она отрастит ствол заново, недаром под ней сидел Платон, сообразивший, что смерть является пробуждением и воспоминанием. Смерть – простая и нужная вещь, в ней нет ничего бесчеловечного, говорил любовник моей матери, доктор Гокас, когда еще пытался со мной разговаривать. Было время, он мне даже подарки дарил, вот часы, например. Помнишь мою «Победу»? Рыжее золото, Первый часовой завод. Я боялся, что в тюрьме их отберут, но пока обошлось.

Ты сочтешь меня психом, но я думаю, что моя тетка победила смерть. Я до сих пор слышу ее смех, я даже слышу, как она чихает и как ходит по комнате, натыкаясь на стулья, и когда я это слышу, запах детского мыла заполняет мои ноздри, а ее рука ложится на мой живот. Думаю, она испытывала отвращение к черному гаджету, которым воспользовалась, чтобы оставить мне письмо. Хотя у него всего две кнопки: вкл. и выкл.

Зое была классическим счастливцем с острова Отчаяния, у нее была настоящая бхакти с техникой, на грани самоуничижения. Зое паршиво водила машину, не смотрела телевизор и мыла посуду руками. Я помню, как в Тарту она возненавидела оранжевый гостиничный фен, вышла с мокрой головой на мороз и простудилась.

Почему, когда человек умирает, в памяти остаются всего несколько моментов из его жизни, а остальные стираются, будто переводная картинка с пенала? А стоит напрячься, чтобы вспомнить о человеке что-то важное, как память показывает тебе ошибку 404, а то и синий экран смерти. Люди, впрочем, поступают точно так же. Когда ты протягиваешь ладонь для милостыни, они проходят мимо, отводя глаза, но радостно бросают монеты в желтый абажур от лампы, который просто стоит у твоих ног на трамвайной остановке.

Поверишь ли, так и было. Я вез абажур в мастерскую, чтобы починить и отдать антиквару вместе с лиможской pied de lampe, расписанной жуками и бабочками. Я просто сидел на остановке и курил, поставив абажур на поребрик, и не сразу заметил, что прохожие кидают в него монеты. На другой день я рассказал про абажур Лилиенталю и даже показал горсть мелочи, но его это не слишком развеселило.

– Говорил я тебе, пако, ты одеваешься слишком тщательно для лиссабонца. Человеку с такой внешностью следует носить льняные штаны, шлепанцы и футболки с Че Геварой. А ты выглядишь будто проходимец, одетый с чужого плеча, так и хочется купить у тебя «Бхагавадгиту» или лотерейный билет!

* * *

В тот день, когда сестра свалилась мне на голову во второй раз – с ребенком на руках и двумя африканскими сумками, – я как раз взялся наводить порядок в кабинете Фабиу, превращенном теткой в спальню, и провозился до глубокой ночи. Зоину кровать мне пришлось разобрать на куски, иначе она бы не протиснулась в узкую дверь. Я вынес доски на крышу, чтобы просушить и обработать керосином, они были напрочь изъедены древоточцами, а выбросить кровать на помойку мне и в голову не пришло. Агне расположилась в своей прежней детской, потом долго плескалась в ванной, потом сварила себе кофе и, наконец, явилась поговорить.

– Порядок наводишь? Я смотрю, ты колокольчики в прихожей повесил! Такие носят на запястьях жрецы в Габоне. Откуда они у тебя?

– Подарок друга, – буркнул я. – Бубенцы бадага. Умножают урожай и предупреждают запустение.

– Язычество это все. – Она устроилась на траве, скрестив ноги. – Злишься на меня?

Я не злился, я просто видеть ее не мог. Она сидела в Зоином халате, с Зоиной чашкой в руке. За три с половиной года, что мы не виделись, я забыл лицо своей сестры: мучительно ровный мучной овал, на котором румянец кажется нарисованным. Я забыл ее спокойное коварство и сырный запашок. По мне, так ей нечего было делать в этом доме.

Разбирая кровать, я нашел под матрасом тонкую пачку английских двадцаток, потерявших хождение в две тысячи десятом году, шерстяной носок и свою тартускую рукопись. Я отпечатал ее на машинке, взятой у китаиста, и отдал тетке на автовокзале. Еще я купил ей в дорогу связку баранок и пакет молока. Она сунула все в сумку, у нее был рыжий саквояжик, похожий на докторский:

– Это мне письмо?

– Вроде того. Только не тебе, а вообще. Я начал тут одну вещь, но дальше пока не идет. Считай, что это первая глава.

Она кивнула и пошла по автобусному салону, рукава моей куртки были ей коротки, да и сама куртка тоже. Тоненький красный солдатик в унтах, проигравший по пьянке мундир.

Вернувшись в общежитие, я собрал вещи, дождался своего автобуса и уехал в Вильнюс. Потом я бегал к почтовому ящику каждое утро, но тетка так и не написала, что она думает о первой главе. Когда мы встретились в Вильнюсе, я не стал спрашивать ее о рукописи, чтобы не смущать. В декабре две тысячи третьего я не удержался и послал ей те же самые двадцать страниц, гордо приложив к ним новые двадцать. Потом я узнал от Грабарчика, что в декабре она уже не могла читать.

* * *

Память у меня – существо женского пола: является во всем сиянии, когда ее не звали, и съеживается в комочек, когда просят показать или потрогать. Чтобы заставить ее уступить, надо отвернуться и равнодушно смотреть в другую сторону. Я обещал рассказать тебе про мертвую датчанку и что было потом, когда я добрался до города, но все никак не могу закончить. Сказать по правде, возвращаться к той ночи не доставляет мне никакого удовольствия. Впрочем, остановиться тоже не получается. Если я перестану писать, все исчезнет, это я тебе как историк говорю.

К полуночи дождь припустил еще сильнее, я стоял под крышей автобусной остановки и представлял свой разговор с местным детективом. Что я ему скажу? Меня попросили записать кино про то, как развлекается муж сеньоры Гомеш, за это мне обещали денег, вот и все. Зачем же вы были нужны, спросит меня детектив, если камеры снимают автоматически? Потом он наденет на меня наручники и отвезет в участок. А что бы я сделал на его месте? Человек из Восточной Европы, нигде не работает, собственностью владеет на птичьих правах и давно не платит по счетам. В доме у него труп, а объяснения звучат как радиопьеса для домохозяек.

В ту ночь я позвонил Додо еще раз, по дороге из Капарики домой: сидел в автобусе, смотрел в окно и вдруг так разволновался, что даже живот скрутило. Я сказал ей, что решил сделать по-своему и через полчаса буду дома, нравится это ей или нет. Додо не стала меня отговаривать, она говорила тускло и до странности любезно.

– Ну едешь и езжай, – сказала она. – Ласло за тобой присмотрит, а мне больше не звони, мне нельзя впутываться в дела такого рода. Меня просто разорвут на клочки, понимаешь?

– А меня не разорвут? И кто такой Ласло?

– Ты иностранец, тебя просто вышлют, и все. – Она замолчала, и я услышал гул аэропорта и английское мяуканье диспетчера, проникающее в зажатую ладонью трубку.

– Ты разве в «Портеле»? Ты что, прямо сейчас улетаешь?

– У меня нет другого выхода. Говорю же, мне нельзя попадать в полицию. Я попросилась на бразильский рейс вместо своей подруги, у нас же тут все свои, понимаешь?

Ну да, у них все свои. Я и забыл, что она работала в этой домашней авиакомпании, где вас могут впустить в салон самолета с распечатанной бутылкой виски, если дать парню на контроле глотнуть чуток и сказать, что ты пьешь за победу «Спортинга».

– Ласло послал к тебе домой человека. Думаю, он уже сделал свою работу. Эй, ты еще там? – Она постучала по трубке ногтем, и я вспомнил сиреневый лак, облупившийся за ночь, оттого что она царапала мне спину. Держу пари, она делала это нарочно, чтобы оставить метки, вроде надписи, вырезанной на скале: персидский царь попирает ногой Гаумату.

Я не ответил, Додо повесила трубку, автобус остановился на площади Россиу. Водитель открыл переднюю дверь, я был его последним пассажиром, бродягой в грязном плаще, невесть зачем едущим ночью в город. Поглядев мне в лицо, он сочувственно покачал головой, поднял руку за стеклом кабины и показал мне фигу. Спрыгнув с подножки, я открыл было рот, чтобы послать его подальше, но вспомнил, что в здешних краях это не похабный кукиш, а пожелание удачи, засмеялся и показал ему такую же.

* * *

Первое, что я увидел, входя в тюремную комнату для свиданий, была горячая жареная курица в пергаментной обертке, которую аккуратно разворачивал мой адвокат Трута, его имя я прочитал на пропуске, приколотом к карману замшевой куртки. Охранник предупредил о приходе защитника и посмотрел на меня с уважением:

– Нашлись, значит, деньги заплатить advogado? А то сидели бы здесь до самого суда, а уж отсюда только на рудники. Теперь поедете домой под залог, как положено.

У адвоката были округлые плечи, туловище как у льва, волосы черные, как черная пчела, рот красный, как плоды бимба, целых четыре из восьмидесяти прекрасных признаков! Рукава свитера он засучил до локтей, на столе стояло картонное ведерко с эмблемой кафе Não está mal.

– Ешьте, Кайрис, вы неприятно бледны, – сказал адвокат, показывая на курицу. – Я ознакомился с вашим делом, оно похоже на свекольное поле, покрытое навозом. Однако не стоит беспокоиться, у моего клиента полно денег, а у меня достаточно времени.

– У какого клиента? Я думал, вы мой бесплатный защитник.

– Имя клиента разглашению не подлежит, – веско произнес Трута, взял куриную ногу и стал ее обгладывать. – Что ж, приступим. Что вы думаете о женщине, называющей себя Додо? Она испанская гражданка, насколько я понял из ваших показаний.

– Я думаю, что испанская гражданка смылась в Бразилию.

– Знаем ли мы ее настоящее имя и можем ли привлечь ее как свидетеля защиты? – спросил он, вытирая руки салфеткой и доставая блокнот.

– С таким же успехом можно привлечь гологрудую мавку, живущую в лесу.

– Мав-ку? – Он взял ручку и записал слово печатными буквами.

– Это такие красавицы из славянских мифов, в спине у них дырка, и сквозь нее видны все внутренности. По степени коварства Додо могла бы сойти за лесную русалку, но говорят, что русалки закидывают свои длинные груди себе за спину, а это противно, согласитесь.

– Вижу, вы тут скучаете без женщин, – проронил адвокат. – Почему бы вам не попросить о свидании? Я мог бы похлопотать за вас у офицера Пруэнсы.

Мне нравилась его интонация, в которой не было ни любопытства, ни осуждения. Так разговаривают клерки в агентствах путешествий, им тоже безразлична причина твоего отъезда, но важно, куда ты поедешь и сколько намерен заплатить.

– В вашем деле упоминается много разных дам. Ваша жена, ваша сестра, ваша тетка и безымянная стюардесса. Сеньора Рауба тоже была вашей любовницей?

– Сеньора кто?

– Жена вашего друга. – Он заморгал и сверился со своим блокнотом. – Габия Рауба.

– Разумеется, нет. Я просто жил у нее какое-то время.

– А где в это время был синьор Рауба?

– Зарабатывал деньги и славу. Он устроился на киностудию в Гамбурге и пропал. Я понятия не имел, что он женился на Габии. Послушайте, почему мы говорим о его личной жизни, а не о том, что написано в моем досье?

– Мы будем говорить обо всем по порядку. – Трута встал, снял замшевую куртку, повертел ее, будто хотел убедиться в отсутствии пятен, повесил на спинку стула и уселся поудобнее.

– Но почему мы начинаем с Лютаса?

– Потому что ваше дело начинается с камер для слежки. А вы утверждаете, что их повесил ваш друг. То есть вы разрешили ему вести слежку, верно?

– Камеры были не для слежки, а для съемки. – Я покосился на сверток с остатками обеда и подумал, что неплохо было бы унести его с собой. – Для того чтобы снимать настоящее кино. А Рауба мне не друг.

Потом я подумал, что глупо думать о жареной курице, вместо того чтобы сосредоточиться и с блеском провести первую беседу с адвокатом. Что у меня с головой? Почему я не радуюсь приходу Труты, ведь я всю неделю умолял следователя предоставить мне защиту, скандалил и даже собирался объявить голодовку.

– Вы что-то сказали? – Адвокат постучал ручкой по столу. – Повторите!

– Лютас Рауба мне не друг.

Черт возьми, я в первый раз сказал это вслух.

* * *

Блок говорил, что перестал что-то слышать в последний год своей жизни, а я начал что-то видеть на второй год своей жизни в Лиссабоне, своей новой жизни с пробежками по набережной, обедами на руа ду Ору и тремя пиджаками в шкафу: оливковым, табачным и серым. Город перестал быть фортом, где для меня были только узкие бойницы, он приоткрыл свои ворота и опустил мост – или только начал опускать, по крайней мере, я слышал звук цепных блоков и видел проем под деревянной герсой. Я учился тратить деньги, как учатся плавать – покупая ненужные вещи и окунаясь в нищету недели на две, до следующего конверта, который Душан с победной улыбкой вручал мне в конце месяца. Каждую неделю я получал четыре сотенных, а будь это пару лет назад, получал бы целую груду банкнот: золотистых с Энрике Мореплавателем, зеленоватых с Васко да Гамой и еще мелочь с Бартоломеу Диашем.

Правда, хорошие времена кончились довольно быстро: в две тысячи пятом теткин нотариус напомнил мне о том, что дом заложен, и уведомил, что средства, оставленные теткой на выплату процентов, закончились. Курьер принес мне его письмо и папку с бумагами, в которых я мог разобрать только верхние надписи крупным тисненым шрифтом. В письме говорилось, что вместе с деньгами для банка на теткином счету закончились деньги и для сеньора Кордосу, так что в ожидании того дня, когда мои дела поправятся и я снова смогу оплачивать услуги юриста, он с почтением возвращает мне документы и обязательства, хранившиеся ранее в его бюро.

Это хорошо, что они там хранились, а то я бы их сроду не нашел: после теткиных похорон в доме хозяйничали маленькие старушки, они так яростно рылись в шкафах и буфетах, что тряпки летели во все стороны. Одну из плакальщиц я застиг в столовой с эмалевыми ложками, зажатыми в кулаке, словно букет маргариток. Вторая попалась мне в коридоре с тюком из кружевных накидок, связанных узлом, вид у нее был вдохновенный, и я посторонился, давая дорогу.

Банки с вареньем были первым почтовым ящиком, который я обнаружил, я читал теткины записки, как читают предсказания, найденные в китайском печенье: с любопытством, но без магического трепета. Меня гораздо больше занимала груда неоплаченных счетов, обнаруженная в кабинете. Небрежность в делах и равнодушие к новостям были тетке несвойственны, но я и этому нашел объяснение. Степень отчаяния, вот что это было.

Однажды, классе в шестом, я увидел, как мать принесла в дом лотерейный билет, и страшно удивился. Она всегда говорила, что лотереи – это занятие для простодырых крестьянок, до старости надеющихся выиграть корову или горшок в розанах. Билет лежал на серванте две недели, и я ходил на него смотреть, сознавая, что это и есть последняя степень нашего отчаяния. Разглядывая бумаги на теткином столе, я видел, как постепенно выдыхалась необходимость календарей, автобусных расписаний и квитанций из заклада. В какой-то момент она просто махнула на все рукой, осознав, что ее уже никому не догнать, что нет смысла платить за свет и воду или отмечать дни рождения друзей, и это тоже была новая, неизведанная степень отчаяния.

Билет выиграл нам с матерью швейную машинку, мне исполнилось четырнадцать, железный занавес засиял рваными дырами, а мать взяла выигрыш деньгами и купила нам билеты в Лиссабон. Хоромы кривые, сени лубяные, слуги босые, собаки борзые, писала тетка о своем жилище, и мне представлялись длинные бараки, уставленные занозистыми столами, я видел такие в школьном лагере, на них ставили эмалированые миски и кружки с черными залысинами. Увидев теткины хоромы, я сразу утешился и полюбил их на всю жизнь, а когда меня свозили на корриду в Монтемор, полюбил и корриду, хотя мне было жалко храпящих лиловых быков. Я ходил тогда в одолженной у друга рыжей косухе, которая жала мне в плечах, и тетка сказала, что я похож на немецкого летчика с военного плаката, висевшего в кондитерской на руа Дом Луиш.

Единственным, что омрачало мое первое путешествие, было присутствие в доме самого хозяина – Фабиу. Он то и дело спускался в погреб за портвейном и просил меня идти с ним в кухню и придерживать тяжелую крышку с перекрестьем жестяных лент. Вот бы сейчас захлопнуть крышку, думал я, сидя на корточках возле люка, и быстро вбить парочку длинных гвоздей, но он как будто слышал мои мысли и поднимался по лесенке, держа бутылки за горлышки, словно охотничью добычу. Вот ты, мальчик, как портвейн выбираешь, спрашивал он меня, кинта такая, кинта сякая? Это просто слова на бумажке, ты даже не знаешь, кто их написал. Возьми вино в руки и спроси: хочешь ли ты иметь со мной дело? Как женщину спроси! И если нет электричества, не пей!

* * *

Если девушка хочет, чтобы с ней обращались как с товарищем, то ее и колотить можно в полную силу, написал Честертон, и я с ним совершенно согласен. Агне не хотела быть моим товарищем. Не знаю, чего она ждала от меня, когда приехала во второй раз. Может, она хотела спать со мной. А может, ей просто некуда было деться.

– Не понимаю, зачем ты там живешь, – сказал я, выслушав ее жалобы на жизнь в Агбадже. – Ты красивая девчонка. Зачем тебе эта миссия, ашрамы и прочая дребедень для колченогих барышень, вбивших себе в голову, что в таком месте легче найти любовника? Твоя мать была сильно разочарована.

– Много ты знаешь о моей матери. Не думай, что она оставила тебе дом, потому что любила тебя, ненавидела меня или что-то в этом роде. Она никого не любила, это точно. Я думаю, что вы оба похожи на рапанов.

– На кого мы похожи?

– Есть такое морское существо, оно сверлит дырку в раковине моллюска и впускает туда что-то вроде травяного молочка. Потом ждет, пока хозяин раковины расслабится и откроет створки, а потом пожирает его целиком.

– А ты у нас, выходит, невинный моллюск? Тогда можешь держать свои створки закрытыми. Содержимое твоей раковины меня не интересует.

Не знаю почему, Хани, но мне нравилось грубить ей, нравилось разыгрывать старшего брата, этакого бурбона, хотя – какая она мне сестра? Тетка у меня не тетка, сестра не сестра, а отца я в глаза не видел. Помнишь картину Дали, где зашифрован тореро, на манер головоломки найди грибника в лесу? Мой отец, Франтишек Конопка, точно так же зашифрован в моем детстве, я до сих пор не извлек его полностью, то здесь, то там мелькает условная конфедератка и черничные усики на белом лице.

Со стороны отца у меня было два родственника, два брата Конопки, живущие в Новой Вильне, в собственном доме. Кем они мне приходились, я толком так и не понял, да и важно ли это? Важно было то, что они ездили в Польшу и виделись там с моим отцом, я даже ловил себя на том, что принюхиваюсь к ним, когда они появлялись на нашем пороге с подарками, присланными из города, названия которого я так до сих пор и не узнал.

Младший был светлой масти, ниже меня ростом и крепче в плечах, а старший был чернявый, кривоногий и вспыльчивый. Я с тревогой вглядывался в его лицо, пытаясь найти пронзительные черты, о которых рассказывала мать, но мужицкие брови и круглый нос говорили о другом и приводили меня в отчаяние. Однажды младший Конопка взял меня в польский костел и там принялся ругать за то, что я пересек проход к алтарю, не преклонив колен и не перекрестившись.

– Что ж ты ходишь по костелу, чисто глупый бык по полю, – сказал он, – Вставай вон туда, помолись за свою непутевую мать.

Будь он португальцем, сказал бы что-нибудь вроде: Puta que te pariu! Смешно, но я всегда представлял отца беглецом, мечущимся между каменных колонн в расстегнутой сорочке, с оружием на перевязи. Бабушка Йоле так и говорила: сбежал, мол, от алтаря, пся крев, холера ясна, безбожная польская курва.

Когда спустя четверть века я рассказал об этом Лилиенталю, он даже засмеялся от удовольствия. Мы напились зеленого вина и говорили о детских обидах, пока бутылки катались по дну чугунной ванны, стоявшей посреди комнаты. Мыться в ней было непросто, а вот вино охлаждать в самый раз.

– Да не слал он тебе никаких подарков, – сказал Лилиенталь. – Он про тебя и думать забыл. Отец, покупающий подарки к Рождеству и ни разу не пожелавший увидеть сына, – это персонаж абсурдной пьесы. Ты живешь в ожидании Годо, который окажется обычным скучным негодяем с подбородком в форме долота. Одним словом, пако, тебя обманули.

– То есть как не слал? А кто же тогда слал? – спросил я, но он поднялся с театральным кряхтением и отправился за новой бутылкой, так что мне пришлось подумать об этом самому.

Лютас

Совершенство меня беспокоит. В школе я чуть не угодил в черный список за то, что однажды вечером пробрался в кабинет минералогии и унес две друзы полевого шпата и шестигранник кварца, распоровший мне карман школьной куртки. И шпат, и шестигранник были совершенны. Я смотрел на них несколько дней, пока наш географ рассказывал про пегматитовые жилы, я смотрел на них не отрываясь, а они смотрели на меня. Мы украли их вдвоем с Костасом: он стоял на шухере, придерживая дверь, а я разбил стекло, обмотав руку тряпкой, которой географ стирал с доски, и быстро рассовал камни по карманам, там был еще темный жадеит, но я им пренебрег. Осколки стекла мы наскоро замели под стеллаж. Я взял себе шпат, а Костас – шестигранник.

Через пару дней мать нашла друзы, выставила на кухонный стол и допросила меня со всей строгостью. В нашем доме трудно было что-нибудь спрятать, у нас даже книжных полок не было, не то что чердака или подвала с тайником. Я завернул камни в газету, сунул в портфель и понес в школу, где в учительской меня уже ждали географ и завуч, наскоро перекусившие и готовые к расправе. Костас даже глазом не моргнул, когда узнал, что меня не возьмут на экскурсию в Ригу, хотя мы давно наметили посещение музея мореходства, где собирались посмотреть на огромного заводного барабанщика.

– Жаль, что ты попался, старик, – сказал он, пожимая плечами. – Ты ведь не хочешь, чтобы я остался из ложного чувства солидарности?

Когда шестнадцать лет спустя я встретился с ним в его лиссабонском доме, нам было не так весело, как я представлял, сидя в поезде и дрожа от нетерпения. Я с трудом находил тему для разговора и хвалил каминные изразцы, а он сидел верхом на стуле и плавился от самодовольства. Меня раздражала его надменная ухмылка, а его, похоже, раздражала моя борода. Я сказал, что заказчики любят богемный вид, замшевые куртки и трехдневную щетину. Но он только плечами пожал: какие заказчики? Потом выяснилось, что он понятия не имел, что я снимаю кино.

Не так давно я прочел, что в плутовском романе дружбы не бывает, а есть только junta, то есть шайка сообщников. Любви там тоже нет, все чувства легко предаются забвению, кроме, пожалуй, обиды. Мы с Костасом не были шайкой, как не были братством, артелью или ватагой, однако по отдельности мы были изрядные плуты.

Помню, как перед отъездом в Тарту он принес мне альбом римских рельефов, присланный отцом из Польши; слов там было немного, только картинки и словарь античных терминов. Сказал, что это его единственная ценная вещь, но слишком тяжелая, чтобы тащить ее с собой. Я часами сидел над альбомом, вглядываясь в лица всадников, в белые лошадиные морды, в скорпиона, отгрызающего фаллос быку. Моему отцу и в голову не пришло бы купить такое. Эта мысль здорово меня раздражала, а совершенство рельефов – беспокоило, так что зимой я снес альбом к букинисту. За него дали девяносто рублей. Когда Костас вернулся на каникулы, я сказал, что альбом по ошибке бросили в печь вместе с пачкой старых журналов. Он поверил. Он всегда мне верил, что бы я ни врал. Так верят в водопад Эшера, бегущий вверх.

* * *

Мой проект, похоже, дает трещину, денег не набралось даже на аренду, а еще оператор, расходы на звук, свет, все эти плечевые упоры, слайдеры, петельки и бумы. Если бы не новенькие камеры, оставленные в альфамском доме, мне было попроще, но поди их теперь получи. Придется употребить те, что есть.

Вчера я просматривал отснятый материал и поймал себя на том, что мысленно разговариваю с Кайрисом, как последний идиот. Помнишь, говорил я, как в старые времена мы договорились, что драки за ссоры не считаем? Так вот, давай назовем эту историю дракой. Мне было за что врезать тебе по печени, а тебе есть за что двинуть мне снизу в подбородок. Ладно, посмотрим. Может, я напишу ему письмо, где именно так и скажу. Собирай, скажу, свои рубашки, придурок, и мотай к своим игуанам и прочим канюкам. Передавай там привет одинокому онанисту Джорджу. Я-то на свою Патагонию давно забил. Что угодно может стать Патагонией.

Вчера я встречался с немкой-заказчицей и не сразу понял, кого она так болезненно напоминает мне с самой первой минуты: латышку, жену антиквара Римаса. У латышки были такие же ладони, холодные, будто две серебряные фляжки с водкой. Впрочем, люди, которые хотят смотреть мои фильмы, редко бывают теплокровными животными. Мы обедали в ее гостинице, я молол языком без устали, а немка молча разглядывала меня, разделывая свой полусырой бифштекс.

Это фильм о свободе, сказал я, уставившись в ее бледные выпуклые глаза. Вернее, о том, как ее понимает современный обыватель. И вот каков мой основной персонаж: человек, который уверен, что в чем-нибудь да виноват. Человек, который готов отвечать по закону, хотя толком не знает за что. Он не вступает в отношения с государством, не протестует, не бежит, наоборот – он готов быть наказанным, он даже находит в этом смысл. Люди повсюду ищут смыслы, а натыкаются только друг на друга.

Под конец она сказала, что вложит двадцать штук, если фильм будет снят на немецком. Или переведен с субтитрами. И если мы выпьем у нее в номере по рюмке коньяку. Я шел за ней по коридору с гудящими лампами и думал о жене антиквара. Двенадцать лет прошло, а я помню, как воняло мебельной протиркой на том складе. Вот где пригодилась бы скрытая камера: пять минут голодного чавканья – и прощай, невинный мореход. В то утро, когда она затащила меня на склад, я вспомнил, как Римас светил синим светом на лиможскую статуэтку, приготовленную для продажи. Хотел увидеть следы склейки, которые простым глазом разглядеть невозможно. На складе было темно, но будь кварцевая лампа у меня под рукой, я увидел бы следы реставрации на животе этой суки. Такой он был странный на ощупь. Кто бы мне сказал тогда, что через четыре года я окажусь на немецкой помойке, а чуть позже – на немецкой панели. И латышка покажется мне юной, словно утренняя заря.

Костас

Как все повернулось бы, не случись нашей ссоры? Думаю об этом весь день, расхаживая по камере, завернувшись в байковое одеяло с чернильным штампом – одеяло, наверное, помнит еще какого-нибудь Алвару Куньяла. Шагов я теперь не считаю, счет убаюкивает, а спать днем не полагается.

Я до сих пор не знаю, почему он тогда уехал, не попрощавшись. Смылся, пока я ходил в бакалейную лавку. Я не хотел его обвинить, когда спросил про тавромахию, просто знаю его любовь к камням еще с тех времен, как мы воровали минералы из кабинета географии. Подумал, что он повертел пластинку в руках да и сунул машинально в карман.

Когда в то утро я постучался к нему в комнату, Лютас открыл мне не сразу, помню, что он был голый до пояса, в подвернутых джинсах. Потом я задал свой вопрос, и некоторое время он стоял передо мной молча и покачивался с носка на пятку. Вид у него был такой, будто он весь день ловил карасей, стоя в камышовых зарослях. Потом он сказал, что не видел никакой тавромахии, повернулся и пошел обратно в кровать. Глядя на его ровную спину, я подумал, что в последний раз видел Лютаса голым лет пятнадцать назад, когда мы загорали вместе на Валакампяйском пляже. Всегда завидовал его коже – голубоватой, как снятое молоко, и до странности чистой, ни шрамов, ни родинок, никакого телесного мусора.

Повернись все по-другому, он привел бы актеров, отснял бы свой таинственный заказ, камеры поехали бы обратно в Неметчину, хитрая стюардесса не зацепилась бы за них взглядом, грязный ручей обстоятельств не понесся бы по склону горы и теперь я сидел бы не в тюрьме, а в своем любимом кресле-качалке.

Будь здесь тетка, она сказала бы, что все дело в бочонке. Что я вытянул лотерейный бочонок с номером шесть, например, и обречен на то, чтобы сдерживать ярость и покоряться своим богам. Или – бочонок с номером одиннадцать, сулящий розги.

В тот день, когда я видел тетку в последний раз, мы пили ром и говорили шепотом. У нее болело горло, шея была замотана маминым шерстяным платком, и я поневоле перешел на шепот, вечно я копирую собеседника, прямо болезнь какая-то. Матери не было дома, мы устроились на кухне и выкурили пару джойнтов в форточку, потом тетка налила себе чаю, взяла маленький ножик и стала крошить имбирь в чашку, двигая рукой так, будто чинила карандаш.

– Трудно поверить, что мне сорок один, правда? – Она протянула мне чашку. – Лицо трескается, будто весенняя льдина. Мне кажется, я слышу этот звук. Шухх-шухх.

Что я мог ответить? Сорок один, пятьдесят восемь, семьдесят. Женщины после сорока сливались для меня в безликую толпу, у них были вялые щеки, понимающие глаза и слишком полные плечи. Имя им было Тараталла, то есть все остальное. Так Марциал собирался назвать своего повара, имея в виду требуху и кости жертвенных животных. Сорок один? Я сидел и смотрел, как она стряхивает пепел, придерживает шарф у горла, прихлебывает чай, поднимает брови, совершает все эти мелкие, но продуманные движения, эту неукоснительную малую работу лица и рук, способную защитить ее от мира.

Она была похожа на кхмерскую девушку, которую я видел в каком-то фильме о путешествиях. Она чистила и просеивала рис, сидя с поджатыми ногами посреди земляного двора, ее руки ходили ходуном, кружа и потряхивая плетеное сито, зерна плясали в нем, подчиняясь неслышной пружинистой музыке.

* * *

Оську я встретил два года назад, ледяным январским утром, таким же, как сегодняшнее. Я выгуливал собак вдоль набережной, была у меня такая работа в ту зиму, а другой никакой работы не было. Собак было четверо: старый спаниель хозяина «Канто», такой же беззубый, как он сам, потом хаски бакалейщика и две мальтийские болонки директора музея фаду. Утром я грелся у печки в кафе, получал свою законную чашку с бисквитом на подносе, а потом отправлялся за остальными псами, упакованными в попонки: холод был такой, что болонок приходилось то и дело брать на руки.

В то утро, добравшись до башни, я повернул назад, чтобы успеть к раздаче супа на Праса-ду-Комерсиу, его привозят в полдень, и там собирается толпа народу, особенно зимой. Собаки замерзли и бежали со всех ног, будто эскимосская упряжка по льду. Возле машины с супом стояло всего двое: бродяга в арабском шарфе и знакомая дворничиха из переулка Беку. Я поздоровался и привязал поводки к дверной ручке фургона. Мужик в стеганом жилете протянул мне плошку, зачерпнув из бидона, от которого подымался густой пресный пар. Бродяга уже доел свою порцию и уставился на меня красными глазами, из-под шапки у него торчали светлые скандинавские волосы.

– Буда! – окрикнул я спаниеля, проявлявшего нетерпение. – Заткнись и дай поесть.

– Как ты сказал? – внезапно спросил бродяга. – Буда или Будда? Ты русский, что ли?

– Буда его зовут, а вам какое дело? – Я нарочно ответил грубо, здесь так принято, если не хочешь, чтобы человек начал проситься к тебе переночевать.

– Значит, Будапешт, – вздохнул белобрысый. – Лучше бы Бенарес, там потеплее будет. Прошлая зима была намного милосердней. Ну, спасибо, парень.

Он замотал вокруг шеи свой шемаг и направился к арке, а я поставил плошку на землю, отвязал поводки и пошел за ним, таща за собой собак:

– Эй, погоди! За что спасибо-то? И при чем тут Бенарес?

Вопросы обжигали мне горло, как перловый суп. Бродяга остановился и дожидался меня, засунув руки в карманы.

– Меня зовут Оська. Я всегда рад встретить соотечественника. И если ты живешь поблизости, я расскажу тебе, за что было мое спасибо. Мне надо принять душ и поспать. Ты часом не знаешь, какое шоссе ведет отсюда на север?

Мы быстро пошли в сторону Альфамы, вернули собак хозяевам, зашли в «Канто» нацедить из бочки вина, и через час Оська уже плескался в ванне, а я резал сыр, радуясь, что служанка у сестры и не испортит мне вечера. Когда он явился на кухню в моем халате, с зачесанными назад волосами, я понял, что ему не больше тридцати. Скулы у него были высокие, нос немного вздернутый, а глаза темные, с татарским разрезом. Оська, Иосиф, Юсуп? Полукровка, наверное, как и я сам. И безупречно, ослепительно сумасшедший.

Хлебнув вина, он откинулся на спинку стула, посмотрел на меня с важностью и сказал, что уже четвертый год на дороге. Все это время он не просто скитался по миру, он следовал за местом, в которое не приходит смерть. Когда я выразил свое удивление, он строго заметил, что время – это всего лишь определенное количество движений, люди договорились отсчитывать по ним минуты, и если бы все мы находились в полном покое, то и времени никакого не было бы. Из чего следует, что можно найти место, где его нет вообще. То же касается и смерти, ведь насчет того, что такое смерть, люди тоже договорились.

Место это было неуловимым, оно передвигалось по планете, как солнечный зайчик, и уследить за ним было почти невозможно. Для этого Оська поверил в систему знаков, возникающих на его пути, словно дорожные указатели, и жил теперь внутри этой системы. Указатели были размытыми, смутными, будто во сне, но он твердо сказал мне, что понимает их все до одного.

– Сбиваться с пути не страшно, главное, не останавливаться, – сказал он, аккуратно намазывая крекер маслом. – Скажем, две недели назад я сидел в марокканском придорожном шалмане и пил зеленый чай, но вошел водитель грузовика в майке с надписью «Дыра в моем сердце», и мне пришлось вылезать из подушек! Так называется фильм Лукаса Мудиссона, я было обрадовался, что поеду в Мальме, где еще не бывал, но как только я вышел из чайной, у грузовика загорелось колесо. Огонь всегда означает, что знак понят неверно.

– И что, пришлось возвращаться обратно в подушки?

– Да, в тот раз я застрял надолго, неделю бродил по округе, пока не заснул в ботаническом саду и на меня не упала красивая сосновая шишка. Так я целый день думал, куда ехать, пока не сообразил, что в Вольтерру.

– Куда? – Я плеснул ему еще вина, но он отмахнулся:

– Хватит уже. А с Вольтеррой все просто: на тамошнем кладбище на крышках погребальных урн стоят глиняные женщины с шишками в руках. Потому что сосновая шишка символизировала для этрусков одновременно и секс, и смерть.

* * *

Нынче у меня появились Камоэнс и учебник испанского. Я и не надеялся особо, когда просил охранника, но он сделал мне скидку и за пятерку принес две потертые книжки.

Моя память ходит ходуном, Хани, я до сих пор не рассказал тебе всей истории про застреленную датчанку, хотя обещал не отвлекаться, пока не доведу повествование до конца. Итак, слушай. Я ехал домой из Капарики, глядя в темное окно, где дрожали отражения автобусных лампочек, я был один, все пассажиры вышли еще до въезда в город, это были поселковые жители, возвращавшиеся с работы в курортных казино. Когда за окном замигали редкие огни авениды, я понял, что деваться мне некуда. Придется выйти из автобуса, миновать табачную лавку, вставить ключ в замочную скважину, потом второй – в скважину для света, сбросить в прихожей плащ, подняться по лестнице и открыть дверь.

Чтобы не думать о том, что я буду делать с телом, я начал представлять свои действия после того, как я вынесу Хенриетту из дома: отключить камеры, спрятать их в подвал вместе с сервером – это раз, вымыть пол и стены в теткиной спальне – это два. Чем эту кровь отмывать-то? Пенистой дрянью из Байшиных флаконов? Ротанговую мебель не отчистишь, нужно порубить ее на куски и вынести на свалку. А как я вынесу саму Хенриетту, ее тоже придется порубить на куски?

Я весь вымок от этих мыслей, пока добирался до нашего переулка, а потом долго тыкал ключом в световую скважину, забитую не то спичкой, не то зубочисткой. Свет в парадном не горел, пришлось щелкать зажигалкой перед замком, а потом шарить в прихожей в поисках фонаря. В доме было тихо и свежо, ни одного незнакомого запаха, ни одной сдвинутой с места вещи, по дороге я заглянул в столовую, посветил фонариком на оружейный шкаф и увидел пустое место там, где раньше висел пистолет, ставший орудием убийства. От генерала Умберту Делгаду, серебро и слоновая кость.

Я подошел к окну в коридоре и выглянул во двор: в пустом фонтане сидели уличные кошки, у дверей винной лавки стоял фургончик с надписью Papel y cartón. Два часа утра. Перед дверью в спальню я глубоко вдохнул и вдруг перекрестился – неожиданно для себя в точности как бабушка Йоле. Этот жест всегда казался мне странным, все равно что подставлять голову в дырку, прорезанную в полотне с бравым кавалеристом на белом жеребце. У одного фотографа в Паланге была такая штука, стоило это рубль, и если ты приходил с девочкой, то фотограф выставлял рядом с кавалеристом невесту или монашку в крахмальном чепце, обе по пятьдесят копеек.

Я потянул дверь на себя, встал на пороге, включил фонарик и быстро обвел комнату широким лучом синего света. Мертвой Хенриетты в комнате не было.

Часть вторая

Похороны трески

Глава третья

Зое

Ну что, за морем набасурманилась, а домой воротилась, свое и не любо. Так мне сказала старуха в пуховой шали, сидевшая на качелях. Потом оказалось, что это твоя русская няня, которую Йоле выставила из дома, и теперь она живет у другой старухи, татарки, которая гадает по ладони. Я потом заносила им пирожных, но дальше прихожей старухи меня не пустили. Пластмассовые цветы, волглые тряпки, сбитые квадратные каблуки и – духота. Знаешь, хорошо, что я умру через несколько дней. Старость – как чердак у тебя в доме, бывают такие, удобные, маленькие, со складной лесенкой, которая выскакивает, когда открывается люк. Ты ходишь под этим люком туда и сюда, не замечая его, но с каждым годом оттуда дует все сильнее, и однажды ты решаешься заглянуть, откидываешь крючок и – оп-ля! – оказываешься на чердаке, среди чемоданов, с которыми когда-то приехал в этот город.

Когда Фабиу умер, я решила прибраться в его мастерской и нашла там коробку с фотографиями, задвинутую под верстак. И красную лампу, и кюветы, и бутылку с уксусной эссенцией. Я села на верстак, чтобы посмотреть снимки, сплошь портреты, и на всех одна только соседская школьница: в гольфах или босиком, лысая или в косынке, в которой я не сразу опознала шелковый тюрбан Лидии. На руках у девочки было надето по десятку золотых браслетов, будто у раджастанской танцовщицы.

На дне коробки обнаружилась пачка фотобумаги и веревка с прищепками. Я включила красный фонарь и некоторое время сидела там, думая о муже и его камере-обскуре. Если бы кто-то спросил меня, что я чувствую, я твердо сказала бы, что ревность. Хотя этого никак не могло быть, уверяю тебя.

Ты поймешь, что тогда произошло, если вспомнишь бинты и тряпье, которыми в отчаянии обматывался уэллсовский невидимка. Только они показывали контур его тела и делали его человеком или чем-то, напоминающим человека. Но стоило их сбросить, и он становился призраком, моросью, золотистой пыльцой.

Теперь-то я знаю, что копаться в коробках Фабиу было глупо. Кто я такая, чтобы судить его? Кто сказал, что он не имел права на чувства, которые в обществе принято считать постыдными? Чуть больше ста лет прошло с тех пор, как автор «Равенны» сидел в камере за то, что теперь никому не кажется ни преступным, ни странным. И кто может знать, что покажется натуральным и милым еще через сотню? Басурмане станут мужьями, иноверцы – святыми, а варвары – правителями.

И ты, мой басурманин, вечный чужеземец, вечно сидящий украдкой на чужой земле, отовсюду выпавший, ни к чему не припавший, перестанешь стыдиться и кашлять, перестанешь прятаться, прикрывать руками голову. Я прожила так всю жизнь и все узнаю. Узнаю свинцовый привкус вины, жестяную музычку страха, одиночество и безродность. Тебе тоже некуда вернуться из своей вольной Вильны. Ты не нужен русским, потому что ты литовец, и не нужен литовцам, потому что твоего деда звали Иваном и он носил сыромятную портупею, это как скарабей на лбу, его не спрячешь, за него нужно прощения просить. У всех, даже у тех, кто мизинца твоего не стоит.

Вот почему я оставляю тебе дом, Косточка. Эта земля тоже чужая и твоей никогда не станет, не мечтай, но здесь, в доме, ты сам себе хозяин, никто не посмеет указать тебе твое место. Закройся в нем, люби его, ешь и пей его, украшай его, круши его, а хочешь – сожги его.

Костас

Остановившись в дверях спальни, я медленно провел лучом по стенам и полу. Глубокое зеркало блеснуло мне в ответ, кровать была ровно застелена, синий персидский ковер свернут, исчезла только овечья шкура, лежавшая между окном и столиком. Раньше на этой шкуре спала рыжая собака Руди. Теперь здесь не было ни овечьей шкуры, ни мертвой датчанки. Пол поблескивал в свете фонаря, будто мокрая асфальтовая дорога.

Я вышел в коридор, вернулся в спальню с чугунным шандалом на восемь свечей и обошел комнату, высоко поднимая шандал, так что язычки пламени почти касались потолка. Нет тела – нет дела, как сказал бы, наверное, мой приемный дед, русский майор. За то время, что потребовалось мне на дорогу, датчанка воскресла, прибрала орудие убийства и отправилась домой в концертном платье сеньоры Брага. Может, я просто-напросто видел сон, из которого не сразу смог выбраться, как тот восточный правитель, что увидел, как у него выпали все зубы, и, проснувшись, потерял способность жевать.

Надо бросать траву и выпивку или хотя бы перестать их смешивать, подумал я, глядя на стрекоз, мирно обнимающих свои виноградины. Потом я подошел к окну, где между карнизом и оконной рамой пряталась одна из Лютасовых камер: темный стеклянный пузырек, похожий на персидский амулет, только тот защищает от дурного глаза, а этот сам был дурным глазом. Камера была на месте, птичья пленочка поднялась, и зрачок совершал свою работу, осознавая движение и свет.

Потом я спустился в столовую, где на полу хрустели осколки, и осмотрел оружейный шкаф. Дверца была витражной, собранной из квадратов цветного стекла, вставленных в свинцовые рамки, так что убыток оказался небольшим, вылетело два квадрата, ровно половина зайца, присевшего на задние лапы. В квартире тихо и пусто, думал я, обходя комнаты с высоко поднятым подсвечником, никаких следов стрельбы, от пола в спальне знакомо пахнет уксусом. Можно подумать, Байша встала среди ночи, пришла из своего флигеля и устроила генеральную уборку, как перед Пасхой. Хорош бы я был, позвони я в полицию. Что касается темноты, то в доме просто вылетели пробки, такое бывает, прошлой весной после грозы электричество вырубилось на целые сутки. Закончив обход, я поставил шандал в столовой, нашел на полке бутылку с коньяком и жадно отхлебнул из горлышка.

Надо позвонить Додо! Она быстро справилась, мне стоило сразу ее послушать. Что ж, они напортачили, они и решили вопрос, мило и цивилизованно. Пистолет они унесли и правильно сделали, его надо сбросить в Тежу с моста, пусть лежит на илистом дне до скончания веков. Датчанку, конечно, жалко, но ведь это не я ее звал, не я ей платил и не я ее подставил. Холодное газированное счастье захлестнуло меня, я понял, что все позади, все было сном, мороком, alucinação. Мне не придется говорить с копами, не придется смотреть на мертвое тело, а камеры я завтра же сниму, сложу в мешок и утоплю, как паршивых котят. Надо позвонить Додо! Какое-то время я выглядел как шут на карте Таро, я танцевал в темноте, размахивая бутылкой, я даже пел, кажется.

* * *

Сегодня, Хани, я расскажу тебе о своем тюремном дне.

Тюремный день делится на несколько плотно пригнанных частей с небольшим зазором между ужином и отбоем, когда тишина становится особенно нестерпимой. На рассвете я просыпаюсь и принимаюсь растирать себе руки, ноющие от того, что их некуда девать, разве что держать по швам. Подушка похожа на французский багет, и шея затекает, как будто голова лежала на камне. В полдень охранник приносит кувшин с водой и забирает пустой. Весь день я жду допроса, после обеда я жду прогулки.

Допросы бывают редко, прогулка же состоится при любой погоде, жаль только, что мой коридор выходит в маленький кирпичный закуток, где меня и оставляют на сорок минут. Думаю, что остальные арестанты гуляют в большом дворе с другой стороны здания, иногда оттуда доносится смех, сердитые возгласы и шлепанье кожаного мяча. Я хожу в загоне, будто заведенный, или стою, задрав голову, и смотрю в небо, а если идет дождь, то сижу под жестяным козырьком. Если подтянуться, то можно заглянуть за стену и увидеть двор, в который я однажды пытался подбросить письмо, но тщетно – на следующий день комочек бумаги лежал на том же месте, размокший под ночным дождем. Листок я стянул на допросе, а письмо было Байше, я спрашивал, отчего она не приходит и не запугал ли ее Пруэнса своими баснями о хозяине-убийце. Хотя чего там, я и сам знаю, что служанка мне не друг и никогда им не была. Это у меня, наверное, от еврейского деда: привычка считать всех дружелюбных людей друзьями по умолчанию. Раз не бьют, значит, любят.

Está bem, вернемся к январскому вечеру на руа Ремедиош. Я знаю, что ты этого ждешь, а мне про него писать совсем неохота. Ну да ладно. Когда я собрал осколки и посмотрел на часы, то понял, что провел в доме всего двенадцать минут. Время отшелушивалось медленно, будто эвкалиптовая кора от ствола. Дозвониться Додо мне не удалось, так что я решил принять душ, сунуть грязные вещи в стирку и лечь спать. Оставалось включить в доме свет, и я пошел вниз, чтобы посмотреть на пробки. Кухонная дверь открывалась туго, и я подумал, что, уезжая в Капарику, оставил окно открытым, так что дерево разбухло от ночного ливня. Я положил фонарик в карман, уперся обеими руками и толкнул изо всех сил. Дверь подалась, я сделал шаг, поскользнулся у самого порога и упал на мертвую Хенриетту.

Она лежала ничком, на три четверти засунутая в мешок, я уткнулся носом в ее шею, в скользкий шелковый воротник. В кухне было не так уж темно, я различал антрацитовый блеск мусорного мешка и свою руку, до локтя измазанную кровью. Из полуоткрытой кладовки сочился свет, кто-то огромный возился там с фонарем. Мне почудилось, что я услышал пение, похожее на кошачье урчание, потом упало что-то тяжелое и послышалось сдавленное ругательство.

– Не помещается, – сказал тот, кто ругался, выходя из кладовки, – слишком длинные ноги. Не отрезать же ей голову, верно?

Я медленно скатился с Хенриетты и смотрел на него с пола, даже не пытаясь встать. Человек был не таким большим, как мне сначала показалось, он был завернут во что-то вроде длинного дождевика, на руках перчатки, а в руках хлебный нож и веревка. Круглый фонарь был прикреплен к полоске на его голове, будто у шахтера, и светил мне прямо в глаза.

– Вставай, – сказал он недовольно. – Мне нужен еще один мешок. Где у тебя мусорные мешки?

Я не видел его лица, зато хорошо разглядел ботинки, я сам всегда хотел такие, болотные Dr. Martens с прошивкой, как у покойного Джо Страммера. Человек подал мне руку в перчатке, я схватился за нее и поднялся на ноги.

– Давай, помогай, раз уж пришел. Я прихватил недостаточно материала для упаковки. Овчина уже промокла. Всю машину мне перепачкает.

Он сказал: material de embalagem, и меня передернуло. Я заставил себя отвести от него глаза и посмотреть на Хенриетту еще раз. Ее тело казалось маленьким, почти детским, а голова была обмотана чем-то вроде липкой ленты. Я оступился в луже воды, в которой плавали клочья серой пены. Наверное, выплеснулась из ведра, которое человек в перчатках поставил возле плиты. У меня закружилась голова, я прислонился к двери, и чистильщик придержал меня за плечо.

– Будешь блевать? – Он повел меня к открытой кладовой, все еще придерживая. – Тогда иди к раковине, мне здесь и так хватает грязи.

Я помотал головой, смерть замкнула мне рот и перехватила горло, мне казалось, я иду по колено в густой крови, будто ирландский правитель Луг по полю сражения. Раз, два, три, четыре, десять. Барабанные палочки стучали у меня в висках, запах крови казался едким и немного рыбным, наверное, потому, что я уже видел кровь на ногах женщины и запах остался у меня на дне памяти, в заброшенном кластере, где остается все, что смущает рассудок.

– Знаешь что? Посиди-ка лучше здесь. – Чистильщик мягко втолкнул меня в кладовку и накинул крючок. Я услышал, как он быстро прошел по коридору, лампы загудели, и в кухне вспыхнул свет, теперь я видел белую полоску между дверью и косяком. Еще полчаса, и в доме не осталось бы ни пятна, ни крошки, ни отпечатка. Все начисто смылось бы водой и губкой, скрылось бы, как зеленые острова в Ирландском проливе. Я сидел на полу, упираясь затылком в коробку сервера, из которого были вырваны провода, и слушал, как чистильщик ругается и громыхает ведром, потом послышалось влажное шлепанье мешка, который волокли по плиточному полу.

– Надо же, сколько в этой девчонке крови. – Его голос был так близко, что мне показалось, что говорят со мной. – Как будто корову зарезали. Надо было взять на работе резиновый фартук, а я схватил что под руку подвернулось.

* * *

С утра шел дождь, и я основательно вымок на прогулке. Древние персы называли этот период вияхна, то есть копка, а тот, что недавно закончился, тваяхва – лютый. Так и есть, все это время я люто копаюсь в своем прошлом и много думаю о Лютасе. Представляю, что ждет меня в конце марта, который у персов был месяцем чистки каналов.

Во дворе я видел человека в светлом пальто, он вышел из той же двери, в сопровождении незнакомого охранника, руки он заложил за спину, и я подумал, что это опытный арестант, не чета мне. У него были прямые волосы, собранные в хвостик, и сытое, тяжелое лицо. Я ждал, что он со мной заговорит или хотя бы кивнет, но он посмотрел сквозь меня, оглядел прогулочный дворик и коротко кивнул охраннику, мол, веди меня обратно.

Вернувшись в камеру, я стал думать о том, что этот парень с двойным подбородком сидит за стеной и мы сможем перестукиваться. Хотел бы я знать, как люди вообще это делают – пользуясь шифром Мирабо или кодом Полибия, как декабристы в равелине? Да чего там, мне хватило бы простого домашнего звука, кулаком об стену. Интересно, есть ли у него окно? Я несколько раз пробовал стучать в стену, даже отвинтил спинку от железного стула и треснул ею как следует, но парень не отзывался. Железная спинка навела меня на мысль о побеге, я уже прикидывал возможные версии, когда меня вызвали в комнату для свиданий.

– К вам пришел адвокат, – сказал охранник по прозвищу Редька, поигрывая своим раскидаем. – Пора стирать одежду, дух у вас тут нехороший.

Чего здесь не хватает, так это приятных на ощупь мелочей. Осязание просто визжит из-за недостатка впечатлений. Я пытался выпросить у Редьки игрушку, предлагал двадцатку – за красный шарик на резинке! – но он только скривился, каналья.

Будь на моем месте Лютаурас Рауба, он бы устроился повеселее. Его любят официанты, уборщицы, продавцы лотерейных билетов, дети и старики. Здешние охранники носили бы ему горячую пиццу под униформой, как спартанские мальчики. Да чего там, я сам его люблю.

– Тебе повезло, – сказал он однажды, – мне нужен именно такой дом. Запущенное здание с видом на реку, химеры, голубые изразцы на фасаде, пристань с движущимися огнями.

Мы пили коньяк на крыше, я уступил ему целый шезлонг, а себе взял поломанный и уже чувствовал, как алюминиевая спица врезается мне в бок.

– Ты мог снять любой пустующий дом в стиле помбалино, не пришлось бы меня уговаривать. И никто бы не путался под ногами.

– Я хочу дать тебе заработать. Зачем платить жадным горожанам, когда у меня есть друг, живущий в павильоне для съемки. – Он встал, сложил свой шезлонг и стал осторожно спускаться по пожарной лестнице. – Завтра обсудим детали, а теперь пошли спать.

– Похоже, я только и делаю, что обсуждаю детали, – сказал я ему вслед. – Хотел бы я знать, что за адская машина соберется однажды из этих деталей.

Не прошло и двух лет, Хани, а гул этой машины уже сотрясает мои кости и сверлит мой мозг. Мне нужны были эти деньги, я задолжал своему дилеру, «Сантандер» грозил мне судом, телефонная компания отключила номер, и еще я хотел купить для крыши лимонное дерево. В тот вечер я пошел спать, а наутро сказал Лютасу, что согласен.

Единственное приключение, доступное трусу, – женитьба, сказал Вольтер. Чушь собачья. Я – трус, но приключений у меня хватает.

Зое

Разглядывать людей представляется мне с некоторых пор совершенно бессмысленным. Люди всегда оказываются чем-то еще, даже если ты знаешь их с самого рождения. Удивляться тут нечему, гнев Шивы поначалу выглядел как сладкий заспанный младенец, а потом – сам знаешь, что получилось.

Ты спрашивал меня однажды, кто был отцом моей дочери, и я отказалась говорить об этом. Но теперь я хочу рассказать тебе про Д. Не знаю, жив ли он, но если встретишь его – убей его. Шутка. Мне все равно, я даже лица его не помню. Помню, что у него были смешные извилистые уши. На лекциях мы с Д. часто садились рядом, но это ничего не значило, у меня был жених, а Д. был просто знакомый, папенькин сынок. Моего жениха звали Пранас, он учился в университете, слушал Exрerience, носил хайр и писал стихи.

Это было начало восьмидесятых, город был маленьким, и таких парней на проспекте узнавали в лицо, так что я любила, когда Пранас заходил за мной в школу искусств и стоял в коридоре, у всех на виду. Я убегала с занятий, и мы ходили в старый город, в забегаловку, где кофейную гущу разбавляли марганцовкой, там он часами держал меня за руку и читал верлибры, от которых у меня скулы сводило.

На третьем курсе мы устроили вечеринку у Д. дома, тогда свободная квартира была редкостью. Пришло не так много народу, Д. не слишком-то любили на курсе, смеялись над тем, что он вечно жует аскорбинку и хвастается своим отцом-дипломатом. Одним словом, было всего человек девять, и все буднично и грубо напились. Бар-глобус открывался по линии экватора и крутился с таким приятным скрипом, что я то и дело к нему подходила и тоже напилась, потом мне надоело слушать литовские песни, я забрела в родительскую спальню и прикорнула там на широкой кровати под портретом Хемингуэя в свитере.

Когда я проснулась, в спальне было темно, ноги мои были широко раздвинуты, а надо мной смутно белело чье-то лицо с зажмуренными глазами и крепко закушенной нижней губой. На мгновение мне показалось, что это каноник, невесть откуда взявшийся в доме! На нем был белый подрясник с капюшоном и широкими рукавами, перехваченный поясом, а то, что он в меня заталкивал с таким усилием, было ледяным и острым, спросонья я даже подумала, что это сосулька, отломанная от карниза.

Я закричала, оттолкнула каноника, свалившегося на пол и оказавшегося Д. в банном халате, встала с кровати и пошла искать ванную, чтобы умыться. В глазах у меня мутилось, пришлось идти по стенке, держась за нее руками, голову так ломило, что, даже скинув платье и забравшись под душ, я еще несколько минут мычала от боли. Горячая вода хлестала мне в живот, и в нем тоже обнаружилась боль. Выйдя из душа, я взяла свое платье в руки и сразу увидела пятно на подоле, похожее на лилового детеныша осьминога.

Слова меняют молекулы тела, сказал один старый поэт, после этого вечера я поняла, что молчание – тоже меняет. В моем теле появилось что-то враждебное, болезненное, как колючка под ногтем, это что-то ныло, гудело, будто электрическое реле, я почти перестала говорить и часами молча сидела в кресле, пугая хозяйку квартиры.

Когда я рассказала своему жениху о том, что случилось, я думала, он сочтет себя оскорбленным, отправится к сопернику и изобьет его до полусмерти. А еще лучше – до смерти. Помню, что накрапывал дождь, мы сидели на берегу Нерис на его кожаной куртке и курили, земля была студеной, он смотрел мне в лицо с каким-то тоскливым любопытством, я старалась говорить спокойно, но крепко нервничала. Пранас выслушал меня молча, его молчание было вязким, как сосновая смола, потом он встал, отбросил сигарету, взял мою косу, намотал ее себе на руку и толкнул меня на землю. Больше мы не разговаривали. Он отпустил меня через десять минут, вернее, я сама встала, отряхнула плащ и ушла домой, в том же смолистом безучастном молчании.

С тех пор как меня отправили жить на Немецкую улицу, к дальней родственнице отца, мы с ней ссорились почти каждый день, но отец платил старухе сто рублей за мой пансион, и это заставляло ее терпеть, стиснув зубы. Ее звали Софья, эту старуху, она ходила в православную церковь и знала всех батюшек по именам. Глядя на нее, я часто думала о кьяроскуро. Если бы она дала себя нарисовать, я бы посадила ее на стул и попробовала направить свет из окна в угол комнаты, чтобы обвести ее скулы и плечи густой и блестящей, будто китайская тушь, темнотой.

Еще я думала о том, что мы не родня, что бы там ни говорил мой отец о латгальских кузинах своей бабушки, мы не родня, это ошибка, поэтому лакированная темнота меня пугает, ожившие клочья темноты шевелятся во рту этой женщины, превращаясь в слова. Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у блядей, бормотала Софья, стоя у меня под дверью, выходи, Зойка, поговорим, оладьи на столе. Что я могла ей сказать? Что за три ноябрьских дня я успела впервые в жизни напиться до бесчувствия, переспать с человеком, с которым ни разу в жизни не целовалась, а потом потерять жениха, познав его неуклюжие охальные объятия в ольховых зарослях. Что я боюсь жить, боюсь идти к врачу, боюсь идти к отцу, боюсь писать маме в Питер, боюсь открыть рот, боюсь закричать.

Костас

Я сидел там в темноте и слушал, как чистильщик неспешно ходит по коридору. Интересно, что он думает об этом огромном старом доме, плывущем в альфамском мареве, будто опустошенный пиратами купеческий неф с рыцарскими щитами. Ничего он не думает, он моет полы. Вот зазвенела жесть под струей воды. Вот загремело ведро.

Прихватил на работе, что под руку подвернулось. Я поймал себя на том, что повторяю последние слова чистильщика, будто завороженный. Никогда не думал, что в кладовке так холодно, хотя знал, что в нее выходит стена морозильника, который я включил после знакомства с Додо, чтобы держать там лед для просекко, который она пила как воду, прямо с утра.

Я прислонился к стене и стал слушать, как чистильщик шлепает мокрой тряпкой по плиточному полу. Полы в этом доме показывают его возраст, будто круги на древесном спиле. Помню, как я удивился, обнаружив, что пол в гостиной испорчен длинными бороздами, прежде скрытыми под иранским килимом. После смерти Фабиу тетка велела вывезти из гостиной рояль, и рабочие тащили его через несколько комнат.

В квартире стало тихо, но я не решался подняться с пола, хотя железный угол полки больно вкручивался мне в поясницу. Чистильщик ушел. Я слышал железное бренчание колокольчиков на сквозняке и звук захлопнувшейся створки в парадном, показавшийся мне непривычно громким, наверное, потому, что сразу после этого настала тишина.

Какое-то время я сидел на полу, собираясь с силами. Я чувствовал, что какая-то важная мысль от меня ускользает, но не мог за нее ухватиться. Так стоишь перед багажным транспортером с чужим чемоданом, выезжающим снова и снова, и все надеешься, что теперь уже выедет твой, потерянный. Я слышал, как медленно стучит мое сердце, воздух в кладовке стал зеленым и плотным, колыхался, как болотная ряска, и кишел личинками водомерок.

Дня два назад, когда меня объяла утренняя тоскливая хмарь и стены камеры стали сдвигаться, я потребовал охранника и сказал, что хочу помолиться, пусть меня отведут в тюремную часовню. Оказалось, что часовни в этой тюрьме нет, а также нет мечети и синагоги, нет даже молитвенного коврика. Это тебе не Литовский замок с киотом из красного дерева, я про него когда-то читал в книге «Жизнь заключенных». Это второстепенная тюрьма, где охранники меняются на удивление редко и похожи то на лавочников, то на статистов, за исключением того щеголя, что расхаживает с бильбоке, его зовут Rábano, то есть редиска, я переделал его в Редьку, разумеется.

В детстве у меня был похожий шарик, няня называла его раскидай, он приятно пружинил и возвращался обратно в руку, гулять с ним было весело, будто со щенком на длинном поводке. Теперь я знаю, что такую же штуку во Франции давали в руку приговоренным к гильотине, чтобы они улыбнулись перед смертью. В коридорах стоит мертвая тишина, не слышно даже шагов, как будто заключенным выдали музейные тапочки, а в питье добавляют пустырник или мяту. Нигде и никогда я не спал так крепко и не видел таких театральных барочных снов.

Я сижу тут тихо, не скандалю, не объявляю голодовок, делаю на стене зарубки и пишу тебе длинное и, смею надеяться, не слишком унылое письмо. Хотя мог бы поступать, как тот русский офицер, о котором я читал в каких-то военных мемуарах: офицер аккуратно отмечал в дневнике каждый прошедший день, а рядом писал: опять ничего не произошло.

* * *

Слушай, Хани, помнишь ли ты хоть строчку из того, что я читал на вечере в университетском клубе? Я помню, что ты была в красном платье, но забыл твое лицо, оно потеряло краски, прямо как гобелен из Байе, когда революционеры вытащили его из собора и накрыли им грязные повозки с доспехами. Впрочем, нет, кажется, какой-то адвокат вмешался и дал республиканцам несколько штук сукна, а гобелен уцелел. Я бы тоже уцелел, будь у меня такой адвокат. Но у меня другой. В конце недели он придет сюда со своим портфелем, разбухшим от бутербродов. Вопросы, которые он задает, меня бесят, его сытое хмыканье сводит с ума, а губы напоминают посмертную маску Агамемнона, но я все равно рад его видеть. К тому же он добился отмены бумажных мешков, и теперь я знаю, что стены на моем этаже такие же облупленные, как на первом.

Ладно, давай подумаем, что я ему скажу. История с неверным мужем была выдумкой, датчанку наняли для более серьезного дела – это раз. Значит, жертвой шантажа должен был стать чиновник высокого ранга или просто владелец лишних денег – это два, а человека в вязаной шапке послали избавиться от приманки, пока крючок не вонзился слишком глубоко, – это три. Кто послал? Любовник, кто же еще, homem opulento, тот самый парень с деньгами, не желающий платить вымогателям. По крайней мере ясно, что Додо не имеет отношения к убийству. Моя партнерша – авантюристка, это другая порода хищников, они не нападают на жертву, они таскают чужие яйца, подворовывают, как ласки. И ласки у них особенные, с прохладным вывертом, и любимое выражение: это же бизнес, ничего личного.

Они с Лютасом одного поля ягоды.

Меня всегда забавляла легкость, с которой мой друг знакомился на улице: он вдруг переставал быть низкорослым парнишкой с деревенской походкой, выпрямлялся, сверкал чистыми белками, а движения его становились плавными, как у лисы, отыскавшей в траве гнездо куропатки. В него даже Байша влюбилась, упрямая старуха, которая несколько раз в год посылает меня ко всем чертям, собирает свои подушки и уезжает к сестре.

Огромная корова, полная чернил, сказал Флобер об одной литературной даме – про меня он наверняка сказал бы: синий бык, на все согласный. Почему, черт возьми, я не могу сказать нет, когда кто-то настаивает на своем, делая дружеские пассы и глядя на меня с набухающей прозрачной обидой во взоре. Единственный способ уклониться от неминуемого – это не подходить к телефону, затаиться в листве, притвориться высохшим жуком на ветке. Но если меня поймали и прижали к стене, я непременно размякну и подпишусь на любую дурацкую затею, только чтобы не говорить человеку нет. Чтобы не чувствовать стыда за того, кто настаивает.

* * *

Я сидел в кладовке около получаса, закрыв глаза и думая обо всем сразу, и в конце концов меня пробрала дрожь. Знаешь, как бывает, когда тебя ударяет морозным разрядом прямо в диафрагму и очумевший, стиснувший мокрые ладони, ты вдруг понимаешь, какое все слабое и на каком перетертом шнурке оно держится? Вот такая дрожь.

Открыв глаза, я поднялся и что было силы нажал на чуланную дверь плечом. Крючок хрустнул, и я вывалился в пустую кухню. Над сосновым столом горели все лампы, будто в операционной, свежевымытый пол сверкал красной терракотой, такой чистой эта кухня не была уже много лет. Поднявшись на второй этаж, я зашел в спальню Лидии и провел рукой по стене. Стена была влажной. Я представил себе человека в голубом балахоне, стоящего на четвереньках в луже грязной воды.

Если ж милый мой убит и в пучине темной плавает,

над волною закипит пена красная кровавая.

Почему я так испугался этого типа? Это был не убийца, а уборщик всего-навсего. Тот, кто за деньги избавляется от трупа. Я не видел его лица, потому что шахтерский фонарик светил мне прямо в глаза, но разглядел толстые складки под затылком. Такие складки творец не раздает направо и налево. Какое-то время я стоял возле телефона, но так и не решился набрать номер полиции. В старом кино ко мне приехал бы Хамфри Богарт в роли хорошего полицейского, я налил бы ему выпить, рассказал бы все как на духу, а он похлопал бы меня по плечу: не бойся, разберемся, где наша не пропадала. На деле ко мне приедет обыкновенный патрульный коп или двое: толстые, с красными лицами любителей моллюсков и пива.

Помню, как я жадно читал «Мальтийского сокола», положив его на колени под крышкой парты. Потом, классе в седьмом, я перешел на полярные экспедиции или блуждания в джунглях. Больше всего мне нравились долгие перечисления: запасы провианта на судне (пятнадцать бочек ржи, сухари и солонина), списки кораблей или груды оружия, обнаруженного в крепости.

В Тарту я не читал ничего, кроме учебников, а вернувшись, нашел работу в библиотеке и снова оказался по уши в книжной пыли. Место было при Жемайтийском книжном обществе, и я рад был уехать в Палангу, оказаться подальше от матери и пожить до весны на берегу моря. Зимнее жилье сдавалось дешевле, чем в сезон, я снял застекленную веранду с отдельным выходом в сад. Хозяйка дома сказала, что ее зовут Марта, дала мне ключ, привязанный к беличьей лапке, и попросила не являться после полуночи.

Первый вечер я провел на своей веранде без занавесок, потешая окрестных мальчишек, которые глазели на мой эркер, будто на волшебный фонарь. Занавески мне выдали наутро, но от холода они не спасали, я выходил на крыльцо, курил, вглядывался в редкие стволы сосен и почему-то ужасно тосковал. Наверное, мне трудно было смириться с мыслью, что я снова в Литве. Что-то должно было произойти, я чувствовал это кожей, как чувствуют приближение грозы, электрическая мякоть созревала в моем теле, голова гудела от предчувствий, Вильнюс был мне мал, Литва была мала мне. Теперь я понимал описанных у Стивенсона туземцев, которые попрощались с путешественниками, обменялись дарами, но вскоре увидели, что судно по-прежнему стоит в бухте, пережидая неблагоприятный ветер. Ветер дул три дня, корабль стоял на месте, а туземцы тихо сидели в кустах и не показывались: прощание уже состоялось, и снова увидеться будет неприлично!

Три года назад я дал себе слово закончить университет и добиться гранта в каком-нибудь Лейдене, да где угодно, только бы не возвращаться домой. Я согласился учить эстонский, чтобы убраться подальше от родимых мест. И что же? Теперь я говорил на четырех языках, цитировал Breviarum historiae Romanae и вернулся туда же, откуда начал.

* * *

На смуглую тетку в пушистом, как пасхальная верба, платье, оглядывались, и мне было неловко. Лучше бы мы в парке посидели, здесь дерут двадцать крон за чашку эспрессо, а у меня в кармане стольник, да и тот наспех одолженный.

– Почему у тебя нет подружки? – внезапно спросила она, крутя в пальцах кофейную ложечку. Я подумал, что у девственников, наверное, на лбу написано, что они еще не пробовали. Так в пантомиме времен Вордсворта актеру писали на груди невидимка, и все делали вид, что его не замечают, даже натыкались на него.

– У меня есть женщина, – сказал я хмуро. – Прошлым летом я забирался к ней в спальню по карнизу. Чуть не сверзился в кусты.

Зое засмеялась и, протянув над чашками руку, погладила меня по носу. Ее смех был таким же хроматическим спуском – или как там это называется? – как раньше, у меня от него щекотало в горле, словно от лимонада. Я подумал, что тетка скоро состарится, лицо ее увянет, ноги распухнут, а смех будет таким же безжалостным и свежим.

Потом я подумал, что в сорок лет надо жить какой-то особой жизнью: без лишних телодвижений, без суеты и без выпивки. Когда мне стукнет сорок, подумал я, нужно будет превратиться в египетскую статуэтку: правым ухом слушать дыхание жизни, а левым – дыхание смерти. Нужно будет прогнать всех, кто мешает, и даже тех, кто не мешает, но и не слишком помогает. Всех, кто отнимает время, донимает своей пустотой, занимает деньги без отдачи, понимает слишком много, вынимает ножик из кармана и принимает меня за дурака. Всех отлучить и сохранять равновесие.

Стоило нам с Зое выйти за дверь, как небо посветлело и вдоль аллеи подул крепкий ветер. На мгновение стало тихо, потом послышался мягкий шлепок: с жестяного козырька кафе сдуло снежную горбушку, и она рассыпалась прямо у нас под ногами.

– Ой нет, – сказала тетка, отступая обратно к дверям, – сейчас начнется буря. Такая тишина всегда предвещает бурю!

– Пошли быстрее, тут всего два шага до гостиницы.

– Тогда побежали, – сказала она.

Мы побежали, и буря началась.

Зое

Хорошо, Косточка, когтистая гарпия ушла за фруктами, и мы можем продолжать. Не помню, говорила ли я тебе, что было, когда я сошла на берег после драки со стюардом? Я ночевала на складе, а потом пошла в портовое кафе и познакомилась с Зеппо. Сначала он вообще в мою сторону не смотрел, просто сидел за столиком с тарелкой макарон. У меня ноги подкосились, когда я увидела эту тарелку, а рядом – миску с креветками, плавающими в горячем масле. Я поставила сумку под соседний столик, села напротив Зеппо, достала блокнот и стала его рисовать. Сначала делала вид, а потом увлеклась. Закончив портрет, я пересела за его столик, так что креветки достались мне.

Наевшись, я посмотрела ему в лицо и улыбнулась. Я слушала его, не понимая слов, а потом взяла свою сумку и пошла с ним в предместье Белен, где он снимал квартиру, там он налил мне вина, уложил спать, укрыл зимним пальто и ушел по своим делам. Ночью я сунула руку в карман пальто и нащупала там пистолет, но совсем не испугалась. Зеппо был совершенством, я знала это наверняка.

Через две недели мы с ним уехали на юг. В Альгарве есть места, где не встретишь ни одного англичанина, молитвенники у всех заложены гарусной ленточкой, а кафе до сих пор с парусиновыми – сшитыми из парусов! – крышами. Мы жили в холмах, высоко над морем, дом стоял в зарослях радостной лопоухой жимолости, это был чужой дом. Я до сих пор не знаю, откуда у Зеппо взялись ключи, может быть, он просто нашел их под крыльцом или нашарил под притолокой. Зеппо редко выходил из дома, только на почту, где получал много писем до востребования, а я разбирала по слогам португальские газеты, училась готовить фасоль с маниокой и привыкала молчать, когда мужчина ест или пьет.

Потом он выставил меня вон, я вернулась в столицу, встретила Фабиу, завсегдатая «Бразилейры», и сразу пошла с ним, ни минуты не сомневаясь, хотя видела, что он крепко болен, еще крепче, чем его мать. Тебе он небось казался простоватым португальским рантье, таким же тяжелым и бесполезным, как чугунный утюг в его комнате. Помню, как ты завтракал с дядей, утопая в его молчании, и удивленно смотрел на меня, когда, проходя мимо стола, я гладила его по голове. Тебе бы и в голову не пришло, что он вытащил меня из туалета публичной школы, верно?

Фабиу был психопат, каких свет не видел. Поначалу я была уверена, что полуденный жар схлынет, как только мы станем жить вместе. Знаешь, что такое места sol y sombra? Самые дорогие места на корриде в тени, а самые дешевые – на солнце. Я всегда покупаю солнце и тень и каждый раз надеюсь, что солнце быстро перейдет с моей стороны арены на другую. Но оно переходит ровно в середине действия, всегда в одно и то же время! С Фабиу я была на ярком солнце с первой минуты до последней, это страшно утомительно. А потом он сам стал тенью и живет теперь там же, где все эти синие быки с продырявленными шкурами.

Быков на португальской корриде не убивают, ты же знаешь. Вместо матадора в финале появляются ловкие ловцы и уводят быка в загон. А потом из загона его отправляют на бойню. Бык, который знает вкус человеческого страха, слишком опасен, он может выкинуть неожиданный фокус. Мой муж тоже выкинул фокус. Нет, два фокуса. Зато теперь я свободна и могу умереть в собственном доме.

Ненавижу этот дом, но стоит мне уехать, как я готова говорить о нем бесконечно и видеть его во сне. Один русский писатель, не помню имени, сочинял своему внуку письмо из другой страны и в конце приписал: «Целую всю квартиру!» Когда я это прочла, то не поверила, что можно сказать такое в здравом уме. А теперь вот лежу здесь, не в силах подняться, и думаю то же самое. Целую весь балкон! Целую лопухи на крыше!

Костас

В моем сегодняшнем сне рыжие муравьи несли своих покойников куда-то в глубины муравейника, один покойник был похож на мертвую осу, а вторым был я сам, еще не мертвый, только объеденный. Муравьев было много, я слушал, как они шаркали ломкими ногами по песку, набирался сил и ждал пробуждения. Я был уверен, что проснусь на свободе! Открою глаза и услышу, как служанка возится внизу на кухне, роняет вилки и бормочет нежные лузитанские ругательства. Но проснулся я в тюрьме.

Вернемся к той январской ночи, когда я столкнулся с чистильщиком лицом к лицу. Вожусь с этой историей, будто Сезанн со своей горой Сент-Виктуар, но никак не доберусь до вершины. Мы остановились на том, как я вышиб в кладовке дверь, вернулся в спальню Лидии и свалился на кровать, потому что ноги меня не держали. Спустя полчаса я встал и разделся догола: джинсы и свитер казались мне пропитанными кровью, пришлось сунуть их в мусорное ведро. Покрутив колесико душа, я обнаружил, что горячую воду опять отключили. Merda!

Кое-как ополоснувшись, я накинул полотенце и включил компьютер, чтобы увидеть, чем занимался чистильщик, пока я трясся в ночном автобусе вдоль берега Капарики. Запись была на удивление короткой, всего две с половиной минуты. На экране я увидел невысокого человека, входящего в кухню, впереди него двигался конус осторожного света, выхватывая то медный бок кастрюли, то белую крашеную стену, то связку сушеного лука на крючке. Потом картинка дернулась, потеряла цвет и превратилась в мерцание.

Я смотрел на пустой экран довольно долго, пытаясь представить себе то, что не записалось. Вот чистильщик ковыряется в световом замке, входит, отключает все камеры разом, выдернув из гнезда провод распределителя, поднимается наверх, заворачивает тело в пластик, отмывает пятна крови с мебели, потом волочит тело вниз – аккуратно, будто мешок с электрическими лампочками, – и затаскивает в кухню. Стоп! Это еще зачем? Может быть, он готовился выйти, когда услышал скрежет ключа, и спрятал свой груз в первую попавшуюся комнату? А может, нарочно оставил его у двери, чтобы я споткнулся и шлепнулся прямо на мертвое тело?

Рассудительный Габриель Марсель различал problèmes, которые можно наскоро решить в уме, и mystères, не поддающиеся обычной логике. Здесь, по всей вероятности, обычная житейская problème: сейчас зазвонит телефон и подельник моей ускользнувшей стюардессы скажет, что он меня выручил и теперь я ему кое-что должен. Я спустился вниз, в столовую, и еще раз убедился, что дядиного пистолета в оружейном шкафу нет. В сцене охоты не хватало половины зайца, но охотники все так же расхаживали в своих тирольских шляпах, сквозь дыру в стекле виднелся медный крючок, похожий на повелительно согнутый палец. Увидев это, я вдруг понял, что плохо отмыл руки от крови, почувствовал, как в горло поднимается скользкий комок, и пошел на кухню оттирать ладони содой.

Открыв ящик стола, я пустил еле теплую воду, протянул руку за мочалкой и застыл: за моей спиной, совсем близко, раздался протяжный скрежещущий звук. Этот звук нельзя было спутать со скрипом двери, его ни с чем нельзя было спутать: так скрипит крышка винного погреба, сколоченная в восемнадцатом веке из прочных дубовых досок. Позвоночник у меня заледенел, полотенце упало на пол. Стало так тихо, что я слышал, как синее пламя шелестит в окошке газовой колонки. Я взял мочалку, вытер руки и медленно обернулся. Из дыры в полу появилась рыжая встрепанная голова Байши. На служанке был ее старый салопчик, наброшенный на ночную рубашку, в зубах она держала железный ключ от черного хода.

Я молча смотрел на нее, забыв завернуть кран. Байша поднялась на последнюю ступеньку, из кармана салопа торчало белое горлышко бутылки со знакомыми пляшущими буквами: Quinta Santa Eufemia. Этот порто я еще не пробовал, но знаю, что стеллаж с ним стоит у дальней стены подвала. Служанка хмуро посмотрела на меня и вдруг залилась краской, я ни разу не видел, чтобы так краснели. Алой заливкой, будто эмалью по горячему стеклу.

– Вы бы накинули хоть что-нибудь, хозяин, – сказала она, вытащив железный ключ изо рта. – А то неловко смотреть. Вчера говорили, что будет одна гостья, а тут за ночь целая орава перебывала. Двери хлоп да хлоп. Вот я и зашла проверить!

* * *

Сегодня ужин принесли на тарелке из молочного стекла, я уже перестал удивляться здешней посуде, но жареной рыбе я сильно удивился. Хотя да, сегодня же пятое марта, начало лиссабонского карнавала. Наверное, тюремный повар веселится, заодно и арестантам перепало. Я все быстро подмел и теперь смотрю на тонкие разлапистые косточки форели на стеклянной тарелке. Так выглядят заснеженные ели на берегу, когда утром идешь от хутора к озеру. К полудню туман сползает на лед и обнажается мостик, сбитый из сосновых досок, и перевернутая лодка, и черный языческий круг кострища в заиндевелой траве.

Вчера я разговаривал с Трутой, своим адвокатом, он заехал в тюрьму по дороге в аэропорт и все время смотрел на часы.

– Пистолет вашего дядюшки одно время был на вооружении в португальской армии, – сказал он важно, – но от него быстро отказались, поменяв на девятимиллиметровый парабеллум. И знаете почему? Обнаружился дефект модели: иногда ударник оставался в полувзведенном положении, слегка касаясь гильзы патрона в патроннике.

– Ударник? Это боек, что ли? – Я не знал португальского слова и употребил английское peen.

– Неважно. – Он махнул рукой. – Одним словом, любой толчок мог привести к случайному выстрелу. В наставлении для военнослужащих говорилось, что пистолет следует держать разряженным и заряжать только перед самым выстрелом. Это дает нам линию защиты!

– На черта мне сдалась эта линия, если я не держал этого пистолета в руках? – Я вдруг понял, что он не верит ни одному моему слову. – Если я скажу, что выстрел был случайным, то признаюсь в убийстве, которого не совершал. Вы вообще адвокат или тайный помощник прокурора?

– До прокурора нам еще далеко, – пробормотал Трута, откидывая со лба свои маслянистые волосы. – Пока что мне нужно вытащить вас отсюда под залог. Мы можем заявить, что ваш приятель попросил показать ему оружие и выстрел произошел сам собой.

– Он мне не приятель! Кто бы это ни был, он или она, я видел его только в кино! Сначала голым, а потом мертвым.

– Ну вот, начинается. – Адвокат присвистнул, в дверях показался удивленный охранник. – Поверьте, Кайрис, вы выбрали самый неверный путь из всех возможных. Они не дадут вам прикинуться сумасшедшим. Все, что вы выиграете, – это пару дней на чистой постели в изоляторе!

– Говорю вам, здесь замешаны три человека: стюардесса, человек по имени Ласло и чистильщик, которого они наняли. Слушайте, я только сейчас понял странную вещь: этот чистильщик был весь замотан в пластик, а вот на ногах у него ничего не было. Не было бахил! Разве это не странно?

– Думаю, ног у него тоже не было. Как и головы. До встречи на воле, сеньор Кайрис. – Он подошел к двери и нажал на кнопку, вызывая охранника.

– Отказываетесь меня защищать? – Я ушам своим не верил.

Он даже не обернулся от двери, выходя из комнаты. Разве так говорят с подзащитным? Он бы еще под ноги мне плюнул. Но что-то он знает, это я сегодня почувствовал. Что-то скользкое и трепещущее, будто смуглый окунь на кукане. Что-то бьющееся о доски мостков, разбрызгивающее мокрую чешую, но в руки не дающееся. Что-то, чего не знаю я.

* * *

– Вы не видели часом, куда наша гостья положила ключи?

Мне пришлось заговорить со служанкой о Хенриетте, чтобы понять, что она слышала. Ночью звук выстрела легко мог донестись до флигеля. Удивительное дело, в то утро я не испытывал тревоги, я был свеж и безоблачен, так бывает, когда в тебе поселяется безнадежность: passa’l pensier si come sole in vetro, как писал один старый поэт. Мысль проходит, как солнце сквозь стекло.

– Знать не знаю и видеть не видела, – хмуро ответила Байша, склонившись над конфоркой. – Уж такая женщина наверняка оставит их где попало! Подумать только, двое мужчин за ночь!

– Двое?

– Не успела приехать, как позвала кавалера. Шумели, топали, шампанское пили. А после полуночи второй amante пришел, от первого еще постель не остыла. Я уж ночью не стала вам говорить. – Она опустила глаза, вспомнив, что я застукал ее вылезающей из подвала с бутылкой хозяйского порто.

Ясно, значит, служанка слышала голос убийцы и выстрел, похожий на хлопок пробки, а потом слышала, как приходил хозяйственный мужик, избавивший меня от трупа. Хотел бы я знать, сколько это благодеяние будет мне стоить, думал я, следя за тем, как в турке пенится кофе. Рано или поздно они непременно сообщат. В длинном счете невидимого Ласло будет указан артикул товара, вернее разряд оказанной услуги: чем страшнее разряд, тем больше можно потребовать за сервис.

Сегодня вспомнил это утро с Байшей и подумал, что я кретин. Ведь у меня был свидетель – рыжий, с золотыми ногтями, слегка похмельный, но упрямый, как тысяча лузитанских чертей. Было еще не поздно позвать полицейских и заявить, что в доме были посторонние люди, а сам я вернулся только под утро. Сказать, что по пьяни дал ключи невесть кому и понятия не имею, что тут произошло. Байша была бы на моей стороне, они с домом знают, что я не самый плохой хозяин. Не купился же я на затею застройщика со случайным пожаром. И тем горжусь!

Признаюсь, когда я отправил Лютасу письмо с просьбой о помощи, я крепко надеялся на ответ. Это было второе письмо, первое я послал два года назад, сразу же после его поспешного отъезда, причину которого я не знаю до сих пор. Я спросил, что делать с камерами, снять и отправить ему в Германию или оставить на месте? Еще там было написано, что в нашем положении глупо ссориться из-за куска слоновой кости. Я надеялся, что он скажет: оставляй, я приеду, и мы попробуем еще раз, но он ничего не ответил.

После ухода чистильщика я выспался как следует, обдумал свое положение и написал второе письмо, довольно длинное. Лютас, написал я, какого черта ты не отвечаешь? Тут такое происходит, что мне не до мелких афронтов. В дом вот-вот нагрянет полиция, я со дня на день жду обыска и ареста. У меня украли дядин пистолет, тот, что тебе нравился, с инкрустацией. Из него уже застрелили человека и могут застрелить еще кого-нибудь, а висеть это будет на мне, так сложились обстоятельства, потом объясню. Мне нужен практический человек, способный увидеть всю картину со стороны. Приезжай в воскресенье в Сесимбру. Увидимся в десять вечера в кафе «Ди Маре». У меня встречаться нельзя, похоже, за домом уже следят. Кафе на набережной, справа от волнореза.

Про практического человека я просто так приписал, я и сам знал, что мне делать: принести в зубах то, что велели, повилять хвостом и ждать, что ослабят поводок. Просто я хотел увидеть Лютаса. Я с трудом попадал по клавишам, отвык от литовских букв, к тому же на клавиатуре у меня нет диакритиков, а вставлять их было лень. Закончив, я свернул самокрутку, поставил пластинку Генделя и стал слушать, как римский воин из «Сципиона» поет о благородстве своего полководца. Джа стоял за моей спиной босиком и гладил меня по затылку.

Del debellar la gloria

E il bel piacer d’amor

Sono del mio valor

Pregi immortali.

Я представлял себе, как Лютас поморщится, увидев мою голую и босую латиницу, и улыбался. Он всегда считал, что полукровка не может владеть литовским в совершенстве и ловил меня на ошибках с падежами и ударениями. Потом я отправил письмо, перевернул пластинку и стал слушать ламенто плененной принцессы:

Un caro amante

Gentil costante,

Mi diede Amor!

Лютас

Из Кайриса вышел бы отличный сценарист, я до сих пор пользуюсь некоторыми его идеями, подброшенными в воздух в пылу разговора. Так или иначе, все, что я делаю, связано с ним каким-нибудь незаметным пунктиром, начиная с дипломного фильма и кончая нынешним. Дипломный фильм я снимал по истории, рассказаной мне его няней, которую я угостил на крыльце сигаретой. Няню Кайрисы выставили на улицу, и она жила в нашем дворе у своей знакомой аптекарши, по вечерам сидела на крыльце в белой пуховой шали и болтала с соседями.

История такая. После войны с одним из последних эшелонов с литовскими ссыльными в сибирский поселок приехала девочка по имени Геня. Ее отец был известным врачом, перед арестом он успел собрать фамильное золото, завязать в платок и отдать соседке. Выживем – вернешь, а пока пусть побудет, сказал он, и соседка взяла. Отец там в первые же дни на рубке леса погиб, а мать замерзла до смерти. Через год, узнав, что из всей семьи в живых осталась только дочка, соседка достала платок с золотом, взяла письмо с адресом, поехала в Сибирь и долго мыкалась по полустанкам, пока в читинском поезде ее не ограбили. Сама не помнила, как домой вернулась.

Той же весной Геня сбежала из лагеря – вместе с подружкой, на год постарше. Они прошли километров двести по тайге, вышли на станцию, сели в поезд и за три недели доехали до Москвы – на кипятке и пассажирских сухарях. Задержали их на Казанском вокзале и забрали в участок. Откуда ты, такая худая да вшивая, спрашивают у Гени. Из Вильнюса, твердо отвечает она, три дня назад из дома удрала, с мамой поссорилась. Вона што, говорят, тогда мы тебя домой отправим, у нас и так приемники забиты. Ох, не надо, только не домой, плачет Геня, она ж меня крепко побьет! Но адрес все же сообщает: соседкин адрес, конечно, не свой.

Отправили Геню домой утренним поездом с подвернувшимся опером, тот девочку крепко держал, за руку домой приволок и в калитку постучал. Выходит соседка в палисадник и видит незнакомую грязную девчонку, за девчонкой русский милиционер маячит. Девчонка рыдает, на порог бежит: мамочка, кричит, милая, не ругай меня, я больше убегать не буду! Посмотрела соседка на опера с досадой и говорит ему: спасибо вам, товарищ, только что ж вы мне дочь такую блохастую привезли, не могли отмыть там, в столице своей? Ладно, где тут у вас в бумагах расписаться?

– А подружка куда делась? – спросил я у Кайрисовой няни, уже зная, каким будет ответ.

– А подружка запомнила адрес и через пять лет к этой Гене приехала, – хмуро сказала няня, – больше ей податься было некуда. Так и застряла здесь до морковкина заговенья!

Фильм получился блеклый, я снимал его на черно-белую пленку: черный от сажи снег двора, темная фигура на крыльце, белая сигарета, белый пуховый платок. Но вышло плохо. Все к чертям размазалось. Историю рассказывала актриса из русской драмы, седая, с четким карминовым ртом. Трефовая дама. Эти трефы, или, как говорят немцы, желуди, никакой грим не смог из нее вытравить. Никогда нельзя ошибаться с основным персонажем, сказал мне руководитель диплома, когда мы вышли из просмотровой комнаты. Лучше ошибись со всем остальным.

* * *

Два месяца он спал на моей кровати и пялил мою женщину, грелся на теплом мелководье ее души. А потом пялил ее сестру, вот так, запросто. А моя женщина узнала об этом и выгнала сестру на улицу. А сестра погибла. А у моей женщины поехала крыша. А у меня теперь встает только на шлюх, да и то не всегда. Только на очень мелких, безгрудых, с тонкими ногами и натуральной шерстью, никакой эпиляции. А где взять столько шлюх, если ты живешь на случайные заработки? Ответ: сделай шлюх своей работой, и они будут давать тебе бесплатно.

Я не шучу. После первого фильма у меня была перспектива, ладно, пусть не широкая дорога из желтого кирпича, но крепкая ухватистая тропка в горах. Меня пригласили ассистентом к Вернеру, на его новый фильм, платить обещали немного, но хватало на комнату в Кройцберге, так что я собрался и поехал за Габией. Она уже пару месяцев не отвечала на письма, но я знал, что ей лень выстукивать буквы, да и компьютер у нее старый, поросший плесенью пентиум, так что я особо не волновался. Правда, когда я увидел ее в зале прилетов, то слегка занервничал. С лицом у нее было что-то не то. Потом мы ехали домой в такси, и она держала голову у меня на плече, так что я начал успокаиваться, но когда мы приехали, я увидел, что зеркало в коридоре затянуто белым крепом. И зеркальный шкаф, видневшийся в спальне, тоже затянут, весь целиком, и люстра, и все картины на стенах. Метров тридцать белого шелка ушло, я машинально подсчитал расходы на реквизит.

Приглядевшись к Габии, я вспомнил, что маори называли лицо без татуировки папатеа, пустое лицо, так вот, с ее лица как будто исчезли все линии, державшие его вместе. Лицо стало рыхлым и желтым, как творожный сыр, а возле рта образовались выпуклости, как будто она набрала полный рот орехов и боялась разжать губы. Ее красота, за которую я когда-то отдал свой левый мизинец, провалилась куда-то внутрь, забилась в темный угол, а может, и вовсе подохла.

Я разулся, прошел в комнату и сел на стул, Габия встала за моей спиной. Соли больше нет, сказала она, надо маме написать, а я не могу. На столе, свесив ноги, сидела огромная кукла с рыжими волосами, в ее распоротой груди, среди ватных лохмотьев, виднелось круглое сердце, в котором я опознал красный гуттаперчевый мячик, а в сердце торчала штопальная игла.

Костас

Хлебный мякиш превратился в шеренгу шахматных бойцов, вот только сохнет плохо, потому что дождь льет уже два дня без передышки. Представляю, как теперь выглядит моя кухня со всеми огрызками, гнилыми яблоками и недопитыми стаканами. Судя по молчанию Байши, она подыскала себе другое место, так что, скорее всего, я найду ее ключи в пасти химеры, когда вернусь на руа Ремедиош. Если я вообще туда вернусь.

Первое, что я делал, приходя к Лилиенталю домой, это шел на кухню и стряхивал остатки еды со стола, где он готовил себе сам, если оставался один. Такое случалось нечасто, в доме все время крутились люди, с кем-то у Ли были дела, с кем-то любовь. До сих пор не понимаю, что у него было со мной. Иногда мне кажется, что он давно вылечился и может ходить и даже бегать, просто ему нравится казаться беспомощным стоиком, так же как господину Гантенбайну нравилось казаться слепым.

Зато Лилиенталь никогда не жалуется, никого не проклинает и обо всех говорит с восторгом и негой. Рассказывая об одном мерзавце, он сказал буквально следующее: думая о нем, я чувствую себя как халиф Мамун, думающий об императоре Феофиле. Между нами только меч!

Этот Феофил был клерком страховой компании, отказавшей Ли в оплате хирургической операции, когда тот попал в аварию и чуть не угробил двух девиц, которых вез из бара к себе домой. Клерк явился в палату к пострадавшему, когда тот лежал опухший, щербатый, замотанный в полотняные ленты, будто забальзамированная царица, и предложил ему покурить, чтобы уменьшить боль. Он сам свернул джойнт и даже придержал его у Лилиенталева рта. Через пару недель доктор получил уведомление о том, что страховая компания возвращает больничные счета и оплатит только первую помощь. Они нашли свидетелей, заявивших, что Ли плотно сидел на наркотиках, поэтому и врезался в дерево, они даже сбежавших девиц разыскали в Альбуфейре и взяли у них показания.

Операция на раздробленных коленях прошла неудачно, но платить все равно пришлось. Ли подал на больницу в суд, но проиграл, тогда он предъявил иск страховой компании и проиграл еще до суда. С тех пор он уже не ходил без костылей, а в пасмурные дни так и вовсе не вставал. Страховая компания прислала ему коляску EuroChair с надувными колесами и коробку шоколадных конфет. Когда он рассказывал мне эту историю, а я спросил: как же ты выкрутился, он замешкался, но все же ответил:

– Там, где я достаю деньги, тебе их все равно не достать. Ты, пако, не годишься для этого дела, в тебе нет нужных сопротивлений и диодов, или как там эти штуки называются.

– Разве мы не вместе продали изумруды Лидии Брага?

– Это я их продал. Не спорю, ты умеешь держать вещи в руках, влюбленно их вертеть и подносить к свету, но ведь они не этого хотят. Они хотят того же, что и женщины: тихо лежать в темноте, лелеять нетерпение, узнавать себе цену и попадать в хорошие руки.

– Хочешь сказать, что у меня никогда не будет ни денег, ни женщин?

– Отчего же. Нужно только перестать путать окно билетной кассы с окошком исповедальни. Ты подпускаешь к себе слишком близко, даешь подуть себе в шкуру между ушами, никого не посылаешь куда подальше и охотно слушаешь чужое нытье. Люди считают это покорностью, и никому нет дела до того, что писательская покорность – это рабочий инструмент, такой же незаметный и чужеродный с виду, как хвост у плывущего бобра.

Наверное, оттого что ночью резко похолодало, мне приснился настоящий зимний сон: я открыл дверь в свою спальню (успел еще обрадоваться, что вернулся домой), а оттуда хлынул поток холодной воды, да что там поток, целая горная река, полная острых ледяных осколков. Один такой осколок отрезал мне ногу по колено, я даже вскрикнуть не успел, увидел только, как она мелькнула в шуге, среди уносящихся вниз по лестнице скорых струй, поднялась и снова нырнула, будто зимняя утка в полынью. Во сне на моей ноге был зеленый шерстяной носок, я пожалел о нем и проснулся, стуча зубами от холода.

Записывать воспоминания – это как плыть против течения в потоке, полном ледяных осколков. Писать о прошлом противоестественно, каждый божий день, минута, мысль, чуть совершившись, должны проваливаться, как медная наковальня, в тартар и лететь туда девять дней без передышки, пока не стукнутся о тройной слой мрака.

Ты спросишь, какого же черта я только и делаю, что пишу о прошлом, и я отвечу: потому что я лечу обратно! Я так долго жил в этом самом тартаре, что понадобилось отрубить мне колено ледяным лезвием, чтобы я понял, куда меня занесло.

* * *

Когда мадьяр позвонил мне в первый раз, я сидел в ванной с бутылкой «Сандемана» и смотрел, как мыльница качается между пенных холмов. Ванная комната в доме Брага сохранилась в довоенном виде: синяя плитка, кувшины цвета яичной скорлупы и рыжие жаркие блики от медных тазов, развешанных по стенам. Если бы к власти в Португалии пришли коммунисты и мне предложили бы потесниться, как предложили моему литовскому прадеду в сороковых годах, то я выбрал бы ванную. Прадед же просто переехал из просторной риги в амбар.

Услышав звонок, я схватил полотенце и помчался вниз по лестнице, оставляя мокрые следы. Хорошо, что звонят не в дверь, думал я, если это копы, то меня просто вызовут в участок. У меня будет время уехать из страны, бумаги у меня в порядке, подамся в миссию к сестре, там меня никто не найдет. Уезжать надо самым дурацким способом, избегая самолетов: скажем, паромом до Марокко, потом уж не знаю как до Бенина, потом местным автобусом до Агбаджи, а дальше – автостопом до самой миссии. Я видел это место на спутниковых картах: серые скалы, графитовые дороги и саванна, сверху похожая на кромешную лиловую пену жакаранды.

– Ола, – сказал незнакомый голос, – говорит Ласло Тот, слышал о таком?

– Слышал. – Меня зазнобило, я снял с вешалки пальто и набросил на плечи. Голос был молодой, дерзкий, с каким-то простудным сопением.

– Пришло время рассчитываться за нашу услугу, Константен. Мы знаем, что с деньгами у тебя паршиво, но выход всегда есть.

– И сколько я вам должен за уборку квартиры?

– Завтра с тобой встретится парень, передашь ему документы на дом и подпишешь бумаги. Мы даем тебе неделю на поиски другого жилья. Ферро торопится и хочет к весне переехать.

– Какой еще Ферро?

– Человек, который помог тебе, предпочитает это имя, – терпеливо пояснил мадьяр. – Он оказался не очень хорошим другом. Сделал работу, а потом узнал, что замешан большой политик, и потребовал впятеро больше. Поверь, я сам удивлен таким оборотом дела.

– Удивлен? – Я тупо повторил за ним, кутаясь в пальто. Значит, мужика, завернутого в больничный пластик, звали Ферро. Mão de ferro, железная рука. И он хочет жить в моем доме.

– Говорю тебе. Мы сами потерпели убытки!

С тех пор как чистильщик унес Хенриетту из моего дома, прошло четыре дня, полиция не появлялась, я начал думать, что все обошлось, но вздрагивал от каждого звонка, даже возглас молочника заставлял меня выглядывать в окно, прячась за занавеску. Байша смотрела на меня косо, полагая, что я впутался в историю с женщиной, а скажи я ей, что это мертвая женщина, да и вообще не женщина, она бы швырнула свой передник на пол и ушла.

– Тебе ясно, что нужно сделать? – Мадьяр немного повысил голос.

– Ясно, – сказал я, и он сразу бросил трубку.

Я повесил пальто на место, пошел наверх и залез обратно в ванну, вода еще не остыла. В этой ванне еще двоих уложить можно. Окно здесь тоже огромное, в окне маячит замок на вершине холма. Если вытянуться в ванне во весь рост и поставить ногу на край, то прямо напротив большого пальца будет первый зубец замковой стены. Я протянул руку за бутылкой, сделал глоток и услышал низкий монотонный голос Фабиу: лето в том году было очень жаркое, созревание гроздей шло слишком быстро, ягоды набрали сахаров и кое-где перезрели, слышишь ноты имбиря и гвоздики?

Дом я отдать не могу. Уж лучше я закрою ставни, запру двери, выскребу оставшуюся в доме мелочь и уеду к черту на кулички – может, это и к лучшему, потому что чертовы кулички находятся на острове Исабель, это вам кто угодно подтвердит. Дом я отдать не могу, уж лучше в тюрьму.

* * *

– Послушайте, – сказал я Пруэнсе на утреннем допросе. – У меня есть версия того, что на самом деле произошло, но вы не желаете меня слушать, поэтому я изложу ее в письме прокурору.

– Версия? – Он сонно взглянул на меня, оторвавшись от бумаг. – Вы даже собственную жизнь излагаете сикось-накось. Мы ознакомились с вашей биографией, сделали запросы, навели справки. И разумеется, мы изучаем ваши записи, сделанные в камере.

– Ты читаешь мое письмо жене? – Я попытался подняться со стула, но охранник был тут как тут. Его толстые ладони легли мне на горло, а живот уперся в мой затылок.

– Это привилегия следственных органов, Кайрис. Еще раз повысишь голос в этом кабинете, я оторву тебе твои белые bagos и повешу на двери твоей камеры.

У моего следователя есть диковинная черта: он одинаково хорошо владеет казенным языком и обсценной лексикой, язык у него двусторонний, как старинное пресс-папье c промокашкой, одна сторона суконная, а другая бумажная. Пока меня вели по коридору мимо закрытых наглухо дверей, я думал о том, какой пароль придумать к вордовскому файлу. Я был уверен, что кириллица укрывает меня так же надежно, как бустрофедон. Ан нет, не укрывает. Решено, паролем для этого файла будет фалалей. Фаллос, лал, лей, алый! В нем есть уд, алкогольный императив, красная шпинель и местоимение «она» в дательном падеже.

Ты спросишь, откуда взялось это слово, может быть, даже заглянешь в Википедию или в Яндекс, но найдешь там только цитату из Достоевского, а она здесь вовсе ни при чем. Это имя я прочел на обратной стороне тавромахии, которую украл у тетки в девяносто первом году, привез домой и однажды принес в школу. Сказать по правде, надпись прочел не я, ее с грехом пополам перевел наш историк Гайдялис по прозванию Гребень. На уроке истории я не утерпел, достал свою добычу из кармана и показал соседу по парте Рамошке, тот присвистнул нечаянно и подвернулся под руку нашему историку, любившему ходить между рядами. Гайдялис положил тавромахию себе в карман и велел нам обоим остаться после урока.

– Музейная вещь, – сказал он, когда мы подошли к его столу после звонка. – Где вы это стибрили? Вы хоть понимаете, что здесь нарисовано?

– Вещь бабкина, – сказал я важно. – Фрагмент византийской броши.

– Ишь ты. Только это не брошь, а пряжка. Θαλλέλαιος… – прочел он нараспев. – Фалалей сделал это!

– А кто это такой? – Я не ожидал, что он знает греческие буквы.

– Художник. Или парень, что заказал пряжку. Покупатель и тогда мог быть важнее мастера.

– Ясно, спасибо! – Я услышал звонок на перемену и обрадовался. Мне не терпелось получить вещицу обратно. Историк мог заявить, что вернет ее только матери, и тогда хоть домой не возвращайся.

– Тут еще что-то есть. И быков своих посвящает… Дальше неразборчиво. – Он с явным сожалением протянул мне тавромахию. – Носи ее в носовом платке, чтобы не потускнели краски!

Всех заботит, когда что-то тускнеет, а по мне, так это только на пользу любому предмету, которому больше чем двести лет. Чтобы не потускнели краски. У меня и платка-то не было.

* * *

Вчера охранник принес мне лимон, за который пришлось заплатить пятерку, а потом, устыдившись, еще и сахару принес в железнодорожном фунтике. И вот о чем я думал, Хани, попивая кисло-сладкую воду: почему они до сих пор не вытрясли из меня все мои запасы динейро? С арестантом ведь можно не церемониться, просто сунуть руку ему за пазуху или в трусы и вынуть перехваченный резинкой денежный сверток. Вместо этого охранники изображают рабов лампы и довольствуются парой бумажек в день за книги, лимоны и прочее. Странно, правда?

Помнишь, как я в общежитии повесил над кроватью страницу из Аристотеля, чтобы изводить мохнатого маленького Мярта: «У кого на груди и животе много шерсти, те никогда не доводят дело до конца. У кого безволосая грудь – те хороши и бесстыжи!» Здесь, в тюрьме, Аристотель пригодился бы. Представляю себе тюремную библиотекаршу – вечно простуженную даму, греющую чайник на примусе в подвале, оплетенном ржавыми трубами. Русских книг у них и в помине нет, я попросил у охранника «Приглашение на казнь», а он посмотрел на меня как на придурка. Вот вечно так с русской литературой: ее вроде любят, штудируют, пишут о ней монографии, разлагают ее на ртуть и свинец, а как доходит до дела, все как будто выпадает в бессмысленный теплый осадок, никто ничего не знает, не читает и понять не может. И кого они любят-то? Тех, кто сумел показать, каковы на ощупь трансмутации русского сознания, его перегонка, выпаривание, размельчение и прочая. Тех, кто сумел сделать из этого зрелище, подобное тому, что придворный алхимик устраивал для патрона, втихомолку подбрасывая в тигель золотые крупинки.

На допросы два дня не вызывали. Сплю паршиво. Сегодня проснулся со словом вероломство на губах. И весь день думаю: был ли кто-то со мной по-настоящему вероломным?

Когда в пятом классе Лютасу подарили аквариум, он принес его ко мне, так и пришел по улице Траку, прижимая к груди тяжелую сферу, заполненную зеленоватой водой. Мы поставили аквариум на подоконник в гостиной, он был размером с небольшой арбуз, черные рыбки метались в нем перепуганными семечками.

– Моллинезии! – важно сказал Лютас. В стайке моллинезий мелькали два снежно-белых малька, я подумал, что это альбиносы.

– Давай их препарировать, – предложил Лютас. – Вот этих двоих, ненормальных. Узнаем хотя бы, какие они внутри, такие же белые или нет?

Рыбы трогали носами стекло. Мой друг склонился над водой, издававшей гниловатый запах, и поморщился:

– Сдохнут, и никакой пользы науке от них не будет. Тащи нож поострее и доску для хлеба.

Я пошел было на кухню, но, дойдя до середины коридора, остановился. Лютас стал мне неприятен, каким-то странным образом он смешался в моем сознании с тем клеенчатым мужиком на рынке, у которого мама покупала рыбу со льда, и еще – с врачом из поликлиники, который года два назад зашивал мне ступню. Терпи, казак, говорил он мне, радостно разматывая клубок кетгута, атаманом станешь. Я пошел в свою комнату, достал из кляссера марку с портретом мужчины в брыжах и, вернувшись, протянул ее Лютасу. Я знал, что он ее хочет. Наши коллекции, пополняемые на центральном почтамте, были похожи до отвращения и различались только несколькими экземплярами, этот – с черным Камоэнсом – я отклеил с теткиного письма, подержав конверт над чайником.

Лютас молча кивнул, положил марку на ладонь и пошел домой, прикрыв Камоэнса другой рукой, чтобы не сдуло. Через восемь лет он признался мне, что купил рыбок нарочно, за четыре рубля, а стеклянный шар одолжил у знакомого парня на птичьем рынке. Он не собирался потрошить альбиносов. Он знал, что я захочу их выкупить.

– Ты тогда был несусветным лопухом, – сказал Лютас. – Разве можно заглянуть в моллинезию?

Когда спустя много лет я посмотрел фильм Сидни Люмьера, где его дочь сорок две секунды вылавливает красных рыбок из аквариума, то внезапно понял, что наша дружба с Лютасом кончилась в тот самый день, а не позже, как я думал. Я понял это, сидя в маленьком лиссабонском кинотеатре, глядя, как по экрану стремительно скользят титры, и вдыхая плюшевую пыль и горечь пережаренной робусты.

Зое

Мы думаем, что мы лучше понимаем правила, когда становимся взрослыми, но на самом деле весь наш опыт – это просто сужение воображения. У моего мужа не было правил, он так и остался ребенком. Когда умерла его мать, он все утро ходил по дому в пижаме, расправив плечи и улыбаясь, как будто ему внезапно разрешили всё, но он еще не понял, с чего начать.

Близко посаженные глаза моего мужа, его удрученный взгляд иногда всплывают в моей памяти: вот кому в рот заползла змея – прямо как во сне Заратуштры! – и, не сумев ее вырвать, он откусил ей голову и принялся смеяться ужасным смехом. А потом затянул веревку на крюке от люстры и встал на свой письменный стол.

В день свадьбы я получила от свекрови цитриновое ожерелье в три ряда с монограммой на застежке. Бриллианты в застежке тоже были желтыми, горчичного оттенка, никогда таких не видела. Муж сказал, что раньше оно принадлежало инфанте Альдегунде, поэтому в монограмме сплетаются буквы П и Б: принцесса Браганса. Ожерелье обхватывало горло слишком плотно, это было не столько украшение, сколько знак принадлежности – скажем, ошейник или тавро. Фабиу тоже обхватывал мое горло слишком плотно. В нем была какая-то средневековая грубость, острое смолистое упрямство, поначалу я принимала это за местный темперамент, но потом перестала.

Я встретила его на курсах португальского, он навещал там свою сестру-учительницу. Мне приходилось ходить туда три раза в неделю, после утренней смены в кафе «Бразилейра». В школе я шла прямиком в туалет, укладывала форменное платье в сумку, распускала волосы и отправлялась на урок, а дома меня ждала дочь, которую приходилось прятать от квартирной хозяйки, как другие прячут щенков или маленькие электрические плитки. Фабиу заговорил со мной в туалете. Я переодевалась в тесной кабинке, а он мыл руки и заметил перекинутое через дверцу полосатое форменное платье.

– Торопитесь, девушка, сторож уже дал звонок, и моя сестра пошла в класс.

Я уже проучилась две недели и поняла все, что он сказал, кроме слова сторож. Я вышла из кабинки, увидела его лицо и почему-то ужасно испугалась. На нем был белый льняной костюм, именно так в том сезоне выглядело большинство клиентов «Бразилейры», чашка кофе стоила там столько же, сколько обед с вином в альфамском кафе. Он стоял передо мной, держа мокрые руки на весу, и морщил лоб, как будто подыскивая слова.

– Вы плохо выглядите. Вам надо следить за собой. Хотите поесть? – спросил он наконец, и я кивнула. Это был первый португалец, который заговорил со мной строго, остальные просто подмигивали или хватали за руку, когда я подавала счет. Спустя два месяца он познакомил меня со своей матерью Лидией. Я пришла к ним в длинном платье, намотав на голову шелковый шарф, и тут же об этом пожалела: во всех зеркалах отражалась бледная простушка в тюрбане, похожая на служанку из колоний.

Взглянув на меня, Лидия кивнула и отвернулась, как сейчас ее вижу: гладкая птичья голова, золоченые веки, ровный пробор в волосах, будто выточенных из куска обсидиана. Они с сыном сидели рядом за столом и выглядели точь-в-точь как Мария Вторая и консорт Фернанду с мозаичного портрета, висящего на стене северного вокзала. До сих пор помню вкус пузырящегося, сладостного рабства, заполнявшего меня, как только Лидия поворачивала ко мне лицо. Она оставалась такой до последнего дня и умерла почти так же, как диктатор Салазар: свалившись со стула и ударившись виском об острый угол каминной доски. Фабиу говорил мне, что мать оставит ему десять миллионов эскудо, а сестре отпишет свои драгоценности.

– Мать нарочно не тратит моих денег и живет скромно, на проценты с капитала, – сказал он гордо, склоняясь к моему уху. – Вот увидишь, она к тебе привыкнет.

Но она не привыкла.

Костас

Жаль, что еще не придумали солнечные батареи для компьютеров, мне не пришлось бы ходить в душевую в конце коридора, втыкать провод в розетку и делать вид, что я долго моюсь под ржавой теплой водой, бегущей из обломка трубы. На обломок надета резиновая соска, чтобы вода текла медленнее, а регулятора вообще нет, только красная раздвоенная клешня на трубе. Вверх – открыто, вниз – закрыто.

Солнце к полудню разошлось и светит так, что видно сизую лохматую пыль, висящую в воздухе. Сижу голодный, подставив лицо солнцу, и слушаю, как в соседнем дворе кто-то упрямо стучит по игрушечному барабану. Удивительное дело, всего в нескольких шагах от тюремных ворот ребенок играет в солдатиков и знать не знает, что я радостно слушаю эту дробь, будто каденцию Бонэма в пьесе Rock-n-roll.

Больше всего я скучаю по половинке тавромахии, она послужила бы отличным тюремным амулетом. Я убедился в том, что это половинка, совсем недавно, прошлой весной, когда бродил по Сесимбре в поисках рюмочной, день был ветреный, и мне хотелось выпить. Вот тогда я ее и приметил, вторую часть диптиха, в витрине галереи «Эшпишел». Сначала я увидел знакомый всплеск синего и золотого, отметил его краем глаза и прошел дальше, но через несколько шагов остановился.

Вернувшись к витрине, я присел на корточки, чтобы разглядеть ее получше, и на мгновение перестал дышать. Даже под стеклом пластинка казалась горячей, как будто античная жара раскалила латунные перегородки и расплавила позолоту. Ослепительный микенский день с двумя быками и двумя мертвецами.

Сколько же в городе должно быть таких пластинок, если на них натыкаешься в первой же галерее, по дороге на автобусный вокзал? Может, это любимая здешняя фальшивка? На манер часов Breguet без номера и подписи, давно заполонивших лиссабонские лавки. Я еще немного на нее полюбовался и пошел было дальше, до электрички оставалось двадцать минут, можно было успеть зайти в «Пинго» и купить сыра на ужин. Не пройдя и сотни шагов, я вернулся бегом, тавромахия притянула меня грубо и неумолимо, так пять миллионов лет назад Земля притянула куски земной породы, болтавшиеся на орбите. Теперь их называют луной. Я стал луной и потерял разум.

Я зашел в галерею, чтобы спросить о цене, хотя денег у меня было ровно на бутылку и мелочь в кармане куртки на билет. Хозяин долго не мог понять, что я называю тавромахией, пришлось потыкать пальцем в витрину, тогда он засмеялся и сказал, что это пряжка, которую он давеча купил на аукционе.

Я покрутил ее в руках: никакого Θαλλέλαιος на этой половинке не было, похоже, мой учитель истории был прав, это имя тщеславного дарителя, а не клеймо мастера. Место скрепления было заметно, две золотые проволочки, прижатые, будто заячьи уши. Может статься, пластинки снесли антикварам по отдельности, разлучили, будто невольников на лагосском рынке. А может, Фабиу сам отломал половину диптиха и продал, чтобы отыграться.

Цена была несусветной, но будь у меня деньги, я бы купил.

* * *

Три трепаных тигра трапезничали треской, терзая три треснувшие тарелки, это я выучил в восьмом классе и до сих пор могу произнести без запинки, а вот Лютас не мог. Я лучше одевался, лучше играл в теннис (да он вообще не играл), я все делал лучше Лютаса, но девочку, которая мне нравилась, это ничуть не беспокоило. Она садилась возле него на школьном дворе и держала его левую руку у себя на коленях, правая была занята сигаретой, я даже помню, как выглядела мятая пачка с красной надписью: «Клайпеда».

У девочки были мягкое затененное лицо с близко посаженными яркими глазами, к таким лицам идут широкополые шляпы, я даже хотел подарить ей мамину, купленную в Паланге, но меня поймали с ней в коридоре, отобрали шляпу и наотмашь съездили ей по лицу. Мы с матерью часто обходились без слов. Да и что она могла мне сказать? Любым ее словам я предпочел бы мужской кашель или храп, пусть даже лязганье пружин, на это я бы не обиделся. Однажды я ночевал у Лютаса – у нас красили полы – и всю ночь слушал, как его отчим ругается с пани Раубой. Сначала жестянщик говорил свистящим шепотом, а потом долго бубнил, срываясь на плачущий крик, так что я даже обрадовался, когда стало тихо и пружины тяжело задрожали.

Утром Лютас косился на меня вопросительно, но я глаз не мог отвести от его матери, явившейся к столу в махровом халате, коротком, будто школьная форма. Волосы пани были закручены на дырявые железные бигуди, а шея вся сплошь зацелована. Я чуть с ума не сошел, когда она села рядом со мной за стол и принялась намазывать хлеб маслом.

Я жевал бутерброды, стараясь не смотреть на пани Раубу, и думал о тетке, которую два года не видел, о просвеченной утренним солнцем мочке теткиного уха и сережке, похожей на каплю лимонного сока. Еще я думал о своей матери, расхаживающей после душа в байковом больничном халате, доставшемся ей от знакомой сестры-хозяйки. Я думал о бабушке Йоле, которая начисто забыла, что она красавица, боялась инсульта и то и дело показывала себе язык в зеркале, чтобы убедиться, что он не дрожит. И о том, что скоро они все умрут и я останусь один.

В тот вечер, когда я украл у тетки тавромахию, в доме появилась трехногая Руди. Это было двадцать лет назад, но я помню все до мелочей. Тетка и Агне разговаривали в прихожей, развешивая мокрые плащи и раскрывая зонтики для просушки. Они попали под дождь, зато вернулись с прогулки с рыжей собакой, найденной в парке. Довольная псина сидела у двери и чесала лапой заросшее репьями ухо, Фабиу демонстративно кашлял, а я стоял в коридоре и чувствовал, как тавромахия прижигает мне грудь через карман рубашки. Помню, что тетка была веселой, свежей и пахла зеленым вином. Она говорила о том, как хлынул ливень и все бросились под крышу, только Агне осталась сидеть на месте, допивая свой кофе, разбавленный дождевой водой.

Потом тетка повязала голову платком и стала мыть собаку в тазу, расплескивая воду по плиточному полу. Правду говорят, что память – она вся целиком в носу. Я помню уксусный запах шампуня против блох, хотя прошла чертова тысяча лет и никого, кроме нас с Агне, не осталось в живых.

Все они умерли. Собака Руди тоже умерла. Вернее, я сам ее убил.

* * *

Когда меня выставили из университета, тетка узнала об этом первой, потому что я напился и позвонил ей в Лиссабон с маленькой почты на углу улицы Вайке. Не помню, что я там орал, но помню, как возвращался по берегу реки и смотрел на уток, рассыпанных на льду, будто горсть черноплодной рябины. Кажется, она сказала, что не стоит так убиваться, а я сказал, что домой не поеду, лучше в армию сдамся, в Eesti Kaitsevägi, в сухопутный батальон.

Через неделю тетка приехала в Тарту, чтобы меня образумить, так она написала в телеграмме. Телеграмма пришла утром, но Мярт про нее забыл, и когда я прибежал на вокзал, чтобы встретить таллинский автобус, тетки там уже не было. Водитель ходил вокруг автобуса и пинал грязные колеса, на мой вопрос он развел руками:

– Была тут одна чокнутая без пальто, спросила, где купить сигарет. – Он ткнул пальцем в сторону торговых палаток. Зое стояла там в белом вязаном платье, поставив рыжую сумку на снег, и разглядывала объявление, написанное от руки.

– У кого-то потерялась собака, – сказала она, – теперь она замерзнет. Господи, я забыла как здесь холодно. Это же бесплодная земля Калевалы.

Нос у нее заострился и побелел, а круги под глазами были такими же, как у крепко пьющего доцента Симмааса, от нее даже пахло похоже.

– Собака выживет. – Я решил не подавать виду. – А ты в этом балахоне замерзнешь насмерть. Надевай мою куртку, и пошли отсюда.

– Я прилетела в Таллин в пальто на меху, – заявила тетка. – В нем можно в арктическую экспедицию ехать. Но, Косточка, три пересадки! Я выпила немного вина на люфтганзовском рейсе и потом еще кофе с коньяком в зале прилета. Потом я повесила пальто на спинку кресла, и кто-то его забрал.

Я заставил тетку надеть мою красную стеганку и повел ее в общежитие, чтобы познакомить с китаистом, утром я оставил ему денег и наказал не покупать водки, а зайти в Kohvipaus за пирожными. Тетка держалась за мою руку, вид у нее был безмятежный и хитрый одновременно.

Зое пьет? Глотает колеса? Я чувствовал, что она сама не своя, и не знал, как себя вести. Подходя к нашей комнате, я услышал шум и понял, что китаист сделал все по-своему. У порога толпился народ, сизая копоть плавала под потолком, на столе лежали яблоки, помидоры и ломти белого хлеба из пекарни на улице Рютли. Пара неструганных полок, заставленных книгами, была сдвинута к стене, книги кто-то сбросил на пол, а драгоценный «Каталог» валялся на подоконнике, пропитываясь подтекающей из щели снежной влагой. Не слишком пьяный, но довольный Мярт помахал мне рукой:

– Я тут ни при чем, старик, они зашли на минуту и уже уходят.

– Нет уж, – крикнула лингвистка, замотанная в красный платок. – У вас самая теплая комната на этаже. Заходи, Костас, и маму свою не прячь.

– Лучше бы ты папу привел, – мрачно сказала Пия, сидевшая на моей кровати. Об этой девушке я знал немного: что она старше нас и что пьет с тех пор, как разошлась с мужем-математиком. Китаист время от времени приводил Пию ночевать, заявляя, что спасает ее от дешевых приключений. Но кто сторожит самих сторожей?

– Ты говорил, что приедет заграничная тетушка, и мы надеялись на маленький праздник, – с упреком сказал китаист. – Похоже, она явилась с пустыми руками. Придется закусывать колбасой из предместья Ныйгу.

– Другое дело – мой финский дядюшка, – добавила Пия. – Уж он-то не бегает по городу в чужой одежде. И не выглядит как похмельная дворничиха.

Они говорили по-эстонски, но тетка насторожилась и застыла на пороге. Я подошел к своему шкафу, вынул старое пальто и с трудом натянул его поверх свитера. Потом я взял со стола кусок хлеба и стал жевать. Гости смотрели на меня, пластинка остановилась, и стало тихо.

– Пошли отсюда. – Я доел хлеб, взял тетку за плечи и вывел из комнаты, за дверью засмеялись и зазвенели стеклом. Стратагема: пожертвовать сливой, чтобы спасти персик. Я тащил Зое по черной лестнице вниз, понимая, что нужно выйти как можно быстрее, выйти на улицу и выдохнуть, иначе я вернусь в комнату и разобью Мярту голову.

Не знаю, знакомо ли тебе это чувство. Ты понимаешь, что твои обстоятельства сгустились самым оскорбительным образом, но разозлиться как следует не можешь, потому что в тебе зреет не злость, а ярость – и ярости нужен выход покрупнее. Мысли становятся ломкими, как жуки-плавунцы, и носятся сами по себе, дыхание замедляется, по спине бежит холодный ручей, и – наконец! – тебя заливает плотным, тяжелым, невыносимым жаром с ног до головы.

* * *

Почему я назначил ему свидание в Сесимбре? На это было несколько причин. Прежде всего, я не мог пригласить его в дом, и если за мной следили, то воскресная поездка к морю никого бы не удивила. Я хотел приехать немного раньше и побывать на мысе Эшпишел, куда ленюсь поехать просто так, хотя туда бегает апельсиновый автобус и езды всего километров сорок. Третья причина была довольно странной: мне хотелось еще раз взглянуть на тавромахию, вернее ее половинку, лежащую на витрине антикварной лавки на блюде с золотой мелочью.

Как бы там ни было, в Сесимбру Лютас не приехал. Теперь я думаю, что его бегство из альфамского дома было не просто ссорой, которая слишком затянулась и превратилась в разлад. Он воспользовался мелковатым поводом, но причиной была не обида, не шляхетный кураж, а что-то большее. Чем быстрее мы приближались к началу съемок, тем больше он нервничал. Я так и не добился от него связного рассказа о фильме, одни только тезисы и гнозисы, разговоры о каком-то «постпродакшн», я даже не видел сценария! Он заставил меня поверить в этот сценарий, как фокусник заставляет поверить в то, что кролик сидит в коробке, на которую накинут платок. Так может, никакого сценария и не было? И средь господ просвещенных, а также бурасов темных только коварство и подлость откроются нашему взору. Это не я придумал, разумеется, а литовский пастор, писавший проповеди гекзаметром.

Опять ты со своими литовцами, сказал бы Лилиенталь, эту четверть крови он во мне недолюбливал. Кто ему нравился во мне, так это условный гусар пан Конопка, вспыльчивый и необязательный. Уж не знаю, как Ли представлял себе моего отца – в голубом жупане или сарматском катафракте, но стоило мне произнести psia krew! или do cholery gdzie jest moja komórka?, как он непременно просил повторить и даже сам пробовал произнести, терпеливо выворачивая язык к небу. Я скучаю по Лилиенталю, даже по его маске и нитяным перчаткам, которые бесили меня неимоверно: второй слабостью Ли после его любви к поучениям была боязнь подцепить какой-то там грипп. Его поучения всплывают в памяти вместе с погодой, цветом неба и запахом с кухни: так египетский писец запоминал метелки камыша и корзины с ручкой. Пишешь ты сложно, а живешь просто, сказал он мне однажды, пробежав глазами пару новых страниц. Попробуй наоборот!

Отдал бы теперь три – нет, четыре! – дневные пайки, чтобы послушать его наставления. Я устал говорить с умершими, а также с теми, кто далеко и не может ответить. Я устал слушать радио за стеной. Сегодня в верхнем углу моей камеры, прямо над окном, я заметил красноватый мерцающий зрачок и обрадовался ему как другу. С утра дежурил безымянный охранник – таких здесь несколько, они появляются редко, и я поленился давать им имена. Охранник похож на продавца Библий, из тех, что стучатся к вам в дом и переминаются с ноги на ногу: мышиный костюм и очки из оконного стекла.

Я спросил его, почему не слышно боя часов, ведь мы находимся не так далеко от церкви святого Роха, и он посмотрел на меня изумленно, так смотрят на человека, который купил весь мешок с Библиями разом. Вместо боя часов сюда доносится одинокий голос валторны – не каждый день и только до полудня, так что я успел нарисовать себе крепко пьющего музыканта, живущего в квартирке, заставленной бутылками, прямо напротив тюрьмы. Угрюмого человека, вспоминающего о музыке только по утрам, пока у него еще ясно в голове, и валторну, наполненную Глиэром, закрученную медной улиткой в углу его спальни. Если выйду отсюда, найду этого парня, поставлю ему выпивку и скажу: старик, играй почаще, а то доиграешься, посадят тебя в музыкальную шкатулку, принесут папирус, дадут уйму свободного времени, а сказать тебе будет нечего.

Жизнь не кончается, если у тебя дыра в кармане или запертая дверь перед носом, сказал бы я валторнисту, просто начинается другая жизнь, с другими законами, и если раньше ты трахался с деревянной коровой, думая, что там сидит распаленная Пасифая, то теперь тебе показали, что там внутри на самом деле.

Зое

Когда я была маленькой, меня взяли в Токсово, на берег озера, и я нашла там желтый деревянный бочонок от детского лото. Я прибежала к маме, сидевшей с друзьями-актерами вокруг постеленной на траве скатерти, и показала находку. Мама отмахнулась, а один из ее спутников – тот самый старик, что вечно щипал меня за щеку и говорил, что дети должны цвести в чужом саду, – взял бочонок, почистил рукавом и показал мне номер: 44. Сейчас на дворе шестьдесят шестой, сказал он поучительно, поднося бочонок к моему лицу, значит, твой номер меньше и ты проиграла! Актеры смеялись, разливая вино, а мама забрала бочонок, размахнулась и зашвырнула в воду, я ужасно обиделась и весь вечер просидела на коряге, с ногами в воде, чтобы заболеть.

Странно думать, что никого из тех, что пили вино и грызли пряники, уже давно нет в живых. Еще пара недель, ну от силы три – и я уйду доигрывать с ними озерную партию, мой желтый бочонок с номером уже катится по столу, но я никак не могу разглядеть календарную дату. Никогда не думай о том, что будет потом. Потом к тебе никто не приедет, как ты не приехал ко мне. Будешь лежать в душных подушках и бормотать в диктофон, найденный в вещах сбежавшей дочери.

Надеюсь, вы с Агне не подеретесь из-за наследства, я знаю, что она взбесится, моя девочка, она будет шипеть и плавиться от ярости. Но ты поплюй на фитиль и живи дальше. Делай все что хочешь, милый, пока тебе выкрикивают номера.

Весь день моя служанка курит траву на кухне, а я так остро чувствую дым, как будто она выдыхает мне прямо в лицо. Люди курят затем, чтобы отогнать темные мысли, чтобы широко открыть рот и засмеяться и чтобы никто вокруг не завидовал этому смеху, а наоборот – понимающе кивал и затягивался от твоей папироски. Но когда тебе сорок, трава не нужна, потому что смех больше не помогает. Я уже забыла, когда смеялась, даже сейчас, когда я говорю с тобой, я чувствую, с каким трудом губы растягиваются в улыбке. Может быть, это не совсем уже я. Смерть – неумелая прачка, в ее руках все становится неопрятным, растягивается или напрочь садится. Когда я увидела мертвого Фабиу, это был уже не совсем Фабиу. Его льняная одежда стала ему велика, лицо почернело от щетины, волосы свалялись, будто гусиные перья. Служанка, которая вынула его из петли, сидела на полу и рыдала, уткнувшись в кухонное полотенце. Я опустилась перед ним на колени, чтобы заглянуть в глаза, но он уже погрузился во тьму и, наверное, видел мир через прозрачный черный платок, или вуаль с мушками, или – засиженное мухами стекло.

Костас

Итак, Ласло потребовал дом.

У человека, которого он прислал, было плоское, темное, как сигарный лист, лицо метиса, выходца из бывших колоний. На нем была пуховая куртка со множеством золотистых молний, он повесил ее на спинку стула, наверное, побоялся оставлять на вешалке. Значит, их трое в команде, не считая стюардессы, подумал я, садясь напротив него за мраморный столик, отделанный под шахматную доску. В руках у метиса был конторского вида листок, где я должен был поставить свою подпись, и простая шариковая ручка. Январское утро было солнечным, толстые зеленые стекла кафе сияли, будто морская вода, мы заказали воду с лимоном, я бы лучше выпил коньяку, но посланник не хотел отвлекаться от дела.

– Тебя подставили, ниньо, – ласково сказал он. – Собственно, хозяин и сам подставился. Глупая девка влезла в дела большого политика, а лимпадор, скотина, решил воспользоваться случаем и предъявил совсем другой счет. Твой дом даже не покроет убытков.

– Ты хочешь сказать, что чистильщик не из вашей команды?

– Ферро? Нет, этот парень работает по найму. – Метис завел глаза к потолку. – Божественная работа, ниньо, я и сам хотел бы такую!

Глядя ему в лицо, я подумал, что метис похож на набоковскую свинку Чипи: бисерные глаза, крап кофейный и золотой. Посланник поймал мой взгляд и, решив, что я думаю о его происхождении, сурово сказал, что родился в семье португальца и гуарани. Я с пониманием произнес кабокло, но он вдруг разозлился, замахал руками, даже со стула привстал.

– Не зови меня ниньо, – сказал я, двигая стакан c d2 на d4, – и мы забудем про кабокло. Так что там с вашим Ферро?

– Он сдаст тебя, если вы не придете к согласию. Надо платить, ниньо, сеньор. – Он поцокал языком, звук был убедительный, будто подковой по камню постучали.

– Я сам могу позвонить копам, – сказал я, вынимая из стакана листок мяты. – У меня есть запись, на которой видно, что Хенриетту убиваю не я. Стоит эксперту посмотреть это кино, как станет ясно, что там человек другого роста и сложения. Ну что, звонить?

– Звони, – весело сказал посланник. – В два счета уедешь домой, как подозрительный иммигрант. Запись у него. Что толку от твоей записи, никакого толку нет от твоей записи.

– Если уж на то пошло, твой Ласло такой же подозрительный иммигрант. Выходит, я должен за него расквитаться с лимпадором?

– Ты должен не расквитаться, а купить товар, ниньо, сеньор!

– Какой еще товар?

– А вот этот, – продолжая улыбаться, он выложил на стол пистолет. Оружие было завернуто в белую тряпку, но так отчетливо чиркнуло по столу, что я невольно оглянулся.

– Товар хороший: на табличке имя твоей семьи, а на стволе твои отпечатки! Две пули из этой игрушки до сих пор сидят в трупе.

Отпечатки? Да я держал его в руках самое малое четыре года назад, когда ключ еще торчал в замке оружейного шкафа! Я протянул руку к пистолету, но рука посланника оказалась быстрой, будто пружинистый язык хамелеона.

– Ты любишь этот дом, мне говорили, – посланник поднял палец с розовым ногтем, – но я ничем не могу тебе помочь. Ты согласился участвовать в сделке, чтобы заработать денег, верно? А сделка провалилась, так что деньги причитаются с тебя. В следующий раз выбирай друзей понадежнее.

– Ты имеешь в виду Додо? – Я вдруг подумал, что не видел ее с того дня, как получил ключи от коттеджа. Может, ее и в живых уже нет.

– Я сказал друзей, а не баб. – Он двинул свой листок по столу с таким суровым лицом, как будто менял местами ладью и короля. – Ниньо, сеньор?

Это был эндшпиль, Хани. Я допил второй стакан лимонной воды, взял ручку и подписал. Сказать по чести, я мог подписать хоть сотню таких бумажек, сложить из них журавликов и кидаться в посетителей, все это ничего не значило. По правилам теткиного завещания я не мог ни продать, ни подарить дом на руа Ремедиош. Я не мог его сдать или обменять, я даже не мог проиграть его в карты или шахматы.

Не далее как завтра они об этом узнают и явятся ко мне снова, думал я, выходя из кафе, зато теперь я сверну себе козью ножку, отправлюсь домой и завалюсь на диван в гостиной. Ласло придет в бешенство, когда сунется с моей дарственной к чиновнику в мэрии, но мне до этого нет никакого дела. Я все делаю по правилам, только не по правилам жадного паннонца, а по канонам индийского театра. Царь Душьянта вьезжает на сцену на несуществующей колеснице, Шакунтала рвет несуществующие цветы, а я подарил судратхару несуществующий дом. В прологе на сцену выйдет хозяин труппы и произнесет решающее слово. Но это потом. А пока можно вернуться домой, накрыться с головой одеялом и немного поспать.

* * *

– Ничего не вышло, – сказал мне Лилиенталь, возвращая прочитанную рукопись. – Читатели любят перечисления, но кто-то должен любить и читателя. Ты пишешь о том, как как похрустывает взломчивый лед на реке, и читатель водит глазами и думает – весна! Но ведь ему достаточно поглядеть в окно, и он подумает то же самое. Зачем тогда нужен ты? Владение словом давно перестало быть свойством литературы. А владение информацией перестало быть качеством ума.

Я держал его за плечо, пока он избавлялся от ботинок. У него русская привычка разуваться в коридоре и кельтская манера снимать носки и бросать где попало.

– Все у нас чужое, одно лишь время наше, – произнес Ли нараспев, продвигаясь в гостиную. – Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владенье природа, но и его кто хочет, тот и отнимает!

– Намекаешь на то, что зря потратил время на мой текст? – спросил я из кухни, чиркая спичками. – Что, совсем не понравилось?

– Вот где твоя заноза, пако. – Он плюхнулся на диван. – Желание всем нравиться. Напряженное веселье, которое нужно поддерживать, будто жар в золе. Ты вовсе не должен быть человеком, приятным во всех отношениях. Завязывай с этим. Иначе так и останешься арабской иконой до самой смерти.

– Кем я останусь?

– Знаешь, как подделывают иконы в арабских лавках? Кладут деревяшку в мясной бульон и морят сутками, а потом пишут поверху лики святых. Я сам продал целый ящик таких одному скандинаву!

Я принес ему чай и устроился напротив. Понять, что он говорит, невозможно, но слушать занятно – так древним языкам не хватало слов, и они позволяли смыслам переливаться одним в другие. Мой друг живет в похожей на лабиринт студии в Шиаде и приезжает ко мне довольно редко, а трезвый так вообще никогда. Я же бываю у него при любой возможности. Мне нравится его дом и нравится хозяин – злой, красноволосый, похожий на Гун-Гуна из «Каталога гор и морей». Мне даже имя его нравится, в детстве я читал о Карле-Вильгельме Лилиентале, человеке, объяснившем причину парения птиц и погибшем от порыва глупого берлинского ветра.

Жертвы должны быть принесены, сказал авиатор перед смертью. Я даже хотел написать это на одной из белых Лилиенталевых стен, сплошь исписанных его дружками, но передумал и написал другое: счастлив, кто падает вниз головой: мир для него хоть на миг, а иной. Всегда хотел эту строчку присвоить.

Самая жестокая надпись оставалась со времен русской студентки Дарьи, прожившей в студии несколько накаленных, будто вольфрамовая проволока, недель. Наткнувшись на Лилиенталево упрямство, девица поступила по примеру американцев, не желавших платить налоги короне: они просто взяли и вывалили фрахт английского чая в воды гавани, весь без остатка. Однажды вечером Дарья дождалась, пока Ли заснет, вылила его запасы самбуки в чугунную ванну, посыпала тростниковым сахаром, подожгла эту адскую смесь и удалилась. Открыв наутро глаза, Лилиенталь обнаружил покрытую черной сажей стену и размашистую надпись на зеркале: жизнь – это боль!

Вот бы мне теперь зачерпнуть из этой ванны, я бы даже на горящую самбуку согласился, пил бы это горючее, как воду из ручья, низко наклонившись, и еще в лицо себе плескал бы. Жизнь в тюрьме отвратительна не столько сыростью, одиночеством и тем, что туалет похож на латрину в замке госпитальеров, сколько скудостью ежедневных ощущений. Вкус во рту всегда один и тот же. Здешние запахи через неделю знаешь наизусть, тюрьма сдает их будто карты, аккуратно, постепенно, а на воле их – тысячи, и все бросаются на тебя радостно, как собаки, часто дышат, встают лапами на плечи.

О прикосновениях и говорить нечего, приятна на ощупь только клавиатура, все остальное осклизло, сомнительно, мокро или заскорузло.

* * *

Алкоголя в доме в ту ночь не осталось ни капли. В подвал за портвейном мне спускаться не хотелось, от портвейна у меня язык к нёбу прилипает. Я сидел в кресле-качалке, смотрел на входную дверь и думал о том, что иногда, явившись домой поздно, лучше сразу раздеться и лечь спать. Не ходить по дому со свечой, не открывать кухонной двери и не падать лицом на мертвеца. Больше всего я хотел бы начать этот вечер заново: приехать домой, взять с полки книгу и залезть под одеяло со стаканом «стро». «Стро», отгоняющий страх. Я пристрастился к нему в Тарту, его продавали в маленьком магазине за мостом, в холодные дни я наливал настойку в охотничью фляжку и чувствовал себя капитаном третьего ранга Цаппи во льдах.

Жаль, что у меня не оказалось этой фляжки, когда мы с Зое пришли в отель «Барклай». Белое платье промокло насквозь, она сняла его и бросила на пол. Потом я растирал ей ноги холодной водкой из мини-бара. Потом вешал ее чулки сушиться на батарею. Потом она опустила голову на подушку и заснула, а я сел на кровать и стал на нее смотреть. Кажется, именно тогда я разглядел ее как следует. Раньше я не знал, что у нее оспинка на переносице, как будто туда ткнули плохо заточенным карандашом.

Весь день мы говорили о моем исключении, но я так и не рассказал ей, в чем было дело. Формальной причиной были «грубые нарушения дисциплины»: порча фолианта из научной библиотеки, на который студент К. якобы пролил пиво, тайно пронесенное им в читальный зал. Я этого словаря Покорны в глаза не видел, а об авторе знал только, что он попал под трамвай. Но студент К. понимал, что на месте декана указал бы похожую причину, не писать же в приказе, как раньше писали: «Дан сей студиозусу в том, что он совратися с пути благонравия, за что многажды бит вервием по бедрам, дланью по ланитам, а такоже подвергнут заплеванию в зрак».

Шенье, говорят, перед тем, как ему отрубили голову за дружбу с роялистами, успел сказать: в этой голове кое-что было. Не знаю, что было у меня в голове, когда мы затеяли этот розыгрыш, но казнили за это одного меня. Это сделал доцент Элиас, хотя дело было не в прогулах, не в эстонском Средневековье и даже не в балто-славянском фольклоре, на который я сдуру записался, надеясь на легкий зачет. Элиас приметил меня еще в первом семестре, когда я рассказал на его семинаре про то, что древние литовцы считали рыбу озерной скотиной, и привел рассказ о том, как крестьяне поймали рыбу на полчана рыбьего мяса, а того, кто ее засолил, каждую ночь бесы сбрасывали с кровати, приговаривая: отдай мою свинью!

– Ну и что – отдал? – спросил Элиас с любопытством.

– Сбросил в озеро, хоть и была хорошо засолена, – ответил я с явным сожалением, и в аудитории засмеялись. С тех пор Элиас поглядывал на меня с какой-то сумрачной веселостью в глазах и просил остаться после занятий, чтобы обсудить мою тему, хотя я отнюдь не блистал по его предмету и даже умудрился провалить курсовую.

– Не переживайте, Кайрис, вы всегда можете перейти на филфак, – утешил он меня, отдавая папку с исчерканными красным страницами. – Зачем вам сидеть в архивах с вашей-то внешностью? Станете славистом, будете ездить по свету, вам следует больше бывать на людях и давать им собой любоваться.

Когда-то я прочел у Воннегута: Если у тебя есть венгр, враг тебе уже не нужен. У меня есть Ласло, невидимый мадьяр. Еще у меня был эстонец, который не простил мне чернильной школярской шутки и вышвырнул вон. Еще у меня есть приятель-серб, который меня уволил, датчанка, которую убили в моем доме, испанка, которая меня подставила, условный немец, которому все по барабану, и шановний пан Конопка, который не стал жениться на моей матери. Еще у меня есть португалец, который берет с меня десятку за лимон и фунтик сахару. Я живу в каком-то блядском Вавилоне, в окружении людей, которые и в грош меня не ставят. Все поголовно, кроме мертвых.

Лютас

Последний раз я видел Габию зимой две тысячи восьмого. Тогда я пробыл в городе неделю и решил, что больше в Литву не вернусь. Я приехал в центр на такси, вышел за квартал от ее дома, чтобы купить цветов, но цветов на углу Соду больше не продавали. Вильнюс был похож на старую немытую кинопленку: тусклые кадры, царапины, обрывы. Единственное, что соединяло меня с ним, было присутствие Габии где-то внутри этого протогорода, в одном из его дворов-колодцев, откуда я должен был ее вытащить.

За дверью стучала швейная машинка, и я обрадовался: девочка работает! Габия открыла дверь, я поставил сумку на пол, протянул палец и провел по ее губам. Губы горели и едва заметно прилипали, так липнет к пальцам свежевыглаженная рубашка, – свойство Габии, от которого у меня сразу встает. Она заполнена статическим электричеством, как грозовое облако.

В тот раз она рассказала мне, что произошло. Солю так и не нашли, прошло уже четыре года, и надежды почти не было. Ходили слухи, что она приняла кислоту и свалилась в воду с моста в Ужуписе. Парень, который жил у них тогда и был всему причиной, тоже с тех пор не объявлялся. Он поступил так же, как поступил бы я сам: взял то, что давали, насытился и ушел.

Габия сказала, что послала ему куклу, которую лепила с Соли лет десять тому назад. Кукла очень похожа, веснушки выписаны кисточкой, даже волосы настоящие, рыжие. Я ее прокляла, сказала Габия мрачно, она доведет его до цугундера. Я мысленно пожелал того же, еще не зная, что мне придется приложить к этому руку. Габия говорила он, его, ему, но имя произнести, хоть убей, не хотела. Когда я сказал, что найду эту сволочь, она в первый раз улыбнулась. Улыбка была пустой, совершенно незнакомой, так улыбаются беззубые старики на рынке, сидя на крыльце пивной и щурясь на солнце.

Странное дело, я не помню ее тела в тот последний приезд, как будто я обнимал облако. Я помню жар от вечно включенного утюга, помню, что у дверей солдатиком стоял высокий рулон блестящей алой саржи, а тела Габии не помню, как будто вырезал его монтажными ножницами. Зато помню книгу с разодранной обложкой, которую я нашел на полке, одну фразу я даже переписал, хотя ничего особенного в ней не было:

«Ангелы и демоны развлекут твой дух изображениями цветов и лакированных фруктов, пока ты не уверишься окончательно в том, что ты ребенок; тебя усадят на маленький стульчик, называемый „золотым“, и понесут, сплетая руки, по этим галереям к самому средоточию твоей жизни, где обретаются твои предпочтения.»

Мои предпочтения находятся между 56 градусами южной широты и 65 градусами западной долготы, и я согласен даже на каторжный Наварин. Мне осталась сущая ерунда: заработать триста тысяч, чтобы сесть на золотой стульчик, приехать в рай и купить там дом со стеклянной крышей.

Патагония – это страна большеногих в переводе с испанского. Испанцы приплыли туда зимой и увидели маленьких людей в сапогах из шкур, сапоги были огромными и не давали маленьким людям утопать в снегу по колено. Когда я снимал ту французскую короткометражку с лилипутами, я все время думал, как выглядели бы эти голые люди в сапогах из лохматой волчьей шкуры. Думаю, гораздо соблазнительней, чем в старинных кружевах, но желание заказчика – закон. Заказчика заводят кринолины и завитые парики. А меня заводит голубая стеклянная крыша и солнце, которое плавится над ней с раннего утра.

Агент по недвижимости сказал мне, что куплю-продажу можно оформить позднее, а ключи он выдаст мне сразу, был бы приличный залог. На фотографии мой будущий дом выглядит маленьким, прижавшим уши зверьком: там всего две комнаты, зато половину крыши можно поднять. Издали она будет выглядеть как парус, надутый ветром.

* * *

Собственно, смысл переписки в том, чтобы человек, которому пишешь, стал осведомленней о ранее неизвестных ему вещах, прочел я у Петрарки, когда искал эпиграф к фильму. Мне нравится, когда после названия в кадре появляется эпиграф. Что-нибудь вроде слов Иоанна Руанского, сказанных в день его казни, помню, что видел это в «Призраке оперы». Правда, потом узнал, что никакого Иоанна не существовало, а слова придумали веселые сценаристы. Кино полно вранья, а театр полон грязи.

«…Разве кто слышал когда от меня жалобные речи об изгнании, болезнях, о разорении родительского дома, о потерянном состоянии, об уроне для имени?»

О разорении дома, вот именно. Будь у меня в Вильнюсе крыша над головой, пусть даже дырявая, как в нашем бараке, я бы и дня не провел на неметчине. Вытащил бы свою дуру из кукольной мастерской, накупил бы ей красных платьев и водил бы гулять по Ужупису. Но я живу на съемных квартирах, в гостиницах и воображаемых домах со стеклянной крышей. Есть люди, за которыми дома ходят гуськом и просятся во владение, словно бабы, чуть не плача. А есть другие люди, им просто не светит, вот и все.

В тот день, когда тракайский купец явился за ключом от нашего дома, мать приехала за деньгами, нарумяненная и настороженная. Отчим послал нас к чертям собачьим, квартира была продана, мебель вывезена, я сидел на подоконнике и смотрел, как люди приходят и уходят, дверь хлопала гулко, будто в школьном актовом зале. Мать в молчании слонялась по комнатам, поглядывая на меня исподлобья, наверное, ждала, что я попрошу свою долю из тех денег, что ей заплатили утром в агентстве. Я взял свой рюкзак и свалил оттуда. Кстати, про Петрарку. В одной старой книжке мне попалось описание его экономки: женщина из камня, которая спит на вязанке хвороста и пьет кислое, как уксус, вино. Вот такая была у меня мать, в точности. Будь у меня такая мать, как у Кайриса, толстая и жадная до любви, мне жилось бы гораздо веселее. И еще веселее, будь у меня такая тетка, как у Кайриса. Способная оставить свою дочь без гроша, чтобы юный любовник мог завладеть особняком на альфамском холме.

Ему всегда везло с женщинами, сукиному сыну. Со всеми, что подворачивались ему под руку. Даже с моими. А он их в грош не ставил, одну бросил подыхать в одиночестве, другую сделал бездомной шлюхой, а третья и вовсе помешалась. Поэтому он там, где он есть, а я здесь, в гостинице, жду заказчицу, пойду с ней ужинать в портовый ресторан, а потом буду драть.

Вселенную можно рассматривать как последствие большого взрыва, то есть наше время, наши причины и следствия берут свое начало в какой-то день и час, полный космической темноты и сполохов. А можно думать иначе: на самом деле нет ни причины, ни следствия, нет связей, соединяющих события, нет ни вины, ни стыда, есть только хаотическое движение листьев, кровяных телец, сухих кленовых семян, радиоволн, ракушек и птичьих перьев. Вот о чем я буду снимать свое кино. На самом деле нет никакого самого дела.

Костас

Первую ночь с Додо я помню смутно: пленка обрывается на том месте, где она схватила теткины цитрины, надела их и села ко мне на колени. Потом я проснулся оттого, что у меня затекла рука, и увидел перед своим носом красивый сосок, похожий на крупную морошку. Самсон нашел пчел в скелете льва, которого он убил, а я нашел целый улей в теле случайной девки, которую привел домой в состоянии измененного сознания.

Раньше я думал, что понимаю в женщинах не хуже других, но женщины перестали быть для меня тем, чем они были, в тот день, когда я ушел из дома на улице Пилес, оставив записку, приколотую штопальной иглой к занавеске. Я ушел из дома Габии, что-то щелкнуло в небесном механизме, отвечающем за породу слетающихся ко мне птиц, и с тех пор в силки попадались только две разновидности: славка-завирушка или бледная бормотушка.

Зато я любил свой дом, как любят женщину, с самой первой минуты. Я хотел его иметь, овладевать им, давать ему кусать меня, наваливаться на него всем телом и таскать за волосы. Я и теперь его люблю, хотя знаю, что потерял. Единственное, что я мог с ним сделать, это потерять. Разве это не доказывает, что мой дом был женщиной?

Когда я в первый раз проснулся его владельцем в январе две тысячи четвертого, у меня страшно болела голова от похоронной жинжиньи. В комнате было темно, я снова закрыл глаза и подумал, что сегодня же сниму эти плюшевые шторы с окон, в них набивается вся городская дрянь, будто ряска в рыбацкую сеть. Выпив холодного кофе, я отправился искать аспирин, выдвинул ящики комода, распахнул шкафы, закашлялся, вдохнув серой мягкой пыли, и почувствовал себя киношным жандармом, перетрясающим жилище курсистки в поисках гектографа и прокламаций. Аспирина я не нашел, зато нашел свою старую куртку, красную стеганку, которую восемь лет назад надел на тетку на тартуском автовокзале. Я помню, как в тот день мы с позором покинули мою комнату, вышли на Пяльсони и стояли под окнами общежития, из которых слышался простуженный крик запиленной в хлам World Simphony.

– Не волнуйся, я это скоро забуду, – сказала тетка. – Я все теперь забываю. У меня не память, а музей, где безумный смотритель по ночам меняет все картины и статуи местами. Приходишь утром и ничего не узнаешь.

Она закинула в рот таблетку и проглотила без воды, сделав какое-то птичье движение шеей. Значит, колеса все-таки, подумал я. Холодное красное солнце показалось в развалившихся тучах, оно светило ей в лицо, и я разглядел не виденные прежде морщинки, они проклевывались у рта, будто трещинки на маске из белой глины.

* * *

Знаешь, чего здесь больше всего не хватает? Тех мелких привычных движений, с которых начинается день. Или кончается. Достаешь из холщового мешка батон. Щелкаешь зажигалкой над газом и смотришь на синее, неровное пламя. Пускаешь горячую грохочущую воду из крана, моешь чашки, стряхиваешь воду с пальцев.

Ловлю себя на том, что начинаю понимать Оську, того парня со шведскими волосами, о котором я тебе рассказывал. Жаль, что он так и не вернулся. Я показал ему, где хранится запасной ключ, чтобы он мог принять душ и выспаться, если еще раз попадет в Лиссабон. Я подарил ему железные бубенцы бадага, висевшие на гвозде в прихожей. Мы провели вместе всего пару часов, попивая черное, вяжущее язык вино, которое хозяин «Канто» нацедил нам в пластиковую бутылку, Оська говорил несвязно, торопливо, с пришепетыванием и брызгами, но я помню почти каждое слово.

Место, куда смерть не приходит, нельзя искать время от времени. Если встанешь на эти рельсы, то должен ехать вперед без остановок! У меня не было выбора, но тебе не советую. Рельсы бессмертия идут параллельно рельсам смерти – шаг в сторону, и ты умер. Остановишься невовремя, и ты умер. В каком-то смысле ты сам становишься поездом. Поезд должен все время менять стрелки и быть в движении. Стоит перепутать знаки, и начинаются неприятности. Чаще всего огонь, много огня. Тогда соображаешь, что ошибся, и меняешь стрелку!

Я спросил, кто рассказал ему про эти рельсы, и он немного смутился:

– Я познакомился с больничным сторожем, и он продал мне это знание. Обменял на часы. У меня были отличные часы, VOID, c зеленым циферблатом. Когда я пробыл в пути около двух лет, то понял, почему это были именно часы. Точнее, именно эти часы.

– Потому что в больнице у тебя отобрали все остальное?

– Ничего у меня не отбирали. Войды – это пустоты, мужик. Пустые пространства между скоплениями звезд, у них диаметр до 500 миллионов световых лет. Поскольку мы ни фига про них не знаем и даже не можем их увидеть, мы называем эти места войдами и присваиваем им номера. Хотя, если подумать, какие, к черту, места? С таким же успехом я мог бы назвать их временами.

Так вот, Хани, сегодня я думал о нем все утро, об этом Оське, и вот что понял. Он говорил, что двигаться по знакам непросто, успевай только оглядываться, а если поймаешь чужой сигнал – попадаешь в неприятности. Но то, что он называет знаками, я представляю себе вешками, похожими на те прутья, что охотники втыкают в снег во время волчьей облавы.

Оська двигался по вешкам, которые были понятны ему одному, я бы их точно не заметил. Значит, эти вешки были воткнуты в определенные точки на карте его прошлого. Того прошлого, которое, как ты понимаешь, начинается прямо сейчас, только с холодным знаком минуса наперевес.

Я закрываю глаза, прислоняясь к бетонной стене, и вижу, как Зое стоит перед гостиничным зеркалом и закидывает руки за голову, чтобы найти запутавшуюся в волосах шпильку. Зимний свет пробирается в комнату, и я понимаю, что уже часов девять, не меньше. А в двенадцать мне нужно забирать документы и сдавать ключи коменданту общежития. Начинается мое последнее утро в Тарту, и я этому рад.

– Я уже забыла, как это бывает на севере, – говорит Зое, надевая свой вязаный хитон. – С небес сыплется снег, а за шиворот капает дождь.

На белой шерсти сверкает свежее кофейное пятно, недаром мы завтракали в темноте, не вставая с постели, чуть позже она замечает его и снимает платье. Второй раз за сутки снимает платье, как будто меня здесь и вовсе нет, а вместо меня, например, трюмо. Какое-то время я вижу ее правую грудь, всю в темных веснушках, как перепелиное яичко, и слышу, как цитрины, похожие на зерна великанской пшеницы, глухо стукаются друг о друга, когда она поворачивает голову. Потом она идет в ванную и включает воду.

Да, я влюблен в ожерелья и шпильки своей тетки, во все ее пятна и дремучие мелочи, я влюблен в ее голос, в ее записки и в ее пепел. Я даже здесь, в тюрьме, думаю о ней жадно, будто о живой женщине, оставшейся дома. Да, я вор. После ее смерти я украл и продал все, что мог, но только потому, что этот необъятный дом пил мою кровь, не говоря уже о закладной, которую тетка оставила мне вместе с ним, будто яйцо Паньгу, наполненное хаосом.

* * *

Тебя, наверное, здорово раздражает, что я не способен удержаться на канате повествования и качаюсь в разные стороны, будто подвыпивший плясун над ярмаркой? Но ведь это письмо из тюрьмы, а не рукопись, посланная издателю, так что придется тебе потерпеть.

Я так и не сказал тетке, что меня выгнали не за прогулы и не за испорченный словарь. Меня выставил доцент Элиас, своей царской волей, а все остальное просто приложилось. Лекции Элиас читал несравненные, я понимал далеко не все, но слушал с упоением, стараясь не задерживать на лекторе взгляда. Если он ловил мой взгляд, то запинался. В ноябре он назначил мне свидание – черт меня дернул сказать на семинаре, что мой сосед Мярт отсутствует по уважительной причине, уехал к больной матери в Йыхви. Разумеется, доценту и в голову не пришло, что ко мне приехал школьный друг и спит теперь на кровати китаиста, заплатив коменданту десятку за беспокойство. Лютас в тот вечер принес бутылку горькой настойки, мы с ней быстро разделались, выкурили по самокрутке и решили встретить доцента как можно затейливей, а заодно раздобыть денег на вторую бутылку. Мой друг разделся догола, обмотал запястье белой тряпкой, вылил себе на руку немного красных чернил и лег в постель к назначенному часу. Я тоже разделся, завернулся в перемазанную красным простыню и встретил Элиаса в дверях всклокоченный, полуголый и в полной растерянности.

– Ради бога, как хорошо, что вы пришли! Мой друг узнал, что мы собираемся встретиться. – Я взял доцента за руку и подвел к своей кровати. – Он не смог с этим смириться, закатил истерику, а потом вдруг полоснул себя ножом по руке. Я забинтовал как сумел, но кровь не остановилась, надо ехать к врачу, а у нас нет ни копейки, даже на такси не хватит.

– Почему он голый? – спросил Элиас, отнимая руку и пятясь от кровати.

– Я пытался доказать ему свои чувства, – я опустил глаза, – но не слишком успешно. Наверное, потому, что уже думал о вас, профессор. Я о вас все время думаю!

– Но ведь это не студент Мярт. – Он вгляделся в бледное лицо с закрытыми глазами. – Кто это вообще такой? Почему он в вашей комнате?

– Мы познакомились в банях. – Я мазнул красным концом простыни по чистейшим манжетам доцента. – Вы позволите мне позвать коменданта, чтобы он позвонил в больницу на Пуусепа? Он ведь кровью истечет!

Губы Лютаса на самом деле посинели, его заметно трясло под простыней, я подумал, что это от смеха, но до конца не был уверен.

– Не надо. – Доцент отошел к окну, достал портмоне и протянул мне две сотенные бумажки. – Больше у меня с собой нет.

Он дошел до двери и, открывая ее, обернулся ко мне со смутной улыбкой:

– Кстати, чернила легче всего отмываются раствором нашатырного спирта. А простыни лучше замочить с хозяйственным мылом.

Зое

Морозные их пальцы шарят в ульях,

Они тьмой и сомненьем кормят нервы.

Разве он не прекрасен, Косточка? Он все обращает в слова, в мучнистый клейстер слов. Но это расточительная привычка, которая сделает тебя бедным и одиноким. Таким, как я, например. Запомни – у тебя на все про все одна жестянка слов, как у рыбака, закупившего приманку впрок для долгой рыбалки. Когда они кончатся, ты замолчишь, и тогда стыд заполонит твое горло и выест тебе глаза.

Впрочем, что я тут вру. Я никогда не была ни бедной, ни одинокой. Я хотела жить одна в старом альфамском доме, в том месте, где река впадает в океан, ходить босиком по пробковому полу, смотреть на корабли и еще – чтобы меня оставили в покое. Фабиу завещал мне немного денег, которые быстро иссякли, а рисовать я больше не хотела, да и кто бы стал покупать мои пастели. Дочь внезапно выросла и обращала ко мне такие же пустые глаза, какими смотрят на посетителей мозаичные святые со стен собора дель Фьоре. Она и теперь так смотрит, хотя утверждает, что мастер наполнил ее жизнь новыми смыслами. В прошлом году она явилась в середине февраля и выпустила птичек моей служанки на волю – потому, видишь ли, что они заступятся перед Судьей за того, кто их помиловал. Одним словом, «блажен, иже и скоты милует». Думаю, что канарейки не прожили и недели.

Когда мы с Фабиу поженились, нам пришлось снимать комнату недалеко от Жеронимуша, потому что прежняя patrona имела на Фабиу виды и сразу отказала ему от квартиры. Он утешал меня тем, что мы скоро переедем к его матери. Как только все устроится, говорил он, но ничего не устроилось ни в первый год, ни во второй. Мы жили на вилле с запущенным садом, окно нашей комнаты выходило на шоссе, зато из ванной можно было увидеть краешек живой изгороди и качели под брезентовой крышей. Когда мы въезжали туда в августе, в саду осыпались больные яблони, я помню, как недозрелые яблоки хрустели у меня под ногами.

Шутки у сына хозяйки были особенные: себя он называл человеком без средств, хотя я не думаю, что он читал Музиля, а про сад говорил – потрепанный рай, хотя я уверена, что Мильтона он тоже не читал. На вид ему было лет сорок, но он то и дело говорил о смерти – напыщенно и сурово. Я вижу тот свет в конце тоннеля, сказал он однажды, когда мы столкнулись на кухне, взял креветку из моей тарелки двумя пальцами, сунул ее в рот, громко разгрыз и удалился.

Когда спустя несколько лет мы переехали в дом семьи Брага, я целый день бродила по комнатам, изучая гобелены и трогая завитушки на ореховых сервантах. Я распахивала в спальнях окна, ложилась на все кровати и заглядывала в кладовые, где сладко пахло сушеным инжиром, а длинные связки лука на палках были похожи на знамена поверженной армии. Я поверить не могла, что этот дом принадлежит мне и что сюда не придет ни сын Цецилии, ни сама Цецилия. Я и теперь поверить не могу!

Вечером сиделка читала мне из какой-то греческой книжки про то, что тело – это тюрьма для души. По-моему, автор – débil mental. Тело – это совсем другая история. Тюрьма, в которой мы все сидим, сделана из того же материала, что и душа. И уж точно не из плоти, которая истощается на глазах. Нет, милый, у этой одиночки крепкие стены, чтобы их покинуть, надо знать, как открывается твоя собственная дверь, единственная в своем роде. И где ее щеколда.

Костас

Зима две тысячи десятого оказалась мне не по зубам. Кое-кто верит Элиоту, писавшему, что зной точит кости, но я-то знаю, кто настоящие деймос и фобос: это ночной мороз и утренний голод. Зима была не просто холодной, она была ледащей, третьесортной версией осени. У меня, как назло, отключили отопление, я был должен газовой компании полторы тысячи и еще четыреста за свет и тепло. Я могу сидеть при свечах и бродить по дому в старой вытертой шубе Лидии Брага, но горячая вода – это мое идолище, telesma. У нас в доме было принято экономить газ и дрова, поэтому лет до десяти я принимал ванную вслед за матерью, с ненавистью избавляясь от длинных волос и хлопьев пены, плавающих в остывшей воде. В ту лиссабонскую зиму я начинал каждое утро с того, что поворачивал кран в виде лебединой головы, слушал тупое дребезжание в трубах и думал, что бы еще отвезти антиквару.

Я мог бы сидеть здесь до Страшного суда, если бы вода в душе была хоть немного погорячее. И розетка для зарядки была бы под рукой. Мучительно слышать эти голоса в соседней камере, люди бубнят с утра до вечера, иногда смеются, иногда слушают музыку. Монотонные звуки напоминают мне сумасшедшего из нашего переулка по прозвищу Радио Хавьер: он любит стоять в наушниках у дверей бакалейной лавки и пересказывать прохожим все, что слышит, на разные голоса, приемник лежит у него в кармане пальто, и оттуда тянется красный проводок. Когда Хавьер говорит за женщину, он надувает губы и закатывает глаза, но ни голоса, ни ритма не меняет, смены тембра у него удостаиваются только футбольные комментаторы.

Крыша в тюрьме протекает, после февральских дождей на потолке моей камеры образовалось пятно, похожее на синего осьминога, точнее – на половину осьминога, вторая половина принадлежит моим шумным соседям. Сегодня утром, глядя на пятно, я вспомнил, как провел первую ночь в доме кукольницы – в чулане, отгороженном от спальни картонной стеной. На потолке, там, где раньше была люстра, остался плафон, я не сразу различил в нем барочного ангела, обрамленного виноградными листьями. Это была половина ангела, плафон разделили стеной пополам, когда пытались сделать из студии двухкомнатную квартиру. Ангел весело поглядывал на меня сверху вниз, задрав округлую ручку с двумя пальцами, сложенными буквой V.

Я остался ночевать, хотя меня пригласили на обед, при том что обеда в доме не было. Габия вырезала какие-то рюши, гнула проволоку и совершенно не хотела говорить о вчерашнем вечере, где мы столкнулись и напились в хлам, в дымину, сто лет я так не напивался. Сказать по правде, мы едва узнали друг друга в разукрашенном тыквами подвале школы искусств, зато смеялись и обнимались, как будто не виделись сто лет. Так, наверное, два заблудившихся полярника радуются, столкнувшись в ледяной беспроглядной мгле. Потом мы сбежали оттуда в парк. От воды несло уснувшей рыбой, губы Габии горели, сосновые плашки моста ходуном ходили у меня под ногами.

Я уронил в воду портсигар и поломал карнавальную шляпу, болтавшуюся у нее на спине. Потом я хотел встать на колени, задрать черную ведьминскую юбку и попробовать Габию на вкус, но вспомнил, что на вечеринке подавали сырные гренки с чесноком, и передумал. Я где-то читал, что чеснок мгновенно пропитывает женщин с ног до головы.

* * *

Ханна, я даже не знаю с чего начать. Сейчас шесть часов вечера, и я снова в камере. Только что вернулся с руа Ремедиош. Я был дома, я был на побережье, я видел весенний Лиссабон!

Пруэнса вызвал меня рано утром и предложил исполнить любое мое требование или просьбу. В честь завершения карнавальной недели. Я открыл было рот, но понял, что хочу попросить о двух вещах, а это может остудить его внезапную доброту. Нужно было выбирать, я стиснул зубы и выбрал Капарику, потому что другого такого шанса ждать не приходилось.

– Итак, какие будут просьбы, Кайрис? – спросил следователь. – Будьте скромным. Не забывайте о Великом посте и Пепельной среде. «Помни, что ты прах и в прах возвратишься».

– Послушайте. – Я собрал все свои силы и посмотрел ему прямо в глаза. – Я понимаю, что никому не хочется тащиться со мной в Капарику. Но если вы отвезете меня на побережье, я найду тот дачный коттедж, где провел половину ночи со вторника на среду. У меня нет алиби, потому что я сидел в этом проклятом «Веселом реполове»!

– У вас нет алиби, потому что вы преступник, – скучно сказал Пруэнса. – Это все?

– Нет, не все. Оттуда мы поедем ко мне домой, и я покажу вам все в подробностях, как на античной сцене, с жестами и песнями. Только начинать нужно с коттеджа. Я был там, когда жертву застрелили в моем доме.

– Ладно. Почему бы нам не прокатиться на берег моря за казенный счет? Вы ведь не сбежите?

– Вот те крест. – Я сказал: juro por Deus, и он усмехнулся.

– Впрочем, если и сбежите, боюсь, вам некуда будет податься. – Он полистал свою папку. – К нам обратился муниципальный нотариус с просьбой сообщить вам, что дом на руа Ремедиош будет выставлен на аукцион в начале апреля. Так что, если ваши друзья перестанут швырять деньги на адвокатов, они смогут выкупить его, заплатив задолженность и пеню.

Аукцион? Ну да, разумеется, этого следовало ожидать. Деньги, предназначенные «Сантандеру», лежат у меня за пазухой, я размениваю их на лимоны, сахар и электричество.

– Сколько вы задолжали банку? – спросил Пруэнса.

– Много. Плюс проценты. У меня был шанс расплатиться, в этом году давали поблажку. Для этого я и впутался в историю с Хенриеттой, мне казалось, что это просто, быстро и не чересчур криминально.

– Не чересчур? – Он пожевал губами. – Tudo bem, у меня есть два часа, поехали!

Странное дело – как только меня вывели на крыльцо, я закашлялся, да так крепко, что не сразу смог разогнуться; ингалятора у меня не было, пришлось сплести пальцы в мудру йони и прислониться к стене. Двое рослых полицейских курили на крыльце и поглядывали на меня с любопытством. Во дворе департамента было пусто, у ворот стояла знакомая серая машина с решеткой, закрывающей окно. Всю дорогу я смотрел в зарешеченное окно, совершенно сомлев от мартовского воздуха, заполненного пыльцой мимозы и цветущего дрока, а когда мы въехали на мост, чтобы пересечь Тежу, синий цвет ударил меня по глазам и я заплакал. Просто как баба зарыдал, закрывая рот кулаком.

Когда мы подъехали к воротам «Реполова», двери коттеджа были распахнуты настежь, оттуда слышались голоса, и я вдруг подумал, что сейчас из дома выйдет Додо и весь этот бред рассыплется, как заклятие крысиной королевы. Следователь выбрался из машины, дав нам знак оставаться, и прошел в дом по дорожке из желтого кирпича. Полицейский, сидевший на переднем сидении, завистливо вздохнул: на садовом столе виднелись оплетенные соломой бутыли и тарелки с ракушками. Я услышал голос Пруэнсы, мужской смех, а потом чей-то хриплый возглас:

– Девушка бы нам пригодилась, если найдешь, тащи ее сюда.

Мой конвоир выбросил окурок и обернулся ко мне:

– Ты уверен, что это тот самый дом? Только время с тобой теряем.

– Это «Реполов», – твердо ответил я. – Я был здесь в ночь убийства.

– Боюсь, что вы ошиблись адресом, Кайрис. – Следователь вернулся к машине. – Там идет ремонт, бригада иммигрантов штукатурит стены. Это дом почтенного торговца рыбой, он теперь в круизе по Атлантике. Двое из них заявили, что не покидали рабочего места уже два месяца, они даже спят на кухне, я сам видел матрасы и одеяла.

– Это тот самый коттедж, офицер. Посмотрите, на ставнях нарисованы птицы, похожие на рыб! Загляните в корзину с грязным бельем, там лежит майка с надписью Chai, Chillum, Chapati. На кухне остались мои новые мокасины!

– Ну вот, начинается. – Следователь сел в машину рядом со мной и похлопал водителя по плечу. – Нельзя с ним по-хорошему. Поезжай теперь в город, в Альфаму, посмотрим еще разок на место преступления. Пусть парень покажет нам багряные реки, обнаженное оружие и семерых самураев. Может быть, это его успокоит.

* * *

Cтудия в Шиаде всегда казалась мне палубой корабля, нагретой солнцем, с туго натянутыми штормовыми леерами, корабль плыл по теплым морям, и по дощатой палубе можно было ходить босиком. Стены студии были завешаны холстами без рам, а с потолка спускалась тяжелая виноградная гроздь хрусталя, еле слышно звеневшая на сквозняке.

– Похожая люстра висит в «Комеди Франсез», – небрежно сказал Лилиенталь, когда я пришел к нему в первый раз. – А эта досталась мне от прежнего хозяина. Картины на стенах тоже не мои, восхищаться необязательно.

Сам я в ту зиму жил в ледяном чертоге, занесенном пылью, из лебединых кранов били холодные струи – в доме не работала ни одна батарея, потому что котел в подвале забился сажей. По утрам я спускался в кафе на углу, умывался там, брился и отогревался литрами слабого кофе возле печи, где пылал настоящий огонь. Я был худ, как чилийский дух татане, и даже бородку такую же отрастил, только, в отличие от духа, я не мог залетать в чужие дома и поедать там все, что под руку попадется.

Я скучаю по Лилиенталю и его бессовестному вранью, по его манере набивать трубку и протягивать ее тебе, будто индейский калумет, украшенный перьями, по его ершикам и кисетам, даже по движениям его пальцев, отвинчивающих мундштук. Если бы меня попросили составить список всего и всех, по кому я скучаю в этой тюрьме, он получился бы на удивление коротким:

1) трава;

2) свобода;

3) Лилиенталь.

По Альфаме ходит с десяток парней, торгующих кубинской дрянью, но до Альфамы отсюда как до луны. Последний раз я курил кубинскую в декабре и с тех пор даже запах ее отличаю. Представь, я сидел на парапете под дождем, сворачивал вторую самокрутку и вдруг заметил, что зрение болезненно обострилось: мимо меня медленно прошел сухогруз, и я увидел лицо капитана, стоящего на мостике. Звуки стали сочными, настойчивыми и проникали прямо в голову, как будто я сидел в наушниках. Напротив доков стоял круизный лайнер Costa Magica, и я слышал голоса круизной обслуги и пассажиров, слышал, как палуба морщится под их подметками, а речная вода – под ста двадцатью тысячами тонн корабельной плоти.

Я понял, что иду на рынок, когда впереди показались гитарные струны моста и добрые руки бетонного Иисуса на противоположном берегу. Входя на рынок, я чуть не зажал себе уши руками: шарканье метел по каменному полу, железный звон подносов с лангустами и крики торговцев заполонили мой слух, я свернул в цветочные ряды, там было тихо и тепло, как в оранжерее. Цветов было столько, что пыльца мгновенно забила мне ноздри, я открыл рот, стараясь дышать размеренно, но кровь заплескалась в висках и запястьях с такой силой, что я покачнулся и прислонился к стене.

– Сеньор купит душистый горошек? – Старуха в переднике придержала меня за локоть, вернее, она сказала только: сеньор купит? – а про горошек сказал кто-то другой. Я посмотрел вокруг и понял, что сам сказал про горошек. Я понял, что знаю названия всех цветов, всей этой душной, топорщащейся лепестками, усиками и колючками стены, вдоль которой я продвигался с открытым ртом, хватая горячий воздух. Живокость, левкой, эшшольция, огненные бобы, портулак и люпин. Названия взрывались у меня в голове, как дешевые петарды, – тунбергия, сциндапсус, пламенник, резеда!

Я быстро шел вдоль рядов, провожаемый шипением и треском, я хотел выйти на воздух и уже дошел до ворот, ведущих на грязную руа Дом Луиш, когда увидел Зое с плетеной корзинкой в руках и своего отца Франтишека Конопку, наголо обритого, в просторных одеждах цвета гранатового сока.

Они покупали перцы у крестьянки в высоком чепце, отец стоял ко мне спиной, но теткино лицо я видел отчетливо, она улыбалась и показывала рукой на горку мелких перчиков, лежащих на блюде. Отец положил на прилавок монеты – они засмеялись и запрыгали на мокром розовом мраморе! Тетка положила кулек в корзинку и пошла к цветочным рядам, отец шел с ней рядом, то и дело наклоняясь к ее уху, и я понял, что он говорит ей, что купит пламенник, огненные бобы и резеду.

Уборщик в клеенчатом фартуке толкнул меня и не извинился, за его шваброй оставались полосы чистого серого пола, по такой полосе я и пошел за ними, закрыв глаза покрепче, кровь в моей голове шумела все сильнее, а кончики пальцев заледенели, как будто я рисовал на стекле зимнего троллейбуса. Такой троллейбус ходил от вильнюсского вокзала до моей школы, я часто проезжал свою остановку, выходил возле Петра и Павла и шлялся вокруг собора в поисках монет, оброненных в снег во время свадеб и отпеваний.

Тетка с отцом свернули за цветочную стену, я прибавил шагу, но они вошли в рощу тигровых лилий и скрылись за высокими стеблями, вслед за ними я вошел туда, зажмурившись, задыхаясь от пыльцы, похожей на куркуму. Хозяйка лилий хватала меня за руки и трещала, будто пенопласт, который ломают сразу несколько человек, я не выдержал и открыл глаза – как тот парень из книги Августина, против своей воли. Парень-христианин не ходил с друзьями смотреть бои на арене, чтобы не поддаться общей ярости при виде крови; однажды он согласился пойти, но поклялся не открывать глаз, правда, из этого ничего не вышло. Открыл как миленький.

Когда ты слышишь крик, ты открываешь глаза, и вот – душе твоей нанесена рана тяжелее, чем телу того человека, который упал, и ты пал ниже, чем тот, при чьем падении поднялся крик, вид крови возбудил в тебе бесчеловечность, ты пристально смотрел, ты сладко кричал, ты дал себя увлечь и унес с собой безумие, заставляющее вернуться туда снова.

Глава четвертая

Костас

Я аккуратно закрыл ребристую крышку блока, защелкнул замок и огляделся, не в силах поверить, что за две минуты отключил сигнализацию, как заправский медвежатник. Еще полчаса назад я шел по пустой улице и размышлял о том, что завтра будет поганый день, послезавтра еще хуже, а о том, что будет потом, даже думать неохота. Лютас был моей последней надеждой, и он не приехал. Платить мадьяру будет нечем, а цитрины испарились неведомо куда. Вернее, я знаю куда, но поделать ничего не могу.

The Vico Road goes round and round

to meet where terms begin.

Просидев за столиком два с лишним часа, я расплатился за пирамиду кофейных чашек и отправился на поезд короткой дорогой. Галерея «Эшпишел» оказалась у меня на пути, потому что я свернул на два переулка раньше, чем надо, просто задумался. Я уже подходил к вокзальной площади, когда увидел тавромахию в знакомой, ярко освещенной витрине и обрадовался ей, как старому другу. Тем более что старого друга у меня больше не было.

Подгоняемый каким-то непривычным волнением, я обошел галерею со двора и задрал голову, изучая карниз и расположение окон. Одно из окон на втором этаже было открыто, занавеска полоскалась на ветру, будто из осажденной крепости махали белым платком. В окнах первого этажа мелькали знакомые огоньки «Оптекса», на заднем дворе кто-то разбросал ящики из-под апельсинов, с юга двор прикрывала живая изгородь из барбариса. Украсть, украсть. Соединить половинки, отнести антиквару, расплатиться с мадьяром и забыть эту историю как страшный сон. Забраться туда можно по водосточной трубе, здешнюю систему я, положим, раскодирую, думал я, медленно обходя здание. Но там ведь человек сидит, а то и два, если поймают – изобьют и выкинут вон. Португальцы не торопятся звать карабинеров, в этом я вижу их приятное сходство с русскими.

Я достал брелок с ключами, включил фонарик и посветил на водосточную трубу: она была обломана, похоже, хозяин галереи экономил не только на охране. Украсть тавромахию. Если я это сделаю, то смогу продохнуть.

Дело не в пластинке с быками, думал я, глядя на белую занавеску в окне, дело в том, что нужно совершить что-нибудь неистовое и нелепое, высечь огонь из ногтя, как Вяйнямейнен, любимец тартуского доцента, или поймать и съесть русалку. Я засучил рукава и принялся составлять мокрые ящики один на другой. Построив шаткую пирамиду, я добрался до трубы, прополз два метра вверх, встал на карниз, дошел до открытого окна и спрыгнул вниз. Хорошо, что в тот день я надел старые кеды на босу ногу.

Здесь явно была вечеринка, совсем недавно. На полу валялись пластиковые стаканчики, в коридоре пахло подгоревшим хлебом. На входе в главный зал скрестились лазерные лучи «Оптекса». Этого барахла мы с Душаном за полгода продали не меньше чем в сотню лиссабонских контор. Странно, что здешний хозяин не купил чего-нибудь подороже. Еще более странно, что блок, набитый электроникой, он повесил на первом этаже – я его нашел и обезвредил за несколько минут. Потом я снял кеды, сунул их в карманы куртки и встал у двери охранника. Я все еще не верил в то, что делаю. Мне был виден профиль мужчины в униформе и экран монитора с покерной партией. Сумасбродство щекотало мне горло, словно смех.

Охранник встал, поставил чайник на маленькую плитку, подошел к окну и выглянул на улицу. Он смотрел на море, а я смотрел на него и ждал, когда он примется заваривать чай. Достать коробку с полки, взять ложку, насыпать чай в чайник, налить воды и снова взглянуть на дверь. Половина минуты. Пол в этом холле был плиточным и холодил босые ступни. «Время тянулось так медленно, что десять чайников бы уже выкипело так, что днища бы у них отвалились…» – вспомнил я строчку из старой книги, но автора вспомнить не успел: охранник отошел от окна, выключил плитку, и мое время пошло.

Пробежав через холл – тридцать секунд! – я свернул за угол, добежал до дверей торгового зала и бесшумно прикрыл за собой дверь. Реклама супермаркета в окне мерцала то красным, то голубым, я хорошо различал прилавок, а на нем глиняную копию сельского старосты из Саккары. Глаза его были заполнены белой эмалью, бусины зрачков потерялись, наверно, выкатились на каком-нибудь рынке на заплеванную землю. Я взял с прилавка черный фломастер и нарисовал старосте зрачки, немного косые, но выразительные. Мы весело посмотрели друг на друга.

Представь себе, Хани, я стою там, посреди внезапно очертившегося преступления, и чувствую себя на удивление хорошо. Если бы не тавромахия, укромно сияющая в нескольких шагах, то можно было бы возвращаться на улицу: удовольствие получено, дальше только бессмысленный плеск адреналина. Но тавромахия была там, на витрине, оскорбленная соседством ажурных брошек времен Карлоса Первого. Ладно, пока что ее не оценили по достоинству, но однажды в галерею придет знаток, и она будет куплена и покорно последует за ним, чтобы оказаться в бархатном футляре, лечь на полку другого антиквара и стать еще дороже.

Синие быки сломя голову летят в мою сторону, аж земля трясется: открытое окно, водосточная труба, апельсиновые ящики, дешевая система, скучающий охранник и дружелюбный староста из Саккары. Делать нечего, надо двигаться вперед.

* * *

Помнишь тот зимний день в Силламяэ? За год до того, как меня выставили из университета, мы отправились в дом твоих родителей и долго добирались до заснеженного городка, отделенного от русской границы только перелеском. Вернувшись с работы, твой отец пожал мне руку и спросил, как мое имя переводится с литовского, я растерялся и пробормотал что-то про императора. Не рассказывать же им, в самом деле, что мой отец – богомаз Франтишек, сын поляка и русской староверки, исчезнувший в тот день, когда его свадьба с моей матерью, падчерицей русского чекиста, должна была состояться в соборе Петра и Павла.

– Это хорошо, что ты учишь эстонский, – сказал господин Тринк, скупо плеснув на дно моей рюмки черного бальзаму. – Наш язык – один из самых благородных и древних на земле. Литовский-то попроще будет!

Не знаю, что твои родители думали о нашей женитьбе, Хани, скорее всего, они были в бешенстве, но виду не подавали. Отец говорил со мной, как суфий со своим учеником, цедя протяжные слова, глядя поверх моей головы. Иногда я ловил на себе опасливый взгляд матери, но она тут же отводила глаза. Ночью мы ели вишневый торт в твоей спальне: ты подсунула под мою дверь записку, и я пришел по карнизу, цепляясь правой рукой за клювы каменных птиц, прижавшихся к фасаду. Если идешь куда-то понарошку, ни за что не упадешь. Больше всего я хотел бы остаться в своей постели: после матраса в общежитии кровать твоего деда казалась лапландским снежным холмом, я лежал по горло в снегу и разглядывал литографии на стенах.

– Дом построил наш прадед, – сказала ты, встретив меня у балконной двери. – Он заказал мастеру этих птиц и пару львов для парадного крыльца, но началась война, и львов сделать не успели.

Раздевая тебя, я думал о реке Пэн, текущей на запад, реке, в которой много рыбы ю, похожей на петуха с красными перьями, чей голос напоминает крик сороки. Съешь ее – и исцелифшься от печали. С рыбой ю у нас ничего не вышло, я раздел тебя, обнял и заснул как убитый.

Сегодня на допросе я минут двадцать ждал, пока Пруэнса ходил кругами с мобильным телефоном в вытянутой руке и ловил ускользающую сеть. Стены здесь толстые, как в яхтенном клубе, где я работал прошлой зимой: Wi-Fi там ловился только в кухонном шкафу. Домашний провайдер отключил мне сеть, потому что я не платил за нее больше полугода. Я ставил компьютер на полку, сдвигая высокие стопки тарелок, подключался к даровому интернету и стоял в шкафу, пока ноги не занемеют.

Два дня назад, вместо того чтобы ехать из Капарики ко мне домой, мы вернулись в тюрьму: следователю кто-то позвонил, и он велел поворачивать на калсаду дос Барбадиньос. Я был так расстроен, что не стал задавать вопросов, меня затолкали обратно в камеру, и тут же хлынул дождь, не прекращавшийся двое суток. В этих широтах Португалия драматична, будто стареющая контральто: чем жарче и бравурнее, тем больше цветов и свиста, но уж если разрыдается, разольется – беги со всех ног, прикрывая голову руками. Меня даже на прогулку не выводили, охранникам не хотелось мокнуть во дворике, где под козырьком помещается только один человек. Зато сегодня я проснулся, увидел бледное солнце, вернее его отражение в облаках, и понял, что сегодня все будет складываться как нельзя лучше.

Так оно и было: я дождался охранника и, сунув ему десятку, сходил в душевую, чтобы вымыться и зарядить батарею; на завтрак мне дали коряво открытую банку анчоусов, на которой осталась наклейка магазина «Пинго», и я совсем развеселился. Это мой любимый гастроном, один такой есть напротив Аполлонии, я часто ходил туда за бумагой для самокруток. Представляешь, Хани, насколько я здесь одичал? Радуюсь зазубренной консервной банке, как туземец – колокольчикам для соколиной охоты.

* * *

Что сказала бы Зое, увидев мое теперешнее лицо?

В то тартуское утро мне нечем было побриться, и она с удивлением провела рукой по моей щеке: волосы у тебя русые, а щетина рыжая! А может, ты весь рыжий, но скрываешь это под бычачьим пузырем, словно богатырь Незнайко – свои золотистые кудри? Весь остаток дня она дразнила меня этим Незнайко, и я был этому рад.

Пару дней назад я попросил у охранника одноразовую бритву и зеркало, но он принес только зеркало, вынутое из пудреницы, – я сразу представил себе юную арестантку с первого этажа, у которой он его отобрал. Весь вечер я размышлял об этой арестантке, придумал ей камеру с викторианским ночным горшком. Мой собственный горшок похож на судок для рыбы. Вечером я должен выносить его в отхожее место, представь себе этот коридор с зелеными стенами, по которому я иду со своим железным судком на вытянутых руках, чисто официант в банкетном зале.

Я иду мимо девяти дверей, за которыми сидят на своих табуретках или лежат, вытянувшись на бетонных лавках, мои друзья по несчастью, и ни один из них даже ногой в дверь не треснет, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Зато радио у них орет с утра до вечера, и ладно бы Europa Lisboa FM, так нет – Canal Parlamento, от которого уши вянут.

Все утро слушаю, как струи дождя бьют в жестяной козырек, будто молочные струи в подойник, и смотрю на дверь. Дверь моей камеры изнутри покрыта стальным листом, лист был покрашен в зеленый цвет совсем недавно, краска еще липла к пальцам, когда я зашел сюда в первый раз. Я люблю смотреть на двери. Тридцать две зарубки тому назад я сидел в своем допотопном кресле-качалке, курил кубинскую смесь и смотрел на дверь, когда зазвонил телефон.

– Привет, – сказал знакомый голос, – это Ласло Тот.

– Слушаю тебя.

– А ты тот еще пройдоха, Константен. Твоя дарственная на дом – это просто клочок сортирной бумаги. И ты об этом знал. Не думал же ты, что все само собой рассосется?

– Именно так я и думал.

– На что ты надеялся? – В его голосе мне почудилось одобрение.

– Ты видел когда-нибудь игральный автомат с когтистой лапой, которая достает игрушку из ящика? Всяких там зайцев плюшевых. Так вот она тоже выглядит устрашающе, но на полпути всегда слабеет, разжимается и выпускает добычу.

– Это ты-то плюшевый заяц? – Он хихикнул. – Утром приходи в кафе «Аш Фарпаш», позавтракаем. В одиннадцать часов.

Повесив трубку, я просидел в кресле еще около часа, пока стены гостиной не начали разъезжаться, а идальго на репродукции Кейля не принялся качать головой и поправлять воротничок. Коньяк понемногу вытягивал из меня отчаяние, так яблочный уксус вытягивает соль из суставов. Я уже не думал о Хенриетте, я вообще не способен на длинные, затяжные терзания, не то что мой дядя-самоубийца, хотя какой он мне дядя, parent du côté d’Adam.

Я думал о том, чего от меня потребуют в кафе «Аш Фарпаш». Смешно будет, если они снова захотят моих денег, думал я. Я готов три раза проползти на коленях вокруг святой Клары, чтобы заплатить банку хотя бы проценты по закладной. Нет, они знают, что денег у меня нет, наверняка уже вытрясли из маленького нотариуса всю правду о моих финансах. Понятное дело, я в руках у мадьяра – я представил себе крепкие руки, с пальцами, похожими на заточенные карандаши, руки вездесущего Труффальдино, – и мне придется расплатиться за услуги чистильщика, хотя подчищал он не за мной. Но что, скажите мне, ради бога, что можно содрать с безупречно паршивой овцы?

* * *

Похоже, грабить галереи не так просто, как мне показалось.

Красный луч с крыши супермаркета «Тодо мундо» сменился голубым, а я все сидел в глубоком хозяйском кресле. Наверное, я задел какую-то кнопку в подлокотнике, потому что кресло загудело и стало гладить мою спину потайными валиками. Так здороваются каталонцы – больно стучат тебя по спине и хлопают по плечам. Выбравшись из кресла, я подошел к окну, открыл его и посмотрел вниз, встав коленями на подоконник.

Моя лестница из ящиков осталась с другой стороны здания, но жестяной карниз под окном кабинета был широким, можно было надеяться, что он приведет меня к водосточной трубе и труба окажется целой. Подойдя к витрине, я присел на корточки и посветил фонариком на блюдо с золотой мелочью, где лежала моя тавромахия, вернее чужая тавромахия, похожая на мою. Приглядевшись, я понял, что рисунок на пластинке другой: юноши там лежали ничком, их тела были небесного цвета, наверное, у художника кончилась эмаль, и он решил судьбу побежденных, растворив их тела в полуденном зное.

Я отодвинул стекло, протянул руку, взялся за край блюда и потянул его к себе, но стоило мне вынуть тавромахию и зажать ее в кулаке, как раздался вой такой умопомрачительной силы, что я упал на пол и откатился от витрины, будто пехотинец на учениях, больно стукнувшись локтем о ножку стола. Некоторое время я лежал там не шевелясь, не в силах поверить тому, что произошло. Теперь ясно, почему внизу мигает беспомощный «Оптекс», подумал я, поднимаясь с пола, галерейщик устроил ловушку возле приманки. Простую, но надежную, будто пес дворовый.

Истошный вой раздирал мне уши, потом он оборвался, я услышал торопливые шаги охранника, сунул добычу за пазуху, почувствовал, как она скользнула под майкой вниз, и удивился ее легкости и прохладе. Карниз был мокрым, но дождь уже кончился. Я посмотрел налево, прикинул, что до водосточной трубы шагов девять, не больше, встал на карниз и пошел мимо высоких окон, с сожалением вспоминая каменных птиц в твоем доме – у них были удобные клювы, которые я перебирал руками. Даже стена крепости, по которой мы лазили на спор в заросшем лопухами Бельмонтасе, и та была безопаснее, к тому же Лютас научил меня правильно дышать и скучать – думай о том, как это ску-у-у-у-у-учно, говорил он, тогда не упадешь.

Здание галереи было скромной, послевоенной постройки, и мне приходилось довольствоваться выступами фасада, едва прочерченными пилястрами. Ветер с моря крепко подул вдоль улицы, жестяной козырек крыши над моей головой загудел и затрясся, из отверстия водостока пролились остатки дождя, прямо мне за шиворот. Я прижался к стене, стараясь выровнять дыхание, потом прошел до угла, свернул и посмотрел вниз: апельсиновых ящиков там не было. Либо я ошибся и пришел на другой угол, либо кто-то их разобрал.

Я спрыгнул неудачно. Левая нога подвернулась, какой-то железный обломок с лязганьем приземлился вслед за мной, на первом этаже сразу загорелся свет, распахнулось окно, мелькнула всклокоченная женская голова. Сирена в галерее замолчала, но окна вспыхивали одно за другим, а за углом магазина уже слышались голоса и визг тормозов, хорошо, что меня прикрывала чья-то затянутая брезентом лодка и дружелюбный куст жакаранды. Я сунул руку под свитер и нащупал несколько отдельных кусочков тавромахии, один из них провалился под ремень и воткнулся мне острым зубцом в живот. Kaputt. Я лег ничком на грязную землю и замер.

Лютас

Между занятием любовью и самой любовью разница примерно такая же, как между куском мрамора и ледяной глыбой. Вытесывать определенного вида фигуру трудно из обоих, движения такие же, и терпение нужно, и саундтрек похожий, и публике нравится, только в случае со льдом приходится работать не тесаком, а языком. Горячим, своим собственным, примерзающим к предмету работы, будто к чугунной ограде. Язык – это инструмент любви, который никогда не подводит. Пока у тебя есть слова, тебя слушают (может быть, кормят) и не сразу выгоняют на улицу, даже если ты без гроша.

Я никого не люблю. Я довольно равнодушен к женскому телу. Если бы меня спросили, чего мне хочется прямо сейчас, я попросил бы диск с караяновским Der Junge Siegfried, а к нему Vinyl Killer со встроенными колонками. Больше всего я люблю быть один. Самым счастливым временем моей жизни был август две тысячи третьего, когда мать собралась продавать квартиру, я приехал помочь и остался на месяц в пустых комнатах. Когда приехала машина за вещами, я целый день грузил мебель, таскал книги в связках, выслушивал указания, и только ближе к вечеру, когда мать села в кабину фургона и наклонилась, чтобы ткнуться носом мне в щеку, я вдруг насторожился. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, тут должен быть какой-то подвох. Я вернулся в дом, распахнул оголившиеся окна, сел в кресло, закрыл глаза и понял, что никому не стану звонить.

Я впервые жил в этом доме один: я мог вставать, когда захочется, мог грызть орехи и бросать шелуху на ковер, мог позвать знакомых и пить с ними водку прямо в спальне, где столом служило теперь перевернутое трюмо. Наутро я сел писать сценарий для поступления в киношколу и писал его весь август, не вставая. Киношкола казалась мне точкой невозвращения, портовой гаванью на пути к Патагонии. Она приближалась с каждой страницей, поблескивая гранитными скалами побережья. Я знал, что если не выберусь из Вильнюса сейчас, пока мне нет тридцати, то зеленая гуща сомкнется над моей головой. И я встану ногами на топкое, илистое дно провинции.

Я знал, что Кайрису в его португальском замке живется несладко, он звал меня приехать, так и написал: я не продал вторую кровать, чтобы тебе было где отсыпаться. Ну уж нет, ехать к нему бедным, но гордым дружком из маленькой, но гордой страны я не хотел. Он вырвался на волю благодаря своей истории с теткой, я знал о ней немного, но достаточно, чтобы понять: история грязная, и замысел хладнокровный.

Мать звонила мне каждую неделю, но ее жалобы скользили в прохладном воздухе пустой квартиры, будто облачка, выдуваемые персонажами комиксов. Я ничего не хотел знать и не хотел давать объявлений, я собирался жить в обретенном раю до того сентябрьского дня, когда хаос постучится в обитую коричневой кожей дверь. В роли хаоса выступал знакомый маклер, он должен был вернуться в город в начале осени, и я был намерен тянуть до последнего.

Когда маклер наконец отыскался, я почувствовал себя правителем из какой-то затрепанной, прочитанной в детстве книги, которому некий волшебник посмотрел прямо в глаза. От этого взгляда мужик перенесся в другой мир, прожил там семьдесят лет в нищете и, вконец отчаявшись, решился накормить детей своим телом. Сказав жене не забудь посолить мясо! он проснулся в своем дворце и понял, что прошло всего несколько минут, а волшебник стоит перед ним и усмехается.

– Ну что же, парень, – сказал маклер, появляясь на моем пороге вместе с каким-то раскосым типом в дубленке. – Квартира продана, вот ее новый хозяин. Давай сюда ключи и выметайся.

* * *

Был такой наглый Фриц Ланг, отказавший Геббельсу, когда тот предложил ему руководить германским кино, и снявший «Метрополис» за три миллиона долларов. На деньги, которые он потратил на декорации, можно было всю войну кормить маленький немецкий городок. Мои декорации тоже обошлись мне недешево, но дело того стоило. Это кино будет в духе немецкого экспрессионизма: резкие зимние краски, громкая музыка. И мой собственный бесцветный, монотонный голос за кадром. Я уже знаю, какой будет первая фраза. Я снимаю фильм о свободе, хотя сам несвободен.

Спору нет, я сделал Кайриса заложником этой истории, содрогаясь от вседозволенности. Хорош я буду со своим сценарием, если он вознамерился торчать там до Страшного суда. Эта ленивая свинья даже не пробует открыть свою дверь, хотя пишет в своем дневнике о том, что вспомнил все и озарение наконец наступило. Пока он там сидит, на моей доске воцаряется мнимый цугцванг, и мне остается лишь ожидание надвигающегося проигрыша. Придется пожертвовать ферзем, чтобы открыть королю лазейку для побега. Ферзь должен быть сброшен с доски.

Иногда я спрашиваю себя: не ревность ли это – то, что я считаю презрением? Да и можно ли довести презрение до такого каления? Может, меня бесят страдания Габии, которые я склонен принимать за тоску по любовнику, хотя все считают, что она сходит с ума от горя или, скажем, от чувства вины. Кайрис говорил, что женщины либо дают тебе сразу, либо заставляют ждать до скончания веков. Красавицы давали ему сколько могли: тетка дала ему дом, а дом дал тайник с зуммурудами и лалами, которые он пустил на ветер, как последний ишак. Даже Габия с ее тихими оргазмами, будто мышка пискнула, и та давала ему сколько влезет и сестру прогнала, как прогоняют соперницу, а вовсе не в припадке негодования.

Раньше Кайрис всегда был владельцем, а я был его гостем. Даже в детстве у него был хутор, а у меня только дубовый буфет. Я за ним спал, когда приезжал к деду на каникулы. Буфет я считал своим и знал все содержимое наизусть: катушки суровых ниток, две балерины из мыльного камня, подставки для яиц и плоские рулоны яблоневых бинтов. Вчера мне приснился этот буфет, во сне я был подставкой для яиц. Во мне стояло яйцо тупым концом вверх. Проснувшись, я вышел в пекарню за хлебом и захлопнул дверь, оставив ключи на столе. Квартиру я снял неподалеку от тюрьмы, старый район, двери выходят прямо на улицу, никакой прихожей или там коридора. Пришлось одолжить у соседа отмычку и вспомнить, как я учился открывать замки в мастерской на улице Святой Барборы. «Открываем любые двери. Круглосуточно». Прямо у входа там была прибита доска с развешанными на крючках образцами цветных ключей, бесцветные стоили вполовину дешевле.

По утрам я помогал отчиму в мастерской, меня посылали открывать захлопнувшиеся двери или вставлять замки в почтовые ящики. Когда я уехал в Германию, мастерская отчима прогорела. Хотел бы я знать, куда делись все эти ключи, не открывавшие ровным счетом ничего.

Зое

Завязывай с писаниной и старыми бабами! Ты плохо растешь, потому что все время оглядываешься. Там ничего нет в этом твоем прошлом – фантомные боли, пустыня отрочества, щебень и солончак. Посмотри на свои тексты, у тебя же сплошные пробелы и длинные тире, а длинное тире означает подавленное желание замолчать. Знаешь ли ты, что Аполлинер, правя гранки своих стихов, заметил множество лишних запятых, но поленился исправлять, махнул рукой и стер все до единого знаки препинания? Махни рукой и заведи себе девочку, девочки на все кидаются с радостными криками, как дети на свежевыпавший снег. Они будут радоваться твоим бумажкам, как кейптаунские аборигены радовались латунным медальонам с надписью «Изготовлено для вождей».

Помнишь, как мы сидели в кафе на втором этаже аэропорта, разглядывая самолеты на летном поле? В девяносто девятом у Литвы еще не было боингов: в одном углу поля прижались к земле два русских Ту‑104, а в другом сверкала щучья голова подаренного «Люфтганзой» вертолета.

– Ты до сих пор не прочла мою первую главу, – сказал ты. – Просто удивительно, насколько я тебе безразличен. Какие-то двадцать страниц!

Я не ответила. Мне хотелось, чтобы поскорее объявили регистрацию на Франкфурт. Подавальщица поглядывала на нас из-за прилавка, ее кофейный аппарат издавал звуки, похожие на отдаленный гром. Ты прослушаешь эту запись и узнаешь, что был неправ. Разумеется, я прочла твою рукопись! Я все читала, что ты мне присылал, но делала вид, что пренебрегаю, чтобы тебя позлить. Страшно люблю, когда ты злишься. А еще я люблю обманывать и люблю, когда меня обманывают. Ты даже не представляешь, милый, как всех нас легко обмануть. Люди верят написанному или сказанному больше, чем увиденному, поэтому ты пишешь свои гимназические дневнички, а древние китайцы расписывали стихами стены контор и почтовых станций.

Потом мы говорили о капелле воспоминаний на мысе Варваров, которую я не успела показать тебе в девяносто первом, потому что ты выбрал поездку на корриду. А ведь это самое таинственное место на западном берегу. Однажды мы с Зеппо провели там целый день, лазили по скалам, участвовали в июльском шествии в честь Богоматери, я даже палку несла с вырезанным из картона белым ослом.

– Это скверно, – сказал ты чуть позже, в зале вылета, – что я напоминаю тебе какого-то небритого иберийца, только и умевшего, что морочить голову и менять дешевые адреса.

– Сказать по правде, ты напоминаешь мне ламантина. – Я положила билет на конторку и взяла тебя пальцами за подбородок. – Ты неприхотлив, и у тебя очень маленькое сердце.

Ты, конечно же, надулся и замолчал. Но что я могла сказать? Что ты прав? Что ты похож на Зеппо, как его младший брат, такой же золотистый, со светящимся, как китайская чашка, лицом, и это заставляет мое сердце пропускать удары. Что я радуюсь тебе, как обрадовалась бы любому homem, способному напомнить мне португальскую осень восемьдесят четвертого года. В ноябре Зеппо попросил меня уехать и быстро соскользнул в другую жизнь, будто в ложку, а я вернулась в город, устроилась в развеселую «Бразилейру» и тут же вышла замуж. А дальше все и так известно. Дальше просто ничего не было. Перед тем, как двигаться дальше, нужно посидеть, это и есть жизнь: перед тем как умереть, мы посидим.

Костас

Я люблю Лиссабон.

То, что ты любишь, заставляет тебя тревожиться.

Лихорадка, беспокойство, непрочность – вот что делает слово словом, а само по себе оно всего лишь хищная личинка, черва, годная только для приманки окуня. В чем отличие между няниной Псалтырью и стеклянными шариками, за которые я душу готов был продать? Шарики находили на виленской окраине, у ворот фабрики, за ними ходили мальчишки с нашего двора, а мне было нельзя, мать не подпускала меня к рельсам, у нее было предчувствие, хотя там были не рельсы, а заброшенная узкоколейка. Шарик стоил каждый раз по-разному, мне трудно было уловить эти правила, иногда хватало гривенника, иногда приходилось лечь на землю и поцеловать ботинок продавцу. Шарики были для меня словом, в них была взрослая ясность, запретный свет, прозрачная низкая логика: отдавая – получаешь. И я отдавал.

Однажды я отдал за горсть красных шариков портрет, стоявший у Йоле на столе, вернее его бронзовую рамку, а портрет хозяин шариков выдрал и выбросил. Различить лицо на снимке было трудно, на переднем плане были ветки яблони, за которыми стояла девочка лет десяти в платье с отложным воротником. Я знал, что это Доротея, младшая сестра бабушки, а яблоню эту я видел в саду на хуторе, она одичала, плодовые ветки убежали наверх, и там наверху я видел сморщенные яблочки, которые даже доставать не стоило.

Пишу тебе это и понимаю, что я сделал все правильно: мне были безразличны чужие mémoires, мне нужны были мои собственные слова, обольстительно красные, стеклянные слова, вводящие во искушение, заставлявшие мое сердце биться быстрее. Вот и сейчас мне нужны слова, новые слова, каждый день, я вынимаю их из воздуха, будто белых кроликов или голубей, и опускаю за пазуху, а потом снова вынимаю и снова опускаю, и так без конца, чисто обкуренный балаганщик.

А те слова, что я писал для Зое, перечитывать бесполезно, они уже раскатились безгласными шариками, перестали царапать и тревожить. Себя не царапайте и царапину души не изображайте на плоти вашей, говорит тебе свиток, а ты ему веришь и закидываешь рукопись на антресоли, или заворачиваешь в нее колбасу, или кидаешь в камин, если у тебя есть камин, или кладешь под голову умершей любовнице, как сделал Россетти, или увозишь на дачу, где ее растреплют полевки, если там водятся полевки, или забываешь у подружки на улице Пилес, а потом и подружку забываешь.

* * *

– Нет, этого уже никто не склеит, – сказал Лилиенталь, отодвигая зазубренные кусочки тавромахии. – Хорошая была вещица. Только это не тавромахия вовсе, а таврокатапсия, ты плохо сделал домашнее задание.

Он улыбнулся, показывая слегка воспаленную мякоть десен. У моей матери тоже были проблемы с деснами, она вечно мазала их какой-то пахнущей сыром мазью из аптечного тюбика. Почему, когда я смотрю на Лиленталя, мне кажется, что я сам его придумал? Из него кто угодно может высунуть голову, даже моя мать, даже мой одноклассник Рамошка. Не говоря уже о Лютасе, который поучал меня в такой же барственной манере, а проштрафившись, так же надменно щурился.

– Да знаю я! Просто слово слишком длинное, да и разница небольшая.

– Слово длинное, а жизнь короткая. Минойские игры были смертельными, хотя на фресках их рисовали с беспечной веселостью – гологрудые девушки, бычок, похожий на морского льва. Никто не выживал, пако, никто. Желание схватить быка за рога во все времена наказывалось одинаково.

– Моя жизнь тоже укорачивается, прямо на глазах. Я должен деньги серьезным людям, понимаешь? Если я не заплачу, меня посадят в тюрьму.

– Мы все в тюрьме, так или иначе. – Ли покачал головой от плеча к плечу, будто фарфоровый китаец. – Но чтобы это понять, надо иметь воображение.

– В этой воображаемой тюрьме я буду сидеть в бетонной одиночке!

– Так откупись от них и перестань трястись. Давай продадим какие-нибудь цацки. Или оружие твоего дядюшки вместе с тем шкафом, где зеленые зайцы и святой Евстафий выезжает на охоту.

– Оружейный шкаф разбили, надо искать реставратора. Было еще колье с цитринами, но сестра его стащила. Просто одолжи мне денег.

– Сам подумай, с какой стати я буду одалживать тебе эти тысячи? – Он махнул рукой. – Ведь ты их не вернешь, и наша дружба расстроится.

– Да пошел ты!

– Ладно, налью тебе выпить. – Ли развернул коляску и поехал на кухню.

Я не стал его дожидаться, собрал обломки и ушел, подгоняемый странным, разламывающим чувством потери. Стратагема zǒu wèi shàng cè: ретироваться – самый лучший план. На обратном пути я свернул себе самокрутку величиной с паровозную трубу, заплутал и вышел почему-то к Жеронимушу. Вернувшись домой первым утренним трамваем, я решил, что больше не стану звонить Лилиенталю. Это был конец, и дело было не в движении руки, отправляющем меня прочь, как неуклюжего гладиатора, а в том, что ему было на самом деле все равно.

Приходится перелистать половину жителей города, чтобы отыскался один персонаж для романа, говорил один писатель. За восемь лет я перелистал здесь столько народу, а выбрал Лилиенталя. Я скучаю по нему, но восстановить движение воздуха между нами невозможно: там, где были парусящие занавески, теперь стоит духота, усыпанная мертвыми мошками.

Если бы мой друг собрался однажды на берега Балтийского моря, я дал бы ему адрес своей квартирной хозяйки Марты, эти двое нашли бы о чем поговорить. Ли любит рассуждать, что стареть нужно в одиночестве, в домике у моря, где нет интернета, но есть радиоточка, играющая вальсы. Как раз в таком доме я снимал у Марты веранду без единой батареи.

Что до меня, мне совершенно все равно где стареть, другое дело, каким ты окажешься, когда начнешь разваливаться на части. Лысый складчатый танцовщик жалок, бывший жиголо лоснится, музыканты спиваются, а спортсмены толстеют, про желчных жилистых военных в отставке я вообще не говорю. Стареть как писатель – вот предмет моей зависти, публика любит тебя любого, грузного, поддатого, обсыпанного перхотью, три года не брившего бороды. В каждом твоем хмыканье находят суждение, а на дне твоего стакана переливаются смыслы. Разве не круто?

* * *

У меня такое чувство, Хани, что я живу на съемочной площадке: по всему дому развешаны камеры, и даже в тюремном потолке мигает брусничный зрачок. Он говорил, что ты классический Джо Гиллис, сказала сбежавшая стюардесса. Я знаю только одного человека, который мог за глаза обозвать меня альфонсом, – это мой школьный друг Лютас Рауба. Я ведь растрепал ему про тетку, напился и растрепал, в первый же вечер, как только он появился в моем доме, даже фотографии бросился показывать, кретин.

Семейные альбомы Брага лежали в кассоне с резными стенками, однажды я взялся их полистать и поразился фамильному сходству: все особы женского пола на снимках были горбоносыми и глядели исподлобья. Зое держала в кассоне только снимки мужниной родни, а свои собственные – в ящике стола, вместе со счетами. И правильно: фотографии это тоже своего рода счета, рано или поздно ты натыкаешься на них и понимаешь, что до сих пор кому-то должен.

Итак, Лютас. Он знал про камеры, потому что сам их поставил, он мог затеять эту историю с шантажом, чтобы заработать денег на свой проект, а когда датчанку убили, он понял, что влип в историю, испугался и подставил меня со всей дзукийской холодной аккуратностью. Стратагема: красавица, táng yī pào dàn, снаряд в сахарной оболочке.

С такой же холодной аккуратностью он отрубил себе мизинец на левой руке, когда проиграл его Рамошке на выпускном вечере. Мы все были сильно пьяны, и он мог этого не делать, на другой день никто бы и не вспомнил. Но он сделал: на заднем дворе школы, мясным тесаком, украденным в столовой, где в тот вечер никого, кроме дежурных, не было. Он проиграл мизинец из-за Габии, но она об этом так и не узнала. Мы выпили бутылку горькой настойки, сидя на партах в кабинете геологии, и Рамошка сказал, что пойдет с Габией в раздевалку, запрет дверь и пробудет там не меньше получаса. Мой друг сказал, что и пяти минут не пробудет, попросил у меня часы, положил их на учительский стол и сказал, что время пошло. Я не стал ждать, чем все кончится, и ушел в зал, где началась дискотека, а двое наших остались в кабинете и потом рассказывали про мясной тесак, про то, как кровища хлестала во все стороны, а Лютас перевязал обрубок розовым лоскутом, принесенным победителем в качестве трофея.

Нынче утром я выпил вчерашнего чаю, насыпал в карман купленного у Редьки арахиса и взялся перечитывать сам себя. Запись первая, сделана в тот день, когда в камере появился компьютер.

«Мир покупает твое электричество, таких, как ты, много, торопливых, доверчивых, яростно машущих алюминиевыми крыльями вдоль дороги, в ветреную погоду легко добывающих свет для округи. Миру нужна твоя зеленая горечь, питающая камышиные стебли тех, кто уже подсыхает: твоя цена написана у тебя на лбу, и мир готов платить ее – потому что куда же ему деваться?» Ну и дурак же я был в первые дни тюрьмы. Какое, к черту, электричество? Никто никому не нужен, ни за деньги, ни задаром.

Помнишь, что сказал газетчикам о смерти старый Марк Твен? Так вот, слухи о любви тоже несколько преувеличены. Речь идет всего лишь о темпераменте, терпении и готовности делить свое тело. А ненависть – это чувство тесноты в толпе, умножаемое на частоту встреч. Вот почему я не могу ненавидеть пана Конопку за то, что он ни разу не показался мне на глаза. Да если бы и смог, какой в этом толк? Ненавидеть стоит лишь того, кто знает, что ты его ненавидишь.

* * *

Раз, два, три, четыре, десять, царь велел тебя повесить. Но царица не дала и повесила царя. Помню, как в детстве меня завораживала эта считалка, в ней были нагло пропущены пять, шесть и прочее, просто для сохранения ритма, теперь это кажется мне красивым и закономерным – как пропущенные строфы в пушкинских рукописях. В тот день в парке Эштрела тетка лежала на траве, кормила меня орешками и заставляла читать считалку с выражением. От нее пахло вином, мне было четырнадцать лет, и на ней было красное платье.

Сегодня cолнце разбудило меня в шесть утра, небо казалось таким синим, хрустящим, что я забрался на стул, подтянулся, высунул голову в окно и стоял так, пока руки не заболели. Во дворе все выглядело по-прежнему, правда, голый куст у забора за ночь расцвел и оказался мимозой. У подъезда сидел мальчик лет девяти, оживившийся, как только я на него посмотрел.

– Эй, – сказал он, помахав мне рукой, – ты чего там делаешь? Воруешь?

Я услышал его так ясно, как можно услышать человека только апрельским утром во дворе-колодце, и честно ответил:

– Уже своровал. Теперь сижу. А ты что делаешь?

– Ты иностранец? – спросил он, слез со скамейки и подошел под тюремное окно. Теперь я различал что-то круглое в его руке, поначалу я принял это за каучуковый мячик.

– Иностранец, – сказал я. – Русский. Из Литвы.

– Ваши побили канадцев прошлым летом. Я все игры смотрел.

– Ты живешь в этом доме? – Мне не хотелось, чтобы он уходил.

– Нет, меня к бабушке привезли. Лови! – Он размахнулся и бросил в меня своим мячом, я чуть с окна не свалился от неожиданности. Мяч угодил в стену в метре от моего окна, но не отскочил, а глухо шмякнулся, мальчик скрылся в подъезде, и я подумал, что ему стало скучно, но тут он вышел с оттопыренными карманами и принялся швырять в меня мячами:

– Вот сейчас попаду. Нет! Эй, вытяни руку! Лови! Лови!

И я поймал. Поймал, отпустив подоконник, покачнулся на стуле и свалился на пол. Странно, что на грохот никто не явился, чтобы отобрать у меня добычу. Хани, это было маленькое яблоко, твердое, как кусок бирюзы!

Я сидел на койке, потирая ушибленное колено, грыз яблоко и представлял, как пацан стоит в кладовке и торопливо набивает карманы, чтобы угостить незнакомца. Положив огрызок на ладонь, я некоторое время смотрел на него, чувствуя, как оскомина заполняет мое нёбо, а потом вспомнил одну вещь. Вернее, две вещи. Сначала я вспомнил корзину с зелеными яблоками, стоявшую на мозаичном полу в доме Брага, и себя четырнадцатилетнего, сидящего над ней на корточках. Потом я вспомнил голос тетки за кухонной дверью и тяжелые шаги матери.

– Говорю тебе: в моем муже не было ничего настоящего. У него даже оружия не было настоящего! Все эти пистолеты на бархате достались ему от мужа Лидии, который, если верить нашей служанке, был единственным мужчиной в семье. Бойки у них начисто спилены, или что там они делают с пистолетами – дырявят стволы?

– Как была ты дурой, так и осталась, – сказала мать, переставая ходить по комнате. – При чем тут какие-то бойки? Мужчина не должен любить оружие, чтобы быть хорошим мужем. Он должен любить жену, дом и детей. Дитя у него было чужое. Дом ты совершенно запустила. И какая, скажи на милость, из тебя жена?

* * *

– Вы будете меня слушать или нет? Я хочу сообщить важную информацию. Вернее, прояснить обстоятельства дела.

– Вы намерены назвать сообщника? – Пруэнса поднял голову от своей писанины. – Только не морочьте мне голову своими метисами. Вы метиса от мулата не сможете отличить.

– Метис просто посредник. Возможно, Додо говорила правду и затея сорвалась из-за выстрела, которого в сценарии не было. Также возможно, что выстрел в сценарии был и все это затеяли, чтобы отобрать у меня дом. Не забывайте, что речь идет о четверти миллиона. В Лиссабоне убивают за бронзовую ручку от двери, и вам это известно. Но возможно, что дело вообще не в доме. Представьте, например, что Хенриетту заказали, чтобы избавиться от угрозы шантажа.

Пруэнса усмехнулся, но промолчал и записал что-то в своем досье.

– Человек, которого она шантажировала, занимает высокий пост в правительстве. Допустим, исполнители нашли дурака, убедили его, что для дела нужен именно такой дом, как у него, отправили дурака подальше от города, а потом использовали его оружие, свалили на него труп и еще денег за это попросили. И немало!

– Тонко придумано.

– Но кто мог спланировать такое? Тот, кто сам поставил сервер и камеры. Тот, кто знает меня как облупленного. Тот, кто всегда мне завидовал. Лютас Рауба, вот кто. А я, кретин, еще просил его о помощи.

– Чай будете пить, Кайрис? – Он подвинул чайник на мою сторону стола, словно шахматную фигуру. – Итак, вы признаете, что у вас был давний конфликт с сеньором Раубой?

Чаю я хотел, но не того, которым поили в этой тюрьме, по крайней мере, не того, что дымился на столе Пруэнсы. В стакане плавали разваренные листья, похожие на сизую пленку чайного гриба.

– Признаю. Мы собирались сделать один проект, он хотел использовать мой дом как декорацию, а камеры развесил, чтобы опробовать технику. Но потом мы поссорились, и я его выставил. Вернее, он сам уехал, когда я спросил у него об одной вещи. Она пропала, когда Лютас появился в доме.

– Понимаю. – Он заметно оживился. – Вы обвинили Раубу в краже ценной вещи, он не сознался, и у вас случилась потасовка. Врукопашную или с применением оружия?

– Да какая там потасовка, он просто обиделся и уехал, не прощаясь. Даже камеры свои оставил и на письма не отвечал. Не думал, что он так люто обидится и захочет отомстить.

– Отомстить? – Он пожал плечами. – Месть – это когда король Педру Первый велит вырвать сердце у еще живых убийц, подосланных его отцом Альфонсу Четвертым. А то, что вы описали, – это русский цирк!

– Как скажете. Мое дело – изложить мотивы.

– Почему вам не пришло в голову, что эти манипуляции мог проделать с вами кто-то другой? Разве у вас только один враг, Кайрис? Разве вы никого против себя не настроили за то время, что живете в этой стране, никому не причинили вреда?

Я молча сидел на своем стуле, глядя в плотно занавешенное окно. О да, я настроил, я причинил. Взять хотя бы мою сестру Агне, которую я мало того что выставил из дома, так еще и обобрал до нитки. Но куда мне было деваться? В этом доме отопление и свет стоят столько же, сколько альфамская мэрия тратит в год на десяток бездомных. Когда я понял, что не смогу отослать в «Сантандер» даже проценты, пришлось запустить руку в наследство сестры. Я обнаружил его давно, но все никак не решался написать об этом нотариусу. А теперь и писать стало не о чем.

* * *

В начале осени Байша, усмиренная Лилиенталем, затеяла уборку и развезла в доме разноцветную грязь, из которой можно было налепить целое поселение шумерских перволюдей. Разноцветной грязь была из-за моющих средств, которые она купила в лавке возле Аполлонии. Все началось с того, что Лилиенталь взял ее однажды за руку и протащил по комнатам первого этажа, громко стуча своей палкой и проводя служанкиным пальцем по всем поверхностям. В те времена он ходил без костылей и бывал у меня гораздо чаще. К концу прогулки палец у Байши был черным, как сажа, а выщипанные брови страдальчески заломились.

– У ацтеков была богиня нечистот, – сказал Лилиенталь, отпуская ее руку и тяжело дыша. – Думаю, что ваши ногти вполне сгодились бы для ее ритуалов, так же как эта драная метла, которая давно ничего не метет. Когда вы, querida, работали у старых хозяев, у вас наверняка была достойная метла, не говоря уже о рабочей совести.

Байша смущенно кивнула и удалилась. А я уж думал, она попросит расчет.

– Запомни, пако, – сказал Ли, вытягиваясь во весь рост на диване, – слуги чувствуют безответность и радостно идут на нее, будто кошки на запах полежавшей рыбы. С ними нужно говорить без экивоков и требовать с них жестко или уж вообще их не заводить. Это, кстати, и друзей касается.

Через пару дней я пожалел об этом поучительном монологе, но было поздно: служанка разошлась не на шутку, единственным убежищем, куда не проникли голубые пузыри, оставалась спальня покойного хозяина, так что пришлось мне туда переехать. В те дни я часами сидел над переводом для одного русского парня, подвернувшегося мне в кафе: это был текст страничек на сто двадцать, описывающий оборудование сыроварни, которую парень собирался открывать в Эстарнадос. Деньги были нужны позарез. Я уже два месяца не платил служанке, не говоря уже о стопке счетов, лежавших в ящике стола, как неуправляемая донная мина.

Я так глубоко погрузился в мир сычуга и посолки, что не сразу услышал протяжный Байшин вопль, доносящийся из коридора, где она разбирала вещи в дубовом гардеробе. Ей пришло в голову подняться в коридор мансарды с пылесосом и разобрать завалы старых чемоданов и сумок, затянутые многолетней паутиной. На дне гардероба она наткнулась на шляпную коробку с надписью зеленым фломастером: Зое.

Я бегом поднялся на второй этаж и увидел служанку с открытым кубком в руках, лицо ее покрылось неровными пятнами, а урна в руках тряслась, будто набитая роем обезумевших пчел. Небольшая часть содержимого просыпалась на пол, я посмотрел вниз и увидел, что наступил на горстку тусклого порошка. Часть пепла Байша уже собрала пылесосом, наверное, до нее не сразу дошло, что именно она уронила. Пепел смешался с бумажками, пылью и синими лепестками средства от моли.

– Пепел? Я три с половиной года жила в доме с покойником? – Байша говорила шепотом, но я понял, что она вот-вот закричит, подошел и вынул кубок у нее из ладоней.

– С покойницей. Ничего страшного, вы же не держали ее под подушкой.

– Это моя молодая сеньора? Вы… anormalidade! – Байша стряхнула воображаемый пепел со своих рук, повернулась и пошла по коридору с высоко поднятой головой. Пылесос остался в коридоре, заполненный теткой, паутиной и домашней грязью. Я понял, что служанка отправилась собирать вещи, и сказал ей вслед, что намерен немедленно отвезти урну туда, где ее полагается держать. Пепел мудреца Солона, того, что запретил женщинам царапать себе лицо на похоронах, рассыпали по всему острову Саламину, а пепел Моррисона, говорят, развеял над городом торговец, снабжавший его героином. Свою любимую женщину я вытряхнул из пылесоса на бумажное полотенце, переложил обратно в урну и завинтил крышку покрепче.

На следующее утро, дождавшись, когда Байша отправится в лавку, я завернул урну в теткину шаль и спустился с ней в подвал. Найти потайное место оказалось не так-то просто: сначала я хотел спрятать ее между бутылками, в глубине винного стеллажа, но шпиль на крышке урны не давал уложить ее плашмя. К тому же рано или поздно Байша добралась бы до этой полки. В конце концов я пристроил тетку в полую глиняную модель маяка: пришлось вынуть лампочку и всякую электрическую требуху, но это заняло у меня не больше десяти минут. Я прикрутил крышу на место, задвинул маяк в угол и вылез из погреба, чтобы соврать вернувшейся Байше, что курьер из cemitério только что увез священный сосуд и даже дал мне расписку. Служанка посмотрела мне в лицо, поджав сиреневые губы, и медленно кивнула.

Зое

Пентименто – вот как это называется, наконец-то я слово вспомнила! То, что художник закрасил, запрятал, проступает неумолимо, как веснушки на солнце, и становится видно всем – под струпьями краски или на музейной рентгенограмме. Одним словом, ребра первоначального замысла рано или поздно вылезут на свет божий, даже если автор сам про них позабыл. Разве не так же обстоит дело с воспоминаниями? С тех пор как я провела с тобой ночь в отеле «Барклай», прошло восемь лет, но я могу описать все, что находилось в номере, даже никудышнюю гравюру на стене, и это еще не все – из-под тартуского слоя проглядывает то, о чем я думала, лежа в гостиничных простынях, полных бисквитных крошек, а думала я о том, как ты похож на проклятого испанца и как же это здорово и необъяснимо.

Помнишь тот вечер? От «Рамбутана» до отеля было минут пятнадцать всего, но зимний ливень так разошелся, что мы здорово вымокли. Пробежав мимо сонной консьержки, мы не стали ждать лифта и бегом поднялись в номер, где было сухо, пахло мастикой, а над кроватью склонилась горничная в прозрачных перчатках до локтя.

– Можете идти, спасибо, – сказала я и протянула ей десятикроновую бумажку. Кажется, тогда на десятках рисовали львов, видишь, я даже это помню. На тебе сухого места не было, а про меня и говорить нечего. Я сбросила мокрое платье и села на кровать, чтобы разуться. Ты встал передо мной на колени и стащил сапоги, вместе с ними съехали чулки на резинке, ты их тоже снял и повесил на спинку стула.

– Я не езжу на пляж, загораю только на крыше, – сказала я. – Сижу там в юбке и лифчике, как арабская танцовщица. Поэтому загар такой полосатый.

Ты покивал головой, но я знала, что ты меня не слышишь. Твое лицо перестало быть красивым, скулы проступили, будто булыжники в песке, а глаза стали злыми, как у твоей матери, ты смотрел туда, где темная полоска граничила со светлой, и я пожалела, что утром не надела чего-нибудь особенного. На мне были хлопковые трусы, я купила их на вокзале, вспомнив, что забыла дома пакет с бельем. Ты положил голову мне на колени, и я погладила тебя по волосам. Твое желание было мне понятно, но не задевало моего сердца. Признаюсь, я немножко дразнила тебя, но ты сам виноват, зачем ты был так похож на Зеппо? Я немножко дразнила тебя и немножко врала. Вернее, не все тебе рассказывала. Теперь мне стыдно, и я пишу тебе это звуковое письмо, кустарное, в 33 оборота, будто новобранец своей девушке.

Ну так вот. Я приехала в Тарту по просьбе твоей матери. Тебе такое и в голову не приходило, верно? Я обещала ей сделать все, чтобы ты остался в университете: найти нужных людей, выяснить, в чем причина, все уладить и если понадобится – заплатить.

Когда утром ты ушел в общагу собирать вещи, я отправилась завтракать с твоим деканом Элиасом, и он объяснил мне, насколько все безнадежно.

– Я рад, что мы познакомились, госпожа Брага, – сказал он, отодвигая конверт, который я выложила на скатерть. – Но вам не стоит тратить деньги на эту затею. Студент Кайрис не будет учиться в этом университете. Дело не в зачете и не в испорченной библиотечной книге. С тех пор как я стал деканом, меня заботит положение дел на факультете, в особенности чистота нравов.

– Неужели мой племянник способен скомпрометировать целый факультет? – засмеялась я, но он даже не улыбнулся в ответ.

– Мы не сможем это уладить, как вы изволили выразиться по телефону. Я глубоко убежден, что таким, как Кайрис, не следует получать высшее образование. Стране нужны рабочие руки, а не историки со смутным представлением о морали.

– К чему эта патетика? – Я начала злиться. – Он же просто мальчишка. Скажите хотя бы, что он такого натворил?

– Многочисленные жалобы от администрации общежития, – обронил декан, отламывая зефирные розы с пирожного и кроша их на тарелку. – Неустойчивые взгляды. Грязные истории. Наркотики. Ваш племянник уже отчислен и не будет принят назад. По крайней мере, я все для этого сделаю.

Костас

В бабкиной квартире была детская с высоким окном, а внизу, в сарае, стоял велосипед, смазанный, со скрипучим седлом; мне обещали подарить его, как только дорасту до взрослой рамы, и за это я многое готов был терпеть. Зато няне через неделю пришлось искать другую работу – они с Йоле не поладили. Не помню, с чего там началось, кажется с песенки, которую няня пела мне на ночь, приходя в детскую из своего чулана, где помещалась только раскладушка.

У богатых деток елка.

Что за сладости, игрушки!

А у нас с тобой, Николка,

Лишь мороз один в избушке.

Когда я уехал в Тарту и поступил в университет, Йоле присылала мне деньги в конвертах с неизменной припиской, где указывалась сумма потраченного на меня к этому дню капитала. Я видел, как рос этот чудовищный счет, и внутри меня что-то дрожало, будто вольфрамовая нить. Я боялся, что однажды зайду к бабушке в спальню, возьму бронзовую лампу с медведем и разобью ей голову. Однако, возвращаясь домой, я первым делом бежал к ней здороваться и долго еще сидел на жестком креслице, выслушивая ее обиды на мать, на покойного мужа, на продавцов в обувном магазине, на весь белый свет. Любовь к ней уживалась во мне со стыдом и жалостью, а это чертовски крепкая смесь, цемент на яичных желтках.

Любовь к тетке имела вкус внезапной свободы и pastéis de Belém. Однажды тетка прислала их с оказией в шляпной коробке, мы с Лютасом поделили добычу пополам на заднем дворе, усевшись с ногами на скамейке, и быстро уплели черствые корзиночки, запивая водой из колонки.

Сегодня так тихо, что слышно, как мать ругает мальчишку во дворе за живой изгородью. Это мой давешний яблочный приятель, он огрызается еле слышно, но я разбираю каждое слово. Хорошо бы он выбрался погулять и швырнул мне еще пару зеленых яблочек. В чулане на руа Ремедиош яблоки лежали на пожелтевшей O Século, я обнаружил их в тот день, когда поминали тетку: искал приличную выпивку, а нашел груду ранеток. Это было в четыре часа, еще до прихода нотариуса.

Когда спустя несколько часов, после оглашения завещания, сестра сказала мне, что ждет ребенка и хочет остаться в доме, пока не вернется ее жених, признаюсь тебе, я испугался и рявкнул что-то вроде: А где ты раньше была? Сестра стояла передо мной молча, опустив лицо. Черное креповое платье было ей узковато. Траурные цикады перестали хрустеть печеньем и уставились на меня с отвращением. Говорю же, я испугался. Я подумал, что Агне застрянет в моем только что обретенном доме, родит свое никому не нужное дитя, передумает выходить замуж и повиснет у меня на шее. Тетка писала мне о своем разладе с дочерью, там было что-то смутное, непохожее на семейную ссору. Еще тетка писала мне, что стрелки стали крутиться вдвое быстрее, и торопила меня с приездом, и если кого-то здесь можно было спросить: Где ты был? – так это меня самого. Агне отступила на шаг и посмотрела на меня снизу вверх.

– Ты не пустишь меня? Но мне же некуда ехать, пока не начнется новый контракт в миссии.

– На пару дней можешь остаться.

– Ну спасибо, братец. – Она повернулась и пошла прочь, необычно прямая, пышная и мрачная, как черный гладиолус.

Завещание застало меня врасплох, да и нотариуса тоже: он сказал, что Зое приняла это решение за два дня до смерти, она не хотела ждать ни минуты, и ему пришлось ехать в Альфаму из загородного дома, пробиваясь через воскресные пробки.

Когда тетка приезжала в Литву в последний раз, я с ней почти не разговаривал; когда она звала меня, я не приехал. Я был зол на нее как черт. Я не мог поверить, что был влюблен в эту хворую старуху, целовал ее ноги и запирался в ванной, чтобы понюхать ее махровый халат. Как она могла так со мной поступить, думал я, в таком виде ей следовало остаться дома и не показываться мне на глаза. Одним словом, будь я на месте Зое, оставил бы такому племяннику два сентаво, плетку и мышеловку с дохлой крысой.

* * *

Не прошло и трех дней после моей вылазки в галерею, как в газетах появились заметки о преступлении на приморском курорте. Там даже интервью с хозяином было: старый хрен сообщил публике, что вор оказался знатоком и вынес самые ценные вещи несмотря на то, что сигнализация сработала, а на первом этаже сидел охранник. Список похищенного он намерен предоставить страховой компании, сказал этот наглый лжец, но деньги не заменят ему собранных за многие годы раритетов. Многие были выставлены не для продажи, а просто как часть ценнейшей коллекции!

Вот, Хани, какой я ловкий грабитель – вынес целый мешок с антиквариатом, не обращая внимания на вой полицейской сирены, а внизу меня ждали сообщники на белых конях. Правду говорил Лилиенталь: человек хорошо делает то, что он считает нужным, главное – научиться считать.

Сегодня ночью я несколько раз стучал в стенку, надеясь вызвать соседа на разговор, – меня преследует ощущение, что в тихой камере слева тоже кто-то сидит. Сначала я стучал осторожно, потом пару раз треснул по стене железным табуретом. Просто удивительно, что никто не примчался, похоже, охрана сидит в своей комнате с ящиком пива и телевизором, где с утра до вечера показывают тренера Карлуша Кейруша. Или перед другим телевизором, где показывают меня. Да нет, это все παράνοια, красный глазок остался от более важной птицы, прозябавшей в этой клетке. Лютас говорил, что такое устройство может работать годами: если его не обесточить, так и будет мигать, пока здание не рухнет от старости или не сгорит.

Дней через пять после Лютасова отъезда я решил опробовать его камеры, просто из любопытства, и оставил их включенными на целый день. Когда я вернулся из города, включил компьютер и прокрутил запись, то увидел Байшу с пылесосом, Байшу, поливающую фикус, и, наконец, Байшу, целующую пистолеты. Она снимала их один за другим, заглядывала в дуло, прикладывала к губам и вешала на место. Я прямо оторопел, когда это увидел. Так вот у кого ключи от оружейного шкафа! Услышав мои шаги в передней, служанка спокойно повесила дерринджер на крючок, закрыла дверцу, сунула ключ в карман и отправилась на кухню. Погоди-ка, Хани. Я сейчас писал это и всю дорогу пытался поймать ускользающую мысль. Камеры. Пистолеты. Додо. Дерринджер. Нет, не могу.

* * *

О чем я думаю? Откуда взялась Додо, вот о чем.

Есть такие сумчатые зверьки, которые едят что попало, у них два влагалища – и две жизни, надо полагать. Их называют энеевы крысы и используют в саперном деле. Хозяин Додо пристроил крысу в мою спальню, чтобы та занесла в зубах подушку, набитую нитроглицерином. Этого хозяина я так ни разу и не видел. Зато подельника видел дважды: двадцать второго января и второго февраля, в кафе «Аш Фарпаш», заставленном шахматными столиками. Во второй раз я заказал там кашасу, и она оказалась сущей отравой.

– Ласло тебе не враг, – сказал метис, повесив на стул свою куртку с тысячью молний. – Если бы не осечка с чистильщиком, он взял бы немного денег и отпустил тебя на свободу. Уж я-то в людях разбираюсь, у меня весь череп в шишках. Хочешь потрогать?

– Нет, спасибо.

– Человек, который тебя выручил, уже не хочет твой дом, потому что у тебя его нет. Ясное дело, можно купить нотариуса и потерять старухины условия, но это будет стоить половину дома. Да прибавь еще налоги на дарение, останется медная мелочь.

– Старухины? Следи за своим языком.

– Следи за моими губами, ниньо. Принесешь драгоценности. Про цитрины мы тоже знаем, как видишь. Ферро хочет эти цитрины. Он спишет твой долг за услугу, вернет пистолет, и ты будешь должен только мне, за посредничество.

– Еще и тебе должен. Может, тебе фунт моего мяса отрезать?

– Шутишь? Ты же сам давал женщине померить колье. Вот его и принесешь. Не забывай, что Ферро держит тебя между большим и указательным пальцами, будто садового жучка.

Я залпом выпил остаток кашасы. Все-таки в метисах есть что-то ломкое и умилительное, я их полюбил, еще когда читал Амаду, лет в четырнадцать, в «Иностранке». Мы могли бы стать приятелями, я рассказал бы ему про книжную Баию моего детства. Но какая там дружба, droga!

В тот день я был уверен, что попал в переделку. Когда попадаешь в переделку, начинаешь замечать нехватку слов, жестов и возможностей, которыми все вокруг было усыпано – вот только что! – будто тополиным пухом в июньском городе. Стены вокруг тебя сдвигаются с той же скоростью, с какой сгущаются твои обстоятельства, и вот уже никто не зовет тебя на стакан чего угодно, да и ты никого не зовешь, как будто боишься передать заразу.

– Цитринов у меня больше нет, – твердо сказал я. – Но есть другая вещь, очень дорогая, музейная. Я сам продам ее антиквару и отдам все, что выручу. Вещь чистая, не в розыске, досталась по наследству. Дай мне неделю, чтобы это устроить.

– Советую тебе выручить не меньше тридцати кусков. Столько теперь стоит твой пистолет. Удачи тебе в делах. – Посланник допил свое пиво и ушел, высоко держа кудрявую голову.

Как же, чистая, досталась по наследству. Ворованное счастье любого слаще, как говорила няня Саня. Тавромахия провела со мной двадцать лет, для нее это мелочь, молекула времени, а для меня – серьезный ломоть. Она хранилась на дне коробки, зарытой в стружку в углу сарая, где наш сосед Йозас держал когда-то токарный станок. От давно разобранного станка осталась только ржавая станина и несколько шелестящих слов: шпоночный паз, шпиндель, шестерня. Я приходил туда один, обматывал руку тряпкой, запускал ее в колючую стружку, доставал жестянку и разглядывал тавромахию, подсвечивая карманным фонариком. Она была накрепко связана с Зое, но не тем, что раньше принадлежала ей, а скорее сочетанием фактуры и цвета. В детстве я представлял тетку женой полковника, вернувшегося из индийских владений в экипаже, заваленном слоновьими бивнями, штуками голубого шелка и ширмами из палисандра, хотя знал, что она выросла в коммунальной квартире на Малом проспекте, недалеко от красно-кирпичных общественных бань.

* * *

Я уже начал привыкать к стылым стенам, но сегодня меня просто трясет от холода. Чувствую каждый заледенелый сустав, каждую мерзлую связку, хоть кричи. Прямо как на той веранде, которую я снимал в Паланге у толстой Марты, когда меня вышвырнули из университета.

Марта боялась пожара и не разрешала топить печку с узкой изогнутой трубой, она называла ее буржуюс – печь была явно мужского рода, чугунная, на львиных лапах с дымом, ползущим из всех щелей. Однажды я постучал в ее дверь, держа в руках купленный в комиссионке винил Беко. На конверте был нарисован мост в сиреневой мгле, точно такая же мгла стояла за окнами моей веранды. Стратагема: для вида чинить деревянные мостки.

Меня впустили, в комнате было как следует натоплено, я согрелся и чуть не заснул, но тут Марта вернулась с подносом, ее плоские скулы светились малиновым светом. Я послушал пару песен, напился чаю с водкой и собрался уже уходить, но вдруг закашлялся: комната поплыла у меня перед глазами, а ромашки на шторах завертелись, будто китайские огненные колеса.

– Это вроде астма у тебя, студент, – сказала Марта прямо над моим ухом. – Ложись на кровать, отдышись. Ботинки-то сымай.

Она вышла на кухню, погремела там каким-то ведром, вернулась, выключила проигрыватель, сняла платье и легла рядом со мной. Голая Марта была похожа на древнеиндийское слово pusṣṭás, что значит обильный, груди ее лежали, как две срединные s, буква ṭ проходила по животу, заканчиваясь рыжеватым завитком. Самое время удирать, подумал я, крепкие пальцы стянули с меня свитер и расстегнули джинсы, но тут я перестал кашлять и сразу заснул, сбежав от хозяйки в единственное место, куда отступать не зазорно. Во сне я сидел на постели в четырехстах километрах севернее Паланги, в номере тартуского отеля. Вот ты где, Косточка! – сказала тетка, но тут натопленная тьма сгустилась, и мужицкая рука похлопала меня по плечу:

– Согрелся, студент? Уходи, я люблю спать одна.

Наутро мы столкнулись лицом к лицу во дворе, вернее, сначала я увидел хозяйкину спину, обтянутую красным свитером, – Марта чистила крыльцо железным скребком, у меня сразу заныли зубы от размеренного скрежета. Свитер у Марты был грубой вязки, колючий даже с виду, я бы сам в таком ходил. Утро тоже было грубое, красный морозный рассвет не сулил передышки, ветер продувал сосновую рощу насквозь. Рыжая и ражая рысь морская рыскала, сказал бы варяжский принц, написавший «Висы радости», вот только радости я не испытывал.

* * *

Поначалу я радовался, что сижу в одиночке: никто не пристает с историями, никто не нарывается на драку, а теперь – другое дело, я бы неделю не ужинал, чтобы провести с соседями справа несколько часов. Судя по голосам, за стеной сидят молодые воры, портовая шпана, если бы я сказал им, что я тоже вор, они бы со смеху померли. Ладно, нужно сосредоточиться и продумать каждое слово вечернего разговора: я собираюсь говорить с Пруэнсой начистоту, я заставлю его повернуть ко мне свое желтое потрескавшееся ухо и выслушать, что я хочу сказать.

Если вечером он не вызовет меня, как обещал, я начну голодать против него, как делали в старину, взывая к правосудию. Тот, против кого голодали, тоже переставал есть, чтобы доказать, что он прав, а если голодать ему было слабó, то шел к победителю и выполнял его условия. Не знаю, может, это сказка, но я слышал, что один крестьянин голодал против Бога за то, что тот не прислал ему всего, о чем говорилось в молитвах.

Я ведь понял, Хани! Стоило восстановить в памяти корзину с яблоками и ненароком подслушанный кухонный разговор, как все остальное хлынуло лавиной, будто вода в пересохшее русло. Я вспомнил служанку с дерринджером в руках, она держала его, как канарейку, не испытывая страха, да что там, она целовала его прямо в ствол – не знаю, что это был за ритуал, да и знать не хочу. Потом я вспомнил зимнее утро и голую стюардессу, похожую на четырехпалубный флагман с кормой из красного дерева. Додо, стоящая со шпилькой возле оружейного шкафа, – что-то за этим пряталось, но что? Мысли ускользали, висели в воздухе, будто семена одуванчика, и не давались.

Я промаялся до вечера, а потом наконец понял. Все сразу понял, Хани, все целиком. Некоторое время я сидел как мешком ударенный, а потом засмеялся. Потом я съел хлеб, выпил воду и почувствовал тюрьму всей кожей, будто экзему или чесотку.

Как объяснить Пруэнсе, что произошло? Одно дело – рассказывать такую историю другу за бутылкой вина или записывать ее в виде сценария: все коллизии вылизаны, палочки попадают в нужные дырочки, герои наполняются воздухом и поднимаются к потолку, а причины и следствия становятся стройными рядами, покорные, будто кегли в кегельбане.

Возьмись я рассказывать все как было, я начал бы с коттеджа на побережье, потом перешел бы к тому вечеру, когда метис показывал мне свои шишки на черепе, а потом рассказал бы, как сидел в ночной электричке из Сесимбры, заслонив лицо газетой, чувствуя себя то преступником, ускользнувшим от преследователей, то болваном, каких свет не видывал. Сейчас перечитал последнюю фразу и понял, что мало кто стал бы выслушивать этот бред до конца. А вот Лилиенталь, тот стал бы. Его прямо хлебом не корми.

Он умеет меня слушать – набивая трубку, валяясь в подушках, перебирая свои корабельные канаты, туго натянутые вдоль коридора. Раньше я стеснялся смотреть, как он двигается, а теперь смотрю: это похоже на воздушный трамвайчик, медленно движущийся от башни Васко да Гамы к океанариуму. Я купал этого человека в чугунной ванне по меньшей мере пятнадцать раз, а он не может прислать мне чертовых сигарет.

Лютас

Не знаю, получится ли у меня высказывание, не задавит ли все простое и крепкое желание отхлестать Кайриса по щекам. Боюсь, не выйдет ли такая же лажа, как у наивного Реве, который вышел на сцену с крестом и свастикой на шее (и кажется, серпом и молотом) и в белой боксерской перчатке, чтобы прочесть стихи о том, что фашизм и социализм по сути одно и то же, да и религия с ними заодно. Люди верят железякам и символам больше, чем метафорам, так что достучаться до публики, выстраивая сложносочиненный видеоряд так же сложно, как сварить мясо в кожаном мешке.

В восьмой школе у нас был математик, помешанный на альпинизме, молодой полнокровный парень и, как я теперь думаю, отъявленный враль. Этот математик нас с ума сводил, рассказывал про какие-то горы, где они с другом ночевали в снегу, про лавины, бураны и все такое прочее. Однажды зимой мы с Костасом решили себя проверить, взяли в сарае старую палатку жестянщика и отправились на обрыв, тот, что по дороге на Бельмонтас, часа полтора ходу от нашей улицы. Мой друг обещал устроить ужин на древний манер, сварить мясо в кожаном мешке, заполненном горячими булыжниками, мясо и камни он собирался добыть в лесу. Когда мы добрались туда и разбили палатку на самом склоне, Костас предложил спуститься вниз, к речке Вильняле, и мы пошли, вернее, поползли вниз, проваливаясь по колено в снег и цепляясь за ветки и обледеневшие кусты.

Речка замерзла еще в декабре, но кое-где чернели прогалины, будто пятна на коровьей шкуре, и видно было, как быстро бежит вода подо льдом. Костас достал из рюкзака кожаный мешок со шнуром, похожий на бурдюк из фильма про Али-Бабу, и велел мне набрать в него воды. Я надел мешок на шею и пошел к ближайшей прогалине, добравшись до середины, я обернулся и помахал Костасу рукой. Вода показалась мне грязной, но я заполнил бурдюк доверху, завязал шнурок и пошел назад, стараясь ступать в свои следы на тонком слое снега. Белая стена обрыва маячила впереди, но Костаса я уже не различал, идти с водой было гораздо труднее, несколько раз я едва не шлепнулся на лед и стал смотреть только под ноги. Добравшись до берега, я задрал голову и увидел, что палатки на обрыве не осталось, на ее месте торчали колья, казавшиеся снизу двумя пальцами, сложенными в карана-мудру. Поднявшись к месту бивака, я увидел на чистом плотном снегу надпись, сделанную веткой: а теперь медведя убей!

Вернувшись домой к полуночи, полумертвый от усталости, я упал на кровать и поклялся, что утром разобью Кайрису нос, что бы он там ни говорил в свое оправдание. Но утром он явился за своим бурдюком, а когда я сказал, что бросил его в лесу, заморгал своими караимскими глазами и потребовал что-нибудь взамен, потому что бурдюк он, мол, выменял в школе на целую гору сокровищ.

* * *

Не пропади у Кайриса его минойская игрушка с быками, я не пошел бы ее искать, гонимый неясным чувством вины (хотя даже в руки ее не брал), и не забрел бы на второй этаж, в спальню мертвой старухи, и не увидел бы кудлатого Армана Марселя, старого вильнюсского знакомца. Отчетливо помню, о чем я думал, когда стоял там в заставленной рухлядью комнате и смотрел на фаянсового пупса, сидящего на комоде, свесив розовые ноги. Так вот кому она послала своего заколдованного вестника. Как же я сразу не понял, что это Кайрис? Представлял себе какого-то пижона из Школы искусств или оперного тенора из соседнего двора, который вечно ставил машину поперек парковки. Да кого угодно представлял, любого Männchen, способного довести двух девчонок до белого каления, но – Кайрис?

На следующее утро он постучался ко мне в полдень, говорил что-то про завтрак, улыбался, но я ничего не слышал, я смотрел, как он стоит там в дверях, не решаясь войти, видел, как двигается его кадык, как шевелятся губы, и думал, что не хочу его смерти. Я еще не знал, чего я хочу. Одно я знал точно: надо уезжать. Быстро. Чтобы не вышло хуже.

В ту ночь, когда я видел Габию в последний раз, мы занимались любовью, а потом она заснула. Вернее, мы пытались заниматься любовью. Я набросился на нее, будто голодный на горбушку, вертел ее по-всякому и сам удивлялся своей жадности, но стоило мне стащить с нее трусы и увидеть рыжеватую шерсть, как – kwatz! – отвращение забило мне горло. Утром я оставил на столе пачку десяток, последнюю заначку, захлопнул дверь и уехал в аэропорт. Больше я ее не видел. Вильнюсский протерозой кончился, и начался разлив морей и континентальный дрейф. К слову сказать, меня всегда удивлял тот факт из истории Земли, что, когда Пангея распалась на две части, впадину между ними заполнил океан под названием Тетис. В переводе с литовского это означает отец, вернее папа. Ни разу в жизни не произносил этого слова, даже смешно.

Мой отчим был не из тех, кого можно назвать папой. Глаза у него были бледные и неподвижные, словно у игрока в покер, а руки проворные, будто у старой шляпницы. Этими руками он вырезал ключи, сотни, тысячи железных ключей. А я смотрел и учился, попробовал бы я не учиться.

Мать боялась его до смерти, по ночам он заставлял ее верещать по-птичьи, а я ворочался за стеной, слушая, как долбится ее голова о спинку кровати. Кайрису я ничего не рассказывал, он завидовал тому, что у меня отец, а у него какой-то приходящий доктор, вечно пьяный, не помню фамилии. Однажды Кайрис попал к нам на обед и так пялился на мою замученную мать, что я начал пинать его под столом ногами. Повезло ему, что отчим был голоден, глодал свиное ребро и ничего не заметил.

Зое

Знаешь ли ты, что Аверинцев посоветовал даме, сетующей на то, что приходится писать «бог» с маленькой буквы: «А вы ставьте „Бог“ в начале предложения». Когда я вспоминаю здесь о Зеппо, мне хочется писать его имя с маленькой буквы, потому что это не имя, а имя существительное. Такого зеппо встречает любая женщина, будь она хоть семи пядей во лбу, зеппо – это не тот, кого ты любишь, не тот, которому рожаешь детей, а тот, кого больше всего боишься потерять.

Представь, что у тебя в мастерской остался тюбик краски на все про все, – кому ты разрешишь подложить его под ножку стула, ни слова не скажешь и будешь молчать, закусив губу? Бесполезная растрата всего, что у тебя есть, внезапные исчезновения, грязные трюки в постели, громкое пение в душе, серые бесстыжие глаза, чистые, словно ручей с черными камушками на дне, – вот что такое зеппо.

Перед тем как выставить меня из дому навсегда, Зеппо повез меня в Ронду, это недалеко от побережья, испанский городок, где до сих пор проводят корриду. Раз в год туда съезжаются тореро, чтобы помахать накидками, расшитыми стеклярусом, я примеряла одну такую – ночью, когда никого не было, только сторож, мы двое и бутылка анисовой водки.

Сторож был приятелем Зеппо и пустил нас ночевать, предупредив, что трогать ничего нельзя, мол, все ужасно ветхое и держится на честном слове. Одежда, между прочим, поразительная, ее как будто на кукол делали: куцые курточки, штанишки в облипку. Когда он открыл витрину и дал мне примерить костюм знаменитого Гузмана с розовым галстуком, я его даже застегнуть не смогла, зато мне подошло платье кавалерственной дамы, а веер хрустел, будто вязанка тростника. В темноте арена казалась необъятной, я танцевала на песке, а Зеппо бегал за мной, надев голову быка, потом ему пришлось вымыть голову под краном, потому что волосы пропахли какой-то эфирной дрянью.

Утром Зеппо посадил меня на ночной автобус, сказал, что скоро приедет, сунул мне в карман какую-то вещицу и попросил хранить как зеницу ока. Подарок оказался античной пряжкой, я завернула ее в платок и держала все время при себе. Когда у меня появился дом, а в нем комод, я положила вещицу в комод, но однажды она оттуда исчезла, как исчезало многое в этом доме, полном тайников. До сих пор жду, что она вернется сама, будто цыганский перстень.

Он ведь тоже был басурманином, от кого-то прятался, прикрывал голову. Ты думаешь, ты на него белым телом похож, серой радужкой, золотистой щетиной? Нет, ты на него похож своими барабанами. То есть другими барабанами. Если человек шагает не в ногу со спутниками, это не значит, что он глухой или придурок, не способный подстроить шаги под рассыпчатую дробь. Это может значить, что он слышит другой барабан. Не помню, кто это сказал, то ли русский, то ли американец, но в барабанах он точно знал толк.

Костас

– Я вспомнил важную вещь, господин следователь. – Тут я внезапно осекся и замолчал. Утром я требовал встречи с Пруэнсой, лупил в дверь что было силы, но теперь, оказавшись в его кабинете, вдруг понял, что говорить о моей догадке бессмысленно. За кого я их принимаю? Само собой, полиция обследовала основную улику и знает про спиленный боек. Надо сбросить обороты и заговорить для начала о другом. Новая стратагема: цикада сбрасывает золотую кожицу.

– Так что за вещь? – Пруэнса нетерпеливо стучал по столу карандашом. – Новая поэма? Венок сонетов?

– Я могу доказать… – Я закашлялся, чтобы сообразить, на что перевести разговор. – Я могу доказать, что в момент убийства я был на побережье, потому что есть свидетель, видевший меня в десять вечера. Девушка в пальмовой шляпе, азиатка, мы встретились днем у моря, а потом я наткнулся на ее дом, когда искал соседей, способных подтвердить мое алиби. Я стучал, но мне не открыли. Она меня видела, я готов поклясться!

– Ну найдем мы азиатку, и что с того? – он смотрел на меня с тоской.

– То есть как это? Как я мог совершить убийство в своей квартире и в то же время стучать в ворота дома в дачном поселке?

– Труп вашей жертвы нашли в прибрежных скалах двое портовых рабочих. В воскресенье около полуночи. Он застрял между гранитными обломками и сеткой для мусора. В воду убитый мужчина не попал, лицо осталось цело, и в свое время вы сможете на него посмотреть.

– В прибрежных скалах? – Я так растерялся, что мог только переспрашивать.

– Да, в нескольких метрах от берега, на мысе Эшпишел. На прошлом допросе вы показали, что тело забрал из вашего дома человек, которого наняли ваши сообщники. Тот, кто вас теперь шантажирует. Значит, тело было вывезено из города и оставлено в прибрежной зоне. А кому вы там стучали в дверь в Капарике, не имеет никакого значения.

– Я понятия не имел, где чистильщик собирается избавиться от Хенриетты! И не понимаю, зачем он так долго тянул. Целых четыре дня!

– Вы всем своим друзьям даете женские имена?

– Я уже говорил, что не даю никому никаких имен!

– Однако вы предпочитаете называть вашего друга Хенриеттой, хотя на первом допросе утверждали, что видели его пенис, – продолжал он, не слушая. – И еще одна неувязка: раньше вы говорили, что за услугу сообщники потребовали не деньги, а дом, доставшийся вам по наследству. Так деньги или дом?

– Сначала дом, а потом деньги. Я не говорил, что дружил с Хенриеттой, это ваши домыслы. Впервые в жизни я увидел ее – или его? – на полу своей кухни в среду после полуночи. Я больше не стану говорить с вами без адвоката. Я требую провести следственный эксперимент!

– Не надо так шуметь. – Он выставил перед собой ладони. – Проведем. Для этого вы должны назвать мне место, где совершили преступление. Это скалы на побережье или ваш дом в Альфаме? Что вы головой мотаете? Ах, все-таки дом. Завтра поедем туда, я обещаю.

Вернувшись в камеру, я лег на бетонную скамью, натянул одеяло на лицо и тихо завыл. Заскулил по-собачьи, прямо как Руди, когда я вез его усыплять. Тело нашли в прибрежных скалах в воскресенье, сказал следователь. Merde! Я же действительно был в Сесимбре в воскресенье. Я ждал там Лютаса и накачивался турецким кофе в забегаловке на набережной. А он не приехал. Четверг, пятница, суббота, воскресенье. Раз, два, три, четыре, десять. Что-то важное выпадало, а что – я никак не мог уловить. Значит, чистильщик приволок труп туда, где я появился через несколько дней. Но зачем? И почему тело нашли именно в воскресную ночь, а не раньше? Я услышал, как стучат мои зубы, и содрогнулся от отвращения. Надо собраться, надо подумать о хорошем.

Я сполз со скамьи на пол, лег в шавасану и стал думать о том, что скоро увижу руа Ремедиош. Думать о хорошем. В рукаве у меня еще одна карта – спиленный боек. Почему они сами об этом не спрашивают? И почему мне так и не показали пистолет? Хотя понятно почему. Система всегда морочит тебя тем, во что ты веришь. Думать о хорошем. Завтра поедем домой. Полиции придется сорвать печати, и я смогу обойти все комнаты, взять пару свитеров, постоять на террасе и посмотреть на реку. Думать о хорошем.

Жаль, что я потерял тавромахию, было бы здорово забрать ее с собой и положить под тюремный матрас. Надо улучить время и поискать ее как следует. Как там говорила Байша: беличья пропажа рано или поздно прорастает орешником?

* * *

Когда тетка умерла, Агне уехала в Агбаджу. Ходили слухи, что она нашла себе кого-то в тамошней миссии, но когда в прошлом году сестра явилась в Лиссабон с ребенком, спящим днем и ночью, будто король жемайтов в горе, я не стал ее расспрашивать. Агне бродила по дому, улыбалась и не вспоминала о нашей ссоре. Хотя поссорились мы крепко, в день теткиных похорон. Когда нотариус Кордосу прочитал бумагу, сестра отшвырнула стул и вышла, а в комнате стало так тихо, как будто он сказал, что завтра начнется война или, прости господи, чума.

– Русская классика. Пожилые помещицы часто завещали имение смазливым лакеям, – сказала Агне, когда гости ушли, и тогда я ее ударил. Поверишь ли, это была первая женщина, которую я ударил, и не могу обещать, что последняя, ведь я не испытал угрызений совести. Лютое виленское ratio глядело из ее глаз, сырое, неистребимое чванство заречной слободы. Я часто представлял себе двух ее отцов, проворных белобрысых гадов, до сих пор, наверное, живущих на берегах Нерис. Отцы слились в моей сестре, как шестеро детей Шивы в теле победителя демонов.

– Хорошо, что я тебе не сестра, – сказала Агне, потирая вспыхнувшую щеку. – Подавись своим наследством, чтоб оно сгорело.

Написал это и вспомнил, что однажды уже слышал это не сестра. Под душным персидским ковром, накинутым на крышку «Безендорфера». Когда Агне поцеловала меня в первый раз, я отшатнулся и со всего маху навалился на педаль, послышался хриплый собачий вздох, в глубине рояля что-то укоризненно загудело.

– Не бойся, я ведь тебе не сестра, – прошептала Агне. – Я тебе седьмая вода на киселе, нам все что угодно можно делать.

Делать с Агне все что угодно я не хотел. Однако сестра была условием этого дома, я слушал ее шепот, думая о ящичках комодов, похожих на пчелиные соты, и витражных дверцах секретеров в кабинете хозяина. Полагаю, что не я один так поступал. Молодая жена Фабиу наверняка думала о том же самом, когда закрывала глаза и позволяла мужу делать с собой все, что он хотел с ней делать. Она думала о ленивых завтраках на залитой солнцем террасе, о золотистом столбе пыли на чердаке, о стрекозах, обнимающих виноградные ягоды. Она думала о дюжинах Quinta do Noval в винном погребе и рассохшихся шкафах, набитых столовым серебром. И еще она думала о Зеппо, похоже, она только и делала, что думала о Зеппо.

Я так и не понял, куда он потом подевался, этот испанец. Не уехал же он на остров Армона таможенником, чтобы не видеть людей, а видеть только морских звезд, умирающих к вечеру на песке. Она называла его Зе, так же как я называю своего друга Ли, здесь вообще любят сокращать имена, а мое вот не сокращается, если его сокращать, получится не лузитанское имя, а кудахтанье какое-то. В Тарту я слушал истории про этого парня и молчал, улыбаясь. Мне хотелось спросить, держал ли он свою голову на весу над ее плечом, чтобы она не чувствовала тяжести, чтобы она сказала: какая у тебя легкая голова. Но я не спросил.

Никогда не задавай вопросов о прежних любовниках, убей любопытство. Иначе прожорливое тело твоей любви будет обнажено.

* * *

Сегодня адвокат был довольным и сонным, как оса в варенье. Он принес мне «Преследователя», как я и просил, такого в тюремной библиотеке днем с огнем не сыщешь. Сказал, что купил в русском магазине на авениде ду Бразил. Трута повесил пиджак на спинку стула, его бритый подбородок лоснился от пота – глядя на него, я осознал, что в первый раз не дрожу от холода в комнате для свиданий. Видение лиссабонской весны, плещущейся там, откуда пришел этот человек, не сознающий своего счастья, брызнуло мне в глаза и заставило зажмуриться. Разговор был коротким, я быстро вернулся в камеру и теперь лежу в обнимку с Кортасаром в синей обложке, смотрю на потолок и вижу не синего осьминога, а контур неизвестного острова – так, наверное, выглядит Исабель с птичьего полета.

Бога ради, думаю я, наблюдая, как солнечный луч перемещается по острову с юга на север, зачем им было накручивать такой сложный сценарий? Сунуть хозяина в тюрьму и тихо купить здание по цене козы или гиматия, а то и вовсе за пару медных оболов? Грамотно придумано: ясно, что я растеряюсь и от великого своего ума поверю в то, что являюсь главным подозреваемым. Вот оно, неистребимое малодушие эмигранта, кротость человека в старой шинели, человека без друзей и без денег, да чего там, человека без лица. Ясно, что чувство вины за то, чего я не делал, смешается в моей голове с чувством вины за то, что я сделал, и затопит мой воспаленный мозг паникой, будто ячменным пивом, которое боги выдали за кровь, заливая им поля и жилища египтян.

Сегодня я весь день вспоминаю женщину, которая вертела меня, словно абрикос, примеряясь к зеленому недозрелому боку и не решаясь вонзить в него зубы. Я мог бы стать ее другом, любовником или хотя бы японской куклой надэмоно – это такая соломенная кукла, которой натирают больное место, или относят в храм, или просто бросают в огонь. Я мог бы стать абрикосовой косточкой, раз уж ей так хотелось, и дать ей покой, обыкновенное утешение, то есть свободу.

Свобода не существует без спокойствия (всякая тревога уже не свобода), как писал любимый теткой Ф. М. Д., которого я не читаю, а если читаю, то ловлю себя на желании завязать бороду узлом, чтобы отогнать демонов, как делают знающие люди. Еще неделя без бритья, и я смогу сделать не слишком крупный, но убедительный узел.

Когда весной две тысячи третьего я разговаривал с теткой по телефону, сидя с ногами на стойке бара, потому что уборщица разлила по полу мыльную воду, я еще не знал, как мало ей оставалось жить, но мог бы догадаться, прислушиваясь к убегающему, матовому, неплотному голосу. Слышно было хорошо, но помехи были в самом голосе, как будто тетка пыталась перекричать хлопанье бакланьих крыльев и грохот прибоя.

– Я не смогу приехать, – сказал я, – на днях только на работу устроился. Ты уж прости.

– Со мной здесь пан Грабарчик, он приехал повидаться, и еще разные люди.

– Надо же, и Грабарчик там! – Я почему-то обрадовался.

– Да, он со мной, не беспокойся. – И тут нас разъединили. Я не беспокоился. Я не хотел уезжать из города, я был немного влюблен и до смешного беден, но, сказать по чести, это не было настоящей причиной. Видишь, Хани, я пытаюсь назвать настоящие причины, будь у меня психоаналитик, он бы мной гордился, пошуршал бы тетрадкой и сказал бы, что мы продвигаемся вперед. На самом же деле я продвигаюсь назад и делаю это так быстро, что февральский ветер свистит в ушах. Ты в детстве каталась с высоких ледяных горок, стоя на прямых ногах?

Я решился не сразу, шлепался на задницу и съезжал, вертясь волчком, обдирая штаны и стиснув зубы от унижения. Горкой это место называли у нас в школе, на деле это было горой, обледенелой насыпью, спускавшейся к Нерис. Накатанная дорожка начиналась возле собора и всегда казалась празднично освещенной, свет лился из стеклянных шаров, насаженных на копья ограды, а далеко внизу, у кромки берега, стояли два фонаря, будто стражи с тусклыми факелами. Нужно было встать на самый кончик черного ледяного языка, оттолкнуться и тихо, на прямых пружинистых ногах скатиться до середины реки, постепенно превращаясь в темную точку на сером снегу, там, где свет фонарей становился бесполезен.

* * *

Совершенно не с кем поговорить об отце, Ханна, а так густо, так щекотно хочется поговорить об отце. Одно я знаю наверняка: отец был высоким донжоном, украшением горизонта. Плечистый, полный тайных ходов, недостижимый, весь изъязвленный следами от снарядов, весь в щелях и выбоинах от моих школьных писем, оставшихся без ответа.

Отец показал свой шляхетский норов, не явившись на свадьбу, а мать показала нежное воспитание, грохнувшись в обморок на гранитных ступеньках Scala Christi. Жених оставил долги и недописанный складень, каким-то чудом выбрался к бабке в Польшу, вышел там за лимонадом, и больше его никто не видел. За десять лет он прислал мне целую груду посылок с игрушками, свитерами и джинсами (всегда на размер или два больше, чем нужно, как будто издали я казался ему рослым и пухлым Шалтай-Болтаем), но ни одного письма. А потом и посылки прекратились.

Вчера ночью мне снился скоротечный болезненный сон, я даже проснулся среди ночи. Я видел тетку сидящей на стуле в нашем вильнюсском доме, возле кухонного окна, она сидела слишком прямо, как веревкой привязанная, волосы были расчесаны на прямой пробор, будто у прекрасной Ферроньеры, очки в тонкой золотой оправе съехали на нос, а глаза были закрыты. Первое, о чем я подумал: я ни разу не видел ее в очках, второе: да это же мои очки!

– Зое, – позвал я, и тетка открыла глаза.

– Косточка?

Я страшно обрадовался, услышав это имя. Я не слышал его с того самого дня, как вломился к ней в ванную зимой две тысячи первого, под самое Рождество. В моем сне поднялся внезапный ветер, сквозняк захлопнул окно, тетка вздрогнула, стул под ней покачнулся и стал падать. Звон разбитых стеклышек был еле слышным, оправа царапнула по каменному полу, я хотел удержать тетку, протянул руки, но они остались прижатыми к подлокотникам кресла. Я не мог пошевелиться и просто смотрел, как тетка падает, пока ее спина не коснулась пола – беззвучно, словно бумажная. Древние думали, что память хранится в ушных раковинах, поэтому свидетеля на суде тянули за ухо, чтобы рассказывал подробно. Во сне я потянул себя за ухо, чтобы понять, что мне все это напоминает. Моя тетка не могла лежать вот так, с задранными ногами, со сбившимся платьем, как школьница на берегу Нерис. А, вот оно. Проклятые белобрысые гады Д. и П.!

Когда Зое рассказала мне о том, что произошло, я едва сдержался, чтобы ее не ударить. Это была не ревность, я точно знал, это была детская злость, насупленная и безысходная. Почему она говорит так, будто все им простила? Эта женщина все принимала как должное – и помощь, и вражду. Ее улыбка ничего не означала, просто движение губ, не более того. Такую улыбку наш доцент Элиас называл архаической: когда греческую статую вырубали из камня, улыбка получалась сама собой, уголки рта поднимались, и мастер ничего не мог с этим поделать. Ее смех тоже ничего не значил. А слез я вообще не видел ни разу.

– Сверни мне сигарету, – сказала Зое, – и утешься тем, что об этом викторианском ужасе знают только четверо. Я, ты и двое бывших второкурсников. Один серый, другой белый. Два веселых гуся.

Теперь она лежала на каменном полу, раскинув ноги, я смотрел на нее не отрываясь, а она смотрела на меня и вдруг плутовато улыбнулась. Я даже задохнулся от неожиданности. Между зубами блеснула розовая заячья щелка, губы раздулись, будто от осиного укуса, тетка мотнула головой, и волосы Ферроньеры свалились с ее головы на пол, открыв две залихватские косички.

– Додо! – сказал я и тут же проснулся в Лиссабоне.

Зое

Какое было лето, милый, какое лето. Вы с Агне шли на кухню, брали корзину с вишнями, ставили на веранде медное блюдо и садились вокруг него, вооружившись скрученными шпильками. Так было несколько дней подряд, в конце июня вишни были дешевыми, их привозили прямо к Табачным докам в грузовичке, и весь переулок делал запасы на зиму.

С южной стороны веранду прикрывала каменная стена с единственным окошком, довольно грязным, за которым мерещились лица жильцов и даже пожелтевшие кружева занавесок. Во дворе лежала фаянсовая раковина, в дождливые дни в ней собиралась вода, и мы швыряли туда монетки по двадцать эскудо, стараясь попасть в самую середину. Ты это помнишь? С севера стены не было, только гора камней, густо поросшая черным пасленом, – подрядчик успел все разрушить и разорился.

Одним из первых слов, которое я узнала, приехав в Португалию, было азулейжу – это было горячее блекло-голубое слово с потеками подтаявшего варенья, крошками и рыжими муравьями. Плитка на нашей террасе была старой и сильно выщербленной, по ней даже больно было ходить босиком. Теперь, когда у меня так много времени, чтобы лежать и думать, я часто думаю о том, как вышло, что я прожила с Фабиу столько лет – таких пустых, что их можно вкладывать друг в друга, будто шляпные коробки. С человеком, который бросался переставлять мебель, едва успев зайти в гостиничный номер, а потом осматривал розетки и снимал картины – боялся, что за ним следят. С человеком, который так любил разрушать, что даже отцовские пистолеты лишал основного достоинства в своей подвальной мастерской. Не успокоился, пока все их не испортил. Он и меня хотел подпилить, ведь я была красивым и опасным оружием, да только не успел.

Муж принимал мою мягкость за слабость, а спокойствие за покорность. Так многие делают. Где-то я читала о венгерской контессе, оставшейся жить со своей горничной, когда власть в стране перешла к пролетариям: старуха не понимала, что горничная держит ее из милости, не желая ей голодной смерти, и каждое утро начинала с того, что протягивала служанке руку для поцелуя.

Знаешь, Костас, никакой юности не существует, как не существует весны в тропическом климате. Ты либо ребенок, либо взрослый, то есть мертвый. Пока ты ребенок, вокруг тебя всегда много людей, весь этот либертинаж, скользкие, как селедки, тела, но никто не подходит достаточно близко. У тебя розовые десны, твоя жизнь холодна, будто мешок с елочными шарами: серебро, стекло, морозная безупречность во всем. Но стоит тебе потеплеть, затвердеть, услышать шум своей крови, как все меняется, un-deux-trois! – упрощается крахмально, будто папье-маше. К тебе подходят, сначала осторожно, потом без церемоний, гладят, вертят, разглядывают на свет, простукивают сильными пальцами, однажды тебя роняют на каменный пол, и ты довольно быстро умираешь.

Вчера мне снилось, что я приехала в дом на склоне большой горы и знаю, что мне нужно собрать чемоданы, все уложить и вернуться в долину, к людям. Чемоданы стоят наготове, рыжие, тревожные, ими заполнено все пространство прихожей, я с трудом протискиваюсь в свою комнату, распахиваю шкафы, вынимаю стопки пожелтевшего белья, какие-то рукописи, фотоснимки, квитанции. Шкафы кажутся огромными – мелкие вещи выползают из них, будто вереницы муравьев, я бросаю их в чемодан, торопливо, без разбору, но по-прежнему вижу пустое чемоданное дно, бумаги проваливаются куда-то еще, в какие-то нети, в невидимые карманы, и тут я понимаю, что стоит наклониться чуть пониже, как эти карманы затянут и меня, нети восторжествуют и чемодан захлопнется.

Костас

Я сидел на кухне своего дома и прихлебывал бренди из чайной чашки. Бренди был мой собственный, Пруэнса щедро плеснул его в чашку, поленившись искать стаканы. Утром он решил сдержать свое слово и привез меня домой под охраной сержанта. Сначала я повел их в спальню, чтобы показать место, где лежала датчанка, исчезнувшая вместе с овечьей шкурой. Я чуть сам не лег на пол между кроватью и окном, изображая Хенриетту. Покой и веселье качались во мне, как море во внутреннем ухе, когда сойдешь с корабля на сушу после долгой болтанки. Так, наверное, чувствовал себя мореход Ганнон, когда сошел на марокканский берег, он ведь тоже знал, что придется возвращаться, но старался об этом не думать.

– Это же классика, – сказал я, когда мы вернулись из спальни, оставив там меловой контур с раскинутыми руками. – Классическая подстава с одним подозреваемым. Преступник убил человека в моем доме, моим оружием и практически в моем присутствии. Потом пришел чистильщик, забрал тело и помыл полы. А потом с меня потребовали плату.

Пруэнса налил мне выпить и велел сесть на кухне у окна. При этом он жевал печенье, которое нашел на столе: собаки в шоколадной глазури. Глядя на это печенье, купленное в начале зимы в Canto idílico, я вдруг осознал, что тридцать четыре дня не ел сладкого.

– Вы принимали какие-то вещества в тот вечер? – он взял из коробки еще одну собаку и откусил ей голову.

– Не употребляю. На кухне все пропиталось кровью, весь пол. Я сам наступил в эту кровь!

– Так где же был труп, в спальне или на кухонном полу?

– Чистильщик перенес тело со второго этажа вниз, – терпеливо пояснил я. – Но не успел выйти из дома. Он услышал мои шаги на лестнице и затащил тело в кухню. Потому что там есть место, где труп можно быстро спрятать. Открыть крышку погреба, бум, хлоп – и все.

– Бум, хлоп? Покажи ему то, что нашел, – весело сказал Пруэнса сержанту.

Полицейский вразвалку вышел из кухни и принес из чулана банку с вишневым вареньем.

– Вот ваша кровь, – сказал он и со стуком поставил банку на стол.

– Моя?

– Пятна на стенах, о которых вы говорите. – Пруэнса потыкал в липкую банку пальцем. – Не знаю, кто эти люди, что здесь развлекались, но вы явно друг друга стоите.

– Вы не понимаете. Я споткнулся и упал прямо на спину мертвецу. А потом отмывал руки жидкостью для мытья посуды, потому что кровь осталась у меня под ногтями. Моя мать – операционная медсестра, а я был донором еще в школе и способен отличить вишневый сироп от любой человеческой жидкости!

– Вот оно что. Ну, раз вы были донором, значит, знаете, что кровь можно носить не только в теле, но и в пробирке. А коли так, ее можно и вылить в назначенное место. Хватит и сотни граммов, чтобы перепачкать руки такому cobarde, как вы.

Пруэнса потянулся, встал со стула, кивнул своему помощнику, и оба вышли в коридор, оттуда послышался долгий, сочувственный, освобождающий смех. Так, наверное, смеялись фиджийские демоны, когда перебрасывались человеком вместо ореха. Полицейский был тот самый, что приходил меня арестовывать, я узнал его по усмешке, обнажающей розовые десны до самого верха. Похоже, у них не так уж много людей в департаменте, да и в самой тюрьме тоже. Кажется, я знаю всех своих сторожей в лицо.

* * *

– Полагаю, вы читаете кириллицу? – Пруэнса разглядывал какую-то бумажку. – Это было под крышкой в банке с вишневым вареньем. То есть с кровью. Прочтите вслух и переведите нам дословно.

Откуда тут эта вишня? Я точно знал, что никакого варенья в доме не было. В чулане стояли пустые Зоины банки, которые я не решился выбросить. Так некоторые складывают в стол почтовые конверты только потому, что они подписаны знакомой рукой.

– Дайте сюда!

Я взял записку из его руки, положил перед собой на стол и громко прочел:

Один студиозус из Кракова

Все прятал всегда одинаково,

Засунул в бокал

И долго искал

Заначку растяпа из Кракова.

Пруэнса терпеливо выслушал мой перевод и оглянулся на полицейского:

– Вы что-нибудь поняли, сержант?

– Это мог бы быть лимерик, – пояснил я, – но это alucinação, понимаете? Женщина, которая могла это сочинить, давно умерла, а про Краков никто, кроме нее, написать не способен. Только тетка знала про моего отца, краковского улана Конопку!

– Краков? – Следователь вглядывался в мое лицо, меж бровей у него собралась толстая беспомощная морщина. – Это город такой?

Он выглядел так, будто я пытаюсь вытащить его мозг через нос особыми крючочками, как древнеегипетские мастера-мумификаторы.

– Город, где живет мой отец. К тому же это не просто лимерик, а подсказка. Теперь я знаю, куда спрятал одну вещь, которую считал пропавшей. Одна из них разбилась, но вторая-то осталась!

– Понимаю. – Он захлопнул свою папку. – Симулируете помешательство. Хотите в больницу? Завтра же с начальством поговорю.

– В туалет можно выйти?

– Идите.

Я вышел в коридор, улыбаясь, как идиот. Засунул в бокал и долго искал. Золоченый бокал с горькой микстурой, а может, и с отравой, один из последних тайников, который я присвоил, так же как и все остальное. Я включил в ванной воду, быстро прошел по коридору, открыл дверь в спальню Зое, поставил табуретку возле шкафа и нашарил бокал, задвинутый глубоко к стене. Тавромахия лежала на дне и пахла болиголовом.

Вернувшись, я сел за стол напротив следователя, пытаясь скрыть свою радость, но он уткнулся в какие-то бумаги и дал мне время отдышаться. Я гладил в кармане тавромахию и смотрел на пурпурную ветку бугенвиллеи в окне. Трудно поверить, что прошло без малого восемь недель с той январской ночи, когда я выбежал на приморское шоссе под проливным дождем.

Наверное, чистильщик сидел на кухне и ждал, пока я приеду из Капарики. Может быть, они с датчанкой выкурили косячок, сидя на полу и глядя на мокрую бугенвиллею. Я поймал себя на мысли, что сокращающееся на глазах число участников пьесы вызывает у меня досаду. Обидно, что понадобилось всего три человека, банка варенья и рулон больничной клеенки, чтобы сделать из меня покорного келпи с уздечкой на голове.

– Итак, мы выполнили вашу просьбу, – сказал Пруэнса, прервав молчание. – Мы возим вас туда и сюда, таскаемся за город в час пик, как арабские таксисты, а вы нам по-прежнему рассказываете про тело в мешке.

– Если у вас нет трупа, а кровь оказалась вишневым соком, то почему я до сих пор в тюрьме?

– Потому что вы подозреваетесь в убийстве. Мы слушали ваши истории в надежде, что рано или поздно в них обозначится мотив преступления, и наши ожидания оправдались. Я говорю о настоящем убийстве, а не о том цирке, что вам тут показывали. О кровоизлиянии в теменной области, которое возникает вследствие удара по голове тяжелым тупым предметом. О человеке, который был убит в воскресенье, шестнадцатого января. Если сможете доказать состояние аффекта, то получите на пару лет меньше.

– Воскресенье? – Я хотел встать, но закашлялся и опустился на стул. Почему он говорит об ударе, когда речь все время шла о выстреле? Ингалятор остался в камере, надо попробовать старый способ. Я согнул средние пальцы и прижал их ногтями друг к другу. Воздух стал острым, он раздирал мне трахею, плавился и падал куда-то вниз смоляными каплями.

– Ему плохо, это похоже на приступ астмы, – загремело у меня над ухом. – Звоните chefe!

Он сказал chefe, хозяину. Я успел услышать это и подумать, что хорошо бы увидеть хозяина Пруэнсы. Того, кто позволяет ему все перевирать, перетолковывать, менять наперстки местами, так что шарик всегда оказывается где-то еще. Мы тысячу раз произнесли слово выстрел. Мы тысячу раз произнесли слово среда! Потом я перестал дышать и полетел вниз, через все семь горячих слоев, описанных ламой Джамгоном, минуя по очереди оживание, черные нити, сокрушение, вопли, громкие вопли, жар и наконец чрезвычайный жар, из которого уже нет выхода.

* * *

Ни один человек, у которого есть крыша над головой, клавиатура, пригоршня травы и пачка печенья, не может быть в разладе с миром, это я точно знаю.

Мне до сих пор стыдно, Хани, за то, что я не дописал свою повесть – оборвал на третьей главе и закинул на антресоли. Ведь текст – это живой организм, ну, скажем, как коралловый риф, и, бросив его недостроенным, ты оставляешь бездомными всех этих электрических скатов, разинек и венерок. С текстами происходит такая же штука, как с любовью, а с любовью – та же штука, что с дождевиками, их можно есть только свежевылупившимися, с рыхлой мякотью, белеющей внутри, если полоснуть ножом. Отойдешь ненадолго, а они уже вздулись, высохли и наполнились темными спорами.

Пару лет назад я завел себе блог, из которого не вышло ничего путного, хотя подписчиков было тыщи три, не меньше, – и я был этим горд, хотя большинство этих людей плевать на меня хотело, они просто охотились за подробностями чужой жизни, как богиня зависти за змеиным мясом.

Теперь я завяз в письме, которое вряд ли кто-нибудь прочитает. Зато оно штопает мою память, будто старую собачью дерюжку. Память вообще странная штука. Вот писатель Фолкнер, например, часто рассказывал, как он прыгал из горящего самолета во время войны, а ведь он даже на фронте не был, Фолкнер-то. Но это не мистификация, не хвастовство тылового сидельца, это особая писательская память, которая все делает правдой, выпекает другой мир, сухой и прохладный, где серпантин никогда не размокает в лужах, а забытые с вечера сливки не портятся.

* * *

Вода потекла у меня по лицу, и я открыл глаза.

Пруэнса сидел на стуле и грыз печенье. Полицейский, который плеснул мне в лицо из стакана, стоял у него за плечом и улыбался, высоко обнажая розовые десны. Я смотрел на него с пола, понимая, что приступ прошел, осталась только горячая щекотка в бронхах, но сил подняться все еще не было.

– Это он просится в изолятор, чтобы на мягком поваляться, – сказал сержант, отвернув кран до отказа. Толстая струя ударялась о латунные пепельницы, сложенные в раковине, я сам сложил их туда за день до ареста, а сполоснуть не успел. Еще воды. Еще.

Двенадцать лет назад я ходил по коридору мимо двери, за которой лилась вода, – будто Френсис Дрейк, услышавший звук своего барабана. За дверью была голая тетка, и мы были дома одни. В полдень мать побежала на базар за маком для кутьи, а Зое пошла в ванную. Минут через десять я постучал в дверь и сказал, что порезался, что мне нужен спирт или одеколон, сию минуту, срочно. Дверь открылась не сразу, но все же открылась. Влажное облако жара выплыло в коридор, тетка, завернутая в голубое мамино полотенце, стояла в дверном проеме и хмуро смотрела на меня.

– Спирт есть на кухне, – сказала она. – Покажи мне, где ты порезался.

Я отодвинул ее, вошел, закрыл за собой дверь, прислонился к ней и медленно оглядел тетку с головы до ног. Зое села на край ванны, дальше идти было некуда. Теперь я думаю – почему мы оба молчали? Мне так хотелось увидеть ее голой, что я потерял дар речи и весь превратился в глаз: так галльский бог сна отрастил себе оленье ухо, чтобы лучше слышать молитвы смертных.

Ванна переполнилась, и вода начала с хлюпаньем втягиваться в отверстие перелива. Я знал, что отверстие не слишком надежное, и если вовремя не выключить воду, она снова протечет в библиотеку профессора Бейнорюса, жившего под нами. В прошлый раз это случилось, когда бабушка забыла завернуть кран, и нам пришлось сушить книги Бейнорюса феном для волос, а за некоторые даже заплатить. Честный сосед назвал не слишком высокую цену, хотя я знал, что словарь Вильямса и Упанишады он вряд ли себе достанет, а они размокли до полной мокши, что на санскрите означает освобождение.

Я придвинулся еще ближе, наши колени соприкоснулись, Зое сидела тихо, будто лиса в капкане. Я резко потянул за край полотенца, оно упало на пол, обнажив маленькую правую грудь и два зубчатых розовых шрама вместо левой. Опустив глаза, я увидел мокрый клочок волос, похожий на лисье ушко, но тетка даже не пошевелилась, чтобы прикрыться. Шрамы были странной формы, как будто ее дважды ударили в грудь острой шестеренкой.

– Ну вот, – вздохнула она, – теперь ты знаешь. В прошлом году.

– Больно было? – спросил я, протягивая руку, чтобы дотронуться.

Тетка не ответила, она смотрела через мое плечо, приоткрыв рот, ее темные зрачки расширились и заполнили радужку целиком. Я обернулся и увидел, что дверь ванной комнаты открыта и в ней, будто в высокой портретной раме, стоит мать. В руках у матери был сверток, пахнущий жженым сахаром, на черном лисьем воротнике таял снег, а на лице быстро замерзали глаза и рот.

Лютас

Люди, с которыми мне приходилось иметь дело, платили деньги за то, что никто не хотел совершать с ними даром, они были некрасивы, стары и безнадежны. Следы склейки были у них повсюду, даже в голосе. Когда я вынырнул из подлой телесной работы и стал снимать кино, то снимал его для таких же людей, разница была лишь в том, что мне не нужно было прикасаться к их коже и вдыхать их испарения. Им было скучно строить пирамиды из скользких тел или напиваться в швейцарских отелях, им хотелось чего-нибудь особенного, и это особенное они показывали друзьям, как показывают коллекцию аравийской эротики на рисовой бумаге.

Удивительно, что все люди произошли из одного космического клейстера, особенно мы с Кайрисом. Звал себя бичулисом и ревновал ко всему, что у меня было, хотя у меня ничего не было. Меня из училища погнали, как приблудного пса, а его приняли в университет, общагу дали, стипендию, но ему все было мало. Красивая морда, высокий рост, язык, подвешенный, будто медный колокол, а все было мало. Вернувшись из Тарту, он принялся хвастаться, что женился там на огромной эстонке, у которой отец владеет половиной города. Потом напился и рассказал мне о своей тайной связи с сестрой матери – красавицей, похожей на Грету Гарбо. Но когда эта сестра приехала наконец, то смотреть там было не на что, обычная русская баба, увешанная стеклянными бусами.

Одна вещь у него была настоящей – умение складывать слова, вот что заставляло тлеть мою зависть, но это ему и в голову не приходило. Он подхватывал слова с привычной ловкостью, так уборщик в парке подхватывает бумажки от конфет острием специальной палки, чтобы не нагибаться.

Вот бы сделать его сценаристом, думал я, приехав к нему в лиссабонские хоромы, вдвоем мы замутили бы охренительное кино. Потом я отогнал эту мысль, потому что с Кайрисом все пошло не так. А теперь эта мысль вернулась и отлично сработает.

Тот сценарий, который я написал для проекта, перестал мне нравиться, когда я начал читать тюремное письмо к большелапой эстонке. Вернее, он перестал мне нравиться еще раньше – когда я прочитал письмо от Кайриса, где он умолял приехать и решить его проблемы. Быстро же он сдулся, великий знаток стратагем. Лиссабонская куница для кошельков уделала его, как младенца. Надеюсь, тут замешан чернокнижный пупс Габии, иначе это объяснить невозможно. Недаром моя девочка воткнула в резиновое сердце Армана штопальную иглу.

Прочитав письмо, я засмеялся в голос. Мне страшно, бро. Помнишь тот неисправный автомат на Немецкой улице, в который мы ходили слушать телефонные голоса? Так вот, сейчас этот автомат у меня в голове! Он думал, я на это куплюсь, вспомню вильнюсские денечки, помчусь вытаскивать его из мутной лужи. Он спал с моей женщиной, он заподозрил меня в воровстве, он живет в предмете моей зависти, в Domus Aurea Neronis, где можно снимать кино до скончания лет, не выходя за ворота. Впрочем, довольно было бы и женщины.

Зое

По краям Лиссабон наливается античной беспечностью: на входе в зеленную лавку позвякивает фаллос, тинтиннабулум с пятью колокольчиками, влюбленные расстилают одеяла в парке, старухи в кафе издают гортанные хрипы, их лица натерты мелом, розоватые брови заломлены. В прошлом году одну такую я приняла за подавальщицу и попросила принести вина, старуха замахала руками: да вы что! я хотела взять у вас стул для подруги! я вам не прислуга! как вы смеете вообще! Через полчаса я наткнулась на нее в табачной лавке, она продала мне зажигалку, надменно прищурившись.

Фабиу рассказывал мне, что гравитационное поле Земли не везде одинаково: в Индии притяжение слабее, чем в России, а самое сильное, как ни смешно, в Португалии. Так вот, я думаю, что центр этого гравитационного круга находится именно в Альфаме, поэтому здесь так много безумцев, дома опираются друг на друга, будто пьянчужки, ступени слишком круты, фасады тяжелы, а крыши норовят съехать прямо на глазах.

Чем ближе темнота, тем меньше действует на меня гравитация. Я стала на удивление нормальной и даже практичной. Тебя будут ждать двадцать четыре банки с вишневым вареньем, и в каждой – послание. И пара банок с абрикосовым!

Есть еще одна вещь, Косточка, которую я не успела тебе сказать. Вернее, не знала, стоит ли это делать. По поводу твоего отца. Я привыкла представлять его благородным шляхтичем, с которым у моей сводной сестры была любовная история. Меня восхищала его тайная связь с сыном, затененный расплывчатый образ, который ты пытался разгадать, глядя на его братьев, мне нравилось, что он передавал тебе дорогие подарки, а не слал, скажем, деньги твоей матери. Не слишком практично, положим, зато в этих жестах не было отчуждения, того, что португальцы называют alienação. Это были жесты страдающего человека, понимаешь?

Ладно, давай я просто прочитаю тебе письмо, полученное прошлой весной от твоей матери. Постараюсь изобразить ее голос, чтобы тебе было веселее. Слушай!

Двадцать третье марта. Вильнюс.

Зое, привет тебе. Надеюсь, лекарства помогают и ты не слишком мучаешься. В больнице, где я раньше работала, пациентам с твоим диагнозом кололи всякую дешевку и они страдали от болей, так что ты посмотри, что тебе колют, и напиши мне. Если колют ерунду, я тебе так прямо и скажу. Тогда надо будет купить за свои деньги и дать в руки приходящей медсестре. Я вернулась в столицу, жить на хуторе стало совсем плохо, из-за новых правил никто не работает, получают деньги за то, что не пашут и не сеют, вот вся округа и спилась от безделья. Так что хутор пустует, за ним смотрит пан Визгирда, он жив, только попивает крепко. Надеюсь, у тебя все хорошо в твоем замечательном доме, в который ты нас с доктором ни разу не пригласила. А ведь я тебе сводная сестра. Зато Константинас, которого ты так долго ждешь, к тебе и носа не кажет. Болтается невесть где, Бог его накажет, помяни мое слово. Как он кричал на мать, когда я только слово поперек говорила. Он всегда был бесстыжей польской косточкой, так похож на своего отца, что я радуюсь тому, что не вижу его теперь, когда ему столько же лет, сколько было Франтишеку, этой курве, который даже не слышал о его рождении. Никто ведь не знал, где его искать, моего женишка. Я вылепила этого отца из прошлогоднего снега, надела на голову ведро и воткнула морковку. Не говори этого Костасу, если успеешь его увидеть. Хотя не думаю, что он появится у твоей постели, он боится чужих болезней, всегда боялся. И братьев у него никаких нет. Те парни, что ходили с ним гулять, – санитары из отделения хирургии, я нанимала их за бутылку по воскресеньям. Трудно было объяснить мальчишке, куда они подевались, когда им надоело, ведь заменить их другими было невозможно. Что ж, я пожелала бы тебе поправиться, если бы не была медицинским работником и не знала, что это пустые слова. Прощай, милая. Твоя сестра Юдита.

Костас

Сегодня я проснулся в палате под мертвой балериной. Ее увядшие ноги свисали из-под грязной юбки, голова склонилась на плечо, а там, где ноги соединялись, слабо светилась электрическая лампочка. Не думай, что я сошел с ума, просто в тюремном изоляторе ремонт, все лампы обмотали марлей, рабочие ходят по коридору с ведерками и распространяют запах свободы.

У Лютаса были Галапагосы, а у меня Исабель. Я обещал себе, что выберусь туда до того, как мне исполнится сорок. Когда я работал у Душана, мне казалось, что это время сильно приблизилось. Однажды я прикрепил к стене лист картона и стал рисовать свой будущий дом на острове цветными мелками. Когда я показал его своей подружке-индианке, она помотала головой: рыбаки будут над тобой смеяться, в Пуэрто-Вильямиль живут одни рыбаки! И еще смотритель маяка, сумасшедший старый козел.

– Вот, – обрадовался я, – смотритель маяка, это как раз то, что я хотел бы делать всю оставшуюся жизнь! Похлопочи за меня, если это место освободится.

Когда-то давно, в куршских дюнах, двоюродный дед сказал мне, что у каждого маяка есть своя частота мерцания, по которой можно определить, что это за маяк и даже как зовут смотрителя. Вот это работа, подумал я с завистью, все знают, как тебя зовут, а ты просто сидишь и мерцаешь в зимней ночи.

Моя палата похожа на заброшенный известковый карьер, доктор пока не появлялся, соседей тоже не слышно, а я надеялся, что хоть в больничном изоляторе увижу людей. К спинке кровати приколота картонка с моим именем, на тумбочке графин с водой, тетрадь и карандаш, компьютера нет, дверь заперта. Меня привезли сюда, пока я спал, вероятно, подсыпали что-то в чай, которым меня угостил Пруэнса. Стоит только подумать, что тебя загрузили в машину, как какой-нибудь куб замороженной трески, из которого торчат хвосты и головы, как сразу становится скверно на душе.

* * *

Между ограблением в Сесимбре и появлением в моем доме полицейских прошло двенадцать дней, но они показались мне бесконечным спуском, будто устройство блошиного мира по Джонатану Свифту. Часы вкладывались в дни, словно китайские шары из слоновой кости, перебираемые мной бесконечно, с мучительным ощущением спрятанного в одном из них бага, несоответствия. Каждый раз, поднимая телефонную трубку, я ждал, что это будет шепелявый мадьяр и что он скажет: «Мы умываем руки. Ферро сдаст тебя копам, как и обещал».

Сегодня свет вырубился раньше обычного, в девять, так что я лежал в темноте на своей подстилке и думал о разных вещах. Я думал о тавромахии, которую я украл, но тут же и сломал, так что первая половинка никогда уже не соединится со второй. Я думал о лимоне, который так и не сорвал, столько лет собирался спрыгнуть на соседнюю крышу, где росло лимонное деревце, не то что на моей, где даже трава пожухла, потому что я умудрился испортить шланг. Еще я думал о том, как свет сочится сквозь красные листья дикого винограда, закрывающие окно шиадской студии. Однажды, поссорившись с Лилиенталем, я вышел во двор, задрал голову, увидел, как его шаткая тень передвигается по комнате, и сам не заметил, как перестал испытывать гнев.

– Нравиться многим – это зло, сказал один мужик, а я тебе вот что скажу: вся твоя писанина – это зло, – заметил он в тот день, орудуя щипцами для орехов. Мы пили вино и закусывали грецкими орехами, весь пол был усыпан скорлупой, по ней с хрустом бродила соседская собака.

– Это почему же?

– Потому что ты не думаешь, а недоумеваешь. Совсем как те бедняги в джунглях, отмечавшие время по скорости горения дерева. Они все умерли, перебравшись в лес, где деревья были тоньше, суше и горели быстрее. Они подумали, что время ускорилось. Они умерли от недоумения! Писать в таком духе может кто угодно, мировой хаос даже рябью не подернется. А ты за это попадешь в писательский ад.

Я лежал на бетонной скамье, завернувшись в пальто, и размышлял о том, как выглядит писательский ад. Лишившись тела, писатели сидят в своем аду молча, на золоченых стульях, вокруг них пляшет пламя, свинец кипит в котлах, а они мерзнут как собаки. Писатели не умеют жить в молчании, им нужна доза логоса, ломка выворачивает им кости почище пыточных орудий. А теперь я скажу тебе, как выглядит ад для недоучившихся историков. Это зеленовато-серый куб, наподобие складного мира у Шекли, только без возможности схлопнуться. В одной из стен проделана дырка, и в нее время от времени заглядывает хозяин куба, заслоняя свет. В другие дни там пусто, прохладно и моросит вода.

* * *

Больничная палата размочила меня в два счета, прямо как тюремный мякиш, из которого я делаю себе шахматы. Из того ватного хлеба, что подают у Пруэнсы, много не вылепишь, а тут мне принесли полбуханки ржаного, и я взялся его разминать. К вечеру я вылепил пешек, ферзей и всю королевскую рать, осталось придумать, как их вынести отсюда. И с кем я буду играть, если вынесу. Подтянувшись к окну своей камеры, я вижу чисто выметенный двор и часть фасада с остатками голубых азулейжу. Первой работой, которая досталась мне в Лиссабоне, оказалась реставрация таких азулейжу, до сих пор помню это панно: богомольцы подглядывают за девой на белом осле.

Реставратор Фока являлся на работу после полудня, хозяин смешно ругался – tonto! bobo! imbécil! – и размахивал кофейными руками. Через неделю Фока собрал свои флаконы и кисти, погрузился в фургон и уехал, а кондитер предложил мне покрасить бассейн, устроенный в глубине сада. Дно и стены бассейна покрылись тиной, мне предстояло очистить поверхность и выкрасить бортики в цвет, который хозяин называл Mediterrâneo.

Я провел в этом бассейне две недели, ночуя на матрасе в саду, пальцы у меня потрескались от клея, а носоглотка забилась какой-то дрянью, но это бы ничего, а вот лягушки меня здорово донимали. В бассейне обитало семейство лягушек, утро я начинал с того, что вылавливал их сачком, но на следующий день находил их на том же месте, в панцирях из свеклы и шлемах из ракушек.

Почему я вспомнил про этот бассейн? Потому что в одну из ноябрьских ночей, когда так похолодало, что мне пришлось перебраться на террасу, взять старый шезлонг и укрыться пледом, я увидел своего отца Франтишека Конопку – он опустился на край моего шезлонга так тихо, что не скрипнула ни одна пружина. У отца было воспаленное лицо, а на шее висел деревянный крест, напомнивший мне пропуск на сыромятном шнурке, в вильнюсской школе такой выдавали, когда ты отпрашивался в туалет.

– Слушай, – сказал он, – я тоже ушел со свиньями, или как там у вас говорят об умерших, ir com os porcos? У тех двоих были туз червей и десятка пик, Морти прошел двумя сотнями, Новак прикупил к трем червям четвертую и молча сидел, а мне для цвета ничего не пришло, jebię to wszystko!

– Папа, о чем ты? – Я протянул к нему руку, но он проворно встал и отошел к перилам.

– Новак поставил еще пять сотен и ушел в холм, а я прикупил короля и сидел с цветом, в котле кипело золото, и когда мы открылись, у Морти был неполный флеш, у меня шиш, у Новака три короля и тройка!

Отец перекинул ноги через перила и спрыгнул в сад. Я услышал шорох мясистых рододендронов, только вчера посаженных гречанкой, и быстрые шаги по клумбе, потом раздался механический треск козодоя, звякнула щеколда на воротах, и стало тихо.

Глава пятая

Костас

Сегодня, Ханна, у меня особенный вечер. Сегодня я выменял «Победу» на косяк. Возле душевой охранник показал мне его из кулака и подмигнул, а я-то всегда считал его бессребреником и занудой. Толстяк дорожил своей репутацией и готов был продать ее за сотенную, но денег осталось всего ничего, так что я снял с руки часы и положил ему в карман. Теперь вот сижу, окутавшись дымом, смотрю в потолок и медленно думаю о цифрах. Почему Зое должна была умереть в сорок четыре?

Сорок четыре, два гнутых перевернутых стула в ольховом аду, две четверки с плюсом, похожим на крест, который и поставить-то негде: тело обратилось в пепел, пепел лежит в маяке, маяк стоит в погребе, а погреб таится под полом в доме номер четыре (снова четыре!) в переулке Ремедиош. Все это щелкает теперь в моей голове, будто копыта пристяжной лошади, лишь для того, чтобы заглушить размеренный и жесткий шаг коренной: тетки нет, тетки нет, тетки нет.

Было такое племя в Арнемленде, где люди верили, что появились из тотемов. Женщины – из тотемов, закопанных в песок, а мужчины – из спрятанных в траве. Я так точно появился из травы, как самый настоящий юленгор, и в траве же меня пускай похоронят. От нее першит в горле, это потому, что трава высвобождает смех, а смеха в человеке столько, что если он весь выплеснется, то вынесет вон и сердце, и потроха, поэтому горло сжимается и держит смех внутри. Это я сразу понял, хватило первой щепотки. Я люблю maconha за то же, за что люблю австралийские мифы: стоит кому-то попытаться варить улиток, как те выпрыгивают из костра и начинают плясать, а если змей проглотит детей и женщин, то они пощекочут ему брюхо и выйдут живые и румяные.

Щелк-щелк, цок-цок, нет, это не костяшки, это ножницы лунного садовника, стригущего кассию, на которой тотчас отрастают новые ветки. С ним и с белым кроликом поселилась на небесах красавица Чан Э, выпившая по ошибке ядовитое зелье, избавившее ее от боли на целую лунную вечность. А может, и не по ошибке.

* * *

У литовцев есть бог пчел и бог льна, бог, ведающий брожением пива, и даже бог, дующий на волны, а бога дружбы нет. Нет никого, кто охранял бы согласие между людьми, глядя тысячью глаз. Я видел такого бога на персидском барельефе, где он вонзает нож в бок быка, отвернув лицо, помню даже слово «тавроктония», показавшееся мне нелепым, впрочем, как и русское «заклание». Слова, связанные с убийством, редко бывают благозвучными, возьмите хоть sacrum или assassinat. Ладно, не буду мучить тебя своей мнимой ученостью. Скажу проще: я был обречен на поражение в этой игре, так пепел изначально заложен в дровах, предназначенных к сожжению.

В январе девяносто первого мы с Лютасом и Рамошкой ходили к парламенту с чаем, хлебом и тушеной свининой в судках. Тогда многие носили на баррикады еду и кофе, чтобы чувствовать себя причастными: люди жгли костры, сидели на бревнах и разглядывали друг друга. По дороге домой Рамошка хмуро сказал, что мне вообще не стоило туда ходить. Что я литовец только на четверть, а этого мало.

– Такие, как ты, сами толком не знают, что у них за кровь, – добавил он с такой неожиданной злостью, что я оторопел.

– При чем тут кровь? Я же здесь родился, ты чего?

– Родился, женился. А дед полковник у тебя. Будь он живым, небось, стрелял бы теперь в наших возле башни! А ты бы ему патроны подавал!

– Дед был не полковник, а майор. – сказал я, когда Рамошка свернул на свою улицу. – И вообще он приемный, не настоящий.

Мы стояли у дверей почтамта, переминаясь с ноги на ногу на свежевыпавшем снегу. Утром в начале проспекта поставили цементную тумбу и две створки чугунных ворот. Часовые сидели на тумбе, курили и тихо переговаривались.

– А кто у тебя настоящий? – спросил Лютас, растирая нос варежкой. Его побелевшее от холода лицо показалось мне плоским, будто у соснового швянтукаса, стоявшего возле дороги у поворота на соседский хутор. Когда сосед продал хутор, новый хозяин отодрал фигурку от пня, бросил в кучу веток и мусора на краю усадьбы и поджег. Так все крестьяне делают.

– Чего молчишь? – услышал я голос Лютаса. – Полукровка ты и есть. Развели вас тут, как комаров на болоте.

Я мог бы врезать ему тогда, в руке у меня был китайский термос, довольно тяжелый, или – поставить термос на снег и кулаком в нос, но я не врезал. До сих пор жалею. Сделай я тогда то, что следовало, многое пошло бы по-другому.

* * *

– Все это штучки, пако, – сказал Лилиенталь. – Все теперь пишут со штучками, я сам придумал сотню штучек, но дело в том, что долго они не живут. Их захватывают, как дверные ручки в новом ресторане: только что сияли тяжелым золотым блеском – и вот уже потускнели от городской сажи.

Теперь-то я понимаю, о чем он говорил, теперь, когда я пробираюсь вдоль стены своего четвертого десятка, хватаясь за штучки, за ручки разнообразных дверей, мне кажется, что я продвигаюсь вперед, что стена вот-вот кончится и откроется что-нибудь новое, красное вересковое поле, например, – а что на деле? На деле я пытаюсь открыть двери других возможностей, но разболтанные круглые ручки скользят, проворачиваются вхолостую, а некоторые даже остаются в руках.

– Разница здесь не в количестве воды, – продолжил Лилиенталь, развалившись на своих турецких подушках, – а в силе отстраненности. Ты расплачиваешься не за то, что однажды достигаешь дна или противоположного берега, а за разницу температур – или, если хочешь, давления! Чтобы правильно отстраниться, нужно погрузиться достаточно глубоко, а потом так же высоко подпрыгнуть над водой. Но почему мы говорим о воде? С таким же успехом это может быть яма с лягушками, пшенка или могильная земля.

– Или прах в похоронной урне, – сорвалось у меня с языка, и он неодобрительно поднял красную бровь:

– А скажи-ка мне, что за приключение у вас было с твоей теткой? Только не ври, что она оставила тебе дом потому, что свихнулась на старости лет. А не потому, что ты был вкрадчивым кудрявым Пьеро.

– Откуда ты знаешь про кудри?

– Эфеба я узнаю даже бритым! – Он швырнул в меня подушкой, но я увернулся.

– Приключения у нас не было. В детстве я читал сборник мифов Амазонии, там один человек переспал с женой брата, та превратилась в змею и обвилась вокруг его пениса. Так что я решил не рисковать.

– Я читал в романе, я читал в сборнике, – передразнил меня Ли. – Давай, скажи своими словами.

– Я струсил и не трахнул ее, когда мог. Теперь жалею.

– Жалеет он. Нет, пако, ты не пако, а какая-то упаковка. И даже не знаешь, что в тебя упаковано.

Сказав это, он вытянулся на своем ложе и закрыл глаза. А я сунул рукопись в карман плаща и пошел в обедать в тайскую лавку на углу. «Острое и сладкое приключение в Шиаде».

Знаешь, Хани, в какой-то момент я стал думать, что тюрьма мне на пользу, как бы дико это ни звучало. Мне казалось, что я проберусь через долгий тюремный тоннель, выжимая из себя недомыслие, безучастность и ленивую лимфу, накопившиеся за последние несколько лет. В точности как ловкий утконос выжимает воду из меха, ввинчиваясь в свою тесную подземную нору. Но прошло шесть недель, и я вижу, что эта нора меня задушит.

* * *

Не могу спать. До полуночи я ходил по камере и разговаривал вслух, в двенадцать охранник принес мне аспирин и велел утихнуть. Было около трех утра, когда я отчаялся и взялся повторять испанские глаголы. Знаешь ли ты, что испанское слово corrida происходит от correr, что означает «бежать», а также – продаваться, струиться, задвигать засов и стыдить? Это я еще по тартуским лекциям помню. Был бы здесь Ли, так он до утра говорил бы о текучести смыслов, на эту тему он заводится с треском, как старые часы с кукушкой. Был бы здесь Ли, я бы его прямо спросил: бежать мне или струиться? Стыдиться ли? Задвигать ли мне засов?

Уже рассвело. Я лежу и смотрю на дверь. Вижу круглую ручку и внушительную замочную скважину, такой замок мог быть на сундуке с казной или на воротах зверинца. Здешние засовы выглядят и лязгают как положено. Выйду на волю – первым делом узнаю, что здесь раньше было, на месте этой тюрьмы. Что-нибудь вроде склада военной амуниции времен короля Карлуша, которого убили в Альфаме, прямо под моими окнами, когда он возвращался с охоты.

Прошло всего сорок два дня с тех пор, как меня сюда привели. Я сосчитал все зарубки, сорок два завтрака, сорок два вечерних сухаря и восемьдесят четыре стакана яблочной кислятины. За эти дни все молекулы моего тела заменились, как говорил Стивен Дедал, и я теперь совсем другой человек, а не тот, что занимал у вас фунт. Вряд ли тетка назвала бы меня красавчиком, bonito, если бы увидела такого: в грязном свитере на голое тело, с армейской щетиной на черепе и розовой сыпью на лбу. Вот она-то была bonita, еще какая bonita, пока не осыпалась в одночасье, подобно изразцовому фасаду, треснувшему от подземного толчка.

В то зимнее утро, когда Зое должна была ехать в аэропорт, мать уехала в клинику, у нее было праздничное дежурство, за которое давали два свободных дня. Гокас заехал за ней на своей горбатой машинке, вид у него был смущенный, потому что вечером они с теткой читали русские стихи и ему пришлось признаться, что он кое-что помнит наизусть. Со мной он ни разу не говорил по-русски, и я был поражен, услышав, как чисто он произносит «смолкает зарей отрез-з-звленная птица», старательно просовывая кончик языка меж зубов. Просто удивительно, с какой радостью все в этой стране забыли русский язык. Не будь у меня тетки, я бы тоже забыл, пробавлялся бы чердачными слипшимися журналами. Не будь у меня тетки и Фомы Аквинского в переводе Аверинцева.

Я проснулся в то мгновение, когда к моей щеке приложили греческую губку, напитанную морской водой. Я лежал в высокой траве, заслонявшей небо сухими колосками, тени они не давали, солнце светило прямо в лицо, но я не мог двинуться с места, как это часто бывает во сне. Тот, кто приложил мне губку к лицу, двигался бесшумно и тихо посмеивался. От него едва заметно пахло табаком и можжевельником.

– Вот потому-то мы, женщины, и непобедимы, – сказал можжевеловый голос. – Мы благоразумны так, что невозможно нам противоречить; чувствительны так, что боишься нас обидеть; наконец, полны предчувствий – так, что становится страшно.

– Я это где-то читал! – сказал я и проснулся. Зое сидела на краю постели, прижимая к моему лицу мокрое полотенце. На носу у нее было пятнышко сажи, а на плечах – пальто моей матери с черным вытертым лисьим хвостом.

– У тебя жар, – сказала она. – В доме страшно холодно, и печка ваша барахлит. Я пыталась развести огонь, но только перемазалась с ног до головы. Можно я лягу тут, с тобой?

Лютас

Был такой Лихтенберг, читал физику в Гёттингене, так вот, он изобрел розу мотивов, которую я всегда хотел присвоить, нарисовать и сделать символом будущей студии. «Побудительные мотивы, по которым человек что-то делает, могут быть систематизированы так же, как 32 ветра, и названия их располагаются подобным же образом, например: хлеб – хлеб – слава или слава – слава – хлеб». Мои мотивы располагаются еще проще: слава – слава – слава. Раньше был мотив под названием Габия, но теперь его нет, провалился в разведенное Кайрисом вонючее болото.

Мне кажется, я еще и жить не начинал, потому что обо мне никто не знает, на меня никто не смотрит, не давится восхищением. Пока ты не выберешься из лимба неизвестности, ты всего лишь розовый голый младенец, разевающий рот в отчаянии, забытый на мокрой простыне. А за тобой маячат бесконечные ряды таких же розовых бессмысленных засранцев, ряды, мириады – вся вселенная ими забита, будто космическим мусором.

Когда я обдумывал свой первый сюжет, главного персонажа там вообще не было. Не подвернись мне Кайрис со своей нелепой историей, не назначь он мне встречу на мысе Варваров, я бы, наверно, пошел в другую сторону. Мне хотелось снять кино, в котором не будет ни героя, ни антигероя, ни слабой тени героя. Кино о том, что за двадцать лет натворили те, кто держит в кармане ключи от заводного балаганчика. Это не вершители мировой судьбы, не хитрые опасные ротшильды – это просто прозрачная плотная масса, заполняющая стулья в культурных фондах, жюри и редакциях газет. Прозрачная масса не таит злобы, ест пророщенный овес и хочет как лучше. А лучше – это когда разрушительный конфликт приходит извне, а не прорывается изнутри, с гноем и кровью. Мышка-наружка и кошка-внутрия, как сказал один блогер, не помню как зовут. Искусство – это внутрия: хоп! – и галереи заполняются крашеными тряпками и ржавым концептуальным железом. Критическая мысль – это внутрия, и университеты превращаются в болонские оранжереи с торопливыми садовниками. А где же прежние садовники, с которыми можно было говорить о жизни и смерти, попивая шерри в заваленной бумагами комнате? Gardener is gone, как пел старик Дилан, когда еще не охрип.

Мастер, у которого я учился в киношколе, пока меня не выгнали, был олдскульным тьютором, помешанным на идеях Эггелинга, водил меня в пабы и тыкал пальцем во все, что двигалось, заставляя меня на ходу придумывать сюжет и развязку. Однажды мы смотрели у него дома «Безрадостный переулок» Пабста на белом пледе, натянутом между двумя стульями. В другой раз просто надрались, обсуждая героя немецкой комедии, вечно лежащего на рельсах в ожидании поезда, который в последний момент свернет на запасные пути.

Это он сказал мне, что артхаусом надо заниматься за чужие деньги, а для этого придется побегать в поисках инвесторов. Не вымаливай грантов, сказал он, прихлебывая портер, не обивай министерских порогов, ты им никто и звать тебя никак. В европейском кино приборчик «свой/чужой» работает еще быстрей, чем на боевом истребителе, сказал он. Веди себя как малый голландец! Они ведь тоже не с неба упали, а появились по обычной денежной причине: квартиры у новых заказчиков оказались маловаты, деньги уже были, а родовых поместий еще не было. Вот и тебе следует поубавить спеси и поискать человека, которому нужна маленькая картина на его собственный вкус. Вкус у него непременно должен быть необычный, тоскует ли он по кабинету доктора Калигари или по мертвой русалке. Я даже знаю такого, сказал он, захочешь поработать – дай знать.

Костас

Люблю лиссабонский сленг, то, что в русском обозначено темно и шершаво, в нем опереточно и невинно, скажем, дерьмо, bosta, означает также разочарование, а кокосовый орех – публичную женщину. А тюрьма, где я теперь сижу, называется xadrez, то есть шахматы.

Сегодня в коридоре нестерпимо воняло свинцовыми белилами, и у меня был приступ астмы, третий за все тюремное время. Надо обновить ингалятор, но на такую услугу моей заначки может не хватить. Я заработал свою аллергию в две тысячи девятом, когда ездил по приморским районам с реставратором Фокой: краски, с которыми тот возился, были на удивление мерзкие, сначала я повязывал на рот платок, но потом мне надоело его стирать, и я махнул рукой. К тому времени я больше года сидел без работы, так что несколько изразцовых фасадов заметно поправили мои дела, а на вилле в Капуфейре мне заплатили вдвое против обещанного.

Представь себе просторную веранду, выложенную терракотой, маленького жилистого хозяина, выходящего к обеду в футбольных трусах, и его жену-гречанку в черном балахоне, похожую на журавля. Гречанка проходила мимо меня по многу раз на дню, оставляя на краю портика то банку с пивом, то горсть лущеных орехов. Иногда она вставала на колени, наклонялась над бассейном и смотрела, как я разбиваю плитку молотком, а потом собираю ее снова: занятие для умалишенного.

Ночевал я в спальном мешке в глубине сада и пару раз слышал, как она бродит вокруг террасы, где между плитками еще торчали щепки, оставленные Фокой, но окликнуть так и не решился.

Спустя две недели хозяин осмотрел мою работу, вылез из бассейна, поморщился и сказал, что дно получилось слишком темным и следовало положить больше белых осколков, чтобы оживить блеск воды. К тому же он переплатил моему напарнику за веранду и больше не даст водить себя за нос. На это я заметил, что он заглядывал в бассейн по четыре раза на дню, мог бы и сказать, раз не нравилось, но хозяин махнул рукой и ушел в дом. Я пошел за ним повторяя: заплати, и я уеду, а не заплатишь – в твоем бассейне заведется плесень!

Южанин высунул голову из кухонного окна и весело оскалился.

– В штанах у тебя заведется плесень, – сказал он. – Вас, поляков, нужно учить. И швы неровные, и цвет болотный. Возьми сотню и уходи.

Он протянул в окно свернутую бумажку, вынув ее из-за уха, будто папиросу, и захлопнул ставни. Я подергал дверь, но он запер ее на задвижку. Я пнул дверь ногой и набрал воздуха, чтобы крикнуть ему вслед, но вдруг закашлялся и согнулся пополам от боли в груди.

Хани, я сам испугался – я так долго кашлял, что потерял равновесие и схватился за перила, а потом и вовсе сел на пол. Кто-то вложил мне в руку стакан воды, стакан был ледяным, от этого стало еще хуже, в голове у меня взрывались холодные красные петарды, одна за другой, а в груди лежала холодная тяжелая слизь. Когда я продышался, рядом никого не было, сотенная бумажка лежала на подоконнике, а солнце стояло в зените. Я вытер рот краем майки и пошел собирать инструменты. У ворот меня догнала гречанка и окликнула по имени:

– Костас!

Я обернулся.

– Ты грек? Костас – это греческое имя.

– Нет, не грек.

Ее лицо приблизилось к моему, и я заметил, что брови у нее подкрашены синим, а над верхней губой темнеет пушок. Гречанка взяла мою руку и сунула в ладонь несколько свернутых бумажек.

– Возьми, это тебе причитается. И не сердись на него. Он вчера поставил на игру «Спортинга» и проиграл.

Там было вдвое больше, чем мне причиталось, но я не возражал. Гречанка потрепала меня по щеке и пошла по дорожке к дому, стараясь не наступать на щепки, торчащие между плитками. Я увидел, что на ней сандалии из золотистой кожи, и почему-то обрадовался. Черный журавль с золотыми ногами?

* * *

Сегодня я стирал свои вещи в душевой и вспомнил о том, как приятно было стягивать с теткиных ног промокшие чулки. И вешать их сушиться на батарею. Мои собственные руки казались мне чужими, они двигались ловко, будто руки танцмейстера. Она была до одури старомодной, эта женщина, она носила чулки, закалывала косы шпильками и подрумянивала скулы. Потом я вспомнил, как восемью годами позже увидел банки с румянами в помпейском музее. Круглые банки с красной грязью, такие же бесполезные, как названия начисто выгоревших улиц. Заплатив старухе за билет и оказавшись в темной комнатушке, я был разочарован. Тогда я еще не читал писем Плиния Младшего и не знал, что многие там воздевали руки к богам, большинство объясняло, что никаких богов нет и для мира это последняя вечная ночь. Я многого не знал и ничего не боялся.

Хани, это письмо адресовано тебе лишь потому, что в первый же день мне напомнили твое имя, когда требовали оплатить адвоката. Я мог писать тому же Мярту, с которым мы время от времени перебрасывались короткими цидулками, или кому-то из здешних приятелей, да в конце концов, я мог завести себе блог, написать на первой странице Дневник Костаса Кайриса и притвориться, что у меня есть интернет. Это я к тому, что ты не обязана читать его до конца. Сказать по правде, у меня есть только один адрес Ханны Паанема, да и тот сомнительный. Я нашел его в социальной сети, вернее, Редька для меня нашел. Содрал с меня за услугу две двадцатки и верблюжий шарф. Но твой ли это адрес? С таким же успехом я мог бы писать чугунному памятнику Барборе Радзивилл.

Что я здесь делаю? Я пытаюсь нащупать в прошлом какие-то потерянные, ушедшие под воду концы, чтобы понять, как вышло, что я оказался на этих галерах, и почему мои боги – ведь есть же у меня какие-то боги? – махнули на меня рукой. Нет, не в концах дело, дело в том, что не хватает смысла, а раньше он был. По крайней мере, что-то брезжило. Потому что ты смотришь назад, сказал я себе надменным голосом Лилиенталя. Лорнируешь горящую сцену своей юности, думая, что сидишь в партере и можешь спокойно наблюдать. Если бы ты знал, что сидишь как раз на сцене и огонь уже подобрался к твоей заднице, ты бы шевелился побыстрее!

Огонь подобрался к моей заднице уже давно, еще зимой две тысячи десятого, когда я получил первую красную бумажку из «Сантандера» и письмо от судебного исполнителя.

– Ты лучше продай этот дом, – сказал Ли, прочитав бумаги. – Он тебе просто не по зубам. Продай и забудь! Что касается запрета, упомянутого в завещании, то это можно обойти. Дам тебе записку к нужному человеку.

Я вышел от него, разглядывая листок с телефоном – на обороте листка была программка ипподрома. Белые чернила на черной бумаге выдают человека порывистого, сказала бы бабушка Йоле, она могла часами разглядывать чей-нибудь почерк и потом еще карты бросить, для подтверждения. Однажды я застал ее склонившейся над конвертом с португальской маркой, она читала адрес, написанный теткиной рукой.

– Сразу видно, что это нелюбимый ребенок писал, – сказала она, – одинокий и сильно обиженный. Буквы так и прыгают, как их только почта разбирает.

– На тебя и обиженный, – сказала мать из кухни.

– На себя пусть обижается! – Бабушка поджала губы. – Из своей страны сбежала, в чужой не прижилась, теперь в третьей мается. Чисто щенок, с поводка сорвавшийся. Еще и кунигаса обманула, святого человека, за это будет в аду гореть.

Зое

Косточка, я смеялась, когда читала в одном романе, что время уходит быстро, прямо по коже, тысячью циркульных иголочек, выдирая волоски, а теперь это случилось со мной самой, еще там был персонаж, говоривший, что попадать в больницу в чужой стране все равно что смотреть на луну из колодца, – ну да, я понимаю, о чем шла речь, да только что теперь толку.

Вот не думала, что последние дни своей жизни я проведу, прижимая к губам диктофон. Не видела людей уже больше недели, никто не приходит. Может, оно и к лучшему. В зеркало я больше не смотрю, даже когда умываюсь. А если не могу встать, протираю лицо и шею одеколоном. Странно видеть, что красота провалилась куда-то на дно моего тела, просвечивают только отдельные части, совершенные и блестящие. Представь себе утопленную в аквариуме детскую железную дорогу.

Когда мы сидели в поезде Вена – Рим, мой муж сказал, что я похожа на Одри Хепберн, только очень лохматую и беременную. Первый муж, его звали Эзра, я тебе о нем говорила. Его семья уехала по приглашению, а меня вывезли вместо невесты, которая в последний момент передумала. Яко благ, яко наг, яко нет ничего. Помню, что он сидел напротив меня и разглядывал, будто незнакомку, пока я читала забытый кем-то на сиденье L’Espresso. Меня тошнило и страшно хотелось кофе, а в поезде разносили только дорогущую воду с сиропом.

Мы попали в лапы какого-то комитета, выдававшего деньги на жизнь после многочасового стояния в очереди, вернее – сидения на раскаленном крыльце, потому что стоять мне было трудно. Живот был почти незаметен, а вот ноги уже болели. Я ходила по городу в резиновых шлепанцах и красном платье, украденном с веревки, но мне было весело. Шипастые шары каштанов плыли в траве, повсюду продавали жареную рыбу и лимонад, голубой угольный дым тянулся над улицами.

Теперь-то я знаю, что Остия – помойка. Просто в юности всегда так, попадаешь в новое место, и оно принимает тебя, словно илистое дно в реке – немного скользко, но мягко и тепло ступням. В старости, где бы ты ни встал, везде чувствуешь свои деревянные пятки, но до этого я, слава богу, не доживу. Мне осталось несколько недель, я успею только вдоволь наесться спелых манго, которые всегда ленилась чистить, и теперь жалею об этом.

Потом я плыла на круизном пароходе, оставив Агне с ее приемным отцом. Меня взяли чистить каюты – без паспорта, с сомнительной бумажкой, поэтому платили сущие гроши, пять тысяч лир в день плюс чаевые. Я воровала бутылочки с виски, полагавшиеся пассажирам, и устраивала себе сиесту на нижней палубе, на мокром ноябрьском ветру. В порту Мотриль, когда пассажиры сошли на берег, я отправилась было в закуток, но меня застукал стюард и ловко выгреб добычу из кармана моей униформы. В любой другой день я пошла бы с ним в его каюту, как он хотел, но в тот день мне было не по себе, я простудилась и чихала, как морская свинка. Когда он прижал меня к стене, я вцепилась ногтями в его запястье и разодрала кожу до крови. Пришлось взять расчет и сойти на берег в Лиссабоне.

Ты спросишь – было ли мне на самом деле так страшно? Пожалуй, Косточка, мне было все равно. Помнишь, у Толстого в каком-то рассказе рассуждение про войну: собственная личность во время пушечной пальбы занимает вас больше всего, окружающее почти перестает существовать, и неприятная нерешительность овладевает вами. Я была сильно простужена, не слышала запахов и хотела только одного – закончить смену и уползти на свою койку. Мне нравилось плыть неизвестно куда, но меня раздражало количество людей на квадратный метр палубы. Толпы людей, которые все время едят. Не будь у меня насморка, я сошла бы на берег гораздо позже, в каком-нибудь эквадорском поселке, и мы бы с тобой вообще не встретились.

Вот об этом я бы точно пожалела. Не веришь? С тобой всегда было весело. Мне нравится твоя ускользающая улыбка, ее хочется поймать и придержать пальцами. И угловатость, и сухой выразительный живот, и синева под глазами, и мальчишеский смех. В кровати можно делать чертову уйму всего, но самое сладострастное действие – это смеяться и разговаривать.

Костас

Спать нынче не мог, пересчитывал уклеек. Года два назад Лилиенталь обронил в разговоре, что прочел о способе подделки жемчуга: стекло прокрашивают изнутри, вдувая жемчужную эссенцию. Так вот, сказал он удивленно, на сто грамм этой белесой дряни идет четыре тысячи уклеек. Ты представляешь себе четыре тысячи ободранных уклеек?

В чем в чем, а в камнях и золоте Ли понимает, этого у него не отнять. Когда в начале лета я принес ему браслеты с альмандинами, он оценил их с точностью до тостана. Я принес их в замшевом мешочке, развязал шнурки и гордо высыпал все прямо на стол. Мой друг взял свою фасонистую лупу с костяной рукояткой и повертел браслеты в пальцах. Его длинное лицо менялось, как моток пряжи, разматывающийся на глазах, наконец он взглянул на меня и улыбнулся:

– Ладно уж. Придется мне встать, раз такое дело.

Мы вызвали такси, поехали к антиквару и сдали все скопом за четыре тысячи. По дороге я спросил его, откуда такие знания, и он рассмеялся:

– Лет семь назад я подрабатывал в Порту фальшивым покупателем на аукционах, работа пыльная и нервная, но платят хорошо. Нужно быстро оценивать людей, явившихся на торги, быстро вычислять, до какой цифры стоит поднимать ставку, и быстро уходить, чтобы тебя не запомнили.

– То есть ты просто поднимаешь палец и все?

– Господин на третьем ряду, вот как это называется. Даже не мечтай, пако. Нужно много наглости, острый глаз и хороший португальский, так что тебе не светит.

Да, мне не светило.

Зоин португальский тоже был гораздо лучше, чем мой. В нем было то смешение высокой лексики и рыночного жаргона, которое почти никогда не дается эмигрантам. Так разговаривает мой следователь. Так разговаривал администратор яхт-клуба, где я подрабатывал прошлой зимой. Помню, как он задумчиво тянул: os di-i-ias vão correndo, дни бегут и бегут, и тут же тыкал пальцем в плохо вымытый пол: sujo cabrão! Грязно, блядь!

Пишу тебе это и улыбаюсь, как дурак.

Говорил ли я тебе, что тетка была красавицей, высокой и узкоплечей, с длинными руками и ногами? Единственное, что портило ее осанку, – это привычка смотреть себе под ноги при ходьбе, издали казалось, что она идет по следу, как Дерсу Узала, или надеется найти монетку на дороге. По утрам она заплетала косу или зачесывала волосы наверх и перехватывала аптечной резинкой, это называлось конский хвост, но похожа она становилась не на лошадь, а на глиняный эпихизис с высокой ручкой. Волосы у нее были самые что ни на есть дзукийские, светлые, густые, как сливочная струя. Но если бы кто-то спросил меня, что ты помнишь о ней такое, чего нет у других, что позволило бы узнать ее в Гадесе, в полной темноте, я сказал бы: дайте за пятки подержать! Наощупь они как зеленые яблоки. Однажды я держал ее пятки в руках, растирал их джином, взятым из мини-бара, или виски, не помню уже.

В тот день, когда мы продали браслеты, я выгрузил Лилиенталя из такси, достал тысячу из конверта и сунул ему в карман. Он поморщился, но ничего не сказал. Ли относился к деньгам диковинным способом: когда они были, он их крепко любил и швырял куда ни попадя, а когда не было, умудрялся занять или украсть. Деньги кружили вокруг него, будто осы вокруг разрезанной дыни!

Хотел бы я знать, кто был этот ценитель, готовый платить деньги за сметанную белизну Лилиенталевых пейзажей. Одну свою картинку Ли подарил мне вскоре после нашего знакомства: по закрашенному белым куску картона была проведена еще более белая линия, грубая и рельефная, означающая, как пояснил автор, движение лошади.

* * *

На одном из семинаров доцент Элиас помянул Достоевского, и после занятий я минут пять простоял с ним в коридоре, обсуждая сцену из «Идиота».

– Окажись я на тех именинах, – сказал я, – не открыл бы даже рта. Кто эти люди, чтобы судить меня? То, что представляется им дурным, может казаться мне совершенно естественным. Например, ненавидеть свою мать.

Раскрасневшийся Элиас снисходительно улыбался и трепал меня по рукаву. Думаю, что он меня не слушал. Но, возвращаясь в общагу, я ругал себя последними словами: открылся, идиот, распустил язык перед тем, кому не доверял. Забытое школьное чувство, когда идешь домой, чувствуя, что напортачил, уничтожая себя за то, что не смог промолчать. Идешь, размахивая портфелем, и клянешься, что больше никогда, что рот на замок и только наблюдать и слушать с холодным лицом, но куда там – ты тот, кто разводит турусы, ботаник, любитель внеклассного чтения.

Это мне одна девчонка сказала, классе в девятом: красавец ты, Кайрис, но ботаник, даже жаль, что такое добро пропадает. Это я-то пропадаю? Сколько раз я пытался курить со всеми за школой, у кирпичной стены бернардинского костела, стоял там, заплетя ноги, и острил как заведенный, но через полчаса у меня кончались все слова и рот наполнялся горькой слюной. Я шел домой, заваливался на свой диван за ширмой, ставил на живот свою «Легенду» в кожаном чехле и надевал наушники, чтобы послушать Моррисона: When you’re strange faces come out of the rain…

Под эту музыку много лет спустя я вдребезги накурился в нашей с Душаном конторе, даже не заметил, как пришла уборщица-индианка; пришлось ее угостить, и к утру мы извели недельный запас, который я хранил в ящике стола, между листами писчей бумаги. Проснулся я на полу, на собственном пальто, жесткий весенний свет заливал комнату, а шеф сидел за своим столом, стараясь не смотреть в мою сторону.

Индианка кечуа по прозвищу Голубоногая Олуша была соседкой нашей секретарши и устроилась в контору мыть полы и бегать по мелким поручениям. Мне нравился испанский клекот, пробивающийся в ее португальском шипении, и то, что, раздеваясь, она требовала выключить свет по всей конторе, даже в уборной. Стоило ей натянуть платье, как она принималась говорить и говорила только о том, как хороши ее Islas Galápagos: Геновеса, Пинта, Дарвин, еще пятнадцать и Сан-Кристобаль.

Вот тогда я и попался. Выкинул из головы чужую Патагонию и завел себе собственные острова. И честно любил их все это время начиная с две тысячи шестого года.

Свет в моей камере вырубили раньше обычного, но батарея еще держит, и я доволен. Темнота вообще хорошая вещь. Вот графиня де Кастильоне, когда состарилась, выходила гулять только по ночам, а днем сидела в своем особняке впотьмах, даже зеркала завесила и стены выкрасила в черный цвет. Зое тоже сидела в темноте последние несколько лет, в своей собственной башне, наедине с разбегающимися смыслами, только темнота была у нее внутри, она смотрела из ее глаз и курилась пепельным облачком возле рта. Полагаю, ей было ничуть не веселее, чем мне теперь. Мудак ты, Костас, самому надо было ехать, а не рукописи слать. Приехать, сбегать за сыром и вином или на Рибейру за свежей треской, выкосить на крыше траву, поставить там плетеные кресла и устроить тетке пирушку, каких свет не видывал.

Говоришь, боялся увидеть ее лицо? Так дождался бы ночи и пировал бы в темноте.

* * *

Сегодня меня вызывали на допрос в другой кабинет – темноватый, с просторным зеркалом во всю стену. Такое зеркало я видел в кино, за ним стоят люди и разглядывают тебя, оставаясь невидимыми. В углу кабинета стоял эвкалипт в горшке, листья опустились, нижние ветки высохли дочерна.

– Почему мы сегодня здесь? Кому меня показывают? Кстати, если вы эвкалипт не пересадите, он скоро умрет.

Какое-то время мы молча обменивались взглядами, так смотрят друг на друга постояльцы, встречающиеся за завтраком: настороженно и пусто.

– Я уже говорил, что мы слушали ваши истории, потому что не могли понять мотивов преступления, – сказал он, наконец. – А без мотива мы не могли двигаться дальше. Теперь, когда карты открыты, нет нужды запираться: мы знаем, за что вы ненавидели свою жертву. Крепкий, безупречный мотив.

– Что это вы такое несете?

– На днях я передаю ваше дело в суд. Есть ли жалобы? Нужен ли врач?

– С чего бы такая забота? В изолятор я не хочу, не вздумайте поить меня вашей дрянью. Меня от нее тошнило, как от хуторского самогона.

– Надо быть осторожнее, – участливо сказал Пруэнса. – Что касается зеркала, то вы правы: именно сегодня вас показывали человеку, способному продвинуть следствие вперед.

– Так вы его поймали все-таки.

– И ловить не пришлось. – Он пожал плечами. – Она прилетела два дня назад и сама вызвалась помочь следствию.

Вот как, она сама. Значит, стюардесса вернулась в страну и первым делом сдалась полиции. Я в сотый раз обругал себя за то, что не знаю настоящего имени Додо. Ощущение праздника, вот что заменяло ей имя, она была как полдень на яхте, выходящей в открытое море. Полосатые тенты, ледяной лимонад, дегтярный запах канатов, нагретые солнцем поручни,

– Так вы заполучили Додо? Приятно будет увидеть ее в тюрьме.

– В понедельник у вас будет очная ставка, фрау Рауба была крайне любезна и оказала нам содействие.

Он произнес это со вкусом, почти по слогам, а потом взял свой чайник и вышел. Охранник важно встал у дверей, как будто мне было куда бежать. Я смотрел в окно, пытаясь скрыть свое смятение, и вдруг остро вспомнил, какими разными сестры были на ощупь. У старшей сухие руки, жесткие волосы, белый плоский живот с татуировкой, похожий на дно чашки с фабричным клеймом. Младшая была горячая и мягкая, как летняя пыль.

Какого черта здесь делает Габия? Я сидел на железном стуле, чувствуя себя точь-в-точь как тот рождественский гусь, которого двоюродный дед с бабкой откармливали на хуторе кукурузой против его воли. Бабка садилась на скамью, зажимала птицу между коленей, вставляла ему в клюв воронку и сыпала кукурузу прямо в гуся, нежно поглаживая содрогающееся горло.

Похоже, времена тюремного чая с сухарями кончились и скоро меня заведут в сарай и – iä! iä! the Black Goat of the Woods with a Thousand Young! – разом отрежут голову.

Зое

Манера свекрови вести хозяйство всегда наводила на меня тоску. Спустя годы после ее смерти я находила запасы сахара и спичечные коробки, замотанные в клеенку. А книжные шкафы! За толстыми томами, которых никто не читал, шла особая жизнь, вечно что-то попискивало и побрякивало – там было довольно места, чтобы кошка прошла, и она ходила, не сомневайся. Потом моя дочь выросла и стала прятать за книгами траву. В доме вечно толпились мальчишки, а один даже возил ее в Порту, как взрослую, стащив у родителей сорок тысяч эскудо. Вернулась она в ужасном виде, ночевала в кемпинге и набралась там насекомых. Самое смешное, что, соберись мы пожениться, моя дочь стала бы твоей падчерицей, enteada, а ты стал бы ее padrasto.

Когда Агне родилась, я долго смотрела на нее с подозрением, вглядывалась в мягкое личико, но она была похожа на обоих своих отцов, как яйцо перепелки похоже на узор перепелиных крыльев. Тогда я решила, что их семя смешалось слишком быстро и теперь у моей дочери два отца. Может быть, поэтому я ее не очень люблю. Знаешь, в итальянских монастырях бывает такое окно во внешней стене – с широкой полкой и механизмом на манер карусели? Это окно для подкидышей, а вовсе не дырка для подношений, как я раньше думала. Так вот, мне часто снилось, что я кладу Агне на полку и собираюсь крутануть колесо, повернуться и уйти. Что ж, теперь она выросла, а мне осталось совсем немного.

Знаешь, как я это поняла? Врач не сказал мне результатов теста, но я почувствовала, что он выпустил меня из рук, как надколотую чашку. Его позвали из коридора, и он вышел, не закрыв дверей, хотя я еще не успела надеть платье и стояла посреди кабинета с голой грудью. Мое тело уже не казалось ему человеческим, стоящим внимания, оно было обречено и от этого потеряло всякий стыд. С этой минуты я вступала на путь казенных простынок, белых стен, капельниц, громыхающих каталок и запаха горелой арабики из больничной столовой. Этот путь кончается для всех одинаково, а другого пути нет. Вот так все просто, понимаешь?

Костас

– Никак не согреться, – сказала она, – ноги ледяные. Я и забыла, как холодно в этих краях!

Я достал бутылочку из бара, подержал под струей горячей воды, потом сел на пол, взял в руки ее ступню, плеснул в ладони рому и стал растирать пятку, потом щиколотку и выше, к холодному колену, я тер крепко, не жалея, время сгустилось и пошло вдвое медленней, doppo piu lento, как пишут на нотных листах. Потом я принес воду и таблетки, она запрокинула голову, я увидел ее длинное смуглое горло. Мне казалось, я вижу красные капсулы под кожей, будто божьих коровок, ползущих по краю ладони, чтобы взлететь с еле слышным треском, выставив слюдяные подкрылки.

Потом я вышел на балкон покурить и торчал там минут пять, промерзая до костей в одолженной у китаиста толстовке с надписью «Тарту 95». Балконная дверь открылась с трудом, мне пришлось налечь на нее как следует. Внизу я увидел сплошную снежную равнину, перечеркнутую синими ветвистыми тенями вязов. Тибетская страна лха, подумал я, перегибаясь через перила и целясь окурком в сугроб. Снег теперь редко бывает чистым, а в детстве, когда няня таскала меня за руку по своим делам, церквям и подругам, он был белым и толстым, будто взбитый белок, и чернел только в ноздреватых отвалах, стоявших вдоль мостовой.

Закажу ужин в номер, подумал я: два стейка, салат и огромный кусок торта, мы зальем простыни красным вином и разведем ужасное свинство. Я ни разу не ужинал с женщиной в постели. Я вообще был в постели только с одной женщиной. Хорошо, что Мярт этого не знает.

Поймал себя на том, что уже писал об этой ночи. За шесть с половиной недель в одиночке я написал больше слов, чем за последние десять лет. Прямо как тот беззубый Мелькиадес у Маркеса, который вставил себе челюсть и заново научился смеяться.

Сегодня дежурит неподкупный толстяк, так что подзарядки в душевой комнате мне не видать. Да и душевой, наверное, не видать. Такие простые вещи, как вода и электричество, вернее их отсутствие, могут заставить тебя страдать не меньше, чем удары подкованным ботинком по почкам.

Мой арестный дом больше смахивает на башню, в которой сидел ди Риенцо, римский трибун: его комната мирно соседствовала с тюремной кухней, у него были камин и библиотека и еще тяжелая цепь на ноге, которую приходилось волочить за собой. Узилище тихое и благородное, писал трибун, carcer honestus et curialis. Надо же, еще один уцелевший осколок латыни. Какой смысл в языке, который, кроме тебя, мало кто понимает? Такой язык нужно отбрасывать, как геккон отбрасывает хвост, когда спасается бегством. Оставлять его врагу и быстро отращивать себе свежий язык, полный яблочного хруста, шипения и голубиного плеска.

– Вот уеду отсюда, – сказал я тетке в отеле «Барклай», – и первым делом забуду эстонский насовсем. Все эти четырнадцать падежей, стоячие воды просодии, забуду, потеряю, как мир потерял галиндов и ятвягов.

Мы снова стояли на балконе, но гостиничный фонарь погас и холод в свете занимающегося утра стал еще невыносимей. Синие парковые вязы уже не давали тени.

– И русский забудешь? – спросила Зое, кутаясь в одеяло.

– На русском я пишу. Я ведь хорошо на нем пишу?

– И куда же ты уедешь?

Такая уж была у нее манера: делать вид, что не расслышала вопроса, или отделываться пустотелой фразой, ускользающим жестом. Какое, однако, негодование, какая студеная досада заполоняет голову, когда кто-то пренебрег твоим текстом, не прочел, отмахнулся, оставил в кармане самолетного кресла. Пожалуй, я не обиделся бы так, если бы этот кто-то выгнал меня из своей постели. Выходит, что пренебрежение текстом болезненней, чем пренебрежение телом?

* * *

Цитринов у меня больше нет, они испарились после приезда моей сестры, столь же внезапного, сколь короткого. Я сам виноват: положил их на кровать в теткиной спальне, вместо того чтобы убрать в сейф. Мне было стыдно, что я позволил Додо надеть их на свою блядскую шею. После ее ухода ожерелье съежилось, будто шагреневая кожа, я понял, что тетка обиделась, и отнес цитрины к ней в спальню в надежде, что они оживут. Потом я забыл про них начисто, потому что приехала сестра с войлочным младенцем, в котором я наконец опознал взятого без спросу Армана Марселя, а потом я дал стюардессе себя уговорить, и понеслась история про горожанина, его жену и деревенского дурака, чистой воды фабльо.

Я только что пришел с прогулки и сижу голый, завернувшись в одеяло, одежда сушится на стуле, зато завтра будет пахнуть дождем, как после китайской прачечной. Лилиенталь отправляет свои рубашки к китайцам в Грасу, говорит, что они кладут в мыло какие-то водоросли, чтобы белье казалось выстиранным в небесной воде. Вот кого я люблю таким, какой я есть. Хотел бы я теперь выкурить с ним пару трубок на его заставленном сушилками общем балконе. Хотел бы я ему позвонить, собаке такой.

– Ну? – Голос у Ли был бы сонный, он всегда дрыхнет после обеда.

– Баранки гну. Я сижу в тюрьме, а ты не прислал мне даже сигарет.

– Сидишь в тюрьме? Хорошо, что ты это осознал. В твои годы не всем удается так продвинуться.

– Я сижу в настоящей тюрьме! Заплати моему адвокату!

– Я и без адвоката дам тебе совет, – сказал бы Лилиенталь. – Соблазни тенора Хозе и беги через крепостную стену.

Соседи за стеной слушают песню, от которой становится еще холоднее. Зато русское слово, которое я различаю в тексте, неизменно меня смешит. Это единственное русское слово, которое я слышал за два года. С тех пор как уехала Агне. Скоро у меня атрофируются лицевые мышцы, округляющие рот на русский манер, мои взрывные и сонорные отомрут, и останутся только шипящие и свистящие.

Un shish, un shish, un shish en tu corazon,

Una equis dicha en portugues

Para que donde estes.

* * *

Раньше я спал с двумя вещами под матрасом – ингалятором и компьютером. Теперь к ним добавилась тавромахия, я чудом успел ее прихватить, когда был на руа Ремедиош с Пруэнсой и сержантами. Я бы ее до самой смерти искал, если бы не теткин лимерик про студента из Кракова. Откуда взялся сам лимерик, я предпочитаю не думать.

Зато я думаю о том дне, когда не пошел на ее похороны. То есть я пошел было, сел на двадцать пятый автобус, доехал до руа Сантана и свернул в какую-то забегаловку, понимая, что этим выведу мать из терпения, тем более что бумаги, которые нужно показать тамошнему смотрителю, остались у меня. Я сидел в темном баре, пахнущем клейстером, потому что над ним была лавка венков и искусственных букетов, пил портвейн и думал о силе огня. В литовском обычае было сжигать своих мертвецов, особенно мертвецов из хорошего рода, вот князя Кястутиса, например, нарядили в парчовое облачение, положили с ним рядом живого слугу, живых гончих собак и соколов, а сверху – рысьи когти и охотничий рог. Уж тело на костре: льют молоко, медовые выдавливают соты.

Еще я думаю о том дне, когда видел Зое в последний раз. Я получил телеграмму из Лиссабона: «приезжаю завтра, встречай», мать прочла эти три слова и насупилась. Зима была слишком теплой, дороги развезло, и Рамошка, который обещал подвезти меня в аэропорт, опоздал минут на сорок. Когда мы подошли к воротам франкфуртского рейса, тетка уже стояла там, разглядывая себя в карманном зеркальце, на скамейке я заметил знакомый саквояж, из саквояжа торчала толстая Publico, не дававшая ему закрыться. В тусклом свете зала для прибывающих пассажиров ее белое пальто в черных пестринах казалось птичьим оперением. На нее оглядывались, литовцы редко носят белое: в этой стране оно означает либо свадьбу, либо одежду августинца. Я подошел к тетке со спины и тихо сказал на ухо:

– Знаешь ли ты, что похожа на полярную сову? Охотишься ли ты на леммингов и строишь ли гнездо на голой земле?

Она протянула руку к саквояжу, продолжая стоять ко мне спиной, достала оттуда черные очки, надела их и только тогда подняла ко мне лицо. Мне показалось, что она сделала это с опаской, как будто ожидала, что я вскрикну от удивления. Ничего особенного с ее лицом не произошло, только морщин стало больше: в марсианских канальцах залегла сладковатая пыль, похоже, она слишком густо пудрилась.

– Красивая женщина, – сказал Рамошка, когда мы остановились под университетской аркой и вышли, чтобы купить сигареты. – Ты бы присмотрел за ней получше.

– Ладно, сам знаю.

Но я уже не хотел на нее смотреть. Она медленно отплывала прочь, будто японская кукла нагаси-бина, которую положили в лодку и спустили на воду, чтобы она достигла моря и унесла с собой семейные грехи и несчастья. Что-то в ее лице внушало мне страх, нет, даже не страх, а обиду: она не имела права так поступать со мной. Мне хотелось различить в этой женщине прежнюю, стоящую на террасе в зеленом платье до полу, с целым роем сияющих солнечных ос над головой, с полной мокрых лопнувших вишен миской в руках. Но эта Зое – холст, темпера! – едва просвечивала в том, что я видел теперь. Контур ее был смазан, зелень выцвела, а багрянец поблек.

Оставаться с ней в комнате, отводить глаза от нейлоновой пряди надо лбом было неловко, даже мучительно, хотя я ругал себя последними словами и старался поддерживать беседу. Нечто похожее я испытал в десятом классе, когда хорошенькая Ванда, с которой я танцевал летом на деревенской дискотеке, приехала в город и позвонила мне из автомата на Калварийском рынке.

– Отец привез в город индеек и копчености, – сказала она. – Я могу отлучиться часа на два, если ты подойдешь к мясному павильону. Покажешь мне город, как обещал.

Я быстро собрался, прихватив цветы из вазы в гостиной, денег у меня было только на троллейбус и мороженое. Ванда стояла у рыночных ворот, напряженно вглядываясь в прохожих, я ее сразу узнал, несмотря на несуразную шапку с помпоном. Я прятался за телефонной будкой, пытаясь отыскать в ее лице то, что вдохновляло меня в августе. Постояв там немного, я сунул цветы в урну и пошел домой. Ванда звонила мне еще раз, ближе к вечеру, но я попросил мать подойти и соврать, что меня нет дома. Несколько ночей меня мучил хруст свекольной ботвы под ногами и звуки музыки, глухо доносящиеся до сарая, куда мы уходили целоваться. А потом прошло.

Лютас

Этот хромой, вечно обкуренный педик с фамилией немецкого летчика, закадычный дружок Кайриса, чем-то похож на него самого. То ли своей уверенностью в том, что он сечет страшнейшую фишку во всем, что вокруг происходит. То ли привычкой ссылаться на греков и латинян. Хотя последнее неточно, скорее, это Кайрис у него научился, раньше за ним такого не водилось. Когда я приезжал сюда в первый раз, Кайрис нас не познакомил, хотя трещал о нем беспрерывно, сказал даже, что Лилиенталь – практически его второе я, так они, дескать, стали близки. Помню, что это меня насторожило.

Я тогда еще не знал, что сделаю со своим бывшим другом, я только примеривался. Это потом, два года спустя, когда я понял, что прежнего не вернуть, вина полукровки стала разбухать, наполняться черной желчью, кровью и спермой, которую я расходовал теперь только на шлюх. Слишком много вины, чтобы ограничиться розыгрышем. Здесь не помогут мужские разговоры, внушения за стаканом портвейна и прочая чушь, ему нужно засветить настоящую оплеуху, чтобы пролетел через все ступеньки вниз по лестнице, переломал себе ребра и подняться уже не смог.

В моем рабочем календаре записано: встретиться с Лилиенталем, хотя я понятия не имею как его искать. Есть кое-какие зацепки из тюремного дневника, который так усердно строчит мой бывший приятель. Улица, дом, кафе, где они познакомились, китайская прачечная. Название галереи, описание одной из картин. И потом, не так уж много в Шиаде русских художников на костылях. Лилиенталь мне нужен, и я его найду.

Надо будет показать ему фильм, судя по записям Кайриса, это как раз тот человек, который способен его оценить. Может, я попрошу его начитать закадровый текст. В этом было бы что-то закругляющее историю, что-то болезненное и сладкое, у Кайриса челюсть отвиснет до земли, когда он услышит этот голос. Мне ведь нужен хороший баритон, отличное произношение: однажды мой фильм будет показан на фестивале, без титров, с английской озвучкой. А может, я сам начитаю. Еще неизвестно, какой у этого летчика акцент.

* * *

Очевидно, что заметки к сценарию превосходят сам сценарий, и мне становится не по себе. Похоже, я разучился работать со втулками. Планетарная втулка требует смазки, а я забил на все и продолжаю гнать всухую, осознаю это, но не могу остановиться. Новые смыслы, которые я собирался ловко подобрать на ходу, превратились в каменистую дорогу и угробили мне тормоза.

Может, дело в том, что я слишком долго занимался заказным кино? Некоторые вещи и обстоятельства в нем превосходили любые фантазии, я здорово поистаскался, и в конце концов мое воображение сложило лапки и тихо подохло. Я хотел сделать два параллельных сюжета: один – прописанный в сценарии, а второй – то, что происходит в комнатах, где актеры отдыхают. Перебивка была уже продумана, несколько кусков я взял из мюррейхедовского альбома «Шахматы», а потом прикинул и запилил его на весь саундтрек. К этому наглому англосаксу у меня слабость с детства, а точнее, с осени восемьдесят девятого года.

У нас тогда гостила подруга матери, толстая жемайтийка, богомольная и вредная, вечерами они с матерью сидели в столовой и обсуждали войну, смерть и еще, кажется, национальный вопрос. Подруге уступили всю спальню целиком, и она там по утрам стояла на коленях перед деревянной фигуркой Святого Микалоюса с воздетой к небесам рукой. Потом она отправлялась в костел, каждый раз пеняя матери на маловерие, а вернувшись, принималась обедать и обедала целый день, дотемна. Ради жемайтийки мать стелила на стол крахмальную скатерть, и мне велели держаться подальше от столовой, моей любимой комнаты с радиоприемником ВЭФ, который я довел до совершенства. Однажды вечером я зашел в спальню и быстро собрал немудреное устройство, спрятав проводки и лампочки от новогодней гирлянды в бумажных розах, которыми святой был обложен сверху до низу. Когда жемайтийка встала на колени и завела свою песнь, розы вспыхнули алым пламенем, замигали, будто потолок деревенской дискотеки, а святой Микалоюс заорал голосом Мюррея Хеда:

And all the good you’ve done

Will soon be swept away

You’ve begun to matter more

Than the things you say.

Костас

Без докторской «Победы» жить тут стало еще интереснее. Время оказалось густым, будто кисельная река, протекает сразу во все стороны и капает с потолка. Впору нарисовать солнечные часы на полу, да солнца маловато. Не странно ли, Хани, что я выменял часы на определенное количество дыма, то есть времени, проведенного с самим собой на старый манер? Я хотел остановить тюремное время, увидеть себя сидящим в кресле-качалке на альфамской террасе. А вот Оська, мой приятель в арабском шарфе, обменял свои часы на возможность начать движение, хотя куда он движется, я так толком и не понял. Хотел бы я знать, где его носит и какие ему чудятся знаки. Бубенцы железные, небось, потерял уже.

– Бадага? – сказал он с сомнением, когда мы прощались в прихожей. – Похоже, тебя на блошке накололи. В этой штуке не больше мистики, чем в возжигании вереска или краплении молоком.

– Что б ты понимал! В племени тесо погорелец надевает их на лодыжки и ходит по деревне, а следом идут все члены его семьи. – Я снял железную связку с гвоздя и сунул ему в карман рюкзака. – Бери, они почти ничего не весят и точно принесут тебе удачу.

Потом я показал ему пасть горгульи, где лежали запасные ключи. На случай если знаки еще раз приведут его в Альфаму. Мне было жаль его отпускать, он мог бы стать настоящим другом, а не тенью, покемоном, которого вечно ловишь, хотя толку от него по сути никакого.

В ожидании Труты я сидел под окном и вертел в руках тавромахию, отражавшую солнечный свет, будто карманное зеркальце. В какой-то момент мне показалось, что микенский юноша, летящий через быка, махнул мне рукой, я вздрогнул и поднес пластинку к глазам: гимнаст был недвижим, черненые быки застыли в голубой эмали, но что-то изменилось. Я встал, прошелся по камере, пытаясь поймать ускользающую мысль, и вдруг увидел все сразу, будто с высоты птичьего полета. Тавромахия, вся эта история – чистой воды тавромахия!

Все началось с того, что Додо уговорила меня использовать камеры и записать встречу политика со шлюхой неясного пола. На это у нее ушло чуть меньше двух недель. В тавромахии это называется cita – для начала нужно раздразнить быка, для этого выпускают кобылку со сливовым задом. Додо пришла ко мне, чтобы остаться в доме одной и украсть драгоценности, значит, ей было известно о наследстве старой Лидии. Она обыскала дом и обнаружила сейф пустым – интересно, откуда она знала секрет рычага? Представляю, какое у нее было лицо, но надо было держать удар и улыбаться, и она улыбалась: я вернулся домой от антиквара и ничего не заметил.

Она проболталась, что просила Соню нас познакомить, и я принял это как должное. Никогда ничего не принимай как должное, сказал бы Лилиенталь, потому что никто тебе ничего не должен. Дальше идет encuentro: пикадор втыкает острие, здесь важно, чтобы рана дала крови выйти в районе загривка. Не важно, кровь это или варенье, главное – страшная взрезанная мякоть. Удар острием позволяет распознать степень ярости быка. Если бык кроткий, то обычно убегает, прячется и на все соглашается. Значит, напоследок была salida. Когда бык получил удар острием, ему обязательно нужно дать побегать на воле. Озадачить, заставить нервничать и выплеснуть оставшуюся силу.

Там есть еще recibiendo, терция смерти, но это, похоже, у меня еще впереди. Даром что ли картинка с синими быками рассыпалась и собралась в новый узор? Нолики стали крестиками, красное – черным, хищное – смешным.

* * *

Желтый утренний трамвай, пустой и гулкий, как жестянка из-под маслин, долго поднимал нас к парку Эштрела. В тот день у Агне было свидание с учителем музыки, отчим был с ней строг и сам выслушивал гаммы после занятий. Спросили бы меня – я бы сразу сказал, что ничего не выйдет. На лбу у сестры было вытиснено клеймо бесталанности, словно крылатая змейка на картинах Кранаха Старшего, я это даже тогда понимал, в девяносто первом. Мама осталась дома, а мы с теткой взяли фляжку с вином и поехали в парк на eléctrico, я хотел увидеть базилику, о которой прочел в путеводителе, а она, наверное, хотела помолчать, потому что молчала всю дорогу. Один раз только, когда я заметил, что купол часовни похож на кошачью голову, она наклонилась к моему уху и сказала шепотом:

– Замечать такое и сравнивать предметы с животными – это женственная привычка. Правда, у меня один любовник был такой, итальянец: входил во все детали, сразу мог сказать, какого оттенка скорлупа у гнилого каштана.

– А русского любовника у тебя не было?

– Были.

– Много?

– Тыща, – сказала она, немного помолчав, и сделала страшные глаза. Слышала бы это моя мать, думал я, уткнувшись в оконное стекло, за которым плавно проезжали почтовые открытки и марки Correio Portugal.

Видишь, Ханна, я никак не могу остановиться. Мне совершенно не с кем поговорить о ней тридцатидвухлетней, о ее чистом и крепком лице, всегда как будто чересчур, до скрипа, отмытом, и о том, что уши у нее просвечивали розовым на солнце, будто лепестки исландского шпата. Ладно, я обещал не голосить здесь по покойникам, но то и дело сбиваюсь, особенно по вечерам, когда в камере сгущаются синие тени. В феврале я ложился спать, едва дождавшись темноты, но мартовские сумерки держатся долго, а от здешней лампочки толку мало, только желтый круг на потолке. Вот когда пригодился бы мне неугасимый огонь, древние литовцы считали его божеством и называли Знич. Впрочем, я согласился бы и на обычное пламя в камине. Сижу теперь и мысленно подбрасываю дрова в мысленный очаг, а когда у меня был настоящий, в теткиной спальне, я к нему неделями не подходил, потому что ленился идти во флигель за дровами.

У меня был свой дом, Хани, странный, недружелюбный, забитый черной резной мебелью, задыхающийся от пыли, протекающий от дождей. Но мой, понимаешь, мой, от винного погреба до засиженной чайками черепичной крыши. Еще у меня было два друга: один оборотистый и ловкий дзукиец, а другой – хромой царь, который даже кожуру с апельсина не может срезать серпантином, обдирает пальцами как попало. До сих пор помню, как он перепугался, когда в его камин упала сова, чуть в окно не выбросился. Пришлось мне вынести ее вон, взявшись двумя пальцами за серую встопорщенную шею.

* * *

Ливень не унимается уже четвертый день. На прогулку меня вывели только вечером и оставили одного, воды в кирпичном аквариуме было по щиколотку. Я встал на выступ, где обычно сидит охранник, подтянулся и заглянул в соседний двор в надежде увидеть освещенные окна, но в доме было темно, как будто все разом съехали оттуда. Похожее ощущение у меня было, когда, вернувшись из Тарту, я увидел, что добрая четверть нашей улицы снялась с места и попродавала квартиры за бесценок, так что я не застал ни девочки с теремом, ни других знакомых, с которыми привык здороваться.

Про терем я тебе не рассказывал, он принадлежал девчонке с первого этажа, стоял у нее на подоконнике, с тех пор как я себя помню. Иногда она ставила внутрь свечку, и терем наполнялся красноватыми тенями. В детстве я представлял, что люди в тереме есть, что они там ходят, наливают вино, обнимаются. И теперь так же, Хани, стоит выставить на подоконник свечку, и я становлюсь податливым, как воск, и верю в подделку, даже самую грубую. Моя учеба – подделка, я не хотел быть историком, ненавидел голодные часы в читальном зале, сквозняк в аудиториях и острую раздвоенную бородку доцента Элиаса. Я учился стиснув зубы, просто чтобы не возвращаться домой. Моя фамилия – еще какая подделка, мать вписала в бумаги фамилию деда, сунув коробку конфет покладистой девице в отделе регистрации. В детстве мне говорили, что дед поехал кататься на лодке по Неману и пропал, и я всегда думал, что он вернется, лодку ведь так и не нашли.

Мои женщины – подделка, одна только Зое была всамделишней, вырезанной из золотистого твердого камня, но я не стал ее любовником, потому что знал, что она умирает. Я не хотел тосковать по ней. Кто бы мне сказал тогда, что я буду тосковать по ней, как заговоренный, и больше того – эта тоска и будет вся моя чертова жизнь. Бей, тоска, в тело белое, в сердце ретивое, в печень черную, чтоб тосковал всякий день, всякий час, по полдням, по полночам и потом чтобы сдох.

Да, смейтесь, я собираю эту женщину из бумажных обрывков, красных пилюль, клочьев тумана, голубых фаянсовых осколков и яблочных огрызков, но чем мельче эти ускользающие части, пойманные в дождевой яме памяти, тем явственнее и ярче проступают ее лицо и тело. Тело Зое, лицо Зое, слова Зое, письма Зое – видела бы ты, с каким удовольствием я нажимаю это зудящее, страстно чешущееся «з» на клавиатуре, зззззззз, золотые, зеленые, злые, ззззззззз, золотая оса на залитой медом столешнице, зависть, завитки, зола, занзибар, заратуштра. И еще – Зеппо, которого я ненавижу.

* * *

– Твоя мать не могла покончить с собой, – сказал я, и Агне пожала плечами. Сестра стояла на кухне и крошила лук, голые локти мелькали, луковичная шелуха струилась на пол. Больше всего на кухне мне нравился этот пол, точно такой, как на картине Вермеера «Любовное письмо».

– Разумеется, могла, – сказала сестра после долгого молчания. – Лекарств у нас всегда был полный дом. Это ее решение, и я здесь ни при чем.

Она принялась за порей, а я загляделся на ее шею, похожую на глянцевую корку венского калача, пытаясь представить, как сестра готовила обед для двенадцати мужчин на полевой кухне посреди африканской пустоши. А потом, когда на лагерь спускались сумерки, она умывалась, смотрела на свой календарь и отправлялась в одну из двенадцати палаток, ту, что на очереди.

– Ладно, Зое приняла свой Conium по доброй воле. И Фабиу повесился по собственной глупости. Все умирают сами, а ты только наблюдаешь с удивлением. Разве не ты настучала матери на отчима, сказала, что он тебя лапает, разве не ты наврала, чтобы на тебя, наконец, обратили внимание?

– Я сказала правду!

– Будто я тебя не знаю. Зое испугалась, устроила ему сцену, приплела еще соседскую сиротку, верно? Фабиу был оскорблен, уничтожен и завязал веревку на крюке от люстры. А потом, когда она заболела, ты затаилась в своем глухом углу и ждала ее смерти.

– Слушай, братик, а где был ты? – Она отшвырнула нож и повернулась ко мне, уперев кулаки в бока. – Чтобы ей позвонить, мне приходилось добираться до почты несколько часов, на продуктовом грузовике, по ночной холодной пустыне. А ты жил себе, курил свою травку, оставил ее одну умирать, а потом заявился в день похорон и выкинул меня из собственного дома.

Я пожал плечами и вышел из кухни, успев услышать:

– Не волнуйся, мы с сыном скоро уедем. Загостились мы тут.

Я уже поднимался по лестнице в мансарду, когда эти слова догнали меня и заставили задержать дыхание. Я увидел тетку в полутемной вильнюсской прихожей, куда я вошел из такого яркого зимнего дня, что чуть не наткнулся на нее сослепу. Она сидела на полу перед своей рыжей кожаной сумкой, будто перед большой собакой, и разговаривала вслух.

– Ну что, поедем домой? – бормотала она, осторожно затягивая молнию. – Загостились мы. Пора и честь знать.

Вильнюс, январь две тысячи первого. Она пробыла у нас неделю, такая маленькая, в черном дурацком парике, чужая и невыносимая. Я все сделал, чтобы видеть ее пореже, часами бродил по городу, валялся в подсобке со своей напарницей, даже в кино ходил на последний сеанс. Не могу об этом думать, стыд разъедает меня, словно известь.

Я мог бы вытащить из тебя этот рак, Зое, я бы взял его за хвост, и отнес на берег Тежу, и бросил бы, и он бы полетел в речную воду. Даже если бы в тебе поселилось еще несколько раков, я бы всех их переловил, передавил, открутил бы им клешни, сорвал бы глаза со стеблей, будто черные ягоды.

* * *

– Текста не существует, пока ты его не читаешь, – сказал я однажды, чтобы произвести на Лилиенталя впечатление. – Взявшись за книгу, ты суешь палец во втулку, шестеренки начинают вертеться, спицы сверкать, ремни натягиваться. А стоит отложить ее, как она теряет право на существование и демоны дуд уносят в ее архив, на склад старых паровозов или еще куда-нибудь.

– Друг мой, – лениво ответил Ли, – ты начитался переводов с тибетского. Разумеется, текст существует, причем сразу весь целиком – и тот, что давно написан, и тот, что пишется в эту минуту, и тот, что никто еще не осмелился написать. Вот кроме текста действительно ничего нет. Все появляется только в связи с ним и ради него. Значит, когда ты не читаешь, то сам и лежишь на этом складе со старыми паровозами!

Теперь я знаю, что он был прав: не будь у меня моей кириллицы, я бы давно заржавел, хрупко или вязко разрушился и уж точно потерял бы счет времени. Время в тюрьме превращается в зарубки, графины с водой, смену белья, допросы, прогулки, душ и прочее. Никаких больше часов и минут. Зато я могу отмечать время по скорости умирания своей батареи. Вот сейчас, например, я вижу, что наш с тобой разговор прервется через двенадцать минут.

После того как какая-то сволочь разбила мои очки, я больше не доверяю своей камере. Тавромахию я держу при себе, по примеру того капитана из Pulp Fiction, только он хранил золотые часы в капитанском анусе, а я завернул tesoro в носовой платок и пристегнул булавкой к резинке трусов. Собственно, это все, что у меня осталось своего.

Моя бабушка Йоле хранила свои богатства в продавце воздушных шаров, он стоял у нее на комоде, сколько я себя помню: желтые фаянсовые шары были такими убедительными, что мне все время хотелось проткнуть их иголкой. В продавце лежало столовое серебро и малахитовые бусы. Серебром в нашем доме считались шесть чайных ложек, подаренные мне на зубок. Одноглазая пани Ядвига, которая принесла подарок, пережила бабушку всего на пару месяцев.

Йоле умерла в середине июля, ночью, в грозу. Утром мы нашли ее в постели, она лежала ничком поперек кровати, окно спальни было открыто настежь, и пол вокруг него залит водой. Такой уж это был год, в нем умерли Рихтер, мать Тереза и Уильям Берроуз, а Богумил Грабал выпал из окна, пытаясь покормить голубей. Удивительно, как мало тогда занимала меня смерть. Помню, как сидя за столом на поминках по Йоле и глядя на лицо матери, похожее на желтый фаянсовый шар, я вдруг засмеялся, поперхнулся рисовой кутьей и выбежал из-за стола, чтобы смеяться в ванной еще несколько минут.

Еще помню, как, узнав о гибели Фабиу, я сказал тетке по телефону, что теперь они с дочерью заживут безмятежно и просторно. Будь я на месте тетки, послал бы дурака куда подальше и бросил бы трубку, а она знаешь что сказала? «Было времечко, целовали нас в темечко; а ныне в уста, да и то ради Христа!»

Зое

Любовь – слово скользкое, горячее, неуловимое, холодное, тихое, белое, быстрое. Вот Евагрий Понтийский, тот вообще понимал ее как кротость. А я вот что думаю: не надо надеяться на тех, кто тебя любит. Потому что те, кто тебя любят, надеются на тебя. Странно сознавать, что жить осталось совсем немного. Меня сожгут и поставят урну в маленький склеп, где хранится прах моего мужа, на заросшем пустырником клочке земли, за оградой кладбища dos Olivais, на котором похоронили Лидию, зарыли всю целиком, в те времена там еще не было печи для сожжения мертвых людей.

Похоронить Фабиу рядом с матерью не разрешили, и он мог бы предвидеть это, если бы читал Томаса Мора: «Если кто причинит себе смерть, то его не удостаивают ни земли, ни огня, но без погребения позорно бросают в какое-нибудь болото». Если Зеппо однажды придет и станет спрашивать про меня, покажи ему, пожалуйста, это место на dos Olivais. И не сердись на него. Он из тех людей, что шутят невпопад, говорят непристойности, проливают вино на ковер, могут даже ударить под горячую руку, но ты на них не сердишься, на них никто не сердится, они – совершенство, и все тут.

Иногда я думаю, что этот парень был привратником, посылаемым богами, он открыл мне лиссабонскую дверь и придержал немного, чтобы я успела отдышаться после подъема по крутой лестнице. Если бы не он, я кончила бы в дурдоме или в борделе. Все шло к тому.

Я не говорила тебе, что мы виделись еще раз, после смерти моего мужа. Оставшись в доме одна, я написала письма во все маленькие города побережья, на почту, до востребования. Я вспомнила, что ходила с Зеппо на почту, когда мы жили вместе, и он получал письма до востребования, одно или несколько, иногда из-за границы. Будь это во времена диктатуры, я подумала бы, что он скрывается от ПИДЕ, у него был вид человека, который ждет писем, но не слишком хорошо представляет от кого.

Я написала письма в Альмансил, Тавиру, Сан-Брас-де-Альпортел и еще сотню рыбацких поселений, я знала, что он не живет в больших городах, знала, что он не любит севера, где провел несколько студенческих лет, и точно знала, что он не может покинуть страну.

Хочу с тобой увидеться, написала я, мой муж покончил с собой, моя дочь сходит с ума, мой дом вот-вот отберут за долги, я не справляюсь, Зе, появись, пожалуйста. Я и вправду была в отчаянии и проводила дни в поисках тайника, я знала, что где-то в доме есть сейф, в котором свекровь держала свои украшения. Фабиу говорил, что тоже его искал, но безуспешно. Хотя мог и соврать.

Спустя три недели Зеппо ответил мне открыткой, написал, что придет в воскресенье, но не написал какого числа, так что я сидела дома несколько воскресений подряд. Однажды утром он позвонил мне из автомата на вокзале Аполлония и спросил, одна ли я дома. Я чуть с ума не сошла от радости, выбежала на улицу в домашнем платье и тапках на босу ногу. Со стороны Тежу дул мокрый ветер, я тряслась от холода, подпрыгивала и выглядывала его в переулке, ведущем от вокзала. Когда он наконец подошел, у меня зуб на зуб не попадал. Это был он, Зеппо: кошачье спокойствие, победное сияние вздыбленных волос и серые, широко расставленные глаза, похожие на мокрые, обкатанные морем камушки. Я обняла его обеими руками и сразу успокоилась.

Мы провели вместе весь день, а вечером он взялся искать сейф, обошел весь дом, простукивая стены и полы, снимая картины с крючьев и вытряхивая внутренности шкафов и кассоне. Я показала ему конверт с предсмертным письмом мужа, и Зеппо сказал, что это, без сомнения, пароли к сейфу, вернее, одно слово – пароль, а остальные для маскировки. Осталось найти сам сейф, засмеялся он, и мы снова съездим на юг. Он осмотрел мастерскую, потом спустился в погреб – разбухший люк давно не открывали, и его пришлось отжимать монтировкой. Потолок в подвале сильно скошен, и в некоторых местах нужно вставать на четвереньки, Зеппо пришлось передвигаться там с фонариком, потому что ни одна лампочка в доме не горела. Свет нам отключили, мы жили при свечах, а еду готовили на походной газовой плитке с красным баллоном.

Мы так и не нашли сейфа старой хозяйки, зато всю ночь пили найденное в погребе вино, а потом пошли в постель, но спать не стали, лежали в обнимку, смеялись и разговаривали. Наутро Зеппо уехал, оставив мне двадцать конто, наверное, больше у него и не было. Мы заплатили за свет и купили хлеба и кофе на неделю вперед, а в конце апреля мне удалось устроиться в контору на улице Бернардим Рибейру.

Костас

Сегодня дождь перестал, и я проснулся в совершенно другой тюрьме, теплой и сухой. Сижу в середине солнечного пятна, уставившись в стену, и думаю о Лилиентале. Никогда и ни с кем мне не бывало так весело. Никогда и никого я так не боялся потерять. Не удивлюсь, если однажды выяснится, что я был в него просто-напросто влюблен, как простодырый альфамский эфеб.

К тому времени как мы познакомились, Ли уже привык к костылям. Он обезножел за несколько лет до моего приезда в Португалию – врезался в дерево на своем новеньком «пежо» по дороге на Альбуфейру. В машине было две девицы, много вина и целый пакет травы, девицы испугались и сбежали, не дожидаясь полиции, так что он долго там лежал, уткнувшись лицом в руль, просто чудо, что не сгорел. Зато ожогов на нем столько и в таких странных местах, будто его отхлестали веником из геракловой травы. Я видел его голым, мыл его в ванной и знаю, что его кожа на ощупь напоминает вчерашний хлеб. Однажды он уговорил меня этим заняться, потому что ни одной девицы под рукой не оказалось, а у него был плохой день, судороги и похмелье.

– Помнишь притчу про купеческого сына? – спросил он, когда я пришел на кухню с ведром воды. Наверное, чувствовал себя обязанным занимать меня разговором.

– Не помню. – Я поставил ведро на плиту и отвернул газовый вентиль.

– Парень ушел в пустыню отшельником, а к нему пошли на поклонение люди, и вырос город, тогда он снова ушел в пустыню, а люди снова пришли, и он снова ушел, и так без конца. О чем это говорит, пако?

– И о чем же? – Плита у Лилиенталя неудобная, тупое глазурованное божество, зажигать ее приходится спичками, которых никогда нет на месте.

Хозяин лежал в ванной и терпеливо ждал, когда я подолью горячей воды.

– Это говорит о том, что чем больше ты хочешь остаться один и заняться делом, тем сильнее хаос желает тобой полакомиться.

– А если ты хочешь быть один, а дела у тебя никакого нет?

– Тогда ты мертвый Гектор.

– Это почему же?

– Без працы не бенды кололацы!

Смех у него звонкий, будто в корабельную рынду бьют, подумал я, берясь за жесткую мочалку. Удивительно, сколько в нем от женщины – лукавство, расточительность, вот и смех тоже, а тело мужское, костистое, жилистое, с огромным членом, убедительным даже в мыльной воде. С мертвым Гектором это он маху дал. Скорее уж я – апулеевский Телефрон. Последний был известен тем, что заметил, что ему заменили уши и нос на восковые, лишь тогда, когда ему сказали об этом прямо в лицо. И с бабами ему тоже не везло, хотя и давали этому Телефрону на каждом углу.

* * *

– Мы поедем в морг, – сказал следователь Пруэнса. Когда меня завели в его кабинет, он стоял там веселый, свежий, в бежевом плаще, и я понял, что весна продолжается. То есть я, разумеется, знал об этом, у меня не пропало чувство времени, но в камере смена сезонов представляется чем-то апокрифическим, ненастоящим, будто хриплые вопли болельщиков на стадионе по соседству, если ты равнодушен к футболу.

– Нам придется поехать в necrotério, на другой конец города, – сказал Пруэнса. – У нашего департамента нет своего холодильника для трупов, к сожалению. Так что убитого передали в общую морозилку.

– Почему мы в прошлый раз туда не поехали? Почему вы целую неделю не вызывали меня на допрос? – Я заговорил сердито, стараясь скрыть свою радость. От одной мысли, что я вдохну лиссабонскую смесь молодой листвы, креозота и жженого сахара, у меня голова пошла кругом. Если бы он это заметил, то непременно надел бы мне на голову бумажный мешок.

– Обнаружились кое-какие обстоятельства, Кайрис. – Он открыл дверь и вышел в коридор, кивнув охраннику. – Я отложил поездку в город до их выяснения. Мне пришлось отлучиться в Сесимбру, полагаю, вы знаете зачем.

– Понятия не имею. Я даже не знаю, кого у вас на этот раз убили!

– Сегодня особый день, Кайрис. Я давно его ждал. – Он шел впереди меня по широкой лестнице, заставленной кроватными рамами, некоторые были с панцирной сеткой, на таких кроватях мы в школьном лагере прыгали до изнеможения. – Сегодня мы покажем вам ледяное лицо правосудия.

Что он мне покажет? Я остановился и прислонился к кроватному остову, низко загудевшему железной пружиной. Почему я иду за ним, терплю его насмешки, соглашаюсь ехать в морг, подчиняюсь ему, как будто я виноват? Почему я всегда всем подчиняюсь, как будто я виноват? Похоже, я сделан из какой-то беспородной рыхлой глины, как те статуэтки, что попадаются в раскопках: заденешь лопатой – хрясь, и пополам. И дело здесь не столько в страхе, сколько в тоске, понимаешь? Стоит мне наткнуться на чью-то жестокую уверенность в своей правоте, как я сникаю и начинаю тосковать, а если собеседник бесстыден и нагл, то во мне перещелкивается какой-то рычажок и я улыбаюсь и киваю, хотя слух мой практически отключен.

От этой своей особенности я изрядно натерпелся, между прочим. Правда, все мгновенно меняется, стоит мне как следует разозлиться. Я могу быстро стать твердым – как фарфоровое тесто, в которое добавили жженую кость. Став твердым, я комбинирую флот, рабочих и войсковые части так, чтобы непременно были заняты и ценой каких угодно потерь были удержаны: а) телефон, б) телеграф, в) железнодорожные станции, г) мосты в первую голову.

Почему же я, черт возьми, до сих пор не разозлился? Я шел за Пруэнсой, не разбирая дороги, и очнулся только на улице, когда конвоир стал сажать меня в машину, прижимая мою макушку скрещенными ладонями. В прошлый раз, когда мы ездили в Капарику, я так волновался, что все время кашлял и не успел толком надышаться. Сегодня потребую открыть в машине окно.

* * *

Конвоиры сели справа и слева от меня, зажав мои колени своими, можно подумать, что я способен выпрыгнуть на ходу из окна автомобиля, как проворный Бандерас. Я надеялся, что дорога в морг ведет через центр и я успею углядеть голубиный блеск реки, но конвоир щелкнул кнопкой и опустил занавеску, не обращая внимания на мой протестующий возглас. Смотреть было не на что, я закрыл глаза и стал представлять лиссабонские улицы. Сначала я услышал низкий гул идущего на посадку самолета, потом – металлический ярмарочный голос зазывалы, значит, это парк Эштрела или его окрестности. Если я правильно прикинул, то мы спустимся вниз на набережную и поедем вдоль реки. Ли говорил мне, что его район назвали так из-за слова chiar, что означает шипеть, потрескивать. Только представь все эти телеги, говорил он, лошадей, вынужденных подниматься по вздыбленным мощеным улицам, колеса, зависающие над пустотой, сердитые окрики возниц, и скрип, и треск, и хруст ломающихся спиц.

В конце января я здесь был: шел к Лилиенталю пешком, намереваясь просить о помощи. Я складывал в уме речь, которую произнесу, когда устроюсь в своем углу и стану смотреть, как он собирает нам выпить, медленно двигаясь по своей захламленной студии, перехватывая узловатые канаты, похожие на календари древних балтов. Возле оперного театра я присел на портик и свернул себе цигарку, глядя на окна Casa Pessoa и думая, что сам Пессоа, наверное, был не дурак покурить. Он тоже жил с равнодушной матерью, тоже бросил учебу и тоже получил наследство, которое сделало его бедняком.

Я понял, что мы едем вдоль реки, и открыл глаза. Протяжный гудок «Виктории» сказал мне, что сейчас полдень, минут через десять машину тряхнуло, мы два раза переехали рельсы, я услышал трамвайный звон – Альфама! Чуть позже водитель открыл свое окно, чтобы выкинуть окурок, в машине запахло дегтем, рыбой и прелыми стеблями, как будто вместе с водой выплеснули застоявшийся букет. Так пахнет в одном переулке недалеко от военного музея. Раньше там была парикмахерская Алмейды, я даже брился там пару раз, но она давно разорилась. Сам Алмейда приходит иногда посидеть на ступеньках, он так и не смог продать развалюху, и она – как он сам мне сказал – продолжает пить его кровь. Что-что, а это я способен понять! Лиссабонские дома убивают медленно, тихо прокалывают в тебе дырочки и приникают к ним, покуда ты продолжаешь их любить и сочиняешь стансы о черепице, брусчатке и чугуне.

Брусчатка, чугун, черепица, брус-чат-ка, чу-гун… Кайрис! Не спать, cabrão!

Конвоир распахнул дверцу, острое утреннее солнце полоснуло меня по глазам, глиняная пыль забила ноздри. Пруэнса уже вышел, прислонился к машине и молча, наморщившись, смотрел на небо. Приближался ураган: окна здания гудели под тяжестью ветра, небо надулось и стало слишком ярким, а звуки погасли – даже голос конвоира, говорившего с водителем, доносился как будто из-за театральной завесы. Я смотрел в окно, ожидая приказа выходить. Двор морга был здорово похож на двор полицейского департамента: тот же гравий и синеватая глина на обочинах, такой же рифленый забор, такие же свалявшиеся голубиные перья под ногами. Может, это и правильно: смерть и несвобода происходят из одного кащеева яйца. Еще там есть херовый интернет, манная каша, опера, ветряная оспа и на самом дне – марксизм.

* * *

Я тебе не все тут рассказываю, видишь ли. Не потому что хочу тебя развлечь или запутать, а потому что события жизни и смерти проникают одно в другое, так пресная вода, смешиваясь с морской, превращается в морскую – всегда, потому что соль всегда побеждает.

Скажем, я забыл рассказать, что перед тем, как пойти в кафе «Аш Фарпаш» на встречу с метисом, я зашел в старухину комнату, чтобы заглянуть в сейф. Мне померещилось, что в шкатулке оставалось последнее кольцо: поломанное, с двумя чистыми алмазными каплями. Я мог бы приложить его к тем деньгам, которые наскреб для посредника, – вот, мол, последнее отдаю. В сейфе стояла пустая шкатулка, от наследства моей сестры не осталось ни камушка. Я вытащил книгу Лорки, достал из нее закладку, сложенную корабликом, развернул и посмотрел на фотографию девочки в берете. Почему мне кажется, что я видел ее где-то еще? Может, она и теперь живет по соседству?

Почему я не способен запомнить ни лиц, ни имен, но помню наизусть целые главы из никому не нужных книг? Моя память – это мертвая вода, заживляющая раны, а мое настоящее – это вода слабая, чистая и равнодушная, способная поглотить и корабли, и людей, и всяческий смысл.

Это Ли сказал мне однажды, что древние китайцы верили в слабую воду, жошуэй. Это была не просто спокойная река, скорее полоса безнадежности, окружающая огненную гору Кунлунь. В этой воде мгновенно тонуло все: и корабли, и люди, даже гусиное перо могло утонуть, вода ничего не держала, такая была слабая. Есть такие люди, сказал Лилиенталь, в которых эта вода плещется вместо крови, они ничего не способны удержать ни в руках, ни в сердце, все роняют, все умудряются потерять и прошляпить.

И не то чтобы они плыли по течению, они сами – течение, вялое и еле теплое, представь себе, скажем, пресный остывающий Гольфстрим. Так вот рядом с ними так же холодно, пако, как скоро будет холодно всем европейцам, потому что чертов Гольфстрим свернется уроборосом и перестанет греть берега. Попадешь в такого человека – не жди от него ничего настоящего, плотного, хоть руку по локоть в него засунь, сказал Ли, улыбаясь мне в лицо.

Зое

Сегодня служанка заснула на кухне с сигаретой, и я никак не могла до нее докричаться, пришлось вставать. Добравшись до кухни, я хотела ее разбудить и отчитать, но посмотрела на морщинистую руку с золочеными ногтями, вынула сигарету из ее пальцев, потушила в раковине и пошла к себе. Надеюсь, она не спалит дом до твоего приезда, на всякий случай этот диктофон я положу в жестяную коробку от бисквитов, чтобы он выжил при любых обстоятельствах.

Лежу тут, слушаю тихие шаги дождя и думаю, что надо бы выставить на крыльцо ведро с водой, чтобы завтра помыть голову. Потом вспоминаю, что я в Лиссабоне, а не на литовском хуторе, и тихо смеюсь. В моем доме эхо кажется гулким и просторным, будто в каменоломне. Только в ней никто ничего не добывает, ни гранита, ни мрамора.

Когда ты один, ты смотришь на себя со стороны и еще как будто изнутри. Я вот разговариваю вслух, когда одна. Говорю, например: вот сейчас мы заварим кофе покрепче, и все пройдет или еще светло, надо же было проснуться так рано!

Когда ты долго живешь с кем-то другим, то часто смотришь на себя со стороны, как будто глазами этого другого. Когда я жила с Фабиу, то делала кучу всяких вещей, которых ни за что не стала бы делать, будь я одна. Я все время чувствовала его взгляд, даже когда его не было дома. Когда Фабиу умер, я стала чувствовать взгляд своей дочери. До сих пор думаю, что он в нее каким-то образом переселился. В день похорон говорить с ней было бесполезно, она ходила из одной комнаты в другую со стаканом в руке, ее разбирала икота, а выражение лица было такое, как будто она надкусила мороженое яблоко и теперь у нее ломит зубы. Когда нотариус, прощаясь в прихожей, поздравил меня с наследством, ломтик яблока попал Агне не в то горло, она поперхнулась и долго кашляла, пока Грабарчик не сбегал на кухню за лимонадом. Помнишь моего друга Грабарчика? Он прилетел тогда ночным рейсом, помог мне с похоронной конторой и взял на себя расходы по поминкам – это было кстати, ведь я даже денег в доме не нашла.

Грабарчика я знала еще с римских времен, он работал тогда переводчиком в одной из торговых фирм, куда я заявилась в шлепанцах, придерживая перевязанный платком живот. К тому времени я уже три месяца провела в Остии, изголодалась и готова была на все что угодно. Он предложил мне сесть, закурил, полистал бумаги и печально покачал головой: вас не возьмут. А потом открыл ящик стола и вынул завернутый в бумагу бутерброд с ветчиной. Я ела ветчину, смотрела в окно, где римскую мостовую с грохотом разбирали в стотысячный раз, и думала о том, что дождусь ребенка и сразу уеду, в первую попавшуюся дыру, только подальше от Эзры. Его родня так ненавидела мой живот, что я стала носить на нем крест-накрест пуховый платок, доставшийся от бабки и сунутый впопыхах в чемодан. Мне казалось, что платок меня защитит, и на этих людей я не держала зла, они были слабыми и глупыми, но они помогли мне уехать.

Печальный Грабарчик потушил сигарету и сказал, что меня никто не возьмет на работу в таком виде и что надо дождаться дня, когда моя красота ко мне вернется. Он так это сказал, что я вдруг увидела себя со стороны, поняла, что жизнь будет долгой и полной приключений, поблагодарила и ушла.

Спустя много лет я позвонила ему, обнаружив карточку в кармашке старой сумки, предназначенной для Армии спасения. Просто чтобы поблагодарить за тот римский день. Но он не дал мне повесить трубку, засмеялся, потребовал мой адрес и приехал через неделю. Я помню, как ошалела, увидев его в аэропорту: в нем было два метра росту, а голова крепкая и блестящая, словно яблоко, очень красивый человек, марсианин.

Видишь, я все помню, хотя моя служанка думает, что я не в своем уме. Память перед смертью неестественно обостряется. И хлопот с памятью больше, чем с голодом или страхом, поверишь ли, она грызет меня, как лисенок за пазухой. Острое утреннее солнце, хриплые голоса плотников, рыжий серпантин апельсиновой кожуры, тени от ставен, ложащиеся на пол после полудня, белизна каменной стены с вьющейся по ней красной колючей веткой, блеск январских крыш под дождем, горечь граппы, кофейная гуща, все, чего у меня теперь нет ни под рукой, ни перед глазами, все буйство и тишина, вся терракота и киноварь.

Костас

– Выходи, Кайрис. – Конвоир протянул мне руку и выдернул меня из машины, будто лисичку из сырого мха. – Двигайся вперед, по сторонам не смотри!

Смотреть было особенно не на что: выкрашенное охрой здание, дорога из ракушечника и колючая живая изгородь. Вывеска морга едва поблескивала на стене, зато дверь была парадной, высокой, двустворчатой, заноси хоть целый полк под знаменами. На крыльце маячил санитар или еще кто-то в белом, его халат был распахнут и развевался, будто сигнал бедствия. Ветер был слишком резким для начала апреля, не будь на мне наручников, я поднял бы воротник пальто. Внезапно небо побелело, птицы исчезли, стало тихо и очень холодно, я понял, что сейчас начнется буря, и ускорил шаг, направляясь к дверям мертвецкой. Пруэнса шел впереди в своем бежевом плаще, вид у него был довольный, волосы плескались на ветру. Собачья у следователя работа: воскресенье, полдень, под мостом Васко да Гамы застыли рыбаки, а ты будь любезен, поезжай в морг.

В Вильнюсе теперь тоже тихо, там стоит та особая воскресная тишина, по которой я скучаю: сонная, войлочная, с глухо пощелкивающими звуками города и железной дороги. У расстроенного пианино, что стояло в нашей прежней квартире, была хитрая третья педаль – для тихой игры, чтобы не беспокоить соседей. Стоило ее нажать, как между струнами и молоточками появлялась полоска толстого войлока и звуки зарывались в мягкое. Помню, как я удивлялся, когда мать садилась на вертящийся стул, мне казалось, что ее руки, пропахшие ланолином, не годятся для музыки, другое дело – теткины! Увидев пианино в нашей гостиной, Зое обрадовалась, как маленькая, провела рукой по клавишам, захлопнула крышку и потребовала вызвать настройщика. Мать пробормотала что-то обиженное, но на следующий день позвала знакомого старика, научившего меня слову «вирбельбанк» и подарившего камертон, похожий на вилку для гриля.

Удивительное дело, в ту зиму я не почувствовал никакого эльфийского щипка или толчка в грудь, как бывает, когда догадываешься о чем-то простом и очевидном, скрывавшемся только от тебя. Я же видел, как стремительно Зое стареет, как запали у нее щеки, покрывшись парафиновым лоском поверх загара, да и сам загар приобрел скучный оттенок, который мой учитель рисования называл сырая умбра. В ней было столько холодного воздуха, мистраля, звенящего жесткого электричества, что я не мог представить ее слабой и бессильной, не мог и не хотел. Другое дело – ее дочь.

Не помню точно где, кажется на юге Италии, я видел круглые дома, оставшиеся с тех времен, когда местный сеньор разрешил своим подданным строить жилища из камня, при условии что камни не будут скреплены цементом или известью. Такие дома можно было легко разобрать в наказание за неуплату налогов, это были крепкие с виду башни, способные развалиться на кусочки в мгновение ока. Агне казалась мне чем-то вроде такого дома: крепкая, громкоголосая, она была неустойчивой, как башня виллана. Стоило сказать ей что-нибудь резкое, как она рассыпалась на кусочки – голос садился, глаза набухали влагой, аквамариновый раёк темнел и расплывался.

Ее мать никогда не плакала, по крайней мере, я этого не видел. Однажды, в зимний вильнюсский день, она собралась было заплакать, пару раз шмыгнула носом, но спохватилась и с сомнением посмотрела мне в лицо. Глаза у нее стали зеленее, чем обычно, как будто их быстро промыли изнутри, но этим все и кончилось – был ясный полдень, и я различил бы слезы, не сомневайся.

* * *

Сказать по правде, Хани, мне неловко, что ты оказалась замешанной в эту историю, но я рад уже тому, что ты от меня не открестилась. Ведь это ты наняла мне адвоката? Проще всего было послать португальских чиновников подальше, изложив, как все обстоит на самом деле. И то сказать, ну какая ты мне жена? Мы не виделись четырнадцать лет, и, сказать по правде, я не слишком-то помню твое лицо. Что я помню, так это запиленную пластинку Stabat Mater в исполнении Лондонского оркестра, которую мы слушали в твоей комнате, дожидаясь ужина.

Если кто-то сказал бы мне тогда, что ты станешь моим Ором, когда начнется битва с этими, как их, амаликитянами, что ты будешь поддерживать мои руки, когда они станут падать, до самого захождения солнца, я бы засмеялся. И ты бы засмеялась. Теперь-то я знаю, что объятия без смеха – вещь ничего не стоящая, просто обряд с разложенными на алтаре дарами (нá тебе, Боже, что нам негоже), но что я знал тогда, двадцатилетний заносчивый jovem? И что я знаю теперь?

Что я знаю о ревнивой Габии, вечно боящейся подвоха, стоящей на воображаемом причале, будто королева ужей, привыкшая ждать кровавую пену? Что я знаю о своей матери? Однажды летом я зашел на кухню, когда мать резала салат, она протянула мне зеленый перчик, и я отшатнулся. Я закрылся в ванной и долго разглядывал свои руки, представляя себе Франтишека Конопку, белорукого шляхтича, избавившего меня от материнских пальцев, жестких волос и широкого сувалкийского носа.

Что я знаю о нечестивой Марте из поселка Видмантай, которую я презирал за неразборчивость, не подозревая, что сам стану таким, как только мне слегка перевалит за тридцать? Что я знаю о Додо, с которой провел немало ночей, таких же пустых, как ее коттедж в Капарике, похожий на тысячу других коттеджей на побережье: иллюзия фахверка, красные балки, маслиновое дерево у крыльца? Я знаю, что додо – это большеглазая неуклюжая птица с опасным клювом, которая не умела летать. Додо вымерли в семнадцатом веке, недаром в английском есть выражение as dead as a dodo, в моем случае это звучит: as gone as Dodo, если мой английский меня не подводит.

Да полно, разве я не этого хотел, когда решил поставить крест на писанине и стать похожим на своего школьного друга? Я хотел стать равнодушным и расторопным, легким, черствым и острым на язык. Буквы тянули меня вниз, туда, где копошились тысячи, десятки тысяч покорных, горячих, невезучих личинок, всю жизнь шевелящих усиками – или что там у них бывает? – в поисках нужного слова. Я отказался от букв, и мне удалось оттуда вырваться. У меня появился дом с гранитной лестницей, где на каждой площадке стоит скамья орехового дерева. Мой школьный друг нашел меня неузнаваемым. Женщины теперь говорили со мной иначе, они видели, что я пьян без вина, знали, что я навеселе от других возможностей, женщины слышат это первыми, как чайки слышат приближение шторма. Женщины первыми узнают, что ты перестал бояться.

Но вот я напоролся на Лилиенталя в заброшенном клубе фаду и вернулся к буквам, вознамерившись его поразить. Я залез в эту вязкую термальную грязь по колено, желая, чтобы он меня полюбил. Но что я знаю о Лилиентале?

И что я знаю о Зое? Я хотел с ней спать, всегда хотел, с самого первого дня в Лиссабоне, я уже тогда знал, что буду спать с ней. Понимаешь? Это как увидеть с детства знакомый пейзаж, хотя ты уверен, что ни разу не был в этой стране. Но когда мне представился шанс, тогда, в отеле «Барклай», я понял, что хочу чего-то другого. Она сидела на постели, подогнув босые ноги, ее тело сияло и пересыпалось, а я ходил по комнате, отводил глаза и старался думать о том, где завтра раздобыть денег на автобус до Вильнюса. Я понятия не имел, где буду жить, когда вернусь домой, и что я скажу матери, когда вернусь домой, и есть ли у меня дом вообще.

– Косточка, поди сюда, – сказала тетка, и я вздрогнул. Точно таким же голосом она говорила это шесть лет назад, выходя на залитую солнцем голубую террасу в Альфаме. Косточка, поди сюда, почисти мне вишни для варенья.

* * *

Мы были недалеко от моря, это точно, голова у меня кружилась от соленого воздуха. Чем ближе мы подходили к дверям морга, тем больше мне становилось не по себе. Будь я быком на корриде, забился бы в угол и улыбался бы оттуда матадору. Когда в девяносто первом меня взяли на корриду, я прочел в буклете, что в старину все углы на арене закрывали щитами, потому что быки нередко трусили, забивались в угол и выкурить их оттуда было невозможно.

Стальные двери даже на вид были холодными, на правой створке какой-то шутник написал черной краской: Revertitur in terram suam unde erat. Пруэнса вошел первым и пробыл там некоторое время, а мне разрешили сесть на стул, над которым была вытертая отметина, – я сразу представил себе, сколько затылков прислонялось к этой стене год за годом, делая пятно все более безнадежным. Минут десять я сидел, свесив руки между колен, и вдыхал смесь ацетона, бунзеновских горелок, жидкого мыла и реактивов, струившуюся из дверей лаборатории. На двери лаборатории была надпись «Не входить», а на двери морга – «Сохраняйте спокойствие».

– Прошу вас, – сказал следователь, делая мне знак из дверей, и я вошел. Это был еще не морг, а что-то вроде прихожей, перегороженной рифленым стеклом, за стеклом виднелась комната, от пола до потолка выложенная зеленым кафелем. Я ожидал увидеть холодильные камеры, стол для аутопсии и прочее, но увидел только белую скамью, длинный ящик на ней и смотрителя в халате, возившегося с каталкой. На смотрителе были резиновые сапоги, как будто он собрался поработать в саду после дождя. Пруэнса вздохнул, толкнул стеклянную дверь и вошел в комнату. Я представил себе сладковатый запах гниения и формалина, ударивший ему в ноздри, и поежился. Смотритель откинул одну из стенок ящика, будто борт у грузовика, и выволок тело на каталку, осторожно придерживая за плечи.

Я увидел маленькую голову со светлыми, свисающими, будто мокрая пряжа, волосами. Из-под клеенки виднелась нога с биркой на щиколотке и рука, откинутая вниз, на мизинце не хватало верхней фаланги. Пруэнса стоял в изголовье скамьи, разглядывая запрокинутое лицо с морозными кругами у глаз. Клеенка, которой накрыли тело, была того стыдного розового цвета, который могут выносить только грудные младенцы и мертвецы.

Я прищурился, вглядываясь в бирку, но синяя чернильная надпись расплывалась, как будто на нее капнули водой, тогда я плотно прижался носом к стеклу и прочел: Liutauras Jokūbas Rauba. Год рожд. 1974.

– Посмотрите внимательно, – строго сказал человек в синем халате, выходя в коридор. – Вам хорошо видно? Требуется ли вам зайти внутрь? Вы узнаете этого человека? Назовите его полное имя.

Часть третья

Тавромахия

Глава шестая

Лютас

Патагония лежала внизу, как оправа от викторианской брошки, ее середину застилали облака, и брошка казалась пустой, как будто из нее вынули камень, чтобы снести в заклад. Я видел целую груду таких погнутых оправ и пряжек в витрине у еврея, прямо напротив мастерской моего отчима. Еврей скупал серебро и золото, а отчим звал его Бенька, хотя на вид ему было лет девяносто. Круглое окно оказалось теплым, когда я приложил к нему ладонь, и я подумал, что мы приближаемся к Огненной земле.

– Видите фьорды? – сказал кто-то над моим ухом, я обернулся и увидел стюардессу, склонившуюся так низко, что я почти уткнулся в ее смуглую грудь. На груди поблескивали желтые камни, гладкие, с виду старинные.

– Мы скоро садимся?

– Вам скоро выходить, – поправила она, протягивая мне груду прозрачных леденцов на стеклянном подносе.

– Там есть поселок из лавы, в нем живет две тысячи человек, и все как один браконьеры, – сказал я, выбирая леденец, стюардесса равнодушно кивнула и двинулась дальше. Я положил конфету в рот, разгладил бумажку на колене и прочитал: «Взлетные». Рядом со мной никого не было, я приподнялся в кресле, чтобы осмотреться в салоне, редкое везение: три свободных места на трансатлантическом рейсе. Соседом справа через проход оказался конторского вида парень в золотых очках, и я показал ему леденец:

– Ретро, понимаете? Настоящий сахар.

– Понимаю. – Он постучал костяшками пальцев по своему иллюминатору. – Это тоже сахар, их делают из мятной карамели. Вам скоро выходить, Рауба. Мы пролетаем над экватором.

– Но нам нельзя! Мы же расплавимся от солнца! – Я встал с кресла и пошел к пилотам, чтобы предупредить их, но тут стюардесса вернулась, ловко открыла дверь аварийного выхода и вытолкнула меня вон, в сизые задубелые небеса.

Зое

Когда у Фабиу было хорошее stato d’animo, он обрывал цветы и засыпал мою подушку лепестками, когда оно было не слишком хорошее, я спала с перочинным ножом под подушкой. В нем была жестокость особого рода, нарочитая, refinado, она растворяла его понемногу, как соляная кислота в желудке гиены растворяет шкуру и кости. Если бы я могла отлить этой дряни в стакан и дать тебе выпить, я бы так и сделала. Представляю, как ты сейчас поморщился. Но я точно знаю, что из любого яда можно сделать лекарство, все дело в дозе, возьми хоть белладонну, хоть болиголов!

Жестокость и легкость, вот чего не хватает нам обоим. Помню, как ты сказал мне, что в детстве хотел стать вором. Только не карманником, а клюквенником, драгоценности воровать из музеев. Имей в виду, ты быстро попадешься. Такие как мы, Косточка, принимают все слишком всерьез и оттого тяжеловесны, при этом сами себе они кажутся ловкими – уж это я хорошо помню! На вашей кухне я однажды украла двадцать пять рублей, фиолетовую бумажку, лежавшую в пустой сахарнице. Моя бабушка называла их четвертной билет. Когда тебе было пять лет или около того, я уезжала из Вильнюса и пришла к твоей матери попросить денег взаймы.

Юдита выслушала мои новости и пошла в комнаты, оставив тебя сидеть за столом перед тарелкой супа. А я запустила руку в сахарницу, там у вас всегда лежали деньги для молочника. В те времена молочник приходил к подъезду с бидоном из нержавейки, летом бидон был на колесах, а зимой на полозьях. Мне нужно было купить приличное пальто, чтобы выдержать венскую промозглую зиму. Я ведь не знала, что останусь в Вене только на два месяца, а потом окажусь в теплых краях. Я вообще не знала, что делать, знала только, что нужно исчезнуть как можно быстрее, и когда архитектор предложил мне выйти за него замуж, я сразу согласилась.

В венском ХИАСе мы заявили, что хотим в Америку, вскоре нас посадили на поезд, идущий в Рим, муж нашел там родственницу, которая приютила нас до родов, потом мы долго перебивались с хлеба на воду, а через год я оставила ему маленькую дочь и отправилась дальше на юг. Устроилась горничной на круизном пароходе. Думала, что обойду вокруг света, а за это время решу, что мне дальше делать. Найду страну, в которой мне будет хорошо, заберу Агне и начну все с чистого листа, как положено. Моя кругосветка закончилась в португальском порту, а чистый лист оказался довольно грязным. Не повезло!

Ну да ладно. Сегодня служанка принесла контрамарку в оперу, подаренную ей сестрой, самый модный мюзикл сезона, сказала она, на музыку Бенни Андерссона, готова уступить вам, если встанете и дадите себя причесать. Ох нет, сказала я, садясь на постели, АББА, танцы в пионерлагере, красные колготки, mamma mia, хвойные поцелуи после отбоя, разбитое сердце, я встану и причешусь, но давай лучше вина на террасе выпьем.

– Сердце? – Она презрительно засмеялась. – У вас, русских, чуть что, сразу сердце. В оперу ходят, чтобы город знал, что ты еще не умер!

Костас

Лютас мертв. Теперь я знаю, в чем меня обвиняют.

Я мог бы узнать об этом раньше, будь у меня приличный адвокат вместо этой сонной коалы. Я мог бы узнать это в первый же день, если бы не перетрусил и не начал нести ахинею про Хенриетту, окровавленные стены и пропавшую овчину, на которой семь лет назад спала собака. При этом я дрожал, как дитя в лесу, и смеялся, как идиот, потому что со страху выкурил в машине последнюю шишечку, обнаруженную в кармане пальто.

– Охранник ничего не видел, – сказал сержант, заметив, что я сворачиваю мундштучок из пробитого трамвайного билета. Он подождал, пока я сделаю несколько затяжек, вынул сигарету из моего рта, потушил о ладонь и положил себе в карман. Добрый малый приехал из провинции, он говорил на португальском кокни, употребляя третье лицо вместо первого.

Жаль, что в necrotério этот сержант с нами не поехал, – вместо него меня зажимали ляжками два пахнущих капустным супом конвоира. А на обратном пути охранника в машине вообще не было – похоже, в морге следователь уверился в моей беспомощности. Наручники на меня тоже не надели. Наигрались, наверное.

– Есть такой обычай у сицилийских пастухов, – сказал Пруэнса, забравшись в кабину. – Человека связывают и бросают в расщелину живьем, чтобы его забрало море и родственники не могли дать обет кровной мести. Должен заметить, у вас есть стиль, хотя вы никакой не сицилиец.

Мы ехали обратно в тюрьму, шторки на окнах были опущены, и я был этому рад. Мне не хотелось, чтобы кто-то видел мое лицо.

– С какой стати мне бросать своего друга в расщелину?

– Нет тела – нет дела. – Пруэнса похлопал меня по колену. – Обычай весьма полезный и восходит к бронзовому веку. Вы были в Сесимбре в этот вечер и сами написали об этом в своих показаниях. Вы написали, что около двух часов ждали своего друга в кафе, но он не пришел. Разумеется, не пришел, ведь он был мертв с десяти вечера, как утверждает экспертиза. Его нашли на мысе Эшпишел. Тело застряло на склоне, зацепившись за проволочную сетку, натянутую там зелеными для защиты береговой линии от мусора. Впрочем, вы и сами это знаете.

– Почему вы сразу не предъявили обвинение? – Я собрался с силами и заговорил в полный голос. – Прошло шесть с половиной гребаных недель!

– Вы начали давать показания, и мы вас слушали. Орудие убийства принадлежит вам, к тому же в проволочной сетке возле трупа обнаружили ваш ингалятор, выпавший, вероятно, из кармана во время драки. Убитый поступил с вами самым оскорбительным образом, значит, у вас был мотив. Мы имели все основания держать вас под стражей столько, сколько понадобится для получения признания.

– Я не признавался в убийстве Раубы! Мои показания гроша ломаного не стоят, потому что никакого убийства в моем доме не было, это просто спектакль, поставленный двумя прохвостами. Дым и вишневая кровь!

– Этого убийства не было, зато другое было. Поначалу, слушая ваши признания, мы были уверены, что речь идет о покойном Раубе. Вы же сами настаивали на том, что убитая была мужчиной. Я решил, что Хенриетта – это что-то вроде прозвища в ваших кругах.

– В каких еще наших кругах? Вы что, думаете, я педик?

– Я ничего о вас не думаю. – Пруэнса вертел в пальцах свою незажженную сигарку. – Я знаю, кто оплатил вашего адвоката.

* * *

Извините, что пишу вам не на машинке, но мне так несусветно много надобно вам поведать, – писал Кафка своей невесте Фелиции. А потом взял и сжег все ее ответы в одночасье. Когда я читал тексты, адресованные фройляйн Бауэр, то думал, что там есть какой-то подвох: невозможно написать столько писем женщине, которую видел два раза в жизни. Это придумали наследники, владельцы архива, думал я, или сама берлинская стенографистка ради славы исписала пачку страниц мелким прыгающим почерком покойного жениха. Ему ведь было уже все равно, никто не мог за него заступиться.

Теперь-то я понимаю, чего он хотел, усаживаясь по утрам за письмо к уважаемой сударыне, ему нужен был повод с хрустом распечатать стопку чистой бумаги. В точности как мне нужен повод открывать этот файл, дождавшись двух часов пополудни. Где моя золотая злость и золотое безразличие, звенящие будто осы, почему так тихо, que é este catso?

Сидеть в тюрьме – это не такой уж плохой способ повернуться к миру рваным ухом. Одно ухо у меня проколото, это не шутки. Его прокололи на репетиции школьного спектакля про спартанцев и повесили в него железную легионерскую серьгу, мочка долго не заживала – зато дырка осталась навсегда. В тот вечер, когда мы с Зое опоздали к праздничному столу, тетка ее заметила, потому что уши у меня побелели, а дырку обвело багровой каймой. Пару раз мы обошли вокруг ратуши, постояли перед костелом, издали похожим на брошенную в снег половинку граната, дошли до бернардинского кладбища и вернулись в сумерках кружным путем, прихлебывая из моей фляжки. Все это время мы говорили не переставая, у меня даже губы потрескались, а тетке все было нипочем, она тянула меня все дальше, лишь бы домой не возвращаться. Утром, застукав нас в ванной, мать не сказала ни слова, это могло значить только одно – ярость поднялась в ней к самому горлу, и когда Юдита сможет говорить, она выплеснет убийственное пламя.

Моя мать смеялась очень редко и никогда не плакала. Все что угодно могло превратить мою мать в берсерка, кусающего щит, и остановить ее было нельзя ни огнем, ни железом. Зато она засмеялась во весь голос, когда увидела тетку, снявшую в прихожей шапку вместе с париком. Это случилось в тот самый вечер, когда мы вернулись с долгой прогулки, а доктор Гокас уже одевался в прихожей, застегивая свой овчинный тулуп.

Теткина вязаная шапочка намокла и примерзла, забывшись, она сняла ее одним движением и застыла перед зеркалом с голой головой, похожей на обросший светлыми щетинками рамбутан. Шапочка упала на пол, я поднял ее, отодрал черные волосы от белой шерсти и подал тетке и то и другое. Зое улыбнулась мне в зеркале, ловко надела парик и снова стала похожа на французскую певицу – забыл, как зовут, – такую смешливую, с птичьими глазами под ровной смоляной челкой. Певица, кажется, тоже умерла.

* * *

Если ты сидишь в тюрьме, это не значит, что ты совершил преступление.

Мир устроен так с самого начала, с первого дня существования глиняных людей. Взять хотя бы Фидия, которого обвинили в краже золота, из которого он делал плащ для богини. Сняв со статуи золотые пластины, соплеменники взвесили их и успокоились, но вскоре пришли другие и сказали, что скульптор обидел богов, поместив на щите два профиля обыкновенных смертных: свой и Перикла. Не деньги, так политика. Бедняге Фидию было суждено попасть в тюрьму, и он туда попал. И умер там довольно быстро.

Сегодня я вспомнил целую груду площадной брани. Все утро думал, как сказать Редьке: «Mas que porra tu estás fazendo aqui?» А теперь вспомнил, но его смена закончилась. Бутерброды адвоката на этот раз оказались с сыром, он протянул мне один, как только вошел в комнату для свиданий. Сыр был с плесенью, я жевал его из вежливости и чувствовал себя как тот индейский вождь, что поедал горчицу ложкой под взглядом конкистадора.

Почему я не в состоянии выплюнуть эту дрянь, почему я покорно катаю ее во рту, сожалея о том, что в комнате для свиданий нет корзины для бумаг? Вот чего я никогда не умел: выплевывать угощение, торговаться на базаре, надменно поднимать бровь, ставить на место, строить козни, казаться неприступным, жалеть – особенно последнее.

– Вы с самого начала все знали? – спросил я. – У вас была причина скрывать тот факт, что я арестован за убийство Раубы?

– Факты – вещь скользкая. – Адвокат промокнул рот концом салфетки. – Я должен был оценить вашу версию. Потом меня некоторое время не было в городе. Теперь я вернулся и готов работать.

– Поздно, Трута. На днях меня признают виновным и отправят на рудники. Система работает тупо, как асфальтовый каток, и все уже решено. Фидий сядет, и слушать его не станут.

– Зависит от того, какую линию мы выберем для защиты.

– Далась вам эта линия. Я уже наговорил им сорок бочек арестантов. Когда я давал показания, то был уверен, что Лютаса убили в тот вечер, когда я бегал по пляжному поселку в поисках алиби и стучался в ворота, на которых висела шляпа. То есть я вообще не знал, что убили Лютаса. Я думал о другом убийстве. Которого на самом деле не было.

– Да погодите вы со своей шляпой, – отмахнулся он. – Экспертиза показала, что труп был найден на скале через полчаса после того, как был нанесен удар рукояткой пистолета. На пистолете ваши отпечатки, он взят из вашего дома. Вас на месте преступления никто не видел. Это все, что у них есть. Если бы вы не бросились давать показания, то давно были бы дома, под залог тысяч в двадцать.

– А мой ингалятор в сетке для мусора?

– Вы не единственный аллергик в столице, особенно теперь, когда начал цвести жасмин.

– А тот факт, что я был в Сесимбре в этот вечер?

– Об этом известно только с ваших слов. Поменяйте показания.

– И что, все так просто?

– Разумеется, не все. – Адвокат перестал жевать и потянулся за салфеткой. – Похоже, вы слишком долго тут находитесь и потеряли чувство реальности. Нам нужно объяснить, как вы оказались неподалеку от места преступления. Либо заявить, что вы себя оговорили.

– Не понимаю. Если у полиции есть только косвенные улики, то как они получили ордер на мой арест? И почему не предъявили мне ни одной бумаги, где упоминалось бы имя убитого? Если бы я знал, что речь идет о Лютасе, а не о датской шлюхе с полуметровым хреном, то все с самого начала пошло бы по-другому!

– Может, и пошло бы. – Он стал делать пассы руками, разминая запястья. – Но вы ведь не потребовали никаких бумаг. Вы также не потребовали вещественных доказательств. Более того, вы сразу заговорили об убийстве, признали оружие своим, признали, что видели жертву и даже – что собирались заплатить человеку, отмывшему ваш пол от крови. Потом вы назвали адрес коттеджа в пригороде, в котором были в ночь преступления, вас туда отвезли, но оказалось, что дом принадлежит почтенному торговцу, а убийство произошло четыре дня спустя.

– Они нарочно не называли мне ни дат, ни имен, чтобы я увяз поглубже и наболтал лишнего. А потом, когда я устал и отчаялся, они показали мне жертву в морге. На меня давили, и вы это знаете!

– Чем больше вы запутываетесь, тем меньше им хочется вникать. Довольно того, что вы – подозрительный иностранец, к тому же стучите сами на себя, как осенний дятел.

– Сами вы дятел. Я покорный обыватель, осознавший, что произвол есть закон. Я мелкая сошка, дошедшая до края приниженности. Я живу, утешаясь скорбным юмором, в хроническом страхе перед властями. Я такой же, как большинство людей в этой стране.

– Ваш темперамент вас подводит, – сказал он поучительным тоном, – нужно смотреть на вещи холодно, принимая во внимание только факты. Факты говорят, что вы не смогли заплатить вымогателям, продав дом, потому что дом заложен. В таком случае не стоит надеяться на государство, в его механизме защита граждан предусмотрена только при нападении врага. Следовательно, нужно либо отдать дом, либо уехать из страны, либо нанять людей из мафии.

– Лучше скажите, кто нанял вас!

– Я не стану обсуждать с вами личность моего клиента. И перестаньте разыгрывать жертву. Вы согласились помогать шантажистам и сами стали объектом шантажа. Нормальный ход событий.

– Труп моего друга детства, болтающийся в авоське для мусора, – это нормальный ход событий? В авоське, как подгнивший банан!

– Да полно вам, Кайрис. К факту смерти следует относиться с уважением! – Адвокат сложил остатки ланча в коробку и протянул ее мне. – Возьмите это с собой, там остались еще пончики.

Возвращаясь в камеру, я увидел прошмыгнувшую по коридору мышь и страшно ей обрадовался. Хоть одно живое существо, которое не пытается сделать из меня дурака. Я присел на корточки, выложил из коробки кусок вонючего сыра и вспомнил, как прошлым летом две полевки забрались на кухне в банку с печеньем и там застряли. Утром они лежали на дне счастливые, пузатые, лоснящиеся, как маленькие черные будды. А печенья ни крошки не осталось.

* * *

Дом на руа Ремедиош принимал меня как постояльца, не допуская в свою сердцевину: все, что я мог, – это сдать на аукцион кабинетное бюро, открыть бутылочку портвейна или отвезти знакомому персу четыре не доеденных молью ковра. Дом разрешал мне это, но наказывал за развязность: свинцовый океан бился в его стены, и я чувствовал себя привязанным к мачте Тернером, наблюдающим волны, только Тернер сам велел себя привязать, чтобы постигнуть картину бури, а меня никто не спрашивал.

Почему я до сих пор в тюрьме, я, кажется, знаю. А вот почему я до сих пор в Лиссабоне? Я тратил все, что зарабатывал, оплачивая счета за свет, изводя плесень в спальнях, покупая сусальное золото, чтобы подновить резьбу на перилах, я лежал на диване и читал о том, как отличить изумруд от émeraude soudée, поместив его в масло, а потом шел на кухню проверять изумруды. Если задуматься, дом употребил меня в качестве руки, вернее клешни, которой он доставал из свой стены драгоценности Лидии, избавлялся от них и насыщал свое тело рачками и планктоном. А теперь, когда меня нет, он отращивает себе новую клешню, а про меня и думать забыл.

В таком своевольном доме хорошо родиться, а жить в нем невозможно, он так и не стал моим, хотя и позволил написать «К. Кайрис» на латунной табличке возле почтового ящика. Я не мог продать дом, и теткино завещание здесь ни при чем. Я уже любил его – это был мой дом духов, моя гора под названием Дай. На вершине ее мн-о-о-ого нефрита, сказал бы китаист Мярт, у ее подножия мно-о-о-ого лазоревого камня.

Сегодня кто-то играл на валторне в соседнем дворе. Во сне я видел рыбный рынок возле вокзала Ориенте, ранним утром, часов в шесть, так что кроме уборщиц и грузчиков в зале никого не было. Я тихо шел вдоль прилавка, ведя пальцем по его краю, пока не остановился перед продавцом, разгружавшим корзину с креветками.

– Помоги-ка, – сказал продавец, оказавшийся Лютасом, он перегнулся через прилавок и сунул мне в руки жестяной ящик с колотым льдом.

Я уронил ящик, оказавшийся неожиданно тяжелым, осколки высыпались на железный пол, я принялся собирать их обратно, руки сразу же посинели и заныли. Лютас молча наблюдал за мной, наморщив лоб.

– Финал – это самое трудное, – сказал он, когда я поднял последний осколок. – В финале режиссер остается один на один с персонажем, оператор появляется как бог из машины, а хор уже заскучал и молчит.

– Кто молчит? – Я переспросил, хотя слышал его так отчетливо, как будто невидимый тонмейстер прикрутил колесико, отвечавшее за рыночные шумы. Железное лязганье поддонов, постукивание ракушек, ссыпаемых в лоток, гудение латунных раковин, где мыли крупную рыбу, гул холодной воды, бьющей из почерневших львиных голов, шарканье метел – все это отступило и затихло, стоило Лютасу открыть рот.

– Все молчат. Когда снимаешь скрытой камерой, а ты ведь знаешь, что это мой конек, зритель привыкает к осколкам реальности, ограниченной обзором. Зритель видит не все и оттого способен к сопереживанию. Но в финале я обязан открыть карты и вытащить тебя на свет божий.

– Ты и снимать-то еще не начал! Это твое кино внутри кино напоминает мне римский тинтиннабулум: крылатый бибис, снабженный своим собственным бибисом, львиными лапами и пятью колокольчиками. Им ни трахнуть толком, ни убить. – Я произнес это на одном дыхании, но, посмотрев ему в лицо, устыдился и замолчал.

– Ладно, финала у меня нет, – холодно сказал Лютас, разгребая на прилавке лед. – А что есть у тебя, mein Freund? Моллинезии – где твои моллинезии? Дом – где твой дом? Тетка – где твоя тетка?

Я набрал воздуху, чтобы ответить, даже руку к нему протянул, но тут сон оборвался, плеснув тяжелым рыбьим хвостом, и ушел на глубину. Кайрис, выходите на допрос, услышал я, открывая глаза. Редька стоял надо мной, поигрывая бильбоке, красный шарик на нитке мерно качался над моим лицом, будто стрелка перевернутого метронома.

Зое

Помнишь, мы сидели с твоей матерью в кафе на Пилес, на мне было белое платье, а в ушах изумруды? Отдай их моей дочери. Она не такая паршивка, какой кажется с первого взгляда. Она не приехала, потому что ждет, что я стану ее умолять. Ей нужно, чтобы я умоляла. Дети – это полые стебли, растут будто озерный камыш и чуть что ломаются с еле слышным треском.

Иногда я думаю, что ее отцом был Д., тот парень, что воткнул в меня ледяную сосульку. Она на него похожа: никогда не прощает, не забывает и может сидеть в засаде вечность, чтобы однажды прыгнуть и получить свое.

Отец Д. был помешан на литовской живописи, в которой я отказывалась что-либо понимать. Моего насильника это удручало. После венчания он привез меня домой и подарил четыре картины из папиной коллекции. Он принес их в комнату с видом шейха, держащего за спиной связку отборного жемчуга. Четыре абстракции: охра, сепия и болотная грязь. Лицо у него было таким молящим, что я сказала то, чего он ждал: прекрасный спектр, уверенная кисть.

Я по-прежнему жила в общежитии, в комнате возле душевой, поэтому картины отправились к твоей матери в сарай, я обмотала их пленкой и заклеила липкой лентой. Ледяная сосулька водил меня обедать, покупал платья и однажды познакомил с отцом-меценатом. Когда я сказала Д., что выйду замуж за первого встречного, хоть за мясника из лавки, лишь бы уехать из страны, он подумал, что я пошутила. Ты уже вышла за меня, засмеялся он, мы венчались в костеле! В костеле, в синагоге – мне было все едино. Я надела сверкающие доспехи, я знала, что мое поле битвы не здесь.

Прошло несколько месяцев, я уехала в Вену с архитектором, которого встретила в коридоре общежития: он выслеживал там свою невесту, она влюбилась в другого и передумала эмигрировать. У архитектора была старая такса, которой он посвящал стихи, таксу пришлось усыпить, когда мы получили разрешение на выезд. Потом я ходила по Остии в резиновых тапках, потом родила дочь, потом плыла на корабле, потом влюбилась в разбойника и уехала с ним на юг, потом прошло еще лет пять, и я приехала в Вильнюс, чтобы повидаться с твоей матерью.

Д. узнал об этом и написал мне записку, передав ее через общего знакомого. Я хотел бы получить одолженные тебе картины, говорилось в записке, им самое время вернуться в папину коллекцию. Одолженные? Сначала я засмеялась, а потом задумалась. В этом была какая-то странная правда, такая же странная, как он сам. Я пошла в сарай, вытащила картины из-под вороха железной стружки, стряхнула пыль и отправила их на грузовом такси.

В сущности, все, что у нас есть, – это вещи на грани подарка и одолжения. То, что мы считаем своим, забирают у нас безо всяких церемоний, просто снимают со стен, оставляя торчащие гвозди и невыцветшие квадраты обоев. Приходят и забирают, объявляя, что срок пользования закончился и все, отдавай. Мало ли что тебе обещали.

Костас

– В тот вечер я не был на побережье, – сказал я Пруэнсе, когда меня привели к нему после целого дня, проведенного под дверью камеры – я все костяшки сбил, пока стучал по жестяному листу. – Вы принудили меня к показаниям, и я беру их обратно.

– Вы так хорошо держались, Кайрис. А теперь бузите, будто уголовник.

– Я не убивал Раубу, он был моим другом. Зачем мне его смерть?

– Снова здорово. – Пруэнса развел руками. – Сами же рассказали нам о затее с шантажом, в которой вас заставили потерять свое достоинство. Добавьте к этому то, что он женился на вашей любовнице.

– И что с того? Он волен жениться на ком угодно, даже на моей матери. Если вам угодно говорить о Габии, то здесь кроется его мотив, а не мой! Я отбил у него девушку, которую он любил еще в школе, поселился в ее доме, спал с ней, пил на ее деньги, а потом совратил ее сестру и ушел, приколов записку к кухонной занавеске.

– Допустим, – усмехнулся следователь, – у него тоже был мотив для убийства, но его мотив меня не интересует. Ведь это не он вас убил, а вы его.

Разговаривать с ним было все равно что играть в бильбоке: вверх, вниз, длинно ли, коротко ли, все безнадежно возвращается на прежнее место. Я мог бы рассказать ему, как все было, но эта история слишком запутанна для человека, который уверен в моей вине. Чтобы ее выслушать и распутать, надо хотеть моей свободы, а ему все равно.

В тот вечер в Сесимбре я долго сидел в траттории у итальянца, составляя кофейные блюдца одно на другое. Я был уверен, что Лютас появится в «Ди Маре», сядет за мой столик как ни в чем не бывало и мы поговорим. Бармен косился на меня, протирая бокалы и подолгу проглядывая их на свет. Один раз он сделал мне знак, щелкнув себя по горлу и кивнув на стойку, заставленную портвейном. Он думал, что я нервничаю из-за женщины, которая опаздывает или вовсе решила не приходить.

Прождав Лютаса до десяти, я заказал стопку водки, выпил и ушел в недоумении: обида обидой, но я не так часто просил его о помощи. На самом деле – еще ни разу не просил. Я шел на вокзал вдоль берега, подняв задубелый воротник, чувствуя себя преданным и при этом, как ни странно, испытывая облегчение. Мой друг оказался не на высоте, струсил и тем самым снял с меня часть вины, понимаешь, Хани?

В это время он был уже мертв и лежал в одной из каменных дырок Boca do Inferno, чертова рта, вернее в мусорной сетке над каменной дыркой. Не будь этой сетки, его бы нескоро нашли, а может – и вовсе никогда. Представляю, как он лежал там, понемногу заполняясь дождевой водой, качаясь над зимним морем в гигантской колыбели из синей рабицы, с оберткой от чипсов и двумя апельсиновыми корками на лице.

Все сегодняшнее утро я пролежал на своей скамье, обмотав поясницу одеялом и вытянувшись, как мертвый тореадор на картине Мане, потому что у меня ноют кости и полно разболтавшихся железных болтов в крестце. День кончается, когда в камере включается свет. На лампочку я надел абажур из газеты, пожара бояться не стоит, кроме пары книг и моей постели гореть здесь нечему. Нечему гореть, нечему быть съеденным, нечему быть украденным. Я живу как даосский монах из книги Пу Сунлина, только без тыквы-горлянки. Всем бы такого счастья, и аминь.

* * *

Интересно, на каком полустанке сидит теперь мой прошлогодний приятель Оська? Я взял с него слово, что если знаки снова приведут его в Лиссабон, то спать он будет у меня. Когда я показал ему запасной ключ, лежащий в пасти горгульи, он покачал головой:

– Вряд ли я этим воспользуюсь, города не повторяются.

Потом он с опаской покосился на хозяина «Канто», который уже вынес во двор свой мангал и возился теперь со связкой хвороста, заторопился, похлопал меня по плечу и зашагал по направлению к Аполлонии. Глядя ему вслед, я вспомнил, что огонь возникает поблизости, если знак был неверным, и засмеялся. Он хотел уйти, пока тот парень не развел свой костер под мангалом. Бедный Оська, одинокий воин на рельсах бессмертия.

Весь вечер думаю о том, что в этом году в городе стало больше сумасшедших. Как будто их с рекламного вертолета рассыпали. Возникают откуда-то из-за спины, хватают за плечо, кричат в преломляющем восторге: мняааа, мняааа. Старуха с площади Россиу, ковыляющая по брусчатке в красных туфлях, посылающая всем проклятья, смеющийся дядька, что бродит с отвинченным где-то огнетушителем, девица в байкерской куртке, клекочущая что-то голубям, поедая вместе с ними каштановую шелуху.

Помню, как сказал об этом Ли, а он ответил, что их всегда столько было, просто я стал на них засматриваться. Похоже, ты устал, пако, добавил он после паузы, когда устаешь, то завидуешь тем, кому весело, и втайне желаешь перейти на их сторону и отдохнуть. И с чего это мне было уставать? Я жил как спал, а спал крепко, как в звонко-пространных сенях у царя Алкиноя. Думаю, что дело в другом: город так обеднел и запаршивел, что жители не в силах с этим смириться и понемногу сходят с ума.

Еще я думаю о том, что выйду из тюрьмы, когда мне будет лет сорок восемь. Когда я выйду на волю, у дома будет новый владелец, там все будет другое: и запахи, и портреты, и трава на крыше. Хотел бы я знать, кому достанется мой письменный стол и деревянный монах в швейцарском гигрометре, тот, что молится на коленях, слегка надвинув капюшон на лицо, – это значит, что весь день будет накрапывать дождь. Если бы он опустил капюшон, дождь зарядил бы на весь день. Монаха жалко будет потерять.

Так или иначе, придется писать Лилиенталю. Не мог бы ты взломать мою дверь, зайти в дом и забрать деревянного монаха, жестяной полосатый маяк и маленький черный диктофон? Друг Энцо мне верен, как горечь во рту, так я начну свое письмо. Ему понравится. Я нашел эту фразу в кортасаровском «Преследователе», которого адвокат принес неделю назад.

Я принимал Лилиенталя близко к сердцу, а теперь понимаю, что его беседы со мной были такими же чистыми и бесполезными, как его подошвы, с тех пор как он почти перестал ходить пешком. Когда я заведовал в вильнюсском театре поворотным кругом, то часто смотрел спектакли из ямы, так у нас называли тайник под сценой. Подошвы актеров, которые я видел вблизи, были безупречными, если обувь была бутафорской, и грязными, если актер приходил в своих ботинках. Театральные уборщицы любили античные драмы, потому что сцена оставалась чистой даже зимой. Ясень трудно отмывается.

Другое дело пробковый пол, стоит плеснуть на него мыльной пены, и он чист. А еще лучше – каменистая тропинка на утесе Кабо-да-Бока, там вообще следов не бывает, идеальное было бы место для убийства, если бы не сетка для мусора. Тот, кто прикончил Лютаса, был уверен, что тело будет лететь оттуда вниз все сто с лишним метров, пока не упадет прямо между камнями цвета нефти, высоко выступающими из воды. Он потеряет сознание от страха еще до того, как ударится о кипящую черную воду прибоя, и не услышит ни всплеска, ни голосов взметнувшихся птиц, ничего не услышит.

* * *

Сегодня в тюрьме тишина, даже музыка в соседней камере пропала, а до этого гремела без передышки двое суток, я уже привык развлекать себя угадыванием музыкальных отрывков.

Несколько дней – с тех пор как меня сводили в морг – я боялся даже наткнуться на мысль о Лютасе, обходя ее, будто колодец с мертвой водой. Меня мучил стыд, потому что я так долго думал на него, а он лежал в длинном ящике с биркой, с глазами, покрытыми изморозью, как стекло зимнего троллейбуса. Его убили в Сесимбре потому, что там я назначил ему встречу. И вот здесь, Хани, у меня возникает вопрос: может ли быть, что эти истории слиплись случайно, как две бабочки под дождем?

Надо полагать, Лютас сам сказал кому-то о нашей встрече и тем обозначил место и время своей смерти. Он приехал пораньше и пошел побродить по берегу, а там его перехватили пацаны, резвые, как ахалтекинцы, отвезли за город и сбросили со скалы. Мое письмо другу сработало, как боек, ясно было, что мы оба будем в Сесимбре к десяти, чего же еще желать? Его убрали те, кому он здорово досадил. Нет, скорее речь идет о невыплаченном долге. Так или иначе любая смерть сводится к невыплаченному долгу, это я как историк тебе говорю.

Чем я так подходил на роль убийцы? Тем, что давно знаком с жертвой, тем, что у них был пистолет из моего дома, или – тем, что я подозрительный иностранец, которого быстро депортируют с глаз долой? Если сложить эти три пункта вместе, то получится одна довольно жирная причина, между прочим. Как там говорил Лилиенталь? Я бедный, свирепо угнетаемый малютка, и у меня в жизни так мало удовольствий.

Как хорошо, что Ли говорит с мной по-русски, я бы с ума свихнулся переводить его монологи и поучения. Мой португальский хорош только для рыбного рынка, покупки коржиков в падарии и разговоров со следователем.

Ладно, скоро языки вообще перестанут существовать. Какая-нибудь лысая голова из Силиконовой долины изобретет универсальный логос, и мир разом обеднеет и высохнет, как индейская тсантса над очагом. Стало же в мире значительно меньше смысла, с тех пор как появились Google Maps.

Зое

Сегодня совсем паршиво, и таблетки не помогают.

Знаешь, с тех пор как мне трудно стало вставать с постели, я начала думать о своем теле по-другому. Вернее, не думать, а поддерживать связь. Раньше я смотрела на тело как на крепкий, не слишком красивый сосуд, в котором плещется мой разум. Я кормила его, мыла, водила туда-сюда, раздвигала ему ноги, обижалась, когда оно меня подводило. Будь моя воля, я поменялась бы с одной из тех безупречных женщин, время от времени проплывающих мимо, просто забрала бы себе тело без единого пятнышка и любила бы его.

Недавно все изменилось, как будто протерли пыльные окна. Я смотрю на свою ладонь и понимаю, что никогда толком ее не видела, мне все время казалось, что еще успеется, а ведь еще пара недель, и этой ладони не будет. Что уж говорить про все остальное – затылок, крестец, подколенные ямки. Сколько углов и округлостей, которые я так и не рассмотрела, хотя всю жизнь вертелась перед зеркалом. Я сбрасываю одеяло, поднимаю ногу и любуюсь ею. Мне хочется сказать ей: здравствуйте, уважаемая нога, любимая щиколотка, привет тебе, колено. Скоро мой разум останется один, без тебя, мое послушное, длинное, смуглое тело, и он будет ужасно, ужасно скучать.

Не забудь, что я велела сжечь меня, Косточка.

Служанка отпросилась до завтрашнего утра, и в доме совсем тихо. Я читаю молитвы на литовском, русском и португальском. Странное дело, я вдруг вспомнила их все разом. Когда я венчалась с однокурсником Д., мне пришлось соврать священнику, что я крещена в католическом храме, а крестик украли в общежитии. Молитву я читала по бумажке, а на исповеди совсем растерялась. Некто в белой кружевной безрукавке стоял за моей спиной и подсказывал слова. Про Д. я все честно рассказала, а про Пранаса не стала, у всякой откровенности должен быть разумный предел. Жениху кунигас ничего не сказал. А мне за то, что легла с парнем до свадьбы, назначили епитимью – шестьдесят раз переписать текст: Viešpatie Jėzau, mano Gelbėtojau.

Вильнюс мне ненавистен, а этот город со всеми его холмами стал для меня тюрьмой. Как вышло, что за сорок четыре года я не отыскала места, где хотела бы жить? И человека, с которым хотела бы спать? Ты сердишься на меня, Косточка, я знаю. Поэтому и не приезжаешь. Ты не хотел быть амулетом, ключиком, которым я открывала свое прошлое. Ты хотел быть героем-любовником, а я без умолку трещала о своих мужчинах, особенно о том, на которого ты похож.

Я помню тот зимний день, когда твоя мать ушла в костел, а я пришла в твою комнату, ты был простужен и весь горел, а в доме было так холодно, что от ванны с горячей водой шел пар, будто от гейзера в снегах. Я легла с тобой рядом, и ты принялся меня целовать, ты задирал мне рубашку, разглядывал мое тело, а я не могла даже руку от глаз отвести. Мне было стыдно за свои шрамы, за свое бесчувствие. Я пришла, чтобы взять у тебя, понимаешь? Прижаться, согреться, пожаловаться, подразнить, да все что угодно, лишь бы не думать о том, что ждет меня в Лиссабоне. А вот дать мне было нечего.

Я лежала там, закрыв глаза рукой, и думала о том, что три года назад этого добра было сколько угодно. Во мне было столько меда, столько сладкой пыльцы, что, будь я пчелой, меня выбрали бы пчелиной королевой. Все эстонские боги стояли у нашей постели в том гостиничном номере, улыбаясь и пританцовывая, но куда там, ты не видел золотой пчелы, не слышал ее жужжания, ты прикасался ко мне словно к зимней бабочке, найденной между оконных рам, ты боялся стереть пыльцу, ты даже дышать боялся.

За все это я налагаю на тебя епитимью: шестьдесят раз переписать текст. Но какой же дать тебе текст? Хотя бы ту итальянскую сказку, что ты мне как-то прислал, а потом обижался, не дождавшись похвалы. Названия я не помню, там было про железную лестницу, на которую все забирались, чтобы поглядеть на свои самые большие потери, ее вроде бы принес колдун и поставил на площади. Лавочники платили деньги, вставали на последнюю ступеньку, видели маленького мальчика, слезали с лестницы и уходили разочарованные. Очень глупая сказка, поверь мне. Все обстоит совершенно по-другому. Мне лучше знать, я ведь стою на самой верхней ступеньке.

Костас

В некоторых людях писатель борется с пьяным сержантом, в некоторых – с молодым поросенком, который хочет любви. А во мне писатель борется с тем фактом, что слова не нужны.

В прошлом году в это самое время я грелся на гранитном откосе набережной, щурился от солнца и смотрел на сияющую синюю тину, принесенную приливом. Каждое утро я сидел там после пробежки, допивая сок из фляги, потом шел домой вдоль доков, сворачивал налево возле парикмахерской Алмейды, потом направо возле пожарного крана, начисто снесенного грузовиком (ленивые бомбейрос так и не поставили новый), потом открывал зеленую дверь с решеткой и входил в свой дом. Было так жарко, что я устроил на крыше душ из поливального шланга и дырявой банки от бисквитов. Трава на том месте, где я мылся, к лету была по колено, в ней завелись жадеитовые жуки неизвестной породы. Я собирался жить вечно и владеть Альфамой, рекой и прилегающими княжествами. Кто бы мне сказал тогда, что не пройдет и года, как от всей этой роскоши останется только пластинка из слоновой кости.

Один студиозус из Кракова

Все прятал всегда одинаково.

Я сунул руку под матрас и достал тавромахию, завернутую в служанкину пуховую варежку. Я бываю на редкость ловким, когда мне на самом деле чего-то хочется. Успел же я выгрести ее из тайника, несмотря на приступ астмы и полный дом полицейских. Правда, не будь теткиной записки, найденной сержантом, я бы еще сто лет искал забытое дупло. Теперь я думаю: откуда она взялась, эта записка, и почему так вовремя?

Мне было четырнадцать лет, когда Зое спросила, сумею ли я узнать ее на небесах. Это было в парке Эштрела, она выпила бутылку вина, охладив его в питьевом фонтанчике, развеселилась и лежала на газоне возле памятника Жункейру, засиженного голубями.

– Ты слишком быстро вырос. – Тетка смотрела на меня из травы, заложив руки за голову. – Раньше мальчики росли медленнее. Когда мы встретимся на небесах, я буду маленькой птицей, скажем черным стрижом, и ты меня не узнаешь.

– Почему стрижом?

– Стрижи не умеют ходить по земле, – сказала она беспечно. – У них лапки устроены иначе, стоит им спуститься с небес, как они погибают. Так и висят в воздухе всю свою стрижиную жизнь. Даже любовью занимаются на лету. С виду такие быстрые, безмятежные, никто не знает, как им трудно. Как им хочется быть как все.

Я смотрел на ее красное платье, на смуглые худые ноги в плетеных босоножках и думал, что никаких небес нет, нет ни проводов, ни овинов, и все окажется сумрачной пустыней, где усопшие в виде теней ведут существование, подобное сну. Но я узнаю ее даже среди теней.

* * *

– Вы настаивали на встрече, хотя по графику она только в четверг. У меня пять минут, не больше, – сказал адвокат и кивнул охраннику, чтобы тот запер дверь. Что меня удивляет в этой тюрьме, так это ключи: лязгающие, старомодные связки, похожие на трубки, из которых мы в школе стреляли по прохожим горохом, забравшись на чердак.

– Вытащите меня отсюда, Трута. Я готов заплатить вам сколько нужно, когда выйду на волю. Сколько вы хотите?

– Господь с вами. Брать с людей деньги за такую работу – это все равно что присылать счета за свет в конце тоннеля.

Он принялся расстегивать пиджак, обдавая меня анисовым духом. Я с трудом узнавал своего Труту. Его шея пестрела мелкими порезами, иссиня-черная грива была смазана воском, и весь его вид выдавал готовность к вечеринке.

– Ваша беда в том, что вы смотрите на эту историю с другого конца, как ребенок, не умеющий обращаться с калейдоскопом. Вы полагаете, что у них был заказ на вашего дружка, а вас подставили, как удобного подозреваемого. Однако ваша значимость для правосудия изрядно преувеличена. Зачем так пышно оформлять эту историю ради паршивых полста тысяч?

– Немного же теперь стоит убить человека!

– Обычная лиссабонская такса. Полагаю, Раубу убили, потому что вы выскользнули из аферы и нужно было засунуть вас обратно. Поставить вас перед вопросом свобода или деньги и получить дом или это ваше колье, которое пропало неизвестно куда. Думаю, оно стоит не меньше дома. На днях на Сотби продали за миллион уродливого голубя времен Иберийской унии – только потому, что в нем была пара редких камней.

– Выходит, кто-то охотился за домом с таким упорством, что готов был убивать всех подряд?

– Я говорил, что у меня мое собственное, ничем не подтвержденное мнение. Но вы его купили, и я пришлю за него счет.

– Но какой этому cazzo толк от того, что я сижу в тюрьме?

– Может, и никакого, – весело сказал Трута, подойдя к двери и нажав на кнопку вызова. – А может, он сидит на голубятне и ждет, что вы одумаетесь. Когда услышите приговор.

– Сядьте и записывайте. Я украл тавромахию.

– Вы украли что? – Он смотрел на меня, наморщив рот.

– Античную жанровую сцену, нарисованную золотом и синей эмалью на пластинке слоновой кости.

– Почему я должен это записывать?

– Потому что этот факт доказывает мою невиновность. Вечером того самого дня я был на другом конце города и совершил ограбление. Я проходил мимо антикварного магазина, забрался туда, разбил стекло, сигнализация сработала. Уточните в охранном агентстве. Патруль приехал в одиннадцать часов. Это хорошее алиби, не так ли?

– Полагаю, что да. – Он сокрушенно вздохнул.

– Вот и пишите. Я действительно был вечером в Сесимбре, но не мог убить человека на мысе Варваров, потому что в это время стоял на карнизе галереи и готовился забраться внутрь. Между мысом и городом двадцать пять километров, а машины у меня нет.

– Вы могли взять машину напрокат или просто голосовать на шоссе.

– Выходит, я просидел в кафе до десяти, потом помчался на шоссе, где в это время нет ни души, поймал машину, идущую именно на мыс, убил там Раубу, сбросил его тело с обрыва, проголосовал еще раз, примчался обратно в город и с ходу ограбил антикварный магазин?

– Нелепо, но в принципе возможно, – ухмыльнулся Трута. – А где теперь эта вещица слоновой кости? Можете представить ее следствию?

– Да хоть сейчас. Уверен, что хозяин галереи ее опознает.

– Не понимаю, почему вы раньше молчали. – Адвокат нажал кнопку для вызова охраны. – Ваша покорность явно не в этой стране родилась. Потребуйте встречи со следователем для предоставления новой улики. А там посмотрим.

Когда он это сказал, я вспомнил старую северную сказку про невидимую корову, которую видела только ее хозяйка: корову приводил добрый дух, если в доме не было молока. Что, если синие быки на слоновой кости окажутся видны только мне?

– Да откройте же! – Адвокат постучал по двери кулаком. – В этой тюрьме ни черта не работает, прямо как в казарме времен Салазара!

* * *

Моя сводная сестра читает только сонники. Однажды я спросил у Агне, к чему мне приснилась барабанная дробь, так она и на это ответила: к тому, что мой друг попал в беду. Тогда я сказал, что у меня нет друзей, а ведь это, Хани, было чистой воды вранье. У меня в то время было целых два друга, а вот теперь – ни одного, зато теперь я понимаю, что дружба заключает в себе сообщение только отчасти, в остальном это открытие. Голдинг сказал это об искусстве, но дружба и есть искусство, самое трудное после шумерской борьбы на поясах. Искусство, которым я не владею.

В ту ночь, когда мы говорили о снах, Агне пришла ко мне в комнату и сказала, что хочет спать со мной. Сказав это, она встала перед моей постелью, расстегнула рубашку и показала мне свои груди, похожие на плоды хлебного дерева. Минуты две я смотрел на смутно белевшие в темноте плоды – просто не знал, что сказать. Я мог бы процитировать ей Ригведу:

К другому, чем я, иди скорее, сладострастная!

С ним катайся туда-сюда, как колеса колесницы!

Я мог бы промолчать и подвинуться на своей кровати, но не сделал этого. Агне постояла немного, застегнула рубашку и ушла, оставив мою дверь открытой. Заснуть я не смог и стал думать о женщинах. Прямо как теперь. Ты не поверишь, если я скажу тебе, сколько я думаю о женщинах. О мертвых и о живых. Но больше о мертвых. Выходит, что я спал с тремя десятками meninas, но ни одну не хотел бы увидеть теперь в этой камере, даже Габию, которую стоило бы увидеть, чтобы влепить ей хорошую затрещину.

Если бы у меня был маркер или хотя бы мелок, я нарисовал бы на своей стене то же, что средневековый монах нарисовал на полях рукописи, – «женское срамное место с зубами». Если у кого-то есть зубы между ног, так это у Агне, боюсь, что она отрастила их специально для меня. Кукла в мокрых от водопроводной воды пеленках, которую она везде с собой таскает, бедный Арман Марсель, присвоенный ею в прошлом году, – это горестный фетиш, и виноват в ее горе не кто иной, как я, catso, canalla. Я не разрешил ей остаться в доме, я выгнал ее из своей постели, я не схватился за ее груди, висящие над моим лицом! Такой человек может быть только врагом.

Боги мои, чему она там учит бедных нигерийцев? Пишет с ними сочинения, как тот парень у Марека Хласко? «Добрый Боженька, а ну как Ты умрешь, что тогда будет? Никто не хочет мне этого сказать. Твой друг Майкл».

* * *

Я мог бы сказать, что много думаю о тебе, Хани, но ты не поверишь и правильно сделаешь. Ведь будь это правдой, я нашел бы тебя задолго до того, как это сделал чиновник из департамента эмиграции. Напрягая память, я вижу коридор в эстонской мэрии, тусклые лампочки и прерывистый жирный след на стене – от затылков посетителей, сидящих в ряд на сопряженных стульях. В тот день я даже кольца тебе не дал, хотя оно лежало в моем кармане, завернутое в носовой платок. В последний момент я подумал, что кольцо – это уж слишком, у абсурда тоже должны быть свои пределы. Нет, я не думаю о тебе, Хани. Я отвечаю на вопросы, которых ты не задаешь. Это больше чем секс, это почти так же хорошо, как смеяться в постели!

Есть люди, которым не нужно пробиваться к тебе словом или делом, они являются в твою жизнь невозмутимо, с легким сердцем и расхаживают по дому, тыкая во все пальцами и задавая вопросы. Ты бродишь за ними, понимая, что ты не бубновый туз никакой, а так, забубенный валет небольшого ума, и что твои слова – это сушеные грибы на низке, на живульке, а их слова тверды и прозрачны, как фарии из индийского трактата. Фария не может поцарапать никакой драгоценный камень, он сам царапает все камни. Фарий царапает Фария.

Еще я думаю, что, встретив такого человека, ты чувствуешь повышение температуры, оно дает о себе знать не сразу, вкрадчиво, но неуклонно – так ощущают жаровню, которая тлеет в углу темной комнаты, когда ты входишь туда с мороза. Если начать пересчитывать мои жаровни, то их обнаружится не меньше восьми, и одной из них будешь ты, а второй – Лилиенталь.

Помню, как он читал мне из китайской книжки про живопись: художник должен опасаться шести духов – суци, духа вульгарности, цзянци, духа ремесленичества, хоци, который был переведен как горячность кисти, цаоци, небрежности, гуйгэци, духа женских покоев, и цомоци, этот я начисто забыл. Прочитав весь список, он вздохнул, и посмотрел на меня своими косыми сливовыми глазами, и сказал, что все эти духи во мне, несомненно, обитают. То есть художника из меня не выйдет, я вульгарен, горяч, небрежен, слаб, как женщина, и что-то там еще под номером шесть. Подумав некоторое время, Ли заявил, что все эти качества отлично подходят писателю, так что мне стоит однажды попробовать. Не прошло и двух лет, как я попробовал!

Зое

В сорок четыре ты становишься прозрачным, как стрекозиное крыло. Те, кто моложе, не видят тебя, потому что в их поле ты больше не воин, твои ножны рассохлись, твой опыт раздражает, твой скепсис невыносим. Те, кто старше, не видят тебя, потому что ты еще зелен и много о себе воображаешь, ты только начал свой побег из острога надежд, из тундры зависимостей, еще не вышел на сухой простор, где ветер носит семена одуванчика, растет верблюжья колючка и никто не станет за тебя воевать.

Вчера был сочельник, силы бродили во мне, словно гранатовый сок, я вымыла чашки, приготовила себе пасту с пармезаном, я даже ходила на первый этаж, в гардеробную старой сеньоры, и примеряла ее платья. Всегда хотела это сделать, но боялась, что они треснут по швам. В платье из золотой чешуи я стояла перед зеркалом, жалея, что ты меня не видишь, потом немного потанцевала в коридоре, а потом устала и прилегла на диван.

Ну и ночка была в богом оставленном Лиссабоне. Рассохшиеся двери скрипели и хлопали, а ночью пошел град и в окно стали биться ледяные горошины, так что терраса к утру покрылась толстым настом, я вышла на крышу посмотреть на утренний город, поскользнулась и чуть не слетела вниз, в объятия увядшей жакаранды. Теперь я лежу в подушках и читаю Bateau, скучный, как кипяченое молоко с пенкой. Книжку я нашла на полке в кабинете, мой муж любил вот это все: deinon и deinotaton, хайдеггеровский щекотный ужас, игрушечный ад, которым он пугает меня до сих пор, хотя умер давным-давно.

Когда ко мне приехала Лиза, моя мать, он посадил нас обеих в машину и отвез на маленькое озеро километрах в сорока от города. Вернее, он привез нас в лес, оставил в машине одних минут на двадцать, а когда вернулся, взял нас за руки и повел через ольховые заросли, где я сразу порвала себе юбку. Когда мы вышли на рыбацкие мостки, озеро показалось нам огромным, но потом, когда глаза привыкли к темноте, мы различили противоположный берег в огнях, похожих на червонные монетки. Наверное, там отель или вилла, подумала я, но тут берег плавно тронулся с места и поплыл в нашу сторону!

Огни бесшумно приближались, сбегаясь и разбегаясь, покачиваясь на волнах, как золотые и красные гуси, а Фабиу улыбался, стоя на берегу, будто гордый хозяин этой стаи, протягивал к ним руку и даже причмокивал. Я уже различала язычки пламени за стенками из рисовой бумаги, но тут ветер переменился, и огни понесло вдоль берега, прочь от нас, на удивление быстро. На мгновение осветились высокие камыши, вспыхнул и смялся первый фонарик, за ним – второй, и вся стая разом затерялась в мокрых зарослях, оставив нас с мамой в темноте.

Костас

Ярость, вот что тебе нужно, услышал я, когда появился в дверях с горчичными сайками в пакете, надо взять за холку свою любовь к себе и скакать на ней, пока не издохнет! В ту ночь я залил рубашку красным вином, выстирал ее и остался спать у Лилиенталя, утром пришлось отправляться за едой, накинув плащ на голое тело, в этой части Шиады подобный вид никого не удивляет.

– Ты это о чем?

– Я тут сидел и думал о твоей рукописи, – пояснил Лилиенталь, набивая рот горячим тестом, – и вот что я скажу: ни к черту она не годится.

– Это почему же?

– Литература – это умение жить, как человек, никогда не слыхавший о смерти. Умение подтираться гусятами и смеяться густым бесстыжим смехом. Память должна проступать медленно, как веснушки на солнце, это ты верно написал, только не веснушки, пако, какие еще, к черту, веснушки. Пиявки, пако! Если ты взялся за воспоминания, так спусти дурную кровь, не давай ей загустеть и отравить твое тело. Тебе и так скоро умирать, осталось лет сорок, а то и меньше, и нечего морщиться, пойди, свари лучше кофе.

Подать бы сюда весь тот кофе, что я для него сварил. В тюрьме я забыл вкус и горечь арабики, Редька принес мне банку какао, и уже неделя, как я не могу ее прикончить. В придачу он принес из библиотеки записки о Фалесе, детскую книжку с картинками. Я прочел о том, что служанка выводила его во двор созерцать звезды, а он все норовил упасть в яму, так что старуха попрекала его неуклюжестью. И вот о чем я думаю: почему чертовы греки не засыпали эту яму, чтобы дать старику возможность не смотреть под ноги? Почему никто не пришел и не засыпал?

Лет двадцать тому назад на лиссабонской террасе, сидя над миской с вишнями, я сказал сестре, что стану писателем. Она недоверчиво фыркнула и бросила в меня шпилькой. На шпильке был вишневый сок, похожий на кровь.

Теперь я думаю, что Агне была права: какой из меня писатель? Да и кто они, эти писатели? Подслеповатые Фалесы, падающие в вонючие ямы, которых никто никогда не засыпает, дворники действительности, загребающие ногами в теплой пыли, отчаявшиеся толкователи, осознавшие, какое все слабое и на каком перетертом шнурке оно держится, и не способные никого предупредить, потому что кричать об этом бесполезно – все равно что бить в колокол в начисто выгоревшей деревне.

* * *

Сегодня Трута принес мне плохие новости и булку с кунжутом.

Глядя на адвоката, я вспоминаю портреты торговцев кисти какого-нибудь Франса Хальса: отекшие равнодушные глаза, мягкие шея и рот, а с булкой в руке – так просто вылитый амстердамский пекарь! Я сказал ему, что рад его видеть. Потом я сказал ему, что мне было бы легче переносить заключение, если бы я мог слышать гудки пароходов. Вода успокаивает. В хороших книгах у причала всегда стоит брошенная лодка или хотя бы плот из разбухших бревен, перевязанных тростниковой веревкой. Может быть, мои грезы об Исабели закончатся у клайпедских берегов, сказал я адвокату, ведь меня непременно вышлют в Литву.

– Никто вас не вышлет, Кайрис. – Он помотал головой, дожевывая булку, от которой я отказался. – Мне заплатили, чтобы я вытащил вас отсюда. К тому же в вашем деле появились новые обстоятельства.

Бетонный пол в комнате для свиданий был очень холодным, я сразу почувствовал, как протерлись мои подметки. Я сидел на стуле, закрыв глаза, и вспоминал терракотовый пол в спальне Лидии, ледяной в любую погоду, как вершина в горах Сьерра-Невады. После войны там поставили буржуйку с керамической дверцей, но она коптит и почти не греет.

– Мы должны начать с перекройки ваших показаний, – бодро сказал адвокат. – В прошлый раз вы рассказали мне об украденной тавромахии. Это мы используем, чтобы развалить версию следствия. Я навел справки: хозяин сесимбрской галереи предоставил страховой компании гигантский список украденного. Любой честный торговец на его месте сделал бы то же самое. Следует сказать, что вы не помните, что именно украли, сгребли в мешок все, что видели, а потом выпрыгнули в окно.

– Но у меня потребуют эти вещи в доказательство!

– Зачем им доказательство, если у них есть признание? Пруэнса ведь не работает на страховую компанию, ему все равно. Скажете, что проиграли добычу в карты или со страху утопили в Тежу. И перестаньте нервничать, вы выглядите как изобличенный убийца. Сделайте безмятежный вид!

Господи, сделать безмятежный вид. Тетка, tia, irmã da mãe, вот кто умел делать безмятежный вид. Она так умела это делать, что я не понял, что с ней происходит, пока она не умерла. А теперь поздно маяться, розовый маятник зажужжал, чиркнул по стенкам и остановился.

Ладно, я покажу им тавромахию, лежащую у меня под матрасом, думаю, что хозяин галереи «Эшпишел» ее опознает. Какая ему разница – левая это половинка или правая? Если страховая компания заплатит за украденные сокровища, то хозяину на руку появление тавромахии, она подтвердит его вранье. Меня посадят за ограбление, и лет через пять я выйду на волю почтенным вором: вором, а не презренным убийцей.

Там можете подвергнуть нас допросу,

И мы ответим честно вам на все.

В этой тюрьме охрана похожа на слуг из «Венецианского купца», никого не дозовешься. Я смотрел на дверь, у которой нетерпеливо переминался адвокат, и думал, что, если повезет, тавромахия переведет меня из четвертого акта в пятый, заключительный. Королева успела отравиться, Гамлет и Лаэрт уничтожают друг друга подозрениями, Офелию похоронили в африканской глубинке – еще в первом акте, а мертвый король рисует белых лошадей на белом холсте. Кто же в замке-то остался? Английский посол с рыжим портфелем под мышкой, который топчется у железной двери, озираясь: кому бы здесь вручить верительные грамоты.

Как там было у Стоппарда? Этот вид зловещ, и английские вести опоздали.

* * *

Кнопка в комнате для свиданий сроду не работала. Синяя с белым, она с первого дня напоминает мне сломанный звонок в моей вильнюсской парадной. Помню, как я стоял за дверью утром первого января, искал по карманам ключи и слушал, как мать разговаривает с теткой в коридоре. Мне только что позвонил вернувшийся на праздники Лютас, я выскочил на улицу, захлопнул дверь и сразу вспомнил, что забыл фляжку с ромом, которую заначил к его приезду. Я хотел уже постучать в нашу фанерную дверь кулаком, когда услышал незнакомое слово билирубин, произнесенное матерью так ласково, будто это было человеческое имя.

– Да что толку? – весело сказала тетка. – Ты же знаешь, что все кончится довольно быстро.

Ключи нашлись за подкладкой, я открыл дверь, вошел, и обе посмотрели на меня как на чужого. Всю дорогу до проспекта, где ждал меня вернувшийся из Германии Лютас, я катал этот билирубин за щекой, но увидел друга возле колокольни и тут же все забыл. Зимнее солнце билось в стеклянной авоське оперной крыши. Мы стояли на площади Гедиминаса, молодые голодные черные стрижи, мы держали клюв по ветру, у нас была фляжка с черным ромом и новая, свежераспечатанная тысяча лет, которую нам вот-вот обещали сдать, словно покерную колоду.

– И на хера ты три с лишним года растранжирил у эстонцев, – сказал Лютас. – Надеюсь, хоть повеселился. Как поживает твой доцент? Ну, тот, которому мы устроили сцену из Джармена: ревнивый любовник протыкает юношу гусиным пером.

– За эту сцену они меня и выгнали, – сказал я, – так что все вышло по-твоему. До бакалавра я не дотянул. А как твоя невеста?

Я сказал это и тут же пожалел, что заговорил о Габии. На языке у меня сразу появился ментоловый привкус, я помнил его с той школьной вечеринки, где ближе к полуночи выключили свет и стали вертеть бутылочку из-под домашней наливки. Поцеловать Габию мне выпало под самый конец, зато она сделала все честно, губы ее отдавали мятой, будто таблетки от кашля. Впрочем, я не уверен: я так часто видел их с Лютасом поцелуи, что, вполне вероятно, почувствовал вкус собственной зависти.

– Лепит своих пупсов, что ей сделается? – Мы остановились напротив билетной кассы, где грелась на солнышке городская сумасшедшая в лисьей шапке с двумя хвостами. Люди, покупавшие билеты в оперу, отдавали ей мелочь, мы тоже выгребли серебро из карманов и высыпали в пятнистую руку, похожую на хвост гурами.

– Женюсь на ней, наверное. – Он отхлебнул из фляжки. – А как твоя эстонка?

– Я на ней женился.

Лютас насмешливо покачал головой. Представь себе, он не поверил. Вернувшись с прогулки, я решил проверить эту новость на домашних и зашел в кухню, где тетка и мать сидели в сумерках, у остывающей печки.

– Мама, я не говорил тебе, что женился в Эстонии?

– На ком? – спросила мать, даже не взглянув в мою сторону.

– На эстонке.

Из угла, где сидела мать, донеслось хмыканье, похожее на тихий звук, с которым раскрывается стручок акации или, скажем, взрывается орех гамамелиса. В ботаническом саду в Кайренай, где мы работали после уроков, была теплица с тремя кустами гамамелиса, в коробочках было полно прошлогодних семян. Я от них оторваться не мог, все ходил вокруг да около, пока не изловчился и не завладел двумя орехами.

У Лютаса в классе трудовым воспитанием называли наматывание медной проволоки на катушки для электромоторов. Руки у него всегда были ловкие, и сам он был как черт ухватистый. Помню, что кино, которое Лютас намеревался снимать у меня в доме, занимало меня гораздо меньше, чем приготовления к нему. Я ходил за другом, будто за фокусником, наблюдая, как дом обрастает картофельными глазками камер в самых неожиданных местах. Подай молоток. А сейчас кабель. Раз, раз, и готово.

Пацаном я любил забираться в соседский сарай, где в дальнем углу матово блестел разобранный станок, а над ним с потолка спускался шнур, перебинтованный синей изолентой, – без лампочки он выглядел как веревка спелеолога, брошенная в пустоту. Пахнущие канифолью или дегтем приметы мужской жизни погружали меня в забытье, я мог торчать там часами, бездумно перекладывая вещи с места на место. Я даже знаю почему. Все тиски, долота и плоскогубцы в мире представлялись мне вещами Франтишека Конопки, за которыми он однажды вернется.

* * *

Вот это да, сегодня после полудня пошел снег. Ледяной град!

Озябший охранник пришел за мной в бараньей жилетке поверх формы, похожий на пастуха из какой-нибудь Миранделы. Этот – новенький, его не предупредили, что порядки изменились, и он хотел надеть мне на голову бумажный пакет, но я обозвал его cabrão, и он успокоился. Португальцы просто шелковые делаются, как только услышат старинную лузитанскую брань, это даже на тюремный конвой действует.

Пруэнса встретил нас в своем предбаннике, быстро коснулся моего плеча, будто бы осалил, и посторонился, пропуская меня в кабинет. Охранник остался за дверями, из чего я сделал вывод, что разговор будет необычным. Лампу Пруэнса не включал, в тусклом свете его прокуренные зубы казались сплошными, наверное, так выглядела костяная улыбка Левкроты, я про нее читал в «Естественной истории», уж не помню в каком томе.

– Я прочел ваше признание, – сказал Пруэнса, усаживаясь за стол. – Вы утверждаете, что смогли забраться в охраняемое здание через окно, взломать систему, пройти мимо полицейского в отставке и украсть целый сундук сокровищ. Браво, Кайрис, вы сильно выросли в моих глазах. Хотите чаю?

– Нет уж, спасибо. Вы туда какую-то дрянь подливаете, я от нее целыми днями сплю.

– А я думал, вы любитель разного рода веществ. – Пруэнса полистал папку и ткнул в нее пальцем. – При обыске у вас найдено восемь грамм каннабиса.

– Хранение травы считается административным нарушением с две тысячи первого года, – сказал я, с удовольствием употребив колючее слово descriminalização. – Срока за это не дают.

– Зато за ограбление вы получите года четыре. – Следователь захлопнул папку, над ней взвилось облачко пыли. – С конфискацией всего имущества в пользу страховой компании. Если сумеете доказать, что вы там были.

Что-то в нем беспокоило меня с первой минуты, и теперь я, кажется, понял. Пруэнса выглядел умиротворенным. Таким я его никогда не видел. Злорадным видел, радушным, даже сострадающим видел, но таким нет.

– Страховой компании придется платить галеристам из своего кармана. Имущества у меня нет, а что есть – безнадежно заложено банку. Доказать, что я был в галерее, не так уж сложно: я работал без перчаток.

– Вот если бы здесь, – он постучал согнутым пальцем по столешнице, – прямо здесь появились все эти краденые вещицы, мы могли бы соединить вас и время пребывания грабителя в Сесимбре. Тогда следствие было бы вынуждено пересмотреть некоторые улики.

– Я верну только одну вещь, остальные уже проданы.

– Проданы, значит, – пробурчал Пруэнса, доставая из ящика стола список на гербовой бумаге. – Как быстро вам удалось продать вот эти четки с головами ангелов в золотой оправе за номером шесть и вот эту рукоятку для трости с сапфирами за номером девять. А может, не проданы, а спрятаны? Неплохо было бы увидеть их воочию. Наш департамент получит вознаграждение, а я куплю себе новый свитер.

Я посмотрел на его свитер (моя мать называла такую фактуру «Сибирь и ссылка») и только теперь заметил, что на нем вывязаны бегущие олени. Двадцать лет назад у меня тоже был такой свитер, он достался мне от бабушкиной подруги Ядвиги, которая появлялась у нас по воскресеньям после мессы и всегда приносила слипшиеся сладости в бумажном кульке. На левом глазу у пани Ядвиги была черная повязка. Однажды мне приснился ее спрятанный глаз, он был светлее зрячего и во сне бегал от меня по двору на четырех ногах, будто шальная дворняжка.

Я отдал свитер Лютасу, были рождественские дни, и другого подарка у меня все равно не было. Через два часа я нашел у двери Лютасов боевой велосипед, давно ставший предметом моей зависти, несмотря на увечье: тормозов у него не было, так что остановиться можно было, только загребая ногой по земле. На руле болтался бантик из проволоки, я понял, что это ответный подарок, запрыгнул на него и поехал, виляя, по улице Соду, прочерченной ледяными дорожками. Непривычная щедрость друга томила меня до полудня, пока я не узнал, что его отчим, жестянщик, разорился к празднику на новый «Аист» – красный, с изогнутой рамой, минского завода. Что может сравниться с ездой на красном велике по пустому заснеженному городу?

В Лиссабоне я первым делом завел себе велосипед, но через пару месяцев уступил его Байше для поездок на рынок и к сестре, живущей в северной части города, прямо за госпиталем святой Марии. По этому городу нужно ходить пешком, это так же ясно, как то, что в каждом патио должно быть ведро для дождевой воды, у консьержки можно купить утреннюю газету за полцены, а на заднем дворе овощной лавки хозяин выложит перезрелые манго для тех, кто сидит на мели.

Лютас

Человеку свойственно плакать, это его способ разговаривать с Богом, а те, кто не умеет или не решается, подобны людям, пишущим дневники вместо того, чтобы заорать во всю глотку. Если встретишь такого человека, так и знай – это либо нищий, притворяющийся немым ради денег, либо жалкий ненавистник, давший обет молчания. Либо это я, Лютас Рауба. Чтобы заплакать, мне нужно две бутылки водки и две понюшки или три бутылки и одна понюшка. Просто так я не плачу, у меня другой способ разговаривать с Б., а может статься, у меня другой собеседник.

У одного писателя я прочел о деревне, где всегда дует крепкий северный ветер, поэтому деревья и дома гнутся все в одну сторону. Так вот, эта деревня – вылитый литовский характер. В нас всегда дует северный ветер, литовцы обижаются тяжело, скрипят как несмазанные ворота, сплевывают черную землю, и выгнуть их в другую сторону уже невозможно. Вот чем я отличаюсь от Кайриса: литовской крови в нем только четверть, остальное в нем водородо-кислородная смесь, knallgas, хлоп, и все умерли.

Габия вдохнула этой смеси и отравилась. Когда она выгнала младшую сестру из дому, то несколько часов от злости ничего не соображала (так она мне сказала), а Солю, пытавшуюся сопротивляться, отхлестала по щекам и вышвырнула вон. В тот день они нашли прощальную записку от общего любовника, и младшая заявила, что парень ушел не просто так, а чтобы забрать ее к себе, когда найдет квартиру. К вечеру Габия успокоилась и стала звонить сестре, но никто не отвечал, назавтра тоже, а через пару дней сказали, что такого номера не существует. Девчонку искала полиция, объявления давали, Нагорный парк прочесывали, но толку ноль. Больше младшую никто не видел, а Габия после этого повредилась умом.

Вернувшись домой после долгой немецкой пахоты, я нашел не смешливую длинноногую подружку, из-за которой мне завидовала вся школа, а сумасшедшую сторожиху из кукольного театра, вздрагивающую от каждого звонка. Я остался с ней на два месяца, забив на все заказы, растерял половину клиентов, возил ее на море и таскал по врачам. Врачи говорили, что ее пожирает ярость, то есть подавленное чувство вины. Я не считаю Габию виноватой, но меня она не слушает. Я – тот, кто оставил ее одну пропадать.

Кайрис должен быть разрушен, сказал я себе. Что может задеть его всего больнее? В письме, которое я получил в январе, слово дом повторялось раз двадцать, не меньше. Я не сразу понял, что там у него происходит, но потом вчитался и сообразил: какие-то мошенники пытаются его развести, причем одним из классических способов. В девяностых такой способ был довольно популярен среди вильнюсских бандитов мелкого пошиба: жертве подсовывали битую машину, а потом требовали денег на ремонт. Только такой ботаник, как Кайрис, мог поверить в убийство, увиденное на экране. Впрочем, он всегда был такой, еще со школы.

Письмо было криком о помощи, довольно безнадежным, если учесть, что мы не виделись несколько лет, а расстались врагами. Оно меня не тронуло, я сразу решил, что советов давать не стану. Он будет наказан самым чувствительным образом, если потеряет свое облупленное палаццо, подумал я, выкинул письмо в корзину для спама и забыл бы о нем, если бы через три дня не пришло второе.

Второе письмо навело меня на занятную мысль, но для такой затеи нужны были деньги и люди. Люди быстро нашлись, на поганое дело люди всегда находятся. Совесть у меня не болит, это не только месть, не только расплата и даже не только кино. Это школярский розыгрыш, поучительная забава бурша.

Was ist der Philister?

Ein hohler Darm,

Voll Furcht und Hoffnung,

Dass Gott erbarm.

Чтобы его разбудить, понадобится самое меньшее смерть. Почему бы не моя собственная?

Зое

Однажды в Риме я украла краски в магазине писчебумажных товаров и чуть было не попалась. Я долго смотрела на эту коробку с тубами, ждала, пока меня заслонит кто-нибудь из серьезных покупателей, потом протянула руку и сунула ее под пальто. Это были Artists, на маковом масле, двенадцать цветов и пробный тюбик с вермильоном! Меня могли забрать в участок, если бы застукали, и даже выслать из страны – с моими жалкими эмигрантскими бумажками, – но я совершенно не боялась, вот ни капельки.

Я помню, как ты спросил меня в Тарту: был ли у тебя в жизни день, когда ты на самом деле испугалась? Ну, так чтобы ноги заледенели? Тогда я не ответила, пожала плечами, а теперь скажу. Было дважды. Однажды зимой я оставила Агне в булочной. Не забыла, а нарочно оставила, на полке с миндальным пирогом, уложенным в солому.

В декабре мой бывший муж привез ее в Лиссабон – у него появилась женщина, и приемная дочь ее раздражала. Муж позвонил мне из автомата, убедился, что я дома, посадил девочку перед дверью на плетеный коврик, дал ей в руки куклу и ушел. Детские вещи пришли посылкой, обратного адреса на коробке не было, штемпель был не венский, и я поняла, что он переехал.

Агне плакала сутки напролет, как будто ей было не два года, а два месяца. Я просидела дома несколько отчаянных дней, пока мне не позвонили с работы и не сказали, что собираются найти замену. Я бросилась к соседке, выгребла все деньги из карманов, уговорила ее остаться в квартире до вечера и поехала к хозяину просить прощения. Три недели я отдавала соседке все, что зарабатывала, потом у меня отключили отопление, на улице было десять градусов, а в комнате – восемь, уж не знаю почему. Единственным источником тепла была Агне, раскаленная от плача, и я сидела возле нее, будто возле очага, думая о том, что завтра не будет даже молока, если я не выйду утром на работу.

Я просидела так до сумерек, потом вынула из шкафа аптечку, нашла там маковое молочко, накапала на кусок булки и дала дочери пососать мякиш. Дождавшись, пока она уснет, я завернула ее в одеяло и быстро пошла в сторону Кампо Гранде, не слишком хорошо сознавая, что буду делать. Из окон монастырской булочной потянуло горячей ванилью, я зашла туда, купила батон на последнюю сотню эскудо, огляделась, положила дочь на полку, прямо в солому, и ушла.

Я прошла метров триста как будто во сне и вернулась бегом. Пока я бежала вдоль монастырской стены, мне показалось, что Агне несет на руках проходившая по другой стороне улицы женщина. Я кинулась через дорогу, ворвалась в булочную и увидела свою дочь, тихо лежащую среди черствых ломтей миндального пирога. Она даже не проснулась.

Второй раз случился два года назад, когда Фабиу вызвали на допрос в департамент полиции. По поводу пропавшей девочки с нашей улицы. Когда он уходил, я дала ему зубную щетку, и он сунул ее в карман пиджака, будто шариковую ручку. Я была уверена, что он не вернется.

Несколько часов я просидела на террасе, разглядывая реку и думая, что мужа посадят в тюрьму, а меня выставят на улицу. Я не сомневалась, что он замешан. Дом мне одной не потянуть, impossível. Придется идти на панель, дочку отдам в приют, куплю красные лаковые туфли и пойду стоять на углу руа ду Арсенал. Через пару лет придется перейти на руа Леонилла, а там уж и за двадцатку стану соглашаться.

Боже, я казалась себе такой несчастной, сидя на той террасе, но что я знала о настоящем ужасе, о настоящей тоске (и то и другое – только способы смещения, постепенного соскальзывания в хаос)? Зато теперь я многое знаю. Каждое утро я начинаю с того, что с ненавистью смотрю на гипсовую гроздь винограда на потолке: она останется здесь, покуда этот дом не сгорит, а меня не станет через месяц или два.

Давай я лучше расскажу тебе, что было потом: Фабиу отпустили, он впал в депрессию и перестал есть, а через месяц дочь рассказала мне, что он к ней приставал. Задирал платье, гладил ноги и все такое. Меня будто жаром охлестнуло. Я ворвалась к нему утром и сорвала с него одеяло, я кричала, что пойду в полицию, что не дам ему совратить вторую девочку так же, как он совратил первую. Я назвала его убийцей. Я выкрикнула имя Мириам. Он посмотрел на меня с отвращением, встал, набросил халат, пошел к себе в кабинет и запер дверь.

Костас

Когда-то давно, в один из зимних сырых вечеров, мы с Лилиенталем забрели в кабачок на руа Энрико, и он сказал мне, что всю жизнь завидовал дворецкому Байрона, оставившему молодую жену, чтобы болтаться с хозяином по итальянским борделям до самой его смерти. Все это время, сказал Ли с восхищением, он носил с собой портрет жены и протирал его каждое утро замшевым лоскутом. Мне это показалось выдумкой биографа, но спорить я не стал. Спорить с Лилиенталем так же безнадежно, как прислушиваться к чужому разговору в телефонной будке, стоя снаружи под проливным дождем. Этим он чертовски похож на моего следователя.

Сегодня, когда Пруэнса вышел за чаем, меня оставили в кабинете одного: с охраной в последнее время что-то происходит, из камеры меня привел толстяк, поставил перед дверью и быстрым шагом удалился. Может, у них забастовка конвоиров? В прошлом году я застрял в Рамаде, потому что бастовал весь общественный транспорт, включая такси, и шестнадцать километров шел пешком по совершенно пустому городу.

Некоторое время я сидел на стуле прямо, глядя на черный телефон, потом протянул руку и набрал единственный номер, который знаю наизусть.

– Olá? – ответил хриплый женский голос.

Женский голос? Представить, что мой дом уже продан, было невозможно, но я уже перестал удивляться невозможным вещам и бояться чудовищ. Я сам чудовище.

– Алло, – повторили там, в моем доме. – Мисс Брага у телефона.

– Мисс кто?

– Косточка! – В трубке раздался знакомый смешок. – Наконец-то.

– Агне?

– Где ты шляешься, я уже неделю тут живу, а тебя все нет. Мне пришлось содрать с дверей хрустящую сургучную кляксу!

– Зачем ты сняла полицейскую печать? И где Байша?

– Ты мне и слова сказать не даешь, – обиженно сказала Агне. – Во-первых, печать уже была сломана. Во-вторых, служанку я не видела, в доме грязно, а на двери ее флигеля висит замок.

Так вот почему я не дождался сигарет, подумал я и положил трубку, потому что дверная ручка повернулась один раз. Здесь все ручки старинные, чтобы открыть, нужно два раза повернуть, до щелчка. Когда ручка повернулась во второй раз, я уже сидел, положив руки на колени.

– О чем вы тут мечтаете? – весело спросил Пруэнса, садясь за стол. – Сейчас вы подпишете свои новые показания, хотя они не имеют смысла, пока следствию не будут предоставлены украденные предметы. Подписи поставьте на каждом листке в его нижней части.

– Вот, – я вынул из-за пазухи белую варежку с тавромахией, – получите ваши предметы. Эту вещь я взял из витрины антиквара в тот самый вечер, когда был убит сеньор Рауба. Полагаю, вы можете установить это по времени, когда сработала сигнализация.

Пруэнса взял варежку двумя пальцами, как будто там сидел скорпион.

– Вы сами пронесли это в тюрьму?

– Ага. Хозяин подтвердит, что она входит в реестр украденных ценностей. Или запросите список у защиты. Адвокат уже предъявил мне бумаги страховой компании, эта вещь описана там со всеми подробностями.

– Почему вы только теперь приобщаете это к делу? – Он вынул тавромахию и поднес ее к носу, будто табакерку с нюхательной смесью.

– Этого я объяснять не обязан. Вам придется пересмотреть дело в связи с появлением новых обстоятельств. В суд его передавать нельзя. Значит, вы еще поработаете, а я еще посижу.

– И на что вы надеетесь?

– На четыре года за ограбление, на что же еще. И переведите меня в общую камеру, к ворам. Я ведь по воровской статье сидеть буду, имею право. Хочу слушать с ними радио.

– Еще пожелания будут? – спросил он, смахивая тавромахию в ящик стола.

– Будут! Я хочу встретиться со вдовой Раубы. Вы обещали мне очную ставку, но она так и не состоялась.

Увидев, что следователь кивнул и записал что-то на отрывном листке, я вдруг понял, что на самом деле встречаться с Габией не хочу. То есть совершенно. Какой от нее толк теперь, когда Лютас мертв?

* * *

В то утро, когда тетка пришла меня будить, накинув поверх ночной рубашки старое пальто моей матери, я спал до одиннадцати, мать ушла на дежурство, и в доме было тепло и тихо. Я услышал, как стукнула дверь, и улыбнулся, не открывая глаз. Тетка пахла собой, а лисий воротник пальто – шариками от моли. Зое сняла пальто, бросила его на пол и легла со мной рядом поверх одеяла. Я открыл глаза и ткнулся носом в голое плечо. Потом выпростал руку из-под одеяла и погладил ее по щеке. Щека была чуть шероховатой, как язык у кошки. Потом я приподнялся на локте, поцеловал ее в губы, снова лег и закрыл глаза. Некоторое время мы лежали молча.

Рубашка на Зое была зеленая, на два размера больше, и укрывала ее как плащ-палатка, наверное, она замерзла ночью и взяла это байковое чудище у матери из шкафа. Но мне не нужно было ее раздевать, чтобы ее увидеть. Я помнил ее плечи, колени, широкие ступни цвета светлого меда и всю ее, смолистую и тяжелую, будто шишка гималайского кедра.

– Правда, странно звучит «ушная раковина»? – внезапно сказала тетка. – Я сейчас смотрела на твое ухо и думала, что человеческая pinna мало чем отличается от морской concha. Однажды я пыталась нарисовать перламутровую раковину, но так и не смогла, в глазах зарябило.

Я сбросил одеяло, сел у нее в ногах, задрал подол рубашки, но тут же отдернул руку в замешательстве. По животу вился новый, незнакомый шрам. Блестящая змейка в песке, маисовый полоз. Я наклонился и поцеловал змейку, сначала в завиток хвоста, потом в полоски. Я пересчитал их губами, шесть розовых твердых полосок. Время замедлилось, оно пахло сыроежками, будто я лежал в грибном овраге после дождя.

– Esta concha é muy deliciosa, – пробормотал я, когда поднял голову.

– С твоим испанским тебе легко будет в Португалии, – сказала тетка, не открывая глаз. – Но придется помучиться с носовыми дифтонгами.

– Ты что, об этом сейчас думала?

– Я думала о том, что скоро придет твоя мать. И еще – что хочу апельсинового сока. Еще мне кажется, что я живу не здесь и не теперь. Говорят, Юнг был уверен, что отчасти живет в восемнадцатом веке. Однажды он увидел старинную картину с каким-то доктором и узнал там свои собственные ботинки с медными пряжками.

– Хватит болтать. Иди сюда. Ты хоть что-нибудь чувствуешь?

– Не думай об этом, Косточка. – Она отвела мои руки, встала с постели, подняла пальто с пола и накинула на плечи. – Никогда не думай о том, что чувствуют женщины. Они понятия не имеют, что они чувствуют.

* * *

Даже не знаю, с чего начать, Хани, ну и денек выдался, самый несуразный за все мое сиденье (вашему сиденью – наше почтенье, как говорил двоюродный дед, когда заставал меня с книжкой в дворовом туалете), за все пятьдесят восемь дней. Утром меня вызвали к следователю – и вовремя, вода в камере кончилась еще вчера. В три часа я проснулся в панике и всю ночь лежал, слушая свое сердцебиение и глядя на стену, в которую упирался синий луч фонаря. Я просидел в кабинете около часа и выпил всю затхлую воду из графина.

– Долго ждали? – спросил Пруэнса, снимая и встряхивая пальто, брызги от него летели, как от лохматой собаки, пришедшей с дождя.

Я молча покачал головой. С тех пор как он сунул мою тавромахию в ящик стола (смахнул не глядя, будто квитанцию из прачечной), меня не вызывали на допросы, и я готов был ждать хоть целый день. Следователь повесил пальто на гвоздь, подошел к столу и, не садясь на свой стул, открыл папку с делом.

– Вашу игрушку из слоновой кости антиквар опознал. Но есть одна загвоздка: камеры в галерее отключились вместе с сигнализацией, так что вас никто не видел. А охранник утверждает, что грабителей было четверо.

– Видел, не видел. Уверен, что отпечатки пальцев у вас совпали. Основным доказательством служит украденная вещь, и она вам предоставлена.

– Согласен. – Он весело потер руки. – Итак, вы утверждаете, что шестнадцатого января, в тот вечер, когда было совершено убийство Раубы, вы находились на другом конце города и физически не могли присутствовать на месте преступления. Вы подписали признание, после чего следствие получило от вас ценный предмет из списка украденных вещей и произвело опознание улики с помощью хозяина-антиквара. После некоторых колебаний он признал, что вещь принадлежит ему и была украдена шестнадцатого января, по каковому поводу есть заявление и заведено дело в отделе криминальной полиции города Сесимбры. Отсюда следует, что дело будет подвергнуто пересмотру, поскольку у вас появилось в некотором роде алиби.

– Пересмотр? Это значит, что меня отпустят домой под залог?

Следователь молча сжал повернутые к лицу кулаки и поднял руки вверх, наморщив лоб. В этом жесте мне померещилось некое усталое торжество.

– В некотором роде алиби, – повторил он. – Я мог бы расколоть его одним ударом, оно держится на кусочке слоновой кости. Заметьте, вы не в состоянии указать, где находится все остальное, а всего остального там воз и маленькая тележка, судя по списку, предъявленному страховщикам. Но в свете последних событий все это уже не имеет смысла.

– Не имеет смысла?

Пруэнса поглядел мне в лицо и широко улыбнулся. Этой улыбки я у него не знал, такая улыбка бывает у квартирных маклеров, когда они знают, что потолок протекает, а в чулане завелась плесень. Я успел подумать, что прежняя ухмылка нравилась мне больше, но тут Пруэнса сделал нечто невозможное. Он открыл шкаф, вытащил оттуда початую бутылку самбуки и две рюмки, наполнил обе доверху и со стуком поставил бутылку на стол.

– Пейте, Кайрис. Выпейте за печальную участь убийцы. Его ожидает пятнадцать лет тюрьмы, а вас – только четыре года за ограбление. Если будете хорошим мальчиком, выйдете на год раньше.

– Печальную участь кого?

– Убийцы господина Раубы. Жаль, что вы не читаете газет. Вчера мы задержали человека, которого подозревали уже несколько недель. Утром он побывал на допросе, подписал признание и отправился под конвоем в Центральную тюрьму.

– Несколько недель, – повторил я за ним, чувствуя, как кожа на подбородке начинает зудеть. – Вы подозревали его несколько недель. У вас был еще один подозреваемый. Почему я об этом не знал?

– Он немного похож на вас. Люди становятся похожими, когда сильно испуганы. Или поруганы. Я чувствую, когда люди боятся. Это как запах свежего хлеба, его ни с чем не спутаешь. Вам приходилось проходить мимо пекарни ранним утром?

– Я живу возле пекарни, – машинально ответил я. Кашель уже душил меня, в горле стояла горячая вязкая слизь.

– Вы пейте, пейте. – Пруэнса сел и подвинул ко мне рюмку, я выпил самбуку залпом, глядя на его склоненную голову.

Взять бутылку или нет, железный чайник, ударить вот сюда, в самую маковку, кровь проступит из острых ломаных углов, тело соскользнет со стула на пол.

– Не волнуйтесь так, вы останетесь с нами до суда. – Он обвел меня скучающим взглядом. – Было бы нечестно отослать вас в Центральную тюрьму, где вас за неделю превратят в мешок костей, да еще и замуж выдадут. С вашей-то внешностью.

Дождь мерно стучал по жестяному подоконнику. Четыре года за осколки тавромахии. Язык у меня распух и стал будто войлочный. Я сам себе подписал четыре года, да еще улики предоставил, кретин. Я знал, что надо принять позу кучера: держать спину прямо, свесить руки, выпятить живот, освободить диафрагму. Но то, что я услышал, не давало мне выпрямиться, и кашель рвался наружу, утробный, будто рычание.

– Эка вас разбирает. – Он допил свою рюмку и облизнулся. – Пока суд да дело, я распоряжусь, чтобы вам ослабили режим, сможете заказывать еду. Ну что же, Кайрис, идите в камеру. Пишите вашу летопись.

Я вышел из кабинета, провожаемый шумом дождя, охранник пошел за мной, насвистывая. Вместо униформы на нем были потертые джинсы и свитер, за ухом задиристо торчала сигарета без фильтра. Совсем распустились, подумал я, прислонившись к стене, чтобы отдышаться, и глядя на его сочувственное толстое лицо. Не тюрьма, а какая-то авенида да Либердад.

Лютас

Когда я проснулся, горло саднило, наверное, я кричал во сне.

Я сел на кровати, посидел так некоторое время и понял, что пора уезжать. Больше из этой истории ничего не выжать. В финале я устроил падение с Тарпейской скалы, но простачок Кайрис не понял метафоры, у него, похоже, проблемы с историей Древнего Рима. Я хотел наказать предателя, но наказываю сам себя, проводя пустые дни в Лиссабоне. Мой фильм трещит по швам, а мой арестант бесстыдно наслаждается своей тюрьмой. Чтобы это понять, камеры не нужны, достаточно его дневника, который я читаю, когда его уводят на допрос.

Я вхожу в его камеру, сажусь на табурет и пытаюсь представить, что делал бы я, сыграй кто-нибудь со мной такую шутку. Сценарий фильма здорово изменился с тех пор, как мы сунули героя в одиночку, я переписал страниц двадцать и вынужден буду изменить финал, придуманный в январе. За зиму Кайрис убедил меня в том, что он достоин другого финала. Теперь в фильме появилось подпольное казино, несколько заинтересованных людей и хозяин игры, который держит банк. Ставки делаются на тот день, когда жертва/фишка/пешка толкнет дверь своей незапертой камеры и выйдет из тюрьмы. То есть когда его гордость и тоска по свободе возьмут верх над страхом и готовностью всегда платить сколько скажут. На роль хозяина игры я взял настоящего венгра, нашел его в охране консульства, он хоть и не актер, но вид имеет хамский и значительный. Итак, минимальная ставка – сорок тысяч, в банке уже без малого миллион. Те, кто поставил на число и месяц, понемногу выбывают из игры, но есть и те, кто поставил на зеро. То есть – на никогда.

Я покажу все до последней шестерки в этой покерной партии: совещания с актерами, грим, тюремный реквизит, даже комнату, где в дождливый день проходит собрание игроков, пахнущих мокрым твидом, телячьей кожей, аперолем и скукой, подписывающих чеки, нет, никаких чеков – только наличные. Я знаю, как пахнут, двигаются и говорят эти люди, мне приходилось бывать в их спальнях, хотя часто дело начиналось и заканчивалось прямо в клубном туалете.

Это не совсем то, что я хотел снимать, зато появился свежий саспенс и финал обещает быть неожиданным, потому что я сам не знаю, чем все кончится. По ходу дела я придумал отличный эпизод с пожилой буржуазкой, проигравшей еще в апреле, она поставила на первую субботу после Страстной недели. В этот день много всего происходит, например, на португальском побережье хоронят треску, уложив ее в гроб. Танцуют над ней и читают некрологи. В каком-то смысле весь этот фильм – похороны трески, ведь он кончается моей смертью, я буду лежать на каталке, будто распотрошенная моллинезия, а Кайрис будет переживать свой кайрисовый катарсис. Если он вообще на это способен.

Перед самым финалом я поселю в нем сомнения. Во время допроса дверь откроется, и в кабинет войдет женщина с вешалкой для одежды в одной руке и меховым пальто в другой. Плоское лицо жемайтийской крестьянки, уши и шея в тяжелом золоте, на ее роль я возьму пожилую литовскую актрису из эмигрантов. У вас нет места, где я могу положить свое пальто и шляпу, скажет она вскочившему со стула Пруэнсе, здесь вообще кто-нибудь убирает? Садитесь, сеньора, следователь уступит ей свой стул, вид у него будет ошарашенный, ведь я не стану его предупреждать об изменении в этом дубле, но он быстро возьмет себя в руки. Я хотела посмотреть на него, я проиграла сорок тысяч и думаю, что имею право посмотреть на него. Вы ошибаетесь, вкрадчиво скажет следователь. Вам не следовало сюда приходить. Мне жаль, что вы проигрались в казино, но такова уж эта игра, а здесь у нас не игра, здесь у нас работа. Какое еще казино! – она швырнет свое пальто на пол, и охранник бросится его поднимать. Нет, она швырнет пальто и станет методично топтать его ногой. Да вы шутите, офицер. Я хотела сделать еще одну ставку, на конец мая, но мне не разрешили! Подумать только, сорок девять дней!

* * *

Колонии пингвинов редеют на берегах Магдалены, но вместо того чтобы поторопиться туда, я занимаюсь херней в дождливом Лиссабоне. Я говорю себе, что снимаю кино, но эти съемки давно уже вышли из-под контроля и превратились во что-то другое. Старое и безнадежное, как патагонский каменный лес мелового периода. Если бы я знал, что именно, то давно бы бросил эту затею, но я не знаю, поэтому не могу остановиться. Когда Кайриса вызывают на допрос, я прихожу в его камеру и читаю его дневник. То, что он пишет обо мне, меня ничуть не задевает. Мне нужны только те страницы, из которых я могу вылепить сценарий на завтрашний день, хотя этот сценарий живет своей жизнью, как насекомое, забравшееся в пустой хитиновый панцирь.

Когда я получил от Костаса письмо, то сразу увидел завязку и финал классического нуара: чужую завязку и свой финал! Все эти додо и ласло, которых он так боялся, были мне смешны, убогие лиссабонские жулики, придумавшие простую, как лакричная конфета, историю, в которой нет ни вкуса, ни ужаса. Я воспользовался их темой, развил ее и придумал, как посадить Кайриса в тюрьму. Потом мне показалось, что этого мало. Он должен был сидеть по подозрению в убийстве – в моем убийстве!

Я назначил ему свидание в Сесимбре, чтобы лишить его алиби, все должно было собраться против него: показания свидетелей, время и место действия, даже его собственное чувство вины, то маслянистое лекарственное чувство вины, которое такие твари производят для собственной пользы.

Сначала я собирался найти лиссабонскую куницу и кота, предложить им отступного и дальше продолжать историю самому, но потом передумал. Денег и так было не слишком много, а затея быстро распухала и требовала все новых вложений. Тюрьма, массовка, основные актеры – хотя они были уверены, что снимаются в малобюджетном артхауcе, и на груды золота не надеялись, но все же я должен был платить, каждый день.

Сделав некоторые подсчеты, я понял, что обойдусь без шантажистов. Нужно просто вынуть Кайриса из игры и сделать это достаточно шумно, чтобы они узнали, что он в тюрьме, испугались и отвалили. Единственное, чего мне не хватало, это реквизита. Пистолет, которым мадьяр и его подельники пугали жертву, было никак не подделать, я сам видел его в оружейном шкафу в доме Кайриса, заметная, именная вещь. Пришлось рисковать: при аресте улику упомянули, но не предъявили. С местным актером, умудрившимся нарисовать пистолет в воздухе, мне просто повезло – настоящий наперсточник, а я еще думал, что он староват.

Теперь, когда дело понемногу движется к финалу, мне не хватает еще одной вещи, вернее одного артефакта. Этого хромого русского, о котором Кайрис пишет с таким неестественным жаром. Каждый день взывает к нему из Редингской тюрьмы, несмотря на все упреки и подозрения. Подозрения, кстати, ненапрасные. Судя по их разговорам о добре и зле, которые мой бывший друг так упоенно цитирует, этот парень мог устроить ему тюрьму еще почище моей. Просто мне подвернулся удачный случай.

* * *

Актер, который играет адвоката, сказал мне на днях, что если кто-то и получает удовольствие от фильма, так это его главный персонаж. И что ему, актеру, уже стало скучно в проекте, потому что в нем нет обещанной остроты. Вы собирались снять фильм об иллюзорной свободе и внушенной несвободе, сказал он, эта тема меня завела, и я согласился работать за гроши! Но ваш главный герой вас здорово подводит, сразу видно, в нем нет португальской крови, он родился там, где человек – игралище всяческого произвола.

Вчера я говорил об этом с актером, который играет Пруэнсу, но тот знай твердит свое: фильм не игровой, в нем происходит то, что происходит, а раз ничего не происходит, то так тому и быть. Уже жалею, что вынужден был позвать португальцев, но приведи я своих – Костас раскусил бы их в два счета. Единственный участник игры, которого я взял из своей старой команды, – это первый охранник, он согласен работать бесплатно. Говорит, что фильм выведет его из грязной пещеры заказного порно, полной чудовищ. Не вижу ничего грязного, работа как работа. Этот парень напоминает мне меня, когда я начинал сниматься у Дерека: я тоже стыдился своей худобы и пожирал груды пирожных, даже сливки пил.

Скоро кончается срок аренды на улице Б., надо будет забрать аппаратуру, потом рассчитаться с актерами, потом посмотреть Кайрису в глаза, потом показать ему фильм, а уж потом купить билет домой. Как он там писал в своем дневнике: я не знал, что в театре но один и тот же актер играет и юную танцовщицу, и мстительного духа? Да ты много чего не знал, любитель моллинезий. Например, того, что люди поворачиваются друг к другу только одной стороной, той, на которой нет следов врожденного уродства. Чтобы увидеть эту вторую сторону, их надо убить, а пока они живы – ни за что не покажут.

И вот я добился невозможного, заставил тебя показать мне всё, все восемь метров твоих трусливых кишок, все твои железные колокольчики, всю ересь и мрак, – ты показал их камере, а значит, и публике. Всем желающим. Будешь теперь шарахаться от посетителей, как та акула в аквариуме, которая подохла от нервного расстройства, не выдержав человеческой ненависти. Хотя палкой тыкали не в морду, а в стекло.

Костас

Когда я проснулся, в камере было темно и холодно. Я встал и принялся ходить от стены к стене, чтобы согреться. За стеной бубнили, но почти неслышно и как-то слишком монотонно. Четыре года. Я признался в ограблении, но не смогу вернуть награбленного и сяду на четыре года. А хозяин галереи получит страховые деньги за мешок серебра. Я признался в том, чего не делал, чтобы избежать наказания за то, чего не совершал. Ловко придумано, шановне панство!

Кувшин с водой давно показал дно, а нового никто не принес. За стеной заговорили громче и более отчетливо, мне показалось, я разобрал слово chuvarada, ливень. Я подвинул стул к окну и посмотрел вниз, во двор. На паркинге по-прежнему не было ни одной машины, лужи на асфальте сливались с утренней мглой, но света было довольно, чтобы читать. Я слез со стула, взял «Преследователя», которого читал уже по третьему кругу, и открыл заложенную носком страницу. Носок служил закладкой, потому что остался один, второй я потерял, пытаясь постирать его над раковиной, упустил в журчащую дыру.

«…Все равно не хочу я твоего бога, а если он и взаправду стоит по ту сторону двери, то будь он проклят», – сказала книга.

Это точно, подумал я, он стоит по ту сторону двери и подкидывает свой красный бильбоке. Хотя нет, вчера Редька выводил меня гулять, а потом забыл принести ужин, значит, сегодня дежурит кто-то другой. Я сидел на своем стуле без спинки посреди камеры, в том месте, куда падает первый солнечный луч. По моим расчетам, солнце должно было взойти минут через двадцать, но оно внезапно выкатилось из туч, похожих на черные гроздья изабеллы, и сразу согрело мне лицо.

«Нечего и стараться искать ключи, если от них зависит открыть тебе дверь или нет. Надо вышибить ее ногами, вот и все», – прочел я, перевернув страницу. Солнце лежало на моих губах, как горячий сургуч. Я повернулся и посмотрел на дверь. Позеленевшая ручка блеснула в утреннем свете.

Я подошел к двери, прислушался, потом отошел шага на два, повернулся спиной, лягнул изо всей силы, потерял равновесие и чуть не врезался лбом в собственную лежанку. Правое колено, ушибленное в тот день, когда я ловил яблоки, заныло так, что пришлось сесть на скамью и вытянуть ногу. Какое-то время я смотрел на дверь, вспоминая сбежавшего из тюрьмы Диллинджера с его кленовым пистолетом, вымазанным в гуталине.

Ладно, но шум-то я произвел немалый, однако никто не пришел проверить, в чем дело. В прошлый раз, когда я просился к следователю и стучал по железу кулаком, все было иначе, сразу прибежали и сразу заорали.

Я встал, подошел к двери и повернул ручку два раза. Рраз! – с ясным и сытным щелчком – и два! – почти беззвучно. Потом я толкнул дверь и вышел. Железная щеколда была выдвинута из двух круглых петель и болталась на кованой цепи, будто безвольно опущенная вдоль тела рука.

Дверь соседней камеры была слегка приоткрыта, оттуда слышались голоса. Я вошел не думая. В камере было пусто, на полу стояли козлы, заляпанные известью, и ящики, от которых шел запах луковой шелухи. На стене белел старомодный корпус радиоточки, из него доносилась трескотня комментатора, прерываемая свистом болельщиков.

Потом я прошел по коридору до окна, в которое всегда заглядывал по дороге на допрос. Окно выходило на задний двор, где росла жакаранда, такая же расхристанная, как под моим балконом в Альфаме. Во дворе стояли двое мужчин, один держал за руль свой велосипед, а второй, в кожаной куртке, курил сигарету, не обращая внимания на мелкий дождь, просвеченный солнцем. Я распахнул окно и свесился вниз, тот, что с велосипедом, поднял голову и помахал мне рукой.

– Закончили? – крикнул он. – Завтра-то последний день у вас.

Я не знал, что ему ответить, и закрыл окно. Потом я вернулся в свою камеру, взял компьютер, перекинул пальто через руку, как пассажир, выходящий из поезда, и вышел было в коридор, но задержался. Зря, что ли, я стащил у Пруэнсы карандаш? Уходя, следует оставить весточку для тех, кто придет сюда после меня. O que é este catso?

* * *

Теперь, когда я понял, какова завязка и в чем заключена возможность катарсиса, все приобрело тусклый зимний оттенок простого коварства. Обыкновенного, из первого ряда закономерностей. Зря они повели меня в морг, это провалило всю затею. Так бывает даже в хорошем кино: мелькнули троллейбусные провода в сумеречном викторианском Лондоне, и вся финальная сцена загублена. Когда имеешь дело с первым рядом закономерностей, то живешь как заложник, сказал однажды Ли, и теперь я понял, что он пытался до меня донести.

Это было в начале зимы, несколько лет назад, мы разговаривали на крыше, глядя на засыпанную редким, быстро чернеющим снегом улицу. Я запомнил этот день, потому что Ли смог забраться на самый верх, опираясь на мою руку. Кости у него не болели, потому что он всю неделю сидел на опиатах. Лилиенталь облокотился о чугунные перила и смотрел вниз, ветер был с моря, и он замотал голову желтым шарфом, будто китайский бунтовщик.

– Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии дней найдешь его снова, – сказал он медленно, почти нараспев. – Такие, как ты, думают, что речь идет о добре, верно?

– Это значит: сделай добро, и оно к тебе возвратится. – Я немного насторожился. Никогда раньше не слышал, чтобы он цитировал Библию.

– Добро не надо делать, оно уже есть. – Он снял перчатку и показал рукой вниз, на город. – Ты ведь не говоришь: сделай лес, сделай реку, сделай голубоногую олушу! А чтобы сделать зло, нужно совершить усилие, отсюда следует, что хлеб – это зло.

– Но я говорю: сделай музыку, сделай стих, сделай одолжение!

– Это не добро, а его отражение в твоей голове. Добро и зло нельзя сравнивать, потому что первое – это субстанция, а второе – всего лишь категория. Это все равно что сравнивать снег на этих перилах с холодной праздностью твоей старой служанки. Хотя и то и другое может повлиять на твою жизнь одинаково сильно.

– Насчет служанки согласен, а вот снег?

– Любая субстанция, пако. Когда имеешь дело с первым рядом закономерностей, то живешь как заложник: сидя на корточках и прикрывая голову руками. Это потом, когда продвигаешься во второй ряд и дальше, начинаешь понимать, что слишком долго топтался в прихожей. К этому времени ты уже знаешь, что простоту не стоит принимать за простоватость, а смирение за смиренность.

– И много этих рядов? Ты сам-то в каком?

– Так я тебе и сказал, – засмеялся он, качая желтой китайской головой. – Просто считай ряды, когда начнут мелькать в окне поезда.

– А зачем считать?

– Считать обязательно! Никогда не знаешь, сколько их.

* * *

На первый этаж меня всегда водили по черной лестнице, но теперь я дошел до конца коридора и впервые увидел парадную – широкую, довольно грязную, с витыми чугунными перилами. Я спустился по ней, прижимаясь к стене, в любую минуту готовый бегом вернуться назад.

В коридоре первого этажа крепко пахло олифой, приемная перед кабинетом Пруэнсы была пуста, на стуле белела мятая позавчерашняя A Bola. Я повернул ручку два раза и вошел. На столе у следователя лежало мое дело и стоял стакан с недопитым чаем, как будто мы расстались пару часов назад.

Я положил компьютер на подоконник и посмотрел во двор. Парень с велосипедом ушел, а тот, что курил, еще стоял во дворе, с хозяйским видом разглядывая кирпичную стену. Усевшись за стол, я открыл серую папку со своим именем на обложке и увидел толстую стопку чистой бумаги. Сверху лежал тетрадный листок с написанными от руки номерами телефонов. Я подвинул к себе громоздкий тюремный аппарат, поднял трубку и набрал номер, стоящий в начале списка.

– Пиццерия «Таварис», – радостно сказал мальчишеский голос. – Что будете заказывать?

Я положил трубку, встал и принялся открывать серые папки, стоявшие на полках стеллажа. Одна за другой они показывали мне свое пустое нутро, на всех обложках стоял чернильный штамп: Armazém de distribuição. От папок пахло гуммиарабиком, этот запах я люблю, так пахло в нашей кухне, когда Йоле разводила камедь в воде, чтобы подклеить в альбом фотографию.

Я вывалил папки на пол и потоптался на них, сам не знаю зачем. Потом я стал обшаривать следовательский стол, с грохотом выдвигая ящики стола. Где-то здесь должна быть тавромахия, не таскает же Пруэнса ее с собой. В ящике стола оказались карандаши, пачка чипсов, комиксы про человека-паука и брелок с перочинным ножом. Наконец, я выдвинул последний ящик, самый нижний, в котором тавромахии тоже не было. Зато там были мои часы. «Победа», модель К‑26, на сыромятном ремешке.

Я надел часы на руку и почувствовал, что время пошло.

Лютас

Я решил наведаться к русскому в воскресенье, потому что прочел в дневнике Костаса о том, что этот фрик выходит из дома только по будним дням. У него, дескать, боязнь воскресной публики.

Я тщательно подготовился к походу. Выписав из дневника все упоминания о местах, где его можно встретить, я сделал вывод, что он живет неподалеку от кафе «Де Грасия», а картины выставляет в одной из местных галерей под названием «Калиф-аист». Дом должен быть с оранжевой крышей и балконами, завешанными эмигрантским бельем. На первом этаже китайская забегаловка, рядом прачечная.

Прошлявшись по кварталу около часа и не найдя ничего похожего, я разозлился и хотел уже бросить эту затею, но понял, что не могу. Мне нужен был этот парень, я хотел показать ему фильм. Хотел, чтобы он стал первым зрителем. Хотел сам на него посмотреть.

Всю дорогу, пока я читал дневник своего арестанта, я ловил себя на том, что пролистываю многословные излияния, чтобы поскорее добраться до страниц, где появляется имя Лилиенталя. Сначала я чувствовал что-то похожее на ревность, потом досаду (в меня-то Кайрис не был так слепо влюблен!), а чуть позже понял, что ничего так не хочу, как увидеть этого парня живьем. Что я сам в него влюбился. Влюбился в хромого, насквозь прокуренного акварелиста, которого никогда в жизни не видел. Каким-то особо извращенным способом. Как в большую разлапистую тень от неизвестного дерева, как в контур, намеченный на целлулоиде, как в одинокого зрителя, сидящего в последнем ряду.

Как бы там ни было, я пошел в «Де Грасию», заказал стакан порто и хорошенько расспросил официантов, а потом и хозяина. Никаких хромых они не знали и посмотрели на меня с подозрением, как на страхового агента. Китайская закусочная «Острое и сладкое приключение в Шиаде»? Она в двух кварталах отсюда, сказали они, но дом там нежилой, его расселили еще два года назад из-за прогнивших балок, а китайцы уперлись и не ушли. Я отправился туда, и все сошлось, и китайцы, и балки, не было только квартир.

Последним пунктом была галерея, и я ее нашел. «Калиф-аист» было написано на вывеске, аисты, нарисованные прерывистой китайской кисточкой, обрамляли витринное стекло. Отличное название для фильма, подумал я, толкая тяжелую стеклянную дверь. Стоило сказать мутабор, как двери темницы распахнулись бы и Кайрис превратился бы в человека.

Владелица галереи долго прислушивалась к моим описаниям, высоко задрав татуированные брови, особенно ее заинтересовала лошадь, написанная белым по белому ракушечнику: Как вы сказали она называется – «Движение»? Нет, я не видела такой работы, а жаль. Хромой? Выставлялся у нас? Да бросьте. Я знаю каждую лиссабонскую собаку, способную держать в зубах карандаш.

Галерея была та самая, Кайрис даже хозяйку описал точно – жилистую, быструю, как мальчишка, с надутыми гладкими губами. Я бы взял ее на пару эпизодов, несмотря на возраст. И звали ее Соня, и вид у нее был блядский, только вот Лилиенталя она в глаза никогда не видела. Спросите в профсоюзе, пожала она плечами, хотя такого заметного homem, да еще с красными волосами, я бы не пропустила.

Выйдя из галереи, я отправился бродить по району, толком не зная своей цели (надеялся столкнуться с калекой? искал оранжевую крышу?), потом спустился на авениду и попал под дождь. Чуть позже ноги вынесли меня к альфамской набережной, так что я решил пойти взглянуть на дом, в котором года три тому назад обнаружил фаянсового пупса. Руа Ремедиош не слишком изменилась. Напротив дома обосновался музей авиации (может, он и раньше был, да мне было не до того), а соседняя лавка, где я покупал сигареты, похоже, разорилась: в витрине лежали какие-то розовые бандажи, а вместо вывески на пруте болтался железный костыль.

В поисках сигарет я дошел до угла и уперся в дверь музея: небольшая табличка слева от двери сообщила мне, что в 1894 году в Лиссабоне гостил известный летчик и музей располагает коллекцией его фотографий, письмами и даже кожаным шлемом. Карл Вильгельм Отто Лилиенталь.

* * *

Постояв там некоторое время, я сплюнул на крыльцо и пошел домой. Невидимый друг, значит. Вот сука. Opfer müssen gebracht werden. Летчика в кожаном шлеме я ему не прощу, думал я, взбираясь по кривым альфамским ступенькам. Отобрать у меня единственного человека, который мне понравился – за много лет, может, вообще за всю жизнь. Как вышло, что Кайрис сумел заморочить мне голову? Ведь я знаю все его фокусы, мы прожили в одном дворе без малого двадцать лет. Знаю его легковесную болтовню, уклончивый смех, вечное желание вылезти из собственной кожи, стать своим, вечный страх, что в нем узнают другого, и тайное яростное желание, чтобы узнали поскорее. Я хорошо его знаю, полукровку. А может, не так и хорошо? Не заметил же я в нем Лилиенталя.

Добравшись до рюмочной, я сел у барной стойки, вытащил телефон, взял салфетку и стал подсчитывать расходы съемочной группы. Группа две недели не получала зарплаты, аренда, свет, вода, кормежка. Итоговая цифра выглядела так паршиво, что я заказал еще водки, и бармен плеснул на два пальца на дно граненого стакана. Все в этой стране напоминает вильнюсскую простую жизнь до девяносто первого года. Стаканы, грязные полы, бамбуковые занавески в кафе, дешевая водка, еле теплый кофе с молоком.

В начале марта мне пришлось попросить денег у Тора. У меня осталось два охранника, адвокат и следователь, остальные ушли из проекта, а счета за отопление сожрали все резервные деньги: в этой тюрьме слишком много радиаторов. Впереди еще постпродакшн, написал я Тору, монтаж я сделаю сам, но на остальное понадобится не меньше десяти штук, можешь войти в дело из расчета семьдесят к тридцати. Мы и раньше такое проделывали, но тогда я работал на заказ и деньги появлялись рано или поздно, а здесь была другая тема, так что я не был уверен, что Тор согласится. Он долго не отвечал, а потом вдруг приехал сам, ввалился в мой номер в пальто из белой альпаки, такой же сытый и вальяжный, как восемь лет назад, когда он сдавал меня в аренду за четыре сотни в час. Сел за стол и потребовал виски и сценарий.

Полночи я читал и показывал ему все, что есть, но он только носом крутил. Тогда я предложил ему отправиться в павильон самому. Утром он поехал туда с нашим единственным шофером, а когда вернулся, то сказал, что у меня ничего не выйдет. Что он видел парня, но не видел саспенса. Что моя затея такая же тоскливая, как любое дело, в котором нет мускулистых самцов и розовых испуганных самочек. Мертвая зыбь, сказал он, там все время идет дождь и ничего не происходит!

Что верно, то верно. Если смотреть со стороны, ничего и не происходит. Или экшн, или нон-фикшн, как говорил мой учитель в киношколе. Дождь идет, а Кайрис сидит, завернувшись в пальто, и стучит по клавишам. Вообразил себя Петраркой в изгнании, хотя все, что он умеет и знает, он получил от меня, даже женщину, и ту получил. И хотя он слепил себе дружка из костыля, бандажа и кожаного шлема, я остаюсь тем, кто лепит его самого. Я – оператор его судьбы, как ни смешно.

В седьмом классе мы ездили на Куршскую косу, и я научил его коптить угрей, топить нужно было черной ольхой и березой. Потом мы ездили в Друскеники, где я учил его грести, мы перевернули соседскую лодку и оставили ее на середине озера, старый Визгирда надел садовую перчатку и бегал за нами с пучком крапивы, но не поймал.

Прошло еще три года, он уехал учиться, а я остался в отцовской мастерской, сидел за высокой стойкой и грыз яблоки в ожидании какой-нибудь старушки, у которой сломался ключ в замке. Однажды я навестил его в Эстонии, мы крепко напились, позвали в гости влюбленного в него доцента, это закончилось скандалом, и его вышвырнули. Где бы он был теперь, если бы остался в университете? Стоял бы у доски в какой-нибудь паневежской школе и рассказывал про вещие сны литовских князей. Или просто пил бы со мной на заднем дворе. Впрочем, у меня и двора-то теперь нет.

* * *

Ни хрена не получается. Сегодня просмотрел несколько часов записи, пробовал монтировать, но заскучал и пошел вниз за коньяком. Мне следовало взять актера на роль Кайриса, вот что. Мускулистого парнишку с окраины, с кельтским крестом на предплечье или олдскульным якорем на груди. Я попался на крючок, когда получил его письмо с просьбой о помощи. Вообразил, что сниму документику покруче Стэнфордского эксперимента.

Я думал, что убью двух зайцев, загнав полукровку в съемочный павильон на руа дос Барбадиньос. Смогу открутить свои вентили и выпустить гнев, который душит меня уже несколько лет. Да только черта с два. Второй заяц оказался тихо помешанным мартовским кроликом, сделавшим из моего фильма бесконечное чаепитие.

Сегодня я пришел пораньше, пришлось ждать в коридоре, пока Кайриса выведут на допрос. Еще по дороге, сидя в полупустом автобусе, я поймал себя на том, что физически ощущаю провал всей затеи, и довольно скорый. Прямо кожей чую. Это чувство усилилось, когда я прошел в камеру и стал читать новую запись арестанта.

Он не плачет ни по своей свободе, которую у него обещают отнять, ни по своему дому, который вот-вот продадут с аукциона. И уж точно не плачет по мне, которого ему показали голым и мертвым под казенной простыней. Он, мать его, пишет письмо жене. Точно так же много лет назад он бросил меня на площади, когда меня поймал слепой Ремигиюс, и спокойно пошел домой дочитывать Ogniem i mieczem.

Когда я пошел в школу, моя бабка торговала литографиями у дверей Кафедрального собора, в ее корзине были пытки раскаленным железом, девица с отрезанной грудью и пророк, попирающий львов во рву. Рядом с бабкой садился слепой Ремигиюс, расстилавший на ступеньках бумажки с яблочной пастилой. Нужно было положить Ремигиюсу в шапку денег и взять конфету, стараясь, чтобы он не успел поймать тебя за руку. Однажды я замешкался, слепой крепко ухватил меня за запястье и заставил отвести его на противоположный угол площади, к сараю реставраторов. Мы зашли за сарай, где студенты с археологического курили, сидя на корточках, на краю глубокой ямы, обнесенной синими лентами на колышках. Я был уверен, что Костас заметит, что я пропал, порыскает по площади и явится меня выручать.

Слепец сел на корточки, продолжая держать меня за руку, протянул к студентам другую руку со сложенной в лодочку ладонью и сказал, что привел мальчика на продажу. От страха у меня пропали все силы разом, я представил себе усыпанное мальчиками дно этой ямы, где, как говорили в городе, нашли кости шестисотлетней давности, времен Ягайлы и вырубки заповедных дубов. Студенты засмеялись, а тот, кто казался у них главным, сказал, что покупает, и вложил в ладонь слепца железный рубль.

Я пытался вырваться, но Ремигиюс все крепче впивался в мое запястье жесткими пальцами, студенты поглядывали на меня с жалостью, а Костас все не появлялся. Слепец вернулся на паперть, а мне пришлось хорошенько побегать – то за пивом, то за сигаретами, – пока не сгустились сумерки и бригадир не сделал знак собирать инструменты. Добравшись до дома, я нашел своего друга на заднем дворе, под навесом, где от дождя прятались нахохленные соседские куры. Костас сидел там с фонариком и читал Ogniem i mieczem в рваной обложке, который мы вместе нашли на помойке возле библиотеки. Он поднял на меня заплаканные глаза и сказал:

– Иеремию отравили, сволочи, князя Вишневецкого. Огурцами и медом!

Костас

В Лиссабоне, куда ни пойдешь, придешь к океану или к реке.

Последний раз я видел реку в феврале: желтой от глины, вздутой и пенящейся, как какая-нибудь Гаронна. Вверх по течению река подточила берег, и в нее рухнули глиняные косогоры вместе с кустами. Когда я вышел из дверей тюрьмы, синий полуденный свет полоснул меня по глазам и мне показалось, что я выбрался прямо на берег Тежу где-то возле яхтенного клуба. Я прикрыл глаза рукой и стал оглядываться.

То, чем я любовался, подтягиваясь к форточке на руках, было только частью пейзажа, как если бы я смотрел на картину, приставив к глазу кулак на манер подзорной трубы. Основой же были бесконечная кирпичная стена, заклеенная профсоюзными плакатами, битый асфальт и груды строительного песка.

Обогнув здание, я увидел знакомый двор с пожарным гидрантом, прошел вдоль живой изгороди, ступил на тропинку из ракушечника и внезапно очутился перед дверью морга. Морг был с обратной стороны тюрьмы, как амальгама на зеркале! Значит, в тот день меня возили по городу кругами и привезли обратно в тюремный двор.

На двери было написано «Revertitur in terram suam, unde erat», краска подтекла от дождя, оставив лиловые кляксы, похожие на те, что мне когда-то показывал Лилиенталь, получивший тесты в подарок от знакомого студента-психолога. Помню, что в симметричных пятнах мне мерещились только летучие мыши на снегу. Ли сказал тогда, что летучие мыши мерещатся лжецам, и я не удивился. Я толкнул железную створку, но она не поддалась.

– Они ушли, – сказали у меня за спиной. – Завтра будем штукатурку сбивать.

Я обернулся и увидел парня в кожаной куртке, он вышел из живой изгороди, застегивая штаны.

– Ушли из морга? – переспросил я. – И мертвецов с собой забрали?

– Скатертью дорога. – Парень достал из-за уха мокрую сигарету. – Мне здесь живые понадобятся, не меньше двадцати живехоньких мужиков. Возни будет много, стены рустованные, цоколь облицован, а если честно – гнилое старье, не знаю, что они в нем нашли.

– Кто это они?

– Тут кино снимали или что-то в этом роде, заплатили за два месяца. Хозяин им здание до конца апреля сдал, так что завтра мы ремонт начинаем.

– Кино, значит. – Я почувствовал, как пунцовая душная злость заполоняет мою голову, как будто парень снял свою красную куртку и стал пританцовывать вокруг меня, ловко делая вероники, китэ и пасе.

– Молю бога, чтобы дождь не пошел, – сказал парень мне вслед. – У нас контракт на покраску фасада, а май будет мокрым, мало нам было исландского пепла прошлым летом.

Моли, моли, подумал я, направляясь к воротам. Молитва входит в расписание корриды, это законная часть действия, и называется она oración. У корриды, как у всякого зрелища, есть свое расписание, у нее есть треть копий, треть флажков и треть смерти. Если приложить этот контур к моим приключениям, то первые две трети я, похоже, уже отработал.

Я вышел из ворот и зашагал вдоль фабричной стены, небо посветлело, ветер дул мне прямо в лицо, заставляя жмуриться, в теле ветра было тополиное волокно. Асфальт быстро подсыхал, только в узкой канаве вдоль поребрика стояла грязная вода, рекой здесь даже не пахло, значит, я в другой части города, может быть в Камполиде? Я шел, прибавляя шаг, мне хотелось выйти на шумную улицу и увидеть людей, машины, тополя и магнолии. Странный звук раздался где-то наверху, я задрал голову и увидел молодую женщину в окне кирпичного дома напротив. Это была первая женщина, которую я видел, с тех пор как оказался в тюрьме, и она показалась мне настоящей пери.

Женщина стояла на коленях в открытом окне и пыталась подцепить застрявшую фрамугу длинной палкой с крючком. Я смотрел на ее колени, снизу казавшиеся белыми и блестящими, будто камфора, и думал, что с этой минуты все пойдет по-другому, не может не пойти. Это была не просто женщина и даже не просто пери, это был знак, отметина.

Смешно, что я стал рассуждать, как Лилиенталь с его черными кошками и бросанием соли через плечо, но я смотрел на ее колени неотрывно, и сомнений у меня не было. Мало того, я чувствовал, как забытое уже желание заполняет меня, как вода заливает тонущее судно, делая меня тяжелым и покорным, мягко опуская на дно, на морские луга с дремотно шевелящейся травой. Фрамуга поддалась, женщина распахнула ее, выпустив на волю светлые занавески, занавески были с узором из перьев и походили бы на два птичьих крыла, не будь их движение таким порывистым. Так движется вабило, когда на него подманивают сокола, чтобы отобрать у него добычу.

В сущности, все происходившее со мной с начала зимы было чем-то вроде вабила, парой крыльев, оторванных от мертвой птицы. Но теперь-то весна. Я двинулся дальше, быстро шагая, чувствуя, как тело понемногу разгоняет застоявшуюся кровь, я даже насвистывал, кажется, и тут стена кончилась и меня разом вынесло на набережную.

Город возник перед моими глазами, будто остров на четырех ногах из белой бронзы, открывшийся правителю Британии. Да черт с ними, с кельтами, город бросился на меня сразу весь, как будто нас не разделяла река. Я услышал его звук и почуял его запах, он подполз к моим ногам, как соскучившийся пес, и я засмеялся от радости, как законный хозяин. Оказалось, я шел по улице, ведущей к мосту, а прямо за афишной тумбой начиналась просторная руа ду Помбал, над которой стояло облако просвеченной солнцем пыли. Я вышел на угол, встал под козырек остановки, пересчитал мелочь, оставшуюся в карманах, и стал ждать автобуса.

* * *

Когда умерла моя бабушка Йоле, я разглядывал ее без страха, отмечая, как быстро властное, полное пепельного жара лицо потеряло свою хваленую красоту, я даже какое-то злорадство испытывал, глядя на ее сморщенную руку, лежавшую поверх простыни. Руки она всегда прятала, даже сидя за столом, умудрялась держать их на коленях, заходить к ней без стука было преступлением, а шуметь и носиться по квартире, когда она спала, запрещалось и каралось незамедлительно.

До сих пор не знаю – откуда в ней к старости отыскалось столько театрального деспотизма и куража. Мать относилась к этому проще. Все, что бабка говорила в последние годы, называлось у нее двумя словами: норов или блажь. Стоило старухе затеять ссору, как мать бросала недораскатанное тесто, книгу или машинную строчку и выходила из комнаты. Наблюдая за их диалогами, я и сам научился прерывать на полуслове любой не слишком нужный мне разговор. Не уверен, что это умение мне пригодилось.

Может статься, эти норов и блажь и были тем, что покорило моего русского деда, когда он увидел стройную, злую и безотвязную, будто оса, жену сибирского арестанта. Что он такое увидел, думал я, вглядываясь в картинки с зубчиками и надписями вроде «Привет из Ялты», что принудило его отказаться от прежней жизни и слушать с утра до вечера чужой шелестящий язык? Красота Йоле требовала движения, она не выносила магниевой вспышки: со снимка на меня смотрели узкие своенравные глаза без ресниц, остальное казалось незначительным.

Что касается красоты моей матери, то вся она сосредоточилась в груди, будто в двух последних шишках на больной сосне, – где-то я читал, что сосны сбрасывают все шишки, кроме безупречных, когда чувствуют, что погибают. Лицо ее было плоским, а волосы жесткими, зато грудь сверкала, будто два золотых победительных шлема. Грудь была единственной частью матери, не вызывавшей у меня сопротивления (представляю, что сказал бы Лилиенталь, прочитав эту фразу).

Ну, довольно о них. Я собирался описать свое возвращение домой, но мне никак не удается начать, да и не слишком хочется, если честно. Пожалуй, начну с того момента, как я открыл дверь и поднялся по лестнице наверх, где в дверях столовой меня ждала сестра в зеленом платье с неровно обрезанным подолом. Платье было знакомое, теткино, и меня передернуло.

– Косточка! – Сестра сказала это низким, прерывистым голосом, так похожим на голос ее матери. – Господи, как ты изменился! Хочешь граппы? Я как раз уложила ребенка спать и решила немного развлечься.

Я подошел к ней, смущаясь тяжелого запаха, исходившего от пальто, два месяца служившего мне одеялом. Волосы Агне накрутила на бумажные бигуди и была похожа на сатира с локонами, которого я видел в альбоме с работами Праксителя. Она покачнулась и упала мне на грудь, тихонько хихикая. Алкоголь до крайности неприятен в чужом, нелюбимом теле, хотя совершенно не мешает во всех прочих случаях. Я прошел в кабинет и открыл ящик стола, заваленного грудой нераспечатанных конвертов.

– Я не стала разбирать почту, – заявила Агне, возникая в дверях кабинета. – Наверняка это счета. Телефон отключен за неуплату, между прочим!

– С какой стати ты вообще приехала? – спросил я, заранее зная ответ, но она уже спускалась по лестнице, стуча каблуками. Я смахнул конверты в ящик стола и уселся в кресло, глядя на фотографию Фабиу в шляпе, зачем-то поставленную сестрой возле чернильного прибора. Заправская серая шляпа, борсалино. Поганые нынче времена, наденешь шляпу и выглядишь как идиот. Или как похоронщик.

Сколько теперь лет моему отцу? Я вдруг подумал, что не узнал бы его на улице Кракова или где он там обитает, прошел бы мимо старика, даже не поглядев, ему ведь теперь шестьдесят четыре года, ровно по числу гексаграмм. Will you still need me, will you still feed me, when I’m sixty-four?

Глава седьмая

Зое

Милый, недостоверность простительна, но небрежность простит.

Я так и не отучила тебя от небрежности. Хорошие женщины будут бросать тебя, они слышат это – как железнодорожник, простукивающий колеса поезда, слышит трещину. Мы слишком редко виделись, и потом, ты всегда был слишком молод и напряжен, я боялась тебя оскорбить. Ты и теперь слишком молод, но мне уже наплевать.

Обладание юностью во многом похоже на обладание оспой или бубонной чумой, это, кажется, Фолкнер сказал. Вероятно, он имел в виду, что хвастаться тут нечем, к тому же не все выживают. Вот Зеппо не выжил, его разорвало на куски в ледяном электрическом водопаде. Ты похож на него немного, и в этом все дело. Будь ты похож на кого-то другого, я бы на тебя даже не взглянула. Ты такой же расхристанный номад, как и Зеппо, но не потому, что воплощаешь свободу, а потому, что у тебя никогда не было ничего своего.

Ты подобен сейшельской черепахе, способной удерживать воду галлонами у себя внутри, таких черепах в старину брали на борт живьем и убивали, когда кончались запасы пресной воды. Если тебя разрезать, вода хлынет из тебя такая же чистая и прохладная, как в ручье, но, глядя на твою шершавую сухость, этому ни за что не поверишь.

Я помню ту ночь, что мы провели в тартуской гостинице, мне было с тобой весело, хотя в те дни у меня были такие боли, что без лекарства я начинала мяукать, как раненая лисица. Будь у меня Стефан Цвейг, которого можно обнять, приняв смертельную дозу снотворного, я бы так и сделала. Но я была одна, а рядом лежала сейшельская черепаха.

– Мне нужно таблетки запить, – сказала я, садясь в постели. – Шампанского в мини-баре полно, а воды минеральной нет.

– Лучше скажи, давно ли ты сидишь на колесах? – Ты встал, прошел в ванную и набрал в чашку воды из-под крана. Тебе и в голову не приходило, что я пью гидроморфон. Ты был молод и точно знал, что бессмертен. На бедрах у тебя было махровое полотенце, волосы всклокочены, на лбу розовая сыпь, но ты все еще был вылитый Зеппо. Удивительное дело, ты даже голым был на него похож. Будь наша история классическим индийским сюжетом, ты непременно оказался бы его сыном, а я – полной дурой.

Костас

– Женщина, не делай глупостей, оно настоящее! Оно принадлежало инфанте Альдегунде, в замужестве герцогине Гимарайнш!

– Настоящие камни не бьются, – бормотали за кухонной дверью. – Бьются только подделки, так написано в Википедии. Лучше я сама проверю, чем стану позориться перед мастером.

– Не делай этого, – повторял я, безнадежно дергая дверь, понимая, что дом не даст ее открыть, в нем все устроено так, чтобы я не достигал своих целей. На какое-то время сестра затихла, потом в кухне стукнуло что-то деревянное. Похоже, она откинула люк, который закрывает ход на подвальную лестницу. У него железная изнанка, на ней что угодно можно разбить. Поразительно, как безумцам приходят в голову такие практические вещи.

Первое утро на свободе было довольно мирным и не предвещало военных действий. Меня радовало все, что я видел: нагретая солнцем столешница, синий проблеск реки в окне, красный шелушащийся лук в плетенке, похожей на багажную сетку в вагоне поезда. После завтрака я собирался подняться в свою голубятню, выкурить там сигарету, а потом выспаться в мансарде, где вороны ходят по крыше прямо над головой, стуча когтями так громко, будто их обувают в ореховую скорлупу.

– Знаешь, – сказала Агне, явившись в гостиную, – мне не нравится выражение твоего лица. Само собой, я взяла мамино колье, и нечего дуться. Оно отошло мне по завещанию.

– Что за тема с утра пораньше, – буркнул я. – Садись, выпей лучше кофе.

– К тому же камни поддельные! Похожи на восковые фрукты в доме моей литовской бабушки. То есть нашей бабушки.

Голос у сестры дрогнул, и я поднял на нее глаза. Она сама была похожа на восковой фрукт, только нераскрашенный. На ней было белое платье, волосы убраны под белый шелковый платок, лицо творожно-белое, тревожное. В руках младенец, разумеется.

– Мне некогда, я в миссию уезжаю. Отвезу свой взнос. По дороге загляну к ювелиру. Присмотри пока за сыном, он спит.

– Какой еще взнос? И разве твоя миссия не в Африке?

– Мастер теперь в Лиссабоне, поэтому я и приехала. К нему так трудно пробиться, но с этим-то меня пустят, наверное. – Она положила младенца на стол, запустила руку в тряпки, пошарила там, наморщив лоб, и выдернула длинную сверкающую нитку цитринов. Каждый величиной с утиное яйцо. Гладкие, матовые, они были совершенны, и я невольно протянул к ним руку, но сестра ловко отступила к дверям.

– Проверю у евреев на руа ду Ору. А то меня в миссии снова на смех поднимут.

– Можешь не проверять, говорю тебе. Это старое золото и самоцветные камни, а в застежке бриллианты. Все, что осталось от твоей матери.

– От матери? Ты даже похоронить ее не сумел, так и живешь с ведром пепла. И верить тебе нельзя. Сейчас мы сами убедимся. – Она обвела взглядом комнату, некоторое время постояла, качаясь на пятках, потом сняла с подставки чугунный утюг и принялась его разглядывать.

Несколько мгновений я был уверен, что сестра валяет дурака. Но потом заметил, как заострились ее плечи – заострились и поднялись к ушам! – и понял, что все гораздо хуже. Я представил, как цитрины хрустнут на крышке люка и посыплются вниз по ступенькам, поскачут, будто монпансье, вперемешку со стеклянной пылью. Агне прижала утюг к груди и направилась вниз, в кухню, с хитрым и торжествующим видом. Я вскочил с дивана и пошел за ней. Я говорил, что сам схожу с ней к ювелиру, даже один могу сходить, прямо сейчас. Я говорил, что люблю ее, и ее сына, и всех ее невидимых детей. Я говорил, что у меня куча знакомых ювелиров и что к вечеру она будет знать точную стоимость колье, все караты, граммы, клейма и прочее, но она уже стучала каблуками по лестнице, и чем громче я говорил, тем быстрее она бежала.

* * *

Каким будет наш с Лютасом разговор? Я уверен, что он состоится, и довольно скоро. Раз уж я вышел на свободу, мой тюремщик не заставит себя ждать. Вчера вечером я свернул себе цигарку и лег на пол в гостиной, от фильтра пахло перьями и птичьим дерьмом. Это потому что в январе, перед приходом полиции, я успел сунуть коробку с травой под жестяное днище клетки, где Байша раньше держала своих канареек.

Птички умерли, а тяжелая витая клетка висела в кухне на большом крюке, вбитом в потолок, и служанка ни за что не соглашалась ее убрать, хоть палкой ее бей. Каждый раз она клялась, что завтра же пойдет на рынок и купит новых птичек. Иногда я думал, что клетка нужна ей для чего-то другого, например, чтобы у нас всегда была тема для разговора. Я с грустью подумал обо всех тайниках Зоиного дома, до которых я добрался, и о тех, до которых не успел. Некоторые тайники я устроил сам, добавив их к секретной карте сокровищ. Один маяк с погребальной урной чего стоил. Или золоченый бокал, в который я засунул тавромахию. Или шерстяной носок с полсотней на черный день под старыми номерами Antiguidade.

Докурив косяк, я свернул второй, не поднимаясь с ковра. Вечер понемногу переплавлялся в ночь, на донышке еще поблескивала алая горячая капля тинктуры. Я думал о том, что Лютас придет не сегодня, а завтра. История подошла к концу, так что торопиться некуда. Ее развязка была заложена в том ледяном формалиновом моменте, когда я увидел его тело в морге. Он придет, чтобы попросить прощения? Чтобы вернуть мне тавромахию? Чтобы показать мне кино? Чтобы дать мне по морде?

– Я все снимал честно, шестью скрытыми камерами, – скажет он, наверное. – Никаких фильтров или оптических эффектов, никаких посторонних саундтреков. Никакой манипуляции сознанием зрителя.

– Ты читал мой дневник каждый день, верно? – скажу я. – Как только я вспомнил о Габии, она замелькала в разговорах со следователем, а стоило мне вспомнить про спиленные бойки, как датчанка обернулась тобой, а выстрел превратился в удар по темени. Ты знал мои сомнения и мог воплотить их в следующем эпизоде. Прямо как реклама в сети, которая предлагает тебе шлюху, как только ты прочел статью о кислотных дождях на Венере.

– Да, ты мне здорово подсобил. В какой-то момент я выдохся и не знал, какую задачу ставить перед актерами. Однажды я зашел к тебе в камеру и понял, что ты сам пишешь мой сценарий. Глупо было бы пропустить такой случай!

Нет, такого разговора не будет. Да и не нужен такой разговор. Тут нужна драка, свалка, побоище, чистая беспримесная ярость. То, чего у нас никогда с Лютасом не было. Тут нужен такой жар, чтобы наша привычная злость расплавилась на дне тигля, превратилась в свинец или ртуть и перестала быть привычной злостью. Это давно нужно было сделать. Но все, на что я оказывался способен, – это досада, жалость, белое каление беспомощности. В делах умирающей дружбы эти элементы выпадают в осадок и обрекают тебя на провал.

* * *

Недаром Зое считала меня искусным лжецом. В минуту опасности мало кто умеет солгать как следует, говорила она, но тебя не собьешь, ты на пятачок усядешься, если тебе нужно выкрутиться. Промаявшись под кухонной дверью минуту или две, я прекратил уговоры, выдержал длинную паузу, а потом сказал строгим отстраненным голосом: кажется, плачет ребенок.

Дверь немедленно отворилась, и сестра промчалась мимо меня, как обезумевший белый мустанг, взлетела по лестнице и загрохотала каблуками над моей головой. Дубовая дверь выдержала бы набег кастильцев, но войска короля опоздали, и крепость сама сдалась неприятелю. Я заглянул в кухню, убедился, что утюг стоит на полу, а разбитых цитринов не видно, закрыл крышку люка на задвижку, вернулся в гостиную и увидел Агне в расстегнутом платье с младенцем у голой груди.

– Ты ведь любишь дядю? Скажи дяде, сколько тебе лет.

– И сколько же? – На грудь сестры я старался не смотреть, но все же заметил, что африканский загар слинял, не оставив следа.

Я достаточно с ней обнимался и хорошо знаю ее тело, бескостное, текучее, как будто она родилась без позвоночника и доверху набита гусиным пухом.

– Я так рада, братик, что ты вернулся, – сказала сестра, медленно застегивая платье. – Нам нужен мужчина в доме! Правда, маленький?

Я тоже рад, что вернулся, думал я, возвращаясь в кабинет. Дядя воображаемого беби, вернувшийся из воображаемой тюрьмы, где с утра до вечера писал письма своей воображаемой жене. Что сказала бы Зое, узнай она про тряпичный сверток, который ее дочь таскает на руках и целует в то место, где должен быть лоб? Она сказала бы: Косточка, она безумна. Пожалей ее.

Хотел бы, тетушка, да все никак не могу. Каждый раз, испытывая жалость, я чувствую, как где-то внутри меня, на самом дне, сгущается нарочитость, от этого жалость скисает и превращается в вину, а вина – в стыд.

Зое

Служанка вернулась с рынка с корзиной маленьких зеленых яблочек, сейчас как раз сезон, и они почти ничего не стоят. Брякнула корзину на пол и заявила, что денег на мои капризы уже не осталось. Помнишь, корзина с такими яблочками стояла на террасе, когда вы с матерью приехали в Лиссабон? Ты еще сказал, что, только взглянув на них, уже чувствуешь оскомину. Мне они напоминали хутор под Вильнюсом, яблони там росли в тенистой лощине, и никогда ничего не вызревало до конца. Хутор принадлежал твоему деду, меня привозили туда несколько раз, но потом вся родня перессорилась и поездки прекратились. Мы с твоей матерью тоже все время ссорились, это у нас семейное.

С тех пор как моя служанка превратилась в сиделку, характер ее заметно ухудшился. Я помню, как она плакала, когда нашла тело Фабиу, у нее хватило духу вынуть его из петли, но потом она развалилась на куски и рыдала весь день. Когда она найдет мое тело в этой замурзанной постели, то плакать не станет. Может быть, наконец поменяет белье, чтоб не стыдно было перед людьми. Ее заботят черные птички в чугунной клетке, а я только раздражаю, я – вместилище гуморов, меня нужно кормить, помогать дойти до туалета, варить проклятое варенье, подносить лекарства. А любить меня уже невозможно.

Помнишь, ты рассказывал мне о невидимом друге? Как ты в детстве лежал в больнице, у тебя страшно болело горло и ты придумал себе друга, такого храброго, красивого, но совсем больного, ему было гораздо хуже, чем тебе, но он держался. Очень был храбрый, никогда не плакал. Когда тебе вырезали гланды, ты держал его за руку. Мать навещала тебя редко, пропадала на дежурствах в другой больнице, зато этот мальчик был всегда рядом, он даже лимоны тебе чистил.

Вот бы мне сюда такого! Придется, Косточка, тебе побыть моим невидимым другом, не знаю, найдешь ли ты эти записи, но сейчас это неважно, мы будем говорить бесконечно, до самого конца. Иногда я встаю и выхожу на балкон, оттуда видно хозяина винной лавки, поднимающего жалюзи, и стаю собак, пробирающуюся переулком, и шумный фонтан с головой лосося, в который моя дочь спускалась, чтобы собрать монетки. Сейчас два часа дня, я точно знаю, потому что слышу гудок круизного лайнера в порту. Это «Эсперо», он приходит по вторникам и субботам, я так и не узнала, куда он ходит, но там всегда много народу на палубах, они висят на перилах, будто смуглые виноградные грозди.

Когда ты поселишься в этом доме, тебе не нужны будут часы, время можно узнавать по корабельным гудкам. Хотя нет, что я болтаю, тебе нужны будут часы, твоя жизнь будет расписана по минутам, у тебя будут сотни неожиданных встреч, сотни храбрых друзей, сотни красивых женщин, и в каждой, в каждой ты будешь видеть меня.

Костас

Когда я увидел Лютаса, стоящего в дверях, то даже не удивился. Он открыл дверь своим ключом, когда я выходил из ванной, так что мне пришлось накинуть пальто на голое тело. Какое-то время мы стояли там молча, потом я посторонился, пропуская его в коридор. Этот Лютас был непохож на того, которого я видел в мертвецкой под розовой клеенкой, он был также непохож на того, с кем я мысленно разговаривал вчера, приканчивая запас голландской дури. Он был проворен, светел лицом и даже, кажется, немного подшофе.

– Костас, дружище, что за поганая погода, а? – Он прошел мимо меня в прихожую. – Рад, что застал тебя здесь. Я улетаю, видишь ли.

– На Огненную Землю? Давай, катись.

– Ты, похоже, не в духе. – Он шел в гостиную, на ходу расстегивая плащ, а я шел за ним. – Через пять часов у меня самолет, а нужно еще со съемочной группой встретиться, так что все объяснения потом. Мне нужна сплошная стена, белая простыня и проектор.

Лютас свернул на лестницу, поднялся на второй этаж, остановился перед старухиной спальней, подергал дверную ручку и оглянулся на меня.

– Тут есть стена подходящая, я помню. Заперто?

– Заперто! – Я немного задохнулся, не столько от астмы, сколько от внезапной усталости. Я устал от всего сразу и сел на пол возле двери. Полагаю, я устал уже давно, но держался какое-то время, как оцепеневший майский жук на дереве. Я сидел на полу и смотрел на Лютаса снизу вверх, румянец медленно растекался по его шее, я отметил, что он давно не стригся, и испытал облегчение, сам не знаю почему. Потом он опустился на пол рядом со мной и вынул из кармана плаща мою тавромахию.

– Забирай. – Он милостиво улыбнулся. – Носил ее в носовом платке. Ждешь, что я отвечу на твой вопрос?

Некоторое время его рука с тавромахией висела в воздухе, потом он пожал плечами и положил ее на пол, возле моей левой ноги. Я молча смотрел на него, пытаясь расслабить диафрагму. У меня не было вопроса, как не было и ключа от спальни. Думаю, его взяла сестра.

Где я читал об античном воине, который принял посвящение в культ Митры в башне, сооруженной из дерева и тростника? Его посадили под дощатый настил и закололи над его головой быка, залив человека свежей кровью. Приняв посвящение, говорилось в книге, римлянин ощутил себя одновременно самим собой и своим противником: победа и поражение сливались в его сознании, как лучи одного и того же солнечного дня. Сейчас, когда я пишу о нашей последней встрече с Лютасом, я чувствую нечто подобное, сознавая, что снова попал под настил, но испытывая не ярость и не жалость к себе, а скорее любопытство к тому колесу, что вращает мои обстоятельства. К моему вконец охреневшему автоматону и вдребезги обкуренной Тюхе.

Видишь ли, милая, я снова в тюрьме. В этой камере нет ни банана, ни дырки для него, а есть только надпись aqui, em julho, faz muito calor и дата 1929, выцарапанные на северной стене. Ты не поверишь, но я сижу здесь за убийство Лютаса Раубы. Я снова сижу за убийство Лютаса Раубы, только теперь он на самом деле мертв.

Сокамерники стучат костяшками домино, я сижу в своем углу, лысый, покорившийся рукам тюремного брадобрея, закоченевший от неподвижности, сижу и чиркаю грифелем, время от времени поднимая глаза на дверь: сначала по коридору налево, потом пристрелить охранников, перепрыгнуть через стену и неспешно пойти мимо парка к рыночным воротам. На рынке, наверное, спаржу продают, я бы сейчас целую телегу сожрал, с оливковым маслом и сыром. А если отменить побег, встать на табурет и подтянуться к окну, то видно, что на желтой штукатурке стены сверкает свежее антрацитовое граффити. Оно начинается с крупного разлохмаченного de saco cheio, а остальных слов отсюда не разобрать.

* * *

– Я хочу, чтобы мы посмотрели кино, – сказал Лютас. – В нем заключается ответ на твой вопрос. Других ответов у меня нет.

– Сдались мне твои ответы. Я и сам все знаю.

– И что же ты знаешь? – Он прижал подбородок к согнутым коленям, я сидел так близко, что увидел мурашки у него на запястьях. Его била легкая дрожь, я слышал шорох ее широких крыльев внутри его тела, недаром литовское drugys означает и лихорадку, и бабочку одновременно.

– Когда я написал тебе про Ласло, ты небось сидел там и смеялся во все горло, уж ты-то знал, что ни один пистолет в этом доме не стреляет. Зря, что ли, ты с отчимом в тир ездил по воскресеньям.

– Ничего я не знал. Этот шкаф был все время заперт, я перед ним немало времени провел, разглядывая стволы и облизываясь. Но просить у тебя ключ я не хотел. У тебя всегда был вид беспокойного собственника.

– Вид у меня, может, и был, а ключа не было. Правда, теперь он и не нужен, дверцу разбили, бери не хочу.

– Не надо было пускать в дом кого попало, – заметил он, глядя на мои голые ноги, торчащие из под пальто. – Ну, что еще ты знаешь?

– Я был уверен, что ты приедешь на мыс Варваров, раз я попал в беду. К тому же история с шантажом была в твоем вкусе: шлюхи, кровь, трансвеститы. Но ты не приехал. Вместо этого ты прислал ко мне полицейских. А потом мне показали твое мерзлое тело на каталке.

– Значит, ты не поверил в мою смерть?

– Не поверил. Вернее, сначала поверил, а потом понял, что ты меня разводишь. Вспомнил, как ты лежал в перемазанных красными чернилами простынях в тартуской общаге и притворялся умирающим. К тому же на бирке, привязанной к твоей ноге, была дата рождения, которую мог написать только ты сам или я, но никак не тамошний санитар из морга. Ты и вправду родился в семьдесят четвертом, но в паспорте у тебя семьдесят шестой – еще со времен мореходки. На этом ты и спалился, старичок!

– Ты что, думал, я с тобой играю? – Лютас поднялся со ступеньки, его худое тело распрямилось, словно гармоника. В светлом плаще с поясом он казался непривычно высоким. Вообще-то он ниже меня на голову.

– Я думал, ты меня наказываешь. Дело даже не в бирке с датой рождения, а в том, что ты не способен умереть так глупо, как умер в этой истории. Такие, как ты, умирают на льдине, глядя вслед уходящему кораблю. Или в канаве от паленой водки. Разве не так умер жестянщик Рауба?

– Заткнись, Кайрис. – Он смотрел на меня сверху вниз, сунув руки в карманы плаща. Лицо у него было злым и блестящим, как вощеная бумага. Таким я видел его только однажды, много лет назад, когда мать велела ему убираться вон из дома и он явился ко мне во двор вечером и бросил камушек в окно. Мы полночи просидели на скамейке за домом, накурились до черноты в глазах и решили, что утром подадимся на побережье. Там у него были знакомые, которые взяли бы нас грузчиками на паром, идущий в Киль, а уж там, в порту, нам подвернется суденышко, идущее вокруг света.

– Ладно, открывай старухину спальню, я должен показать тебе фильм. И проектор мой японский тащи. Я оставил его у тебя, когда был здесь в последний раз.

– У меня нет ключа. А проектор твой я давно снес в подвал. Не полезу я туда, там лампа перегорела. Оставляй свою флешку и уходи, я сам потом посмотрю.

Некоторое время мой друг стоял, покачиваясь с носка на пятку, потом помотал головой, потер кулаками покрасневшие глаза, спустился в гостиную, взял там железное кресло-качалку, поднялся по крутым ступенькам, неся его перед собой, и что было силы двинул креслом в дубовую дверь. Задвижка хрустнула и отлетела вместе с петлей. Лютас вошел в комнату, и я вошел за ним.

Дверь на первом этаже хлопнула, сквозняк звякнул подвесками люстры. В зеркале отражался голубой с белым круизный лайнер, зашедший сегодня в порт, я проснулся утром от его низкого радостного гудка.

– Флешку не дам. Вместе будем смотреть. – Он хитро посмотрел на меня и внезапно улыбнулся. Я понял, что скучал по этой кривой улыбочке, по усмешке напроказившего рассыльного, и опустил глаза, чтобы не улыбнуться в ответ. Посмотрев на стену, с которой я давно снял все портреты предков Брага, потому что бронзовые рамы хорошо продавались, Лютас одобрительно кивнул, выложил из кармана флешку, велел мне найти большую простыню, а сам пошел искать проектор. Я посмотрел в окно: корабль понемного двинулся от причала, на белом боку было написано «Луминоза». Значит, уже десять утра. Когда живешь возле доков, часы не нужны.

* * *

Эта тюрьма, Хани, оборудована гораздо хуже прежней. Завтрак не приносят, а за обедом нужно идти в коридор к деревянной будке, где стоит бак с похлебкой. Подушка набита комьями свалявшегося поролона, ночью я кашляю не переставая, и сосед швыряет в меня ботинком.

Грызу ногти и пишу на коричневой бумаге, запястье у меня опухло после драки, карандаш роняет грифель, но я царапаю буквы, понимая, что плохо рассказанное прошлое отменяет будущее. Хорошо, что у меня уже есть тюремный опыт. Правда, одиночка в моей первой тюрьме была парижской гарсоньеркой по сравнению с этим притоном.

Сейчас бы зайти к себе в дом, открыть птичью клетку, поднять жестяное днище и достать заначку, пахнущую веселым спокойствием. Именно это я сделал, когда вернулся из прежней тюрьмы, наспех придуманной моим школьным дружком. Самокрутка оказалась длинной, как пароходная труба, так что я о многом успел подумать, сидя на свернутом в рулон ковре, давно потерявшем свой темно-синий персидский блеск.

Я сидел там и думал о тетке, которая и представить не могла, что альфамский дом окажется булыжником на веревке и потянет меня на дно, будто щенка, которого хозяева не пожелали оставить в живых. Я думал о докторе Гокасе, который так любил свою слепую собаку, что записал свой голос на пленку, чтобы она могла слушать его, когда хозяин не приходит ночевать. Я думал о школьном приятеле, который столько лет втыкал булавки с флажками в карту Южных морей, а к тридцати пяти оказался в затхлом немецком городке и занялся Vergnügen для бюргеров. Я думал о бабушке, которая хранила письма каторжника в диванной подушке, чтобы на них не наткнулся суровый майор, и о бывшей Мисс Сетубал, ударившей меня по щеке, когда в жаркий день я положил кусочек льда из своего стакана в вырез ее платья. Я думал об охраннике, которого прозвал Редькой, и о том, что он делает теперь, когда тюрьма развалилась, будто раскрашенный театрик, купленный на блошином рынке.

Я думал о Соле, которая не умела целоваться и крепко сжимала губы, чтобы я об этом не догадался. Когда я проснулся с ней рядом в чулане и увидел бурое пятно на простыне, то черт знает как расстроился. Это была моя первая девственница, а я ничего не почувствовал, то есть ничего ошеломительного. Я думал о муже моей тетки, носившем мятые льняные костюмы, и о лысой девочке, которую он фотографировал на своем подоконнике. Я думал о доценте, выгнавшем меня из университета, оказав мне услугу, за которую я поминаю его добрым словом. Я думал о пане Конопке, живущем где-то на польском севере, в воображаемой точке тверди небесной. Я думал о нем без гнева, скорее с отчуждением, я почти обо всех так думал в тот вечер, когда вернулся из тюрьмы.

То, что ты помнишь о себе тогдашнем и хочешь теперь продать, Костас К., думал я, сидя на кухонном полу, это не то, что с тобой было, это ты нынешний, твой оледенелый хрусталик, твои заскорузлые подшерсток и ость, твой список необходимых потерь, вывешенный на дверях палаты, и вот уже идут по коридору, и вот шаги, и вот доктор.

Только это не доктор, а мой сокамерник Энцо, он остался без приятеля и целый день мрачно ходит от стены к стене. Будь он шахматистом, я взялся бы с ним играть и выиграл бы обратно свои часы.

* * *

Я вбил в стену четыре крюка, оставшихся от проданных картин, повесил белую простыню, а посреди комнаты поставил столик для проектора. Потом я сидел на подоконнике, размышляя о том, что до этой зимы в моей жизни ничего толком не происходило. Не будь в мире травы, я бы вообще забыл, что такое πάφοσ. Не будь в мире мадьяра, я бы не познакомился со своей παράνοια. Похоже, Лютаса грызет такая же тоска и он спасается от нее как умеет. Но умеет он плохо. Какое зрителю дело до того, чем занимаются в своей тюрьме такие же, как он, неудачники, будь они даже лилипуты, йеху или гуигнгнмы? Нет, покажите мне драму, которая раздавит меня, будто переспелый персик, остановите мое дыхание, смутите мою совесть, в конце концов! Едва ли его шедевр произведет на меня впечатление, думал я, прислушиваясь к шуму на первом этаже. Похоже, мой друг, вернувшийся из подземного мира, пытался открыть кухонный люк. Несколько раз до меня донеслись забытые литовские ругательства, потом что-то железное покатилось по плиточному полу, я понял, что Лютас оторвал щеколду, и улыбнулся его нетерпению.

Я и сам ждал его с нетерпением, еще не все ему сказал, даже до середины не дошел. Я хотел сказать, что его актеры играли из рук вон плохо, особенно Редька, хренов Мальволио. Еще я хотел сказать, что никакого сценария у него не было, я в этом уверен. Лютас просто сунул меня в тюрьму на несколько дней, посмотреть, что будет, а я вдруг начал строчить свои записки, как помешанный, он прочел, не смог удержаться и продолжил. Ведь ты чувствуешь себя богом, когда владеешь страхами другого человека, можешь с ними играть, как с красными стеклянными шариками, можешь воплощать их один за другим, наслаждаясь его смятением. Но когда он вошел в комнату с проектором в руках, я сказал совсем другое, сам не знаю, как это получилось:

– Почему ты меня ненавидишь?

Зое

Не отдавай меня похоронщикам. Просто сожги, а пепел оставь в погребе. У той стены, что выложена сизыми, вечно мокрыми камнями. Однажды Фабиу сжег там дубовый гардероб, в котором поселились древоточцы, и стены выдержали, так что не беспокойся.

Вчера я видела, как дрались двое мужчин, сидящих в инвалидных колясках. Прямо у нас под балконом, напротив барберии Оливейры. Утром служанка заявила, что будет мыть полы, выволокла меня на балкон, усадила в кресло и захлопнула стеклянную дверь. Смотреть было не на что, и я смотрела на драку: мелькание толстых кулаков, сияние колесных спиц на солнце. Глядя на того, кто потерпел поражение и удалялся теперь вдоль переулка, я поймала себя на мысли, что поменялась бы с ним прямо сейчас. Поменялась бы и уехала куда глаза глядят, ловко перебирая рычаги, бормоча себе под нос, когда колесо попадает в выбоину.

Я умираю медленно, поэтому ты будешь слушать эту запись долго, час за часом. Моя мать Лиза умерла быстро, когда говорила по телефону в коридоре, собираясь выйти на прогулку. Она издала какой-то хриплый собачий звук и стала хвататься за пальто на вешалке. Я проходила мимо, успела ее подхватить – тяжелую, в новых лаковых туфлях, – но не удержалась и свалилась сама. Матери уже не было, а в трубке еще дребезжал чей-то голос. Наверное, собеседница слышала предсмертный вопль Лизы, но продолжала говорить, надеясь заглушить нарастающее молчание.

Молчание – это не вестник смерти, а само ее существо, понимаешь? Я не могла говорить с врачом, не могла плакать. После того как маму забрали в морг, я молчала несколько дней. Наверное, потому что невольно обнялась со смертью на коридорном полу и познала ее внезапную тяжесть и равнодушие. Потом я пошла в магазин, купила ленту черного бархата и сразу повязала ее на голову. Лента была мне к лицу, я поглядела в зеркало и подумала, что куплю себе такую же красного цвета, когда траур закончится. И знаешь, Косточка, все, что со мной происходит теперь, – это плата за мысль о красной ленте. Но я не жалуюсь, просто произношу это вслух. Чтобы ты был осторожнее.

Детские страхи к сорока годам черствеют и превращаются в предчувствия. Я до сих пор зажмуриваюсь, выключая свет в спальне, потому что мама сказала мне однажды, что если увидишь, как обрушивается тьма, то будешь знать, как выглядит смерть. Казалось бы, чего мне теперь-то бояться? А я все равно зажмуриваюсь.

Костас

– Почему я тебя ненавижу? Ты хочешь знать почему или – за что?

Я молча пожал плечами. Я уже жалел, что задал свой вопрос, не смог промолчать, вывернул школьный мешок.

– Хорошо, я покажу тебе за что. – Он вышел из комнаты и уверенно направился в конец коридора, туда, где в своей бывшей детской устроилась Агне. Некоторое время было тихо, но через минуту раздался яростный вопль сестры, где-то гулко хлопнула дверь, и Лютас вернулся, торжествующе улыбаясь. В руке у него был младенец, которого он держал за шею, будто подстреленную утку.

– Отдай, отдай! – Агне шла за ним в ночной рубашке, вытянув руки, но он не обращал на нее внимания и направлялся прямо ко мне.

– Узнаешь? – Он поднес младенца к моему лицу.

– Узнаю. Это Арман Марсель.

– Да неужели? Старый добрый Арман Марсель? И почему же он здесь? – Он ловко разматывал тряпки, и они падали на пол, как грязные снежные хлопья.

– Габия прислала. – Я сказал это и почувствовал, что мой друг недоволен ответом. Он оттолкнул подступившую Агне, легко, будто плетеное кресло, она отлетела к стене, сползла по ней и села на пол.

– Габия прислала? А ты не спросил у нее, что она имела в виду?

– Не спросил. Может, ты мне скажешь? – Я почувствовал, что мне не хватает воздуха, и стал шарить по карманам в поисках ингалятора.

– Ладно, я скажу тебе, Кайрис. Малолетка, которую ты от скуки трахал в очередь с моей невестой, умерла от передоза. Наелась кислоты в своем сквоте на улице Соду. Она была домашняя девочка, в сквоте ей приходилось нелегко. Но ты ведь об этом не думал, когда вставлял ей, верно? Вот что означает кукла, которую ты отдал своей полоумной сестре. Вот почему в животе у нее зашито гуттаперчевое сердце. И мы его сейчас увидим.

– Отдай моего сына! – Агне собрала с пола тряпки и бродила возле нас, не решаясь приблизиться.

– У тебя девочка, Агне, а ты и не знала. У нее между ног гладко, ничего лишнего. Иди сама потрогай. – Он потянул за последнюю тряпку, но вдруг отдернул руку, нахмурился, вытащил цитриновое колье, всю его сверкающую змею, тотчас наполнившую комнату холодным золотым светом, и уставился на меня в изумлении.

– Да ты полон сюрпризов, старичок! А говорил, что все пропито, прокурено. Отличный тайник, мне бы и в голову не пришло.

– Шшшудассс, отдай, шшшудассс, шшшудассс. – Сестра шипела и стрекотала, будто разгневанная самка горностая. Я сам научил ее так браниться, еще в детстве, но не думал, что она запомнила.

– Отдать тебе? – Он пожал плечами. – Но оно же не твое. Здесь вообще ничего твоего нет. Твоя блудливая мать все оставила своей косточке, а тебе, кровиночке, ничего не оставила.

– Заткнись, Рауба. – Мой собственный голос показался мне незнакомым. Я сделал шаг вперед, чувствуя, как недостаток воздуха раздирает мне бронхи. – И отдай ей чертова пупса.

– Отдай, шудас! – Голос сестры показался мне неожиданно твердым, и я обернулся. Она стояла у стены, рядом с оружейным шкафом, и целилась Лютасу в голову из дядиного пистолета. Рука у нее тряслась, а лицо было белым и каким-то недостоверным, будто осыпающаяся известка.

– Эта штука выстрелит, только если ты скажешь пиф-паф, – засмеялся Лютас, прощупывая пупса обеими руками. – Надеюсь, здесь найдутся и те изумруды, которые я видел три года назад. В такой упитанной девочке может поместиться целая груда драгоценностей. Как она открывается?

– Там нет ничего, – сказал я, делая еще один шаг вперед, но тут он взял младенца за ноги, крякнул и разорвал его на две части. Голова с кудельными волосами откатилась в дальний угол, красный резиновый мячик запрыгал по комнате, а фаянсовые ноги остались в руке Лютаса. В мертвой руке, потому что в этот самый момент Агне его застрелила.

* * *

Некогда разбираться в названиях вещей и вопросах куда и как, это прощается, пока ты странствуешь, пока помечаешь свой почтовый ящик карточкой «путешествует». Но вот ты вернулся, и пора отвечать на вопрос для чего. Я смотрю на свои лиссабонские дни, как музейный часовщик, которому дали часы старого мастера, и он привычным движением их распахнул, а там, под крышкой, вместо зубчатых колесиков – гибкие розовые трубки, наполненные кровью, журчание соков, слизь и всякая белиберда, которая не умеет отсчитывать время. Этого не может быть, восклицает он и швыряет страшную игрушку прочь – и она отлетает в дальний угол и лежит там без движения, как в тот день лежал Арман Марсель, закатив эмалевые глаза в потолок. Покрылись мздою очеса.

Я сел перед Лютасом на корточки и осторожно отвел его ладони от лица. Мне показалось, что он улыбается, и я тоже улыбнулся, готовый понять его шутку, но это была не улыбка, а черная струйка крови, сочившаяся из уголка рта. На месте левого глаза чернела дыра, и я поправил светлые волосы так, чтобы они ее закрыли. Когда я прикоснулся к его лицу, струйка крови оживилась и заблестела. Потом я попытался опустить ему правое веко, но глаз тут же открылся и уставился на меня, ресницы намокли от предсмертной влаги и казались накрашенными. Я подумал, что когда его будут хоронить, то вставят, наверное, стеклянный глаз, люди ведь любят совершенных мертвецов, вот только где они найдут такой безупречно синий глаз, как тот, что смотрел на меня в сумерках.

Некоторое время я сидел на полу, чувствуя, как джинсы подмокают кровью, стены столовой медленно плыли вокруг меня, то и дело меняясь местами, – кирпичная, белая, кирпичная, белая, – при этом слух мой обострился до такой степени, что я слышал, как волосы Агне, все еще стоявшей с пистолетом в руках, трутся друг о друга с противным шорохом.

– Косточка, – сказала сестра, и ее голос чуть не разорвал мне барабанные перепонки. – Там в шкафу стекло разбито, я порезалась. У тебя есть йод? Ты должен встать с пола и позвонить в полицию. Если хочешь, я вообще не буду давать показания.

– Дай-ка сюда. – Я вынул пистолет из ее влажной ладони. – Не понимаю, как тебе удалось выстрелить. Я был уверен, что затвор в нем спилен на треть. В этой витрине все оружие испорчено.

– Твой друг так и будет тут лежать? – Сестра укладывала куски младенца в подол, как парашютистка, собирающая снаряжение. – Давай сбросим его в погреб и забьем крышку гвоздями.

– Ты с ума сошла? – Я осекся, но было поздно. Она положила сверток на стол, плечи ее поднялись к ушам, пунцовые губы надулись.

– Они тоже говорили, что я схожу с ума! Они хотели избавиться от меня, говорили, что я глотаю таблетки, что я не способна работать, они выставили меня из миссии, велели нам с сыном убираться!

В распахнутом окне за ее спиной ветер трепал занавеску, солнце садилось в тучи и черепичные крыши понемногу наливались винным оттенком, в порту низко и тревожно гудел отходящий круизный пароход – судя по времени, это был «Александр Великий».

– Сиди здесь, не трогай тело и не бойся, тебе ничего не будет, – сказал я и пошел звонить в полицию. По дороге я прихватил свой компьютер, завернул его в свитер, сунул в пластиковый пакет, спустился вниз по переулку, просунул руку между прутьями решетки под вывеской Produtos nobres и оставил его в нише до лучших времен.

Хозяин кафе вытащил из-под стойки телефон, посмотрел мне в лицо, молча налил в стакан анисовой и плеснул немного воды. Я выпил залпом мутную белую смесь, позвонил в полицию, продиктовал улицу и номер дома, жестом попросил еще один стакан и выпил его так же быстро, как первый. Потом я положил на прилавок монеты, они засмеялись и запрыгали на мокром розовом мраморе. В кафе готовились к обеду и звенели тарелками, заставляя эхо метаться от стены к стене; из какого-то окна радио говорило о завтрашнем дожде. Переулок Ремедиош жил своей субботней жизнью, и я вдруг успокоился. Ты будешь смеяться, но в какой-то момент мне показалось, что все обойдется и на этот раз. Но тут радио в соседском окне сказало, что в Лиссабоне полдень, и тут же запело надтреснутым голосом:

Serranillo, serranillo,

no me mates, gitanillo,

так что я сразу понял, что не обойдется.

* * *

Меня привезли на хутор в начале августа, я вышел из автобуса и увидел голую каштановую аллею, ведущую к хутору, – прозрачную, будто зимой. Я опустил глаза и увидел каштан, треснувший под моей ногой, и выпавшее из него белое ядрышко. Каштановая чума, сказала мать, взяла меня за руку и повела к воротам, но я вырывался, норовил сесть на землю и подбирал ядрышки, похожие на шмелиные личинки. За четыре дачных дня я их собрал и похоронил в особом, заросшем крапивой месте, где под землей журчала вода, а если поднять дощатую крышку, то в лицо дул подземный ветер.

– Не убивайся ты так, – сказал мне дед, – это всего лишь деревья. Осенью мы их спилим и посадим здесь липы, а то еще елки из лесу привезем, на Рождество повесишь фонарики.

Но я убивался. Я чувствовал себя обманутым: здешний мир, состоявший из деревьев, пчел, красной глины и воды, лишился одного из своих элементов, представлявшихся мне неуязвимыми, практически бессмертными. Дом двоюродного деда был совершенен, как и сам двоюродный дед, его ульи, похожие на скворечники, и желтый скворечник, похожий на собачью конуру. Мне было лет пять, не больше, но мир уже дал трещину, и я ходил возле нее с опаской, испытывая сразу два желания: сделать все как было и получить объяснение.

Возвращаясь, я услышал прерывистую сирену на набережной и увидел белую с синей полосой машину, свернувшую в наш переулок. Поднявшись в квартиру, я увидел двоих людей в форме, а немного позже приехали еще трое. Тело Лютаса не обвели меловой чертой, наверное, потому, что крови было много, вместо этого девушка-эксперт расставила столбики и размотала желтую ленту. Цитрины исчезли. Моя сестра, умытая и причесанная, водила полицейских по дому, показывая им то тайник за зеркалом, то пистолет на полу: я застала самый разгар ссоры, сказала она, когда мальчики стали драться чем попало, а потом мой кузен разбил витрину, вынул пистолет и выстрелил этому юноше в лицо. Потом она повела их на крышу, где некошеная трава стояла по колено, и показала вид на реку, которым полицейские – два стриженных под бобрик деревенских парня – честно восхитились и даже выкурили там по сигарете в ожидании вызванного по рации начальства.

Минут через десять приехал комиссар из альфамского участка, он мягко спросил меня, что произошло, и я удивился. Мне казалось, что все должны поверить моей сестре, ведь я и сам ей поверил. Моя сестра всегда хорошо владела тем, что в музыке называют portamenti – скользящие переходы от одного тона к другому, и в тот день она была безупречна.

Я убил Лютаса Раубу, сказал я твердо, вставая со стула и протягивая обе руки вперед, это было случайное убийство, и я постараюсь это доказать. Я не знал, что пистолет заряжен. Я даже не знал, что он в рабочем состоянии. Я думал, что вся коллекция покойного дяди – это лишь имитация оружия. Комиссар подошел к шкафу, осторожно просунул руку в зазубренную дыру, снял один из пистолетов, повертел его в руках, повесил на место, снял другой, повесил, оглянулся на меня с озадаченным видом, но не произнес ни слова. Некоторое время он стоял там, едва заметно покачиваясь на пятках, а я смотрел на его широкую спину, обтянутую серым плащом. Он явно не торопился надевать мне наручники, и я снова удивился. Разве не каждому в этой комнате ясно, что мое место в тюрьме?

* * *

Это письмо я пишу на оберточной бумаге из-под тюремной передачи, я получил ее от любезного Энцо, соврав что-то невнятное о любовном письме. На первом допросе я молчал, на втором тоже, и меня на время оставили в покое. Что касается молчания, то я научился ему у своего друга Лилиенталя. Он владеет весьма полезным восточным умением прекращать любой спор наступлением внезапной тишины. Нужно просто сидеть, сложив руки на коленях, не произносить ни слова без всякой враждебности в лице и едва заметно улыбаться. Так можно пересидеть самый опасный разговор и не восстановить людей против себя, говорил Ли, а я смеялся: вот возьмут и двинут тебе по этой слабой улыбке, что будешь делать?

– Люди на Востоке не думают, что их станут бить, – ответил Ли. – Этим они отличаются от людей на Западе. И не только этим. Западные люди, попадая на Восток, радуются друг другу, будто первые христиане на сходке. Они здороваются, тащат друг друга в бар и пьют там западное питье, заливая свою тоску по розовеющему в окне боярышнику. Восточные же люди отмечают своих краем горящего золотого глаза и степенно проходят мимо.

На третьем допросе следователь Перейра удивил меня тем, что обратился ко мне по имени.

– Костас, – сказал он, сморщив губы в подобие улыбки, – когда я говорил, что вам светит преднамеренное убийство, я не хотел вас пугать. Это чистая правда. Мы должны начать работать, понимаете, продвигаться от двери к балкону. У меня была двоюродная тетка в Альгарве, так вот, она убиралась на кухне с ватными палочками, знаете, такими уши чистят, она брала целую пачку, медленно продвигалась от двери к балкону и залезала этими палочками во все щели и углубления, что попадались ей на пути. Я не передам дело в суд, пока не буду знать все, до последней крошки. При аресте вы сказали комиссару, что считали пистолет испорченным. Мы проверили оружие из коллекции вашего дяди, все в отличном состоянии, однако ни в одной обойме нет патронов. Я готов поверить, что вы просто пугали своего приятеля, целясь ему в голову. Но как объяснить, что вы взяли из шкафа единственный заряженный ствол?

Я сказал, что отвечать на этот вопрос можно бесконечно долго, и он кивнул. Тогда я рассказал ему все, начиная с зимнего утра в кафе «Регент». Я рассказал, как венгр разбил витрину, обмотав дубинку плащом, и как метис предлагал мне пощупать шишки у него на голове. Я рассказал об их предприятии, лукавом, как формула Геллера: запустить лузитанскую козочку в дом, изобразить убийство, которого не было, оказать услугу, которая не нужна, а потом потребовать дом в качестве оплаты. Я рассказал о тавромахии, которая сломалась, когда я прыгал с карниза галереи, подгоняемый полицейской сиреной. Я рассказал о сестре, чье наследство я расточил, и ее безумии, в котором тоже был виноват. Когда я подошел к истории с цитринами, за окном уже стемнело, но следователь не включал своей лампы, и в сумерках я не различал его лица.

– Как видите, господин следователь, в этой истории ничего до конца не ясно, поэтому мне так хочется подвести под ней жирную угольную черту. Помните голубые подтяжки гарсона в сартровской «Тошноте»? Те, которые хотели стать фиолетовыми, но запнулись и застряли на полпути? «Так и хотелось им сказать: ну, решайтесь же, станьте наконец, фиолетовыми, и покончим с этим!»

– Не люблю эту книгу, – послышалось из темноты. – Так вы хотите покончить с этим или сесть в тюрьму за то, чего не совершали?

– Я хочу домой. И покончить тоже.

– Идите в камеру. Завтра вы расскажете мне, как вышло, что огнестрельное оружие, унесенное из дома чистильщиком, снова попало в оружейный шкаф. Не знаете? Это надо empurrar com a barriga, быстро, прямо завтра.

– Что сделать? Подтолкнуть поближе к животу? – От усталости я перестал его понимать.

– Так говорят на юге: совершить не откладывая. И еще, скажите-ка мне по буквам фамилию вашей стюардессы. И где она живет. Этого вы тоже не знаете? Ну что ж, ну что ж.

* * *

Сегодня у меня кончится бумага и продолжать письмо будет не на чем, да и незачем. Даже будь у меня компьютер, я не смог бы его зарядить: в туалет здесь водят слишком редко (о, это настоящий тюремный туалет, похожий на римскую латрину с дырами), и охранник не стал бы ждать, пока зарядится батарея (это настоящий охранник, кобура у него не пустая, а в глазах стоит темная вода тюремного терпения). Даже раздобудь я еще бумаги, мой охранник не взялся бы ничего тебе передавать, он явно испытывает ко мне отвращение. Еще бы, вся тюрьма знает, что я выстрелил в голову друга из пистолета, подаренного генералом Умберту Делгаду.

Сколько мне дадут за убийство? Примерно тридцать лет назад агенту охранки, насмерть забившему самого Делгаду, дали девятнадцать лет и восемь месяцев. За предумышленное – потому что в багажнике машины нашли лопаты, кирки и известь. Перейра говорит, что в моем случае все упирается в тот факт, что пистолет был заряжен и для выстрела выбрали именно его. Ясно, что стюардесса или ее подельник вернули Savage в оружейный шкаф, пока я строчил свои тюремные письма. Если их найдут и заставят признаться, то умысел мне не предъявят. Вот только их не найдут.

Единственный, кто навестил меня в этой тюрьме, был длинный и печальный пан Грабарчик. Я чуть со стула не упал, когда он вошел в комнату для свиданий, за день до этого мне передали одеяло, и я всю ночь думал, что это сделала сестра. Грабарчик хмуро смотрел на меня через стекло, пальцы, сжимавшие телефонную трубку, побелели, и я подумал, что он, пожалуй, и впрямь за меня переживает. Такое же лицо у него было, когда в день теткиных похорон ему пришлось снести ее тело вниз на руках, потому что носилки не прошли в лестничный пролет.

– Я пытался говорить с твоим адвокатом, – сказал он. – Но это общественный защитник, он, сдается мне, даже дела толком не читал.

– Это вы прислали одеяло?

– Ты что, и вправду его убил? – Он придвинул лицо к стеклу так близко, что я увидел его глаза, черные, сплошные, будто залитые горячим варом.

– Нет, но я причастен к его смерти. Как, впрочем, и моя сестра.

– Твоя сестра окончательно тронулась. – Он постучал пальцем по стеклу. – Не понимаю, как они могут принимать ее всерьез. Я не располагаю большими средствами, но намерен нанять для тебя сыщика и попробовать выяснить, что на самом деле произошло. Но сначала ты мне сам расскажи.

– Не надо никого нанимать.

– Да брось. Не будь ты племянником синьоры Брага, я бы и полстолька времени на тебя не стал тратить. Думаю, она попросила бы меня вмешаться, будь она жива.

– Но она мертва, – тупо сказал я. – Все умерли. Все, кто меня интересовал.

Зое

Как мало сил осталось на вражду.

Лежу тут, перебирая детские обиды, потом взрослые, но всерьез рассердиться не могу, хотя обид этих воз и маленькая тележка.

Знаешь ли ты, что я была женщиной только несколько недель – в том заросшем жимолостью альмансильском доме, где мы жили с Зеппо? Я купалась в этой жимолости, как черный стриж в облаках, ходила за мужчиной повсюду, садилась напротив за столом и пристегивала свой рукав к его рукаву – нет, честно, однажды я так и сделала! Все остальное время, до сегодняшнего дня, я была плохой матерью, плохой женой, никуда не годной хозяйкой дома. Я сидела на проводах и пела, думая, что за это меня будут любить, но не тут-то было. Песню послушают, насыплют конопляного семени, а любить не станут – это, милый мой, разные вещи.

Возле кровати лежит карманное зеркальце, в которое я поглядываю, и, поверишь ли, мое лицо меня успокаивает. Оно изменилось, как будто его натерли скипидаром, чтобы состарить, – как фальшивую картину перед аукционом. В нем появилась блестящая темнота, из которой косо выступают восковые фрукты. Да здравствуют голландцы, малые и великие!

Я знаю, за что так не любила меня старая Лидия. Да что там, терпеть не могла, ненавидела мои потроха, как говорил тот англичанин на корабле. Не уверена, что я про него рассказывала, ну да ладно. А вот за что литовская родня не любила меня с такой глухой, утробной силой? За имя, за Сибирь, за русский акцент? Но ведь не я же грузила их в товарные поезда, подгоняя штыками, я родилась много лет спустя, на мне ни крови, ни вины, ни мазута.

Служанка дает мне новый раствор, горький, как болиголов, приходится запивать его молоком. От него мне снятся странные четкие сны, а явь, наоборот, мутнеет. Вчера приснился сон про стволы: я бродила в роще, где люди простукивали деревья в надежде услышать глухой звук, это значило, что в дереве спрятана рукопись, свернутая в трубку. Мне сказали, что дерево умирает, если из него вытащить эту трубку. Зато те, в которых трубки никогда не было, живут долго и славно плодоносят. Помню, что проснулась с ощущением безопасности пустого и обреченности полного.

Про таких, как мы с тобой, один дошлый грек написал: актеры, испытывающие страх перед публикой, кувыркаются, как плохие флейтисты. Хорошо было греку рассуждать, у него был бог из машины. Еще у него был хор, который вечно лез не в свое дело, всякие там стазимы и экзод, то есть обещанный выход. А у меня выход один – вниз по лестнице ногами вперед, чтобы вынести меня, придется разобрать чугунные перила.

О чем я бишь говорила, о Лидии? Мысли путаются. Когда старуха умерла, Фабиу собрал свои костюмы и переехал спать в ее кабинет со стрекозиными обоями. Теперь я могла брать собаку к себе ночевать и спала с ней в обнимку, ты ведь помнишь трехногую Руди? По утрам мы с мужем встречались за завтраком в длинной гостиной, я молча грызла хлеб и разбивала ложечкой яйцо, а он пристально смотрел на мой жующий рот, как будто хотел впиться в него губами. При этом я точно знала, что на поцелуй это было бы похоже меньше всего. Скорее на укус.

Знаешь, у лопарей были шаманы, которые умели выворачивать мир наизнанку, особым образом выворачивая зрачок. Не знаю, что видели эти шаманы, но знаю, что Фабиу смотрел на мир двумя такими вывернутыми глазами. Я боюсь даже думать, что он видел, когда смотрел на меня.

Костас

Утром шел дождь, а следователь встретил меня цитатой из Альберта Эйнштейна: Gott ist raffiniert, aber nicht bosarting. Лузитанское «р» скрипело в этой фразе, будто несмазанная телега, но я все же понял и кивнул ему, соглашаясь, еще стоя в дверях. Потом я прошел в кабинет, мягко подталкиваемый охранником, и увидел, что у окна сидит молодая женщина в шелковом платке, повязанном на манер тюрбана. Я сразу узнал ее руки в привычном жесте волнения: пальцы крепко сплетены и прижаты к животу. Додо, похоже, привезли прямо с работы, потому что платье на ней было салатного цвета, слишком короткое, униформа «Португальских авиалиний».

– Что ж, – следователь открыл свою папку, – позвольте представить вам свидетеля по вашему делу. Сеньора Мириам Петуланча, восемьдесят третьего года рождения, живущая на юге, в собственном доме, недалеко от Альбуфейры. Она любезно согласилась сотрудничать со следствием.

Синьора кто? Услышав это, я так закашлялся, что мне разрешили подойти к открытому окну. В окне качались ветки пинии, тяжелые от воды, я протянул руку, отломил розовую мокрую шишку, сунул в карман и сел на свое место. Мы провели несколько минут в полном молчании, Додо не отрываясь смотрела на следователя, а следователь смотрел в окно, за которым тихо шел дождь. Потом я засмеялся. Следователь перевел на меня глаза и слегка заломил бровь, но я не мог остановиться, шмыгал носом, кашлял и всхлипывал. Когда я успокоился, свидетельница начала говорить.

Женщина, которую я привел к себе домой из кафе, хорошо знала и улицу, и переулок Ремедиош: в детстве она жила в соседнем доме со своей матерью-зеленщицей. В школе она много болела, и дети ее сторонились. Она часто сидела во дворе дома напротив, где были качели, и ее никто не гнал, хозяин дома часто с ней заговаривал и угощал лакричными тянучками. Когда в доме никого не было, кроме старого сеньора, Мириам приходила туда пить чай, хозяин позволял ей заходить в свою спальню, чтобы посмотреть в круглое окно на белых чаек, разгуливающих по черепице. Потом они познакомились поближе, и он разрешил ей примерять изумрудную диадему.

Додо рассказывала, охранник сопел, следователь записывал, а я вертел в руках сосновую шишку и думал о том, что птицы на моей крыше больше не живут. Еще я думал, что все это мне снится и вот-вот в мою койку с грохотом ударится ботинок Энцо, что означает подъем.

Однажды мать втихую отправила Мириам к родственникам на юг, а сама подняла шум, искала ее везде, бегала растрепанная по соседям, даже полицию вызывала. Через неделю после объявления о пропаже лавочница пришла в дом к соседу и потребовала денег. Сеньор Брага выписал чек на два миллиона эскудо. Никто не знает, что за разговор был между ними, но ходили слухи, что она принесла ему найденные у девочки серьги и спросила, за что теперь дарят такое.

На юге Мириам закончила школу, вышла замуж, развелась, нашла работу, вернулась в столицу и узнала, что старый сеньор давно умер, а дом перешел к какой-то дальней родне. Она вспомнила об изумрудах, которые он обещал подарить ей, когда она подрастет. Он не шутил, этот человек вообще никогда не шутил. Мириам помнила, как открывается сейф, который показывал ей хозяин дома, оставалось только попасть внутрь. Правда, оказалось, что ларчик аббата пуст, но стюардесса вошла в азарт и остановиться не сумела. Она стала искать нужных людей и нашла их на удивление быстро, а уж они растолковали ей что и как. Трюк на основе упавшей дыни, сказала она, и следователь хмыкнул и улыбнулся, в первый раз за четыре дня.

* * *

Меня перевезли в тюрьму города Сетубал, теперь я в сорока минутах езды от берега Варваров, где Лютас принял свою первую смерть. И в двадцати минутах от города, где я совершил свое первое ограбление, провальное, но шумное, сделавшее хозяина галереи «Эшпишел» богаче, чем он был до того.

Во сне я видел Лютаса сидящим за рулем: мы ехали куда-то в машине, полной людей, и мой друг решал, куда мы поедем, а все остальные молчали, даже когда он останавливался, шипел что-то, разворачивался и ехал обратно. Мы всю ночь катались по городу, останавливаясь возле каждой бабки с красными гвоздиками и покупая всю охапку целиком. Машина была завалена цветами, а по радио всю дорогу играли Grândola, vila morena, потом люди стали выходить, и под утро мы с Лютасом остались одни, покрутились еще немного и выехали на мост Васко да Гамы.

– Вылезай, – сказал Лютас, обернувшись. И тут я увидел, что один глаз у него вытек, а в глазницу вставлена маленькая красная гвоздика. Наверное, я закричал во сне, потому что сосед по камере разбудил меня пинком – спасибо, что не по ребрам, а по краю койки. Здесь, в Вал-де-Жудеуш, отирается много священников, поэтому народ не зверствует, боятся лишиться задушевных бесед с вином и свежим хлебом. Ко мне тоже подходил один падре, звал заходить в тюремную часовню, но я отговорился тем, что православный, хотя это и вранье. Я вообще не знаю, кто я.

То ли из-за кошмаров, которые я вижу каждую ночь, то ли из-за астмы, но в голове у меня темно, словно в полосатом маяке с выкрученной лампочкой. Странно сознавать, что я больше не снимаюсь в кино. Теперь я сижу за железной дверью: такую не выбьешь, даже если у тебя молот Тора под матрасом. По утрам мне приходится засовывать в уши клочки серой ваты, выдранные из этого матраса, потому что мои соседи с самого утра режутся в трик-трак или рассказывают друг другу об amantes, оставшихся на воле. Один из них, Энцо, точно не врет – ему то и дело носят передачи, в предварительной тюрьме это разрешено. Хамон, пармезан и персики. Похоже, что по нему тоскует немало amantes, хотя Энцо подозревают в убийстве любовницы. Видно, их еще немало осталось в живых.

А по мне никто не тоскует, не шлет мне персиков. И жена у меня не жена, и сестра не сестра. Ты, наверное, думаешь иногда о той зиме, когда я шел по карнизу в твою спальню, но вместо того, чтобы сделать тебя женой, я угостился пьяной вишней с верхушки торта, снял мокрые от снега джинсы, повесил их на батарею и заснул. Поздно извиняться, но я все же скажу: дело было не в тебе, Хани, я просто боялся, что подцепил заразу в общежитии, а сказать об этом не мог, ты бы меня вышвырнула в окно, прямо на ветви японского красного клена.

Это случилось в тот день, когда я должен был уехать из Тарту навсегда. Когда я шел по проспекту, думая о том, где взять сумку, чтобы засунуть в нее книги, которые не удастся всучить букинисту, я с трудом волочил ноги. Две ночи, проведенные с Зое в отеле, сделали из меня ярмарочного уродца с деревянным фаллосом, на который можно вешать ключи. Вернувшись в общагу, я поднял бамбуковые жалюзи, доставшиеся нам от прежнего жильца, и увидел на соседней кровати спящую девушку. Мярт, наверное, отправился искать денег, чтобы покормить подружку завтраком в «Рамбутане».

Я подошел, поправил одеяло, свалившееся с голой спины, девушка проснулась и оказалась Пией. Она молча подвинулась на узкой кровати. Через мгновение я сидел на ней верхом, обхватив ее ногами, все еще обутыми в ботинки китаиста. Я помню, что двигался взад и вперед, будто обезумевший Сабальос верхом на быке, но спроси меня, что я чувствовал, оказавшись в теле полузнакомой, плохо пахнувшей женщины, и я не найду, что сказать. Вероятно, судьба поступает со мной таким же образом, только теперь я оказался в роли застигнутой врасплох эстонки: лежу на спине, больно вжимаясь в ржавые пружины, и смотрю в пылающее мокрое лицо своего ближайшего будущего.

Адвокат говорит, что срок будет длинным, потому что здесь не любят иностранцев, убивающих других иностранцев на португальской земле, да и где их любят? Тебя вышлют в Литву, говорит он, я слышал, там отменили смертную казнь лет десять тому назад. Он говорит это равнодушно, но я читаю в его глазах: а при маркизе Помбале мы бы тебя повесили, дружок, непременно повесили бы.

* * *

Зое мне не все рассказывала. Или рассказывала не сразу. Она не сказала мне, что испанец утонул, и я ревновал к нему, как к живому сопернику, пока не узнал, что его лет пять уже как нет на свете. Я узнал об этом зимой две тысячи первого.

В тот день мы сидели на кухне, пили ром, который я приволок с новой работы, и говорили шепотом, потому что у нее болело горло и еще потому что мать торчала в столовой, делая вид, что заполняет больничный журнал. Тетка стругала имбирный корень в чашку, я же сидел у ее ног, словно паж. Больше сидеть было не на чем, кухонные стулья доктор вынес в сарай, чтобы поменять к Рождеству истлевшую обивку, да там и бросил.

– Зеппо утонул, – сказала она, – вернее, его утопили. Я думала, что любила его, но ничего не почувствовала, когда он умер, ни укола, ни озноба, ни сердечного холода, ничего. Думаю, что и ты не почувствуешь. Но я подам тебе знак, когда ты приедешь в Лиссабон, может быть, не сразу, через несколько лет, но непременно подам. Ты сразу поймешь. Это будет как внезапный телефонный звонок в комнате, где сроду не было телефона. Или как снег в середине мая!

Потом она собрала свою рыжую сумку и уехала в аэропорт. Я не поехал, сказал, что в баре вечерняя смена. Когда через пару месяцев она позвонила, я говорил коротко, торопился на свидание в кладовке, где, раскинувшись на мешках из-под сахара, меня дожидалась тяжелая, будто кистеперая рыба, напарница Чеся. В тот день я слышал теткин голос в последний раз. Однажды, перебрав коньяку, я рассказал об этом Лилиенталю, и он засмеялся:

– Натурально, пако, всегда бывает последний раз. Ребенку ясно, что смерть связана с сегодняшним днем больше, чем со вчерашним: сегодня ты еще можешь умереть, а вчера уже нет.

– Зато я могу умереть завтра.

– Даже если ты умрешь до рассвета, это все равно будет твое сегодня. Поэтому нужно думать о смерти каждый день.

– И как прикажешь о ней думать?

– Ну, например, как тот грек, что проснулся и понял, что слышит разговор личинок, обсуждавших гнилую крышу, которая вот-вот на него упадет. Или, скажем, как я. Я думаю о смерти будто о морской воде, поглощающей танкеры, яхты, землечерпалки, двухмачтовые суденышки контрабандистов и создающей из них новое, плотное, упругое дно. Чтобы те, кто поплывет по водам позднее, думали, что так оно и было всегда.

* * *

Не понимаю, что Перейра во мне нашел. Я рассказал ему правду, в которую невозможно поверить, и будь он моим адвокатом, то бросил бы в меня куриной гузкой (привет тебе, паршивец Трута!), он же слушал меня с каким-то странным весельем во взгляде, а потом встал, перегнулся через стол, взял меня за руку и погладил ладонь! Будь вы коренным лиссабонцем, сказал он, наверняка знали бы выражение pagar o pato, платить за утку. Так говорят о тех, кто по глупости принимает на себя чужую вину. Не знаю, друг мой, зачем вы платите за эту утку, но мой опыт говорит мне, что дело не только в глупости. Я намерен вызвать всех свидетелей по этому делу, и пока я не услышу их версии, дело не будет передано в суд, а если вам не терпится на рудники, то пойдите и поковыряйте пальцем стену в камере.

Наутро меня вызвали на очную ставку с основной свидетельницей. Сеньора Петуланча поджала губы и замотала головой, когда ее спросили о пистолете, вернее, ее спросили так: бывала ли она в доме номер четыре в переулке Ремедиош после ареста подследственного Кайриса.

– С какой стати! Мы с ним давно расстались, и я вернула ему ключи.

– Но тебе известно, где лежат запасные, – заметил я. – В пасти водосточной горгульи.

– В пасти кого? Я даже слова такого не знаю. – Стюардесса поправила шелковый тюрбан и улыбнулась. Я вспомнил ее жесткие поддельные волосы, и мое сердце дрогнуло.

– Вы пришли туда, открыли дверь запасным ключом и повесили пистолет на место, – тихо сказал Перейра. – Подтвердите это, сеньора, и мы вас отпустим домой. У вас была причина: оружие могло впутать вас в более грязную историю, чем та, которую вы называете дружеской шуткой, а мы называем иначе и наказываем исправительными работами на срок до одного года. Дружеская шутка стала уголовщиной, когда выяснилось, что Savage М1917, который ваш подельник вытащил из шкафа, может быть замешан в настоящем преступлении. Явившись за обещанными деньгами, подельник наткнулся на опечатанную дверь, расспросил соседей и выяснил, что Кайриса увезли на полицейской машине. Обыск провели комиссар и два сержанта, все как положено, и больше арестованного никто не видел.

На этом месте стюардесса попросила воды, ей велели потерпеть, и она опустила голову. Я чувствовал ее молчаливую ярость. Я вообще всю ее чувствовал: запах жасмина, грудь под форменным платьем, смуглый природный глянец. Как будто мы только что выбрались из постели.

– Вы точно знали, что убийство трансвестита тут ни при чем, поскольку никакого убийства не было, – бубнил Перейра. – Значит, Кайрис натворил что-то еще, и что бы это ни было, вы не хотели быть в этом замешаны. Поэтому вы отправились к нему на квартиру, вскрыли печать и повесили оружие в шкаф, как будто оно всегда там было. Вот только патроны вынуть забыли. Будучи уверен в том, что все пистолеты – имитация, а в патронники вставлены штифты, Кайрис достал тот ствол, который был ближе всего к дыре, и наставил его на Раубу, чтобы его напугать.

– Я вообще не понимаю, о чем вы. И я хочу пить!

– Попьете после очной ставки. Итак, Кайрис выстрелил, не зная, что вы положили в витрину заряженный пистолет. Пора начинать признаваться. Не забывайте, что у нас есть камеры, конфискованные в квартире подследственного.

Это он зря сказал. Услышав про камеры, стюардесса подняла голову.

– Да вы шутите, офицер, – сказала она звучным самолетным голосом. – С каких пор домашнее порно стало преступлением? Вы можете привлечь меня за попытку мошенничества, но поскольку мы не получили ни денег, ни собственности, то попытка не засчитана. Мы не угрожали жертве, просто слегка припугнули, а когда узнали его ближе, то и вовсе отступились!

Она еще долго говорила, но я уже не слушал. Ясное дело, эта женщина не станет меня выручать. Додо – лысая луковка из зеленной лавки, шелушащийся артишок, связка чеснока на суровой нитке.

Откуда ей было знать, что вишневая кровь обернется настоящей черной со сгустками кровищей, которую сразу учует полиция? Откуда ей было знать, что из уютной хрестоматийной аферы под названием «упавшая дыня» безумный Лютас захочет сделать кино? Что, сдавшись полицейским возле трупа школьного друга, я потяну за собой всю вереницу: и метиса, и Мириам в белокуром парике, и наглого мадьяра, и чистильщика, спрятанного в мадьяре, будто ореховый младенец в сицилийской мадонне? Черт, все, бумага кончается, остался один листок, да и тот весь в оливковом масле.

Зое

В Сьерра-Неваду мы с ним попали так: ему не понравился завтрак, он отодвинул тарелку, взял меня за руку и повел в город, даже переодеться не дал, я потом ноги сбила в кровь в домашней обуви. В Альмансиле мы взяли машину напрокат и поехали на восток и – наверх. На высоте в две с половиной тысячи метров нас застали сумерки, и тут же пошел град, да не горошинами, а ивернями, но в полночь небо очистилось, мы сели на сломанный ствол рожкового дерева, откупорили вино и до утра смотрели на город, лежащий внизу, как расшитая стеклярусом капа тореадора. И так с ним было всегда, с малахольным испанцем, встали – и помчались куда глаза глядят. Вот чего нам с тобой не хватает – легкости маневра! Вот предмет моей вечной зависти. Хотя теперь и завидовать некому, считай, все умерли.

Победа человека над скотом была достигнута до введения боя быков, прочитала я когда-то у Брехта, но вот поди-ка попробуй! Не знаю, какого скота имел в виду автор книги, но того быка, что я чувствую в тебе, убить невозможно, он питается отчаянием. Чем больше его лупишь, тем злее он становится. Впрочем, и матадор из тебя получился бы так себе. Ты умеешь ловко пятиться, но не выносишь вида крови, скорее всего, ты – тот парень, что бегает с бандерильями, денег меньше и славы никакой.

Мне жаль, что мы с тобой не сделали того, что должны были сделать. Смешно говорить об этом теперь, когда я лежу на гноище, лысая, как та соседская девочка, что всегда ходила в красном берете. Смешно говорить, но я за этим тебя и звала. Два года назад. Чтобы заняться с тобой любовью. А ты испугался и не приехал. Думал, что придется подавать мне стакан воды по сто раз на дню.

Знаешь, когда мы встретились на тартуском вокзале, моим первым желанием было воскликнуть: как ты вырос, Косточка!, но я осеклась. Потому что ты был не только рослым и взрослым, ты был чертовски хорош собой. Ничего общего с тем семиклассником в куртке с чужого плеча, которого я катала на лиссабонском трамвае. Через полчаса, когда мы дошли до отеля, я поняла, что дела обстоят гораздо хуже. Ты был невыносимо похож на Зеппо, и я хотела с тобой спать. Я разделась, как только мы вошли в номер, ты помнишь? Но ты решил, что я замерзла, и принялся растирать мне ноги.

Я скоро умру, буквально на днях, и не увижу, как уходит ваше поколение, распродав все и потеряв уважение к амулетам, поколение, не убивающее быков, способное только ждать чуда и втыкать бандерильи. Ни один из вас не доедет до Патагонии. Те, кто придут за вами, будут еще мягче, еще нежнее к себе, еще проще, еще безразличнее. Если, конечно, не начнется война. Мне жаль вас всех, мальчики. Но тех, кто придет за вами, мне жаль еще больше. Потому что у вас были мы. А у них – только вы.

Лютас

Что волновало меня в детстве: маятники, гироскопы, волновая машина, жидкий воздух, эфирный двигатель, магдебургские полушария, сухой лед, самозажигающиеся свечи, секретные чернила, вода из огня, химические мотыльки, вечно светящаяся и вечно нагретая соль. И Галапагосы.

Что волновало Кайриса: чужие окна, сидеть с книжкой, помойки со старыми журналами, Лиссабон, стишки, жареный арахис, старшеклассницы, курившие во дворе за школой, пиратские клады. И мои Галапагосы. Выходит, нас мало что соединяло, однако он считал меня другом. И я его тоже. Какое-то время.

Актер, игравший второго охранника, позвонил мне и сообщил, что Костас открыл дверь, вышел из камеры и покинул тюрьму. Я знал, что это произойдет сегодня, сидел на балконе, пил пиво и ждал звонка. Вернее, я думал, что он выйдет ночью, не дождавшись ни ужина, ни воды. Но он вышел утром.

Я отправился к нему пешком, через весь город.

За неделю до этого я уже побывал возле вокзала Аполлония, забрел туда после нескольких часов, проведенных в поисках Лилиенталя. Оказалось, что летчик сидит в моем школьном дружке, будто маленькая русская матрешка в большой русской матрешке. Я шел вдоль трамвайных путей и думал о том, что я стану ему говорить. Ты, Кайрис, всегда был прожорливым, будто яблочная гусеница, скажу я. Потом я покажу ему фильм, и на этом все. То есть я покажу фильм не ему, а деревянному Лилиенталю внутри него. Это из-за него я чувствую себя кукловодом, которого обвела вокруг пальца его собственная кукла.

В самолете из Гамбурга я читал забытую кем-то в кармане кресла книгу итальянских новелл. Там была история о столяре Грассо, которого друзья разыграли, заставив поверить в то, что он больше не Грассо, да так ловко, что он чуть умом не тронулся, бедняга. Придумал эту шутку его друг Брунеллески, знавший его довольно хорошо. У него не было сомнений, что наивный столяр поверит, что превратился в другого человека, если все в одночасье станут называть его Маттео. Один из шутников заперся у Грассо в доме и оттуда отвечал, что столяр у себя дома и дверь не откроет, а потом пристав поймал его, растерянного, на улице и отвел в тюрьму за долги, сделанные Маттео. В тюрьме его встретил писец, участвовавший в розыгрыше, отправил его в каземат, где тот сидел тихо и не рыпался. Так там и оставался, пока им не надоело.

Мне стоило понять, что книга в кармане соседского кресла оказалась неслучайно, это был знак, вето, запрещающий сигнал семафора на железнодорожном переезде. Но я не верю в сигналы, даже когда они мигают красным и так верещат, что хоть уши затыкай.

Никогда не видел Кайриса таким веселым, как теперь, когда просматривал отснятый материал. Яблочная гусеница сожрала мой сценарий! Фильм будет не о том, о чем я намерен был говорить. Не о том, что современный человек заточен под то, что у него в любое время могут отнять свободу. И не о том, что общество внушает человеку готовность к потере свободы и уверенность в том, что он беззащитен. Фильм будет о том, что если человек занят делом, то свобода ему, в сущности, не нужна.

Костас

– Это чистильщик! – закричал я, увидев его ботинки.

Dr. Martens цвета болотной зелени, второй такой пары просто быть не может в Лиссабоне, городе шлепанцев и плетеных сандалий.

– Это венгерский подданный Тот, которого вы требовали вызвать в качестве свидетеля, – вздохнул следователь. – Поскольку сеньора Петуланча активно сотрудничает со следствием, мы нашли его без особого труда.

Это был тот самый парень, что окунул меня в вишневый сок. Маленькая крепкая голова в шапке, похожая на валлийский чеддер под красной корочкой. Он говорил голосом чистильщика – не узнать этот бестелесный фальцет было невозможно, таким только кантату Ich habe genug исполнять. Когда он звонил мне в роли мадьяра, то, вероятно, зажимал рот платком.

– Должен тебя поздравить, я поверил, – тихо сказал я.

Мадьяр даже глазом не моргнул. Он сидел на стуле прямо, качал ногой и давал показания под шум дождя. Оказалось, его наняли, когда Додо отчаялась найти обещанные ей Фабиу изумруды. Старый черт морочил ей голову, позволял примерять диадему, звенеть браслетами, перебирать жемчуг, наверняка подводил к зеркалу и говорил, что она маленькая принцесса Браганса. Такое не забывается. Спроси она у меня, я бы честно ответил, что мы с домом давно спустили все на ремонт крыши, новую пожарную лестницу, траву и восемь лет лиссабонского безделья, но бледная вспышка колье, вот так запросто валявшегося на теткиной кровати, ослепила ее разум.

– Вы показали, что синьора Петуланча наняла вас, чтобы завладеть домом? – переспросил следователь. – Но дом не подлежит ни продаже, ни обмену. Так написано в завещании, мы получили копию у нотариуса.

– Сначала она собиралась действовать в одиночку, познакомиться с жертвой, забрать изумруды и все, что найдет, а потом исчезнуть. Кроме нее, про тайник знали только сам Брага и его мать, а они мертвы, так что риска почти никакого. Сейф она открыла, оставшись в доме одна, но оказалось, что в тайнике шаром покати. Тогда она пришла ко мне, и мы провернули аферу с убитой девушкой, чтобы отобрать хотя бы дом. Это классический швиндель, не хуже «испанского узника». Но тут выяснилось, что Мириам плохо сделала домашнюю работу: парень нищий, а дом заложен еще с девяносто первого года.

– Зачем было отправлять подследственного так далеко от города? С таким же успехом он мог сидеть в любой портовой забегаловке, разве нет? – Перейра поднял глаза от своей папки. Это была всем папкам папка, не то что в прежней тюрьме. Набитая бумагами, как манильский галеон слоновой костью.

– Я тоже так думал. Могли бы и не тратиться на коттедж. Но Мириам хотела еще раз покопаться в ящиках, зная, что ей никто не помешает. У нее была надежда, что русский не успел продать цацки, а просто перепрятал их понадежней. Потом я сам прошелся по дому еще разок и простучал все стены. В ту ночь, когда изображал чистильщика.

– Полагаю, вы не только чистильщика изображали, но и киллера, вас ведь всего трое в команде, остальные просто статисты. Столько хлопот, а драгоценностей вы не нашли, дом не получили. Для профессионалов это унизительно, не так ли? Ladrão que rouba ladrão tem cem anos de perdão. – Следователь произнес поговорку, смысл которой я понял не до конца.

Некоторое время мадьяр молчал, и я успел перевести поговорку. Вор у вора дубинку украл. Потом он выпрямился на стуле и твердо произнес:

– Я был вызван сюда как свидетель. Я могу идти домой?

– Пока нет. Мы учтем ваше благоразумие, если вы будете сотрудничать. От вас зависит, будет ли убийство Раубы квалифицироваться как преднамеренное, или как случайное, скажем по неосторожности…

– И не подумаю сотрудничать, – сказал Ласло, не дожидаясь, пока он закончит. – Этому парню самое место в тюрьме. Может, у него сверкающие яйца и он так ублажил старушку, что она отписала ему дом. Но как вышло, что она так быстро умерла?

Я встал, чтобы поднять свой железный стул и разбить мадьяру голову. Стул оказался привинчен к полу, следователь пожал плечами и вызвал охрану. Мне заломили руки, защелкнули наручники и поставили лицом к стене. Мадьяру велели убираться, и он пошел прямо на мокрую весеннюю улицу.

Я стоял там целую вечность, как приговоренный к расстрелу Яромир Хладик, и думал о том, что, будь мы в кабинете Пруэнсы, я воспользовался бы железным чайником. Прямо увидел, как чайный лист плывет по лысому темени мадьяра, перемешиваясь с кровью. Но я был в другом кабинете, здесь не пили чаю, не носили свитеров с оленями, не ведали печали и не оставляли надежды.

* * *

Хани, я снова могу писать тебе, я владелец целого вороха оберточной бумаги. Некоторые листки воняют сыром, зато есть один, что пахнет миндальной булкой. Сегодня меня снова вызвали на очную ставку с Ласло: стимпанковая следственная машина раскачалась и поехала. Энцо сказал, что такие частые вызовы могут быть и не к добру, как бы новое дело не повесили, но я только рукой махнул: с таким следователем, как у меня, никакой адвокат не нужен. Даром, что ли, его зовут как полузащитника футбольного клуба «Порту».

Странно писать такое, но дни, проведенные в сетубальской тюрьме, кажутся мне немного сомнительными, несмотря на сурового Энцо и остальных – заключенных высшего качества, таких не подделаешь. Каждое утро я просыпаюсь с тайной мыслью, что железная дверь откроется и я выйду в пахнущий масляной краской пустой коридор. Время от времени я подхожу к двери и незаметно толкаю ее и дергаю. Я перестал доверять тому, что вижу. Единственное, в чем нельзя усомниться, это лицо моего друга с пунцовой пузырящейся дырой вместо глаза. Это я точно видел, в это я верю.

С чего все началось? С того, что я подслушал разговор о спиленных бойках. Моя нежная Зое не отличила бы арбалета от катапульты, она никогда не подходила к витражному шкафу, так откуда же она знала про бойки? Разумеется, от мужа. Скажем, она попросила убрать из дома оружие. Зная, что в доме, будто зимний сквозняк, гуляет помешательство. Фабиу поклялся, что все пистолеты раскурочены, она повторила эту ложь моей матери, я написал об этом в тюремном письме, усомнившись в причине своего ареста, а Лютас прочел и поспешил уладить дело, предоставив мне другую причину: свою собственную смерть, заледенелое тело на каталке, резиновые простыни.

Лютас построил на этой посылке свой сценарий, а я – свое никому не нужное алиби, поэтому мы оба спокойно смотрели в дуло этого ствола, как будто ждали, что оттуда вывалится красная гвоздика, как в тот день, когда диктор прочитал в эфире первую строфу Grândola, vila morena, а колонны бронетехники двинулись на столицу с военной базы в Альфейте.

Выходит, если бы не письмо, которое я писал тебе, а Лютас втихомолку читал, мой друг мог бы остаться в живых. Он был уверен, что Агне просто валяет дурака, размахивая пистолетом, он смеялся, раздирая на части тряпичного пупса. Я сам сказал ему, что дядино оружие – всего лишь жалкий реквизит, игрушки слабака, плешивого щеголя. Получается, это я его убил.

Я начинаю понимать, что происходит, различать плетение пряжи, вернее, я вижу уток, но крученая основа этого лоскута ускользает из пальцев. Как вышло, что история, придуманная плутом и плутовкой, завела нас обоих так далеко? Почему, узнав о моей беде, Лютас обьявил мне войну? Как он нашел лиссабонцев и заставил их отдать ему все трости и ширмы их китайского балаганчика? Или он обошелся без них, произнес: «Абракадабра!» и достал чужого зайца из шляпы? Я ведь сам изложил ему все подробности, когда просил приехать в Сесимбру.

Откуда Мириам знала, что в витрине годные к делу пистолеты? Может быть, Фабиу хвастался не только браслетами матери, но и стволы давал подержать? Недаром она говорила, что ее возбуждает гравировка и золотые узоры на рукояти. Проверить содержимое шкафа она могла заранее, когда я оставлял ее в доме одну, шпилек у нее хватало, так что мадьяр точно знал, на каком крючке висит наградное оружие.

Почему же в запале Агне схватила именно Savage? Ну, это понятно. Сквозь дыру в витражной крышке можно достать только один пистолет, до остальных так просто не дотянешься. Хотела ли она, чтобы он выстрелил? Или просто пугала нас обоих, думая, что оружие ни на что не годится?

Видишь, сколько вопросов, они-то и есть уток, заполняющий промежутки между нитями. А пока я сижу тут с челноком в негнущихся пальцах, в моем переулке все идет своим чередом: парикмахер Алмейда курит на пороге парикмахерской, на дне фонтана подсыхают горькие городские апельсины, пчелы сосут лиловую жакаранду, мальчишки лупят мячом в стенку, и эхо колотится в мои окна, немытые с прошлой осени. Все, заканчиваю, в камере начинается драка, и мне придется встать на сторону Энцо.

* * *

Окажись я теперь на воле, сел бы на автобус и поехал бы на берег Варваров. Пошел бы там на скалы, в заросли дрока, оттуда смотрел бы на паломников, идущих в часовню. На стене часовни голубые азулейжу: богоматерь на осле поднимается по отвесному склону, и осел у нее такой могучий, что высекает в граните глубокие следы. Пустынная, продутая ветром местность, заброшенный мыс Эшпишел с недостроенными отелями для богомольцев напоминает мне литовское побережье, где-нибудь в районе косы. Вот куда я уж точно не вернусь, ни тушкой, ни чучелком. За восемь лет я стал заправским лиссабонцем: выпил бочку вина, расточил наследство, завел опасных врагов и теперь вот сижу в тюрьме.

Когда, получив телеграмму от нотариуса, я поехал покупать билет в Лиссабон, то еще не знал, что уезжаю навсегда. Агентство «Литовских авиалиний» тогда было возле филармонии, и я зашел в кафе, где лет пятнадцать тому назад поедал мороженое с Рамошкой, вместо того чтобы слушать концерт для валторны с оркестром. В седьмом классе нас всех заставили купить абонемент, но мы с Рамошкой сходили два раза и ухитрились продать оставшиеся бумажки какому-то меломану за восемь рублей. Сто двенадцать порций фруктового или двадцать восемь эскимо.

Я заказал мороженое и стал ждать, пока оно растает, люблю есть растаявшее, особенно зимой. День был тусклый, пыльный, снега давно не было, и ветер гонял по площади пластиковый мешок, на мешке было написано I ¤ my town, и глядя на него, я вдруг понял, что давно не люблю этот город. Я подумал, что тетка предлагала мне лучшее, что у нее было. Она предлагала мне выход.

Нотариус писал, что мы должны непременно приехать на похороны вдвоем, потому что касательно меня в завещании сделана особая запись. Я заказал два билета на рейс «Люфтганзы», велел матери собираться и отправился одалживать валюту. Мне было двадцать семь лет, и я был уверен, что мое литовское время закончилось и начинается время совершенное, как год Платона, как лето в шлараффенланде, где початки кукурузы так тяжелы, что их приходится катить по земле. Лиссабон, увиденный в детстве, белоснежный и карминный, заволакивал мне глаза, заполнял ноздри, крутился в барабане моего живота.

Почему она решила оставить мне дом, под завязку забитый духами? Чтобы проучить меня, как Манаса-деви проучила равнодушного купца, запустив ему в сад волшебных змей и превратив его в пустыню? Она оставила мне дом с витражным шкафом, в котором зрело невидимое оружие, подвалом, заставленным портвейном, заросшей лопухами крышей и струей золотистой пыли, льющейся из окна величиной с овечью голову. Дом взял надо мной волю, я застрял в нем, остался с ним, вместо того чтобы послать все к черту и уехать на острова, где солнце рассекает кожу, будто лезвие разъяренного цирюльника.

Я видел много домов, но этот – самый упрямый, самый обидчивый и вероломный. А я – его раб.

* * *

Когда утром Лилиенталь приехал за мной в тюрьму, он сидел в машине с закрытыми окнами, таинственный, будто арабский жених, показывая смуглое запястье, охваченное белоснежной манжетой. Охранник поднял меня в семь утра, лениво отбрехиваясь от проснувшихся воров, протащил по трем пролетам лестницы и привел в комнату, похожую на шлюз космического корабля, двери в ней открываются только по очереди. Ты стоишь там, опустив руки по швам, ждешь звяканья ключей со свободной стороны и смотришь на вторую дверь, пока первая опускается со шмелиным жужжанием. Потом открывается вторая, и ты видишь человека в форме, совсем не похожего на плута Редьку с его раскидаем. У настоящего тюремщика рация приколота на груди, будто черная орхидея, он то и дело касается ее губами, и тебе даже в голову не придет просить его сбегать на угол за хрустящей картошкой.

Я знал, что за меня внесли выкуп, чтобы я мог побыть на свободе несколько дней, а потом явиться в лиссабонский суд своим ходом, без конвоя. Я был уверен, что выйду в коридор и увижу Агне, решившую оказать мне последнюю милость. Вещи мне выдали в прозрачном мешке, заклеенном по краю, словно пакет с уликами. В коридоре было пусто, вдоль стен стояли складные стулья, охранник заставил меня сесть и подписать бумажку, сунул ее в карман, повернулся и ушел.

Я подумал, что все повторяется, будто во сне: сейчас я выйду на свет, и декорации тюрьмы покажут мне свои задники, заклеенные плакатами дискотек, я обойду здание, продираясь сквозь живую изгородь, поверну на руа ду Помбал, и все начнется сначала. Посидев немного, я подошел к двери и открыл ее ногой, как положено открывать нарисованную дверь за очагом. Черта с два! Во дворе было полно вооруженной охраны, а на паркинге за воротами стояло штук десять фургонов-воронков. Я вдохнул бензиновый воздух, закашлялся и вспомнил, что баллончик с лекарством остался в камере вместе с пачкой печенья, подаренной русским бандитом Вовкой, быстро и бесшумно выпущенным на свободу.

– Так ты литовец, Костя? – спрашивал он по нескольку раз за день, садясь на край моей койки. – Я с вашими в армии служил, под Калининградом. Чуть что, сразу командой собирались, вставали спина к спине и давай всех мочить. Так ты литовец или нет?

Я стоял там и думал о синей ванной комнате с двумя лебедиными кранами. Горячая вода, мыло и чашка крепкого кофе – теперь о них и мечтать нечего.

– Vem cá! – Я узнал хриплый голос Лилиенталя, поглядел по сторонам и увидел за воротами желтое такси.

– Ты стоил мне миллион старыми деньгами. – Он распахнул дверцу и подвинулся. – Надеюсь, лузитанская казна возместит мне убыток.

Я забрался в машину и сел как можно дальше от Ли, от меня пахло тюрьмой и ацетоном. Зубную щетку я проиграл в трик-трак и всю неделю чистил зубы пальцем. Ли сидел прямо, поставив палку между коленями, в его красных волосах пробилась седина, они отросли и лежали на щеках, будто два сорочьих крыла. Мне хотелось рассказать ему о Перейре, но я молчал, разглядывая рапсовые поля, проносящиеся за окном машины. Рапс уже цветет, думал я, середина апреля, со дня моего ареста прошло почти три месяца.

В свете новых показаний мы должны пересмотреть вашу меру ответственности, сказал Перейра, когда я видел его в последний раз. Ваше алиби будет принято следствием, хотя показания служанки вызывают некоторые сомнения. У нас нет уверенности в том, что в момент убийства она вообще была в доме, а тем более – в винном погребе, как она утверждает. Но мы не можем доказать и обратного. Распишитесь вот здесь. Поздравляю вас.

– Спасибо, господин следователь.

– Что ж, с этим покончено. – Он весело потер руки и встал из-за стола. – На следующем допросе мы поговорим об ограблении галереи «Эшпишел», в котором вы признались добровольно, тем самым оказав следствию неоценимую услугу. А пока мы позволим вам выйти под залог, чтобы уладить дела со страховкой. Ваш дом в переулке Ремедиош сгорел два дня назад. Сожалею о вашей утрате.

– Спасибо, господин следователь.

Я слушал его, сидя на железном стуле, привинченном к полу кабинета. В каком-то северном мифе злодей по имени Киямат усаживал гостей на железный стул, гость доверчиво садился и уже не мог освободиться, так и отправлялся верхом на стуле в преисподнюю. Перейра не был злодеем, он просто любил свою работу, его нынешнее веселье не имело ко мне никакого отношения, и мы оба это знали. Мы оба знали, что Байша подарила мне алиби, в котором было только на четверть правды, остальное – густой портвейновый осадок, который знатоки намазывают на хлеб. Мы оба знали, что я не убийца. Мы оба знали, что настоящему убийце не место в тюрьме.

Я возвращался в камеру, улыбаясь, как идиот.

Настоящая смерть и настоящий пожар означают, что моя подложная действительность стала понемногу шелушиться. В ней появились прорехи самого дела, обжигающие, болезненные, полные всамделишнего горя и натуральной ярости. Но разве не этого я просил у своих богов?

– Ты хочешь настоящего, детка? – говорят мне боги. – Ну так получи, хрясь, хрясь! А если тебе это не по зубам, то возвращайся в свою тюрьму и смотри на банан, как делает большинство.

Агне брага

Дорогой мастер, я знаю, что ты меня слышишь. Писать тебе было бы удобнее, но я не знаю нового адреса. Поэтому я просто говорю. Я сижу на крыше и говорю с тобой, глядя на реку Тежу, которая впадает в океан, а значит, и в тебя, ведь ты океан величия, ты могущество неба, ты все сущее.

В прошлом году ты велел мне уезжать, хотя мы оба знаем, что я не виновата в том, в чем обвиняют меня сестры. Я не ходила по углям, потому что в тот день поранила ногу, а не из трусости или неуважения. И разве я не исполняла твоей епитимьи все эти годы, не расставаясь со своим ребенком ни на минуту? Поверь, мне известна настоящая причина моего изгнания, это лепта, которую я не смогла внести, но я не сержусь, ведь гнев – это отец больших опасностей. Когда при вступлении в новую жизнь ты сказал, что я должна передать свое имущество на общее дело, я сказала, что повинуюсь закону, и я не лгала. Мы оба знали, что я готова это сделать, но моя мать была одержима бесами, и они сломали ее разум. У меня отняли мой наследный дом, и все, что я могла отдать тебе, – это были книги и старая мебель. Но ведь я работала, я много работала!

Когда полгода назад я пообещала внести положенную лепту, я не лгала, у меня на самом деле была вещь моей матери, которую я пыталась продать. Но это было не суждено, и я снова потерпела поражение. Теперь же все иначе, мастер, больше тебе не придется смотреть на меня с недоумением, я получила целую сумку денег, она лежит у меня на кровати, она полна до краев, ты будешь доволен. Этого человека по имени Густаво Маритим послал мне наш милосердный владыка, человек явился несколько дней назад и поднял меня со дна отчаяния. Не будь твоего мудрого знака, мне не хватило бы смелости войти в сговор с застройщиком, но в тот день, когда он пришел, я обнаружила под дверью старухиной спальни твой знак: пластинку слоновой кости, а на ней синих и золотых быков Митры, искупительную жертву, символ, который понятен лишь посвященному. Она лежала на ступеньках под дверью моей покойной бабушки. Возможно, ты послал ее с голубем или другим, неведомым мне способом, но теперь я знаю главное: я должна очистить этот дом от скверны после окропления кровью.

И вот я сделала все согласно знаку, получила от застройщика условленную сумму и посылаю тебе лепту за несколько лет вперед. Душа моя переполнена гордостью и восторженной легкостью. Теперь никто не посмеет надо мной посмеяться, ни братья, ни сестры, ни один человек в общине. Больше никакой грязной работы, ледяного душа, никаких бдений на холодном полу. Я войду в восьмой круг приближенных к тебе и увижу золотые пластины священной книги. Сейчас я запакую эту сумку в коробку, заклею скотчем и, как только ты сообщишь мне новый адрес, отправлю ее скорой почтой.

А теперь мне пора спуститься с крыши и совершить обещанное. Не так-то просто было дождаться удобного момента, здесь были люди, которые могли бы мне помешать. Но теперь их нет. Я покончу с этим сегодня же после полудня. Я беру с собой мою мать, моего сына и тайный знак, что ты послал мне: синих с золотом быков, символ жертвоприношения. Застройщик Густаво Маритим обещал отвезти нас в гостиницу, он ждет меня на вокзале Аполлония. Бидоны он привез ночью, два больших бидона с круглыми ручками, но оставил их в кухонном чулане, так что мне предстоит немало работы. Эту работу я посвящаю тебе и сделаю ее с радостью и благоговением.

Костас

– Мне сразу было ясно, что тебе ее не удержать, – сказал Лилиенталь. – Дома мало чем отличаются от женщин, эта casa просто выжидала удобного часа.

– Как ты думаешь, погреб уцелел? – Я вышел из такси, а он остался сидеть. – Теперь полосатому маяку нужно другое пристанище.

– Это тебе нужно другое пристанище. Они тебя депортируют, каким бы ни было решение суда. Я бы на твоем месте сбежал.

– А как же залог в миллион старыми?

– Пфф.

Я стоял перед участком земли, обнесенным желтой лентой, заваленным черепицей, щебнем и обгорелыми стропилами. Трава на газоне почернела, сажа легла овальными ровными пятнами, как будто огонь ходил вокруг дома в грязных сапогах. В середине пепел был аспидно-черным, а по краям светлел и еле заметно шевелился от ветра. Посреди пепелища стояли серые стены погреба, кирпичный остаток цоколя торчал из развалин, будто деревенская печь с шестком. Пожар случился два дня назад, но зола казалась горячей, я чувствовал ее запах. Запах погубленного жилья и жирной земли.

Я спрыгнул в погреб, больно стукнувшись коленом, и пошарил рукой в перламутровом прахе, оставшемся от ковров. Ребристый чемоданчик с проектором уцелел, хотя и обуглился: проектор лежал внутри, завернутый во фланель, словно только что из магазина. Я вспомнил, как Лютас гладил его, приговаривая: срок службы источника света двадцать тысяч часов, это тринадцать лет ежедневного просмотра четырех эпизодов «Звездных войн»!

Красная флешка до сих пор у меня в кармане, ее, в отличие от табака, у меня не забрали в тюрьме. Наверняка фильм будет черно-белый, жестокий, как буддийская притча про падение с крыши глупого Наропы. Хотел бы я знать, какое название будет в титрах. Как по мне, так есть только одно подходящее: «Тавромахия». Даром, что ли, все персонажи заляпаны пунцовой παράνοια, будто плащ матадора бычьей кровью.

Глядя на синие осколки азулейжу, мерцающие в золе, я подумал о глазах Лютаса, о его зеницах, вернее о левой зенице ока, и вдруг понял одну вещь, так остро, что даже задохнулся. То, что ты считаешь свободой, вполне вероятно, существует только у тебя в голове, для всех остальных ты сидишь в тюрьме, ворочаешь камни на рудниках или тихо бесишься в изгнании. И наоборот. Некоторые вещи должны сгореть, а некоторые люди умереть, чтобы ты это понял.

* * *

– Посадим эту веточку, и взойдет много-много маленьких Мопассанов, – сказал Ги де М. своему другу, втыкая ветку в землю, когда они гуляли по аллее в парке дома умалишенных. Я сижу на стене погреба и думаю о том, что текст, задуманный как объяснение, превратился в истолкование и тащит меня за собой, разбухая, будто донная рыба. Я втыкал веточку за веточкой, перечисляя любимых врагов, дни замешательства, трапезы с предателями, да бог знает что перечисляя, неважно, но все равно, оглянувшись на неровный ряд веточек, я видел, что ни одна из них ничего не объясняет, а многие и вовсе упали, не удержавшись.

– В страховой конторе, – сказал Лилиенталь, когда я выбрался из погреба, – мне сказали, что дом сгорел в тот же день, как его выставили на торги. Так или иначе, твоим он уже не был.

Голос его звучал хрипло, будто из нутра шарманки. Он открыл дверь такси и выставил ноги наружу, но смотрел мимо меня. У меня тоже так бывает, когда я в ком-то разочарован. Просто не могу поднять глаз на человека, лицо немеет, будто от стыда.

– Что еще тебе сказали?

– Они полагают, что служанка заснула с сигаретой, огонь попал на ковер, перекинулся в открытый погреб, где стояла бочка с оливковым маслом, раствор поплыл и дом рухнул. С тех пор Байшу никто не видел, и это печальная новость.

– Ты же знаешь, что Байша бессмертна. Одинокая и бесстрашная, как белый павлин. Помнишь того павлина в госпитале?

В прошлом году мы с Лилиенталем решили выпить коньяку, забрели в госпиталь Эстефания и устроились под пробковым дубом. Разговаривать мы не могли, потому что павлины, которых держат там в проволочном загоне, кричали дурными голосами и гоняли по клетке своего собрата – совершенно белого, как будто его забыли раскрасить. Тот делал вид, что встревожен, переходил из угла в угол, но стоило посмотреть на посадку его головы, как становилось ясно, кто здесь священная птица Геры, символ бессмертия и знак королевских полномочий.

Думая об этом, я не мог отвести взгляда от птичьей клетки, качавшейся на обломке перил, будто желтая игрушка на еловой лапе. Я точно знал, что в тот день, когда Лютас погиб, служанки в доме не было. На дверях ее флигеля висел замок, а в доме было грязно, как в цыганской конюшне. Ее там не было, но она вернулась через неделю, чтобы дать свидетельские показания. Перейра прочел мне все восемь страниц этого безбожного вранья:

– Я пришла к вам не сразу, потому что мне было стыдно. Неловко признаваться в том, что я заимствую у хозяина вино. Время от времени. Так вот, в тот самый день я орудовала в погребе, выбирая себе бутылочку, когда на кухне появился хозяин. Я испугалась и захлопнула крышку изнутри, думая, что он скоро уйдет и я смогу вылезти со своим портвейном, но он застрял надолго, похоже, готовил чай для гостей. К нему пришел тот парень, которого потом убили. Я не знаю, кто это сделал, но уж точно не хозяин, потому что я услышала выстрел, приподняла крышку погреба и увидела спину сеньора, он тоже услышал выстрел, сказал грубое слово, бросил полотенце на пол и побежал в столовую. Это слово я повторять отказываюсь, так и запишите.

* * *

Меня выпустили из тюрьмы, когда пришли известия о пожаре. В понедельник я должен буду явиться в лиссабонский суд, а оттуда отправиться на рудники. Живи я во времена маркиза Помбала, меня бы казнили, землю на месте казни посыпали бы солью, а мой герб оказался бы вне закона. Перейра говорит, что показания служанки заслуживают внимания и что с моим гербом все будет в порядке, сяду только за ограбление. Удивительная женщина, сказал он, подписывая мне пропуск на волю, она явилась в полицейский участок где-то на окраине и подняла такой шум, что ее привезли сюда с большим почетом на патрульной машине.

Я смотрел, как Ли осторожно выпрастывается из такси, буркнув шоферу, что не нуждается в помощи. Шофер все-таки придержал ему дверь, а потом подал палку. Мой друг доковылял до ограждения, втянул носом воздух и поморщился. Мы стояли по обе стороны желтой ленты, как по обе стороны тюремной решетки. Некоторое время Ли молчал, ковыряя землю палкой, потом сказал, глядя в сторону:

– Он и сам не знал, какую оказал тебе услугу, этот литовец. Он дал тебе линзу: купил ее за свои деньги, да еще вычистил рукавом.

– Линзу?

– Разумеется, пако. Ты был собой недоволен, но это не слишком тебя беспокоило, пока ты не попал под линзу и все недовольства не собрались в одно и не выжгли тебе на лбу индийскую красную точку.

– И заодно выжгли тут половину двора.

– Не заодно, а по причине. – Он наконец-то посмотрел мне в лицо.

– Да брось, все гораздо проще. Есть тут один застройщик, он приходил ко мне два года назад, предлагал деньги за поджог. Вероятно, у него лопнуло терпение и он сделал все своими руками.

– Кстати, про деньги. – Ли достал из кармана две сотенные бумажки. – Возьми на первое время. Я сам теперь на мели. Ну, мне пора.

– Ты что, просто оставишь меня здесь?

Он кивнул и направился к машине, тяжело опираясь на палку. Обугленная парадная дверь лежала на траве, указывая в небо медной ручкой, будто сломанным пальцем. Я где-то читал о немцах, которые отвинчивали ручки с дверей гостиниц, покидая осажденный армией город. Хорошо бы научиться делать то же самое, чтобы не было соблазна открывать те же самые двери. Я почувствовал слабость, сел на обломок трубы, нащупал ботинком что-то твердое в золе, запустил туда руку и вытянул связку дырявых железных орехов. Бубенцы бадага! Значит, Оська был здесь.

Поднявшись, я подошел к тому месту, где раньше была парадная дверь, и, отодвинув кусок черепицы, обнаружил голову горгульи там, где ожидал ее найти. Каменная пасть была забита сажей, я пошарил за передними зубами, потом засунул руку в горло по локоть. Ключей не было.

– Эй, погоди, я забыл рассказать тебе об одном парне. – Я позвенел бубенцами, пытаясь привлечь внимание Ли. – Он бегает за бессмертием. Наверное, знаки снова привели его в город, он открыл дом запасными ключами и забыл подаренный мной талисман. Так что бадага вернулись ко мне, словно молот Тора!

– Да выброси ты это барахло, – сказал он, даже не обернувшись, ковыляя вдоль обочины. – Я купил их на блошке прошлой зимой.

Он добавил еще что-то, но его голос сразу же отнесло ветром. Шофер помог ему забраться в машину, захлопнул дверцу, сел за руль и медленно тронул машину вдоль переулка.

* * *

Я сидел верхом на стене погреба, смотрел, как в кафе «Канто» убирают столы после ужина, и думал, что теперь делать и куда податься. Я так привык жить в тюрьме, что проблема где ночевать показалась мне непосильной: так человек, поднявшийся после долгой болезни, не решается выйти на угол за батоном и зеленью. Тучи придвинулись ближе, закапал острый быстрый лиссабонский дождь, предвещающий грозу.

Я спрыгнул со стены погреба и принялся ворошить золу, то и дело натыкаясь на куски кирпичей и осколки лопнувших винных бутылок. Маяка там не было, похоже, он все-таки расплавился в сердцевине пожара, словно в муфельной печи. За спиной у меня раздался деревянный скрип и сдавленное ругательство, и я обернулся в сторону кафе. Красные зонтики на тонких стеблях раскачивались на ветру, хозяин закрывал их один за другим, и ему, наверное, прищемило пальцы.

– Faz frio, – сказал он, заметив мой взгляд.

– Faz frio, – ответил я со своего пожарища.

– А! Тебе же тут письмо пришло пару дней назад, – вспомнил он. – Вернее, пришло оно мне, на адрес кофейни, но имя почему-то стоит твое. Я хотел служанке твоей занести, но ее все время дома не было.

Пока хозяин ходил за письмом, я размышлял, не попроситься ли к нему на ночлег, но потом вспомнил, что он сам ночует в «Канто», с тех пор как развелся с женой. Спит на стеганом индейском одеяле, расстеленном между стойкой бара и холодильником.

– Я сначала подумал, что мне принесли потому, что твой почтовый ящик сгорел, но посмотрел на марку и понял, что нет! – Он подал мне желтый конверт и улыбнулся, прикрывая рот рукой. – Письмо задолго до пожара отправили, судя по дате. Марка-то красивая, Correos del Ecuador.

– Это «Бигль», экспедиционное судно королевского флота. – Я сунул конверт в карман пальто. Бубенцы бадага тихо звенели у меня на запястье. Кто в наше время пишет бумажные письма? И как это вышло, черт возьми, что некому ходить за мной по свежей золе, хлопая в ладоши и отгоняя рассерженных духов? У человека должна быть хотя бы пара-тройка друзей. Они не оставили бы его ночевать под куском рваной жести.

Ладно, даже у такого, как я, найдется убежище, например на пустынной руа дос Барбадиньос. В моей фанерной тюрьме, где я помню все входы и выходы и, вполне вероятно, обнаружу матрас и одеяло с чернильным штампом. В любом случае в парке ночевать холоднее, подумал я, поглядев вокруг: тополя в конце переулка гнулись под ветром и серебрились изнанкой листьев, над холмами копились лиловые тучи. Почему бы и нет? Высплюсь в своей прежней камере с бананом на стене, а утром пойду на набережную, выпью кофе в яхтенном клубе и подумаю обо всем. Жаль, что Лютасу этого не расскажешь, ему бы понравилось.

Зое

Да, мальчики, что сотканы из света

Застыли в том безумии, когда

Кипящий мед, и тот почти скисает!

Как глупо, что я смотрела по сторонам, когда могла смотреть на него. Мы шли по склону холма, спускались к реке, садились на парапет, и я вертела головой, разглядывала летнее небо, красные палубы лодок, мороженщиков с тележками. Я ведь могла смотреть на него, на все его смуглые поверхности, упругие подкрылки, сияющие стекла, хвостовое оперение. Я болтала ногами, пудрила нос, прихлебывала кофе, а он существовал, взлетал и садился, ровно гудел и резал воздух. Теперь там, где он был, зияет отверстие в небесах, а мне не на что смотреть, и глаза болят от их ненужности. В тот день, когда он отправил меня домой, мы завтракали на подоконнике, а крошки стряхивали голубям, в деревянный вазон, который он прикрепил для цветов, но цветы я так и не купила. Все места, где мы жили, были нежилыми, хилыми, продутыми неопределенностью, в любой миг нам могли позвонить, и все, собирай чемоданы. Чем Зеппо занимался, я так и не узнала. Зато узнала, чем все закончилось, не так давно, года три тому назад.

Я узнала об этом от его приятеля, музейного сторожа. Зеппо столкнули с моста через озеро Рулес, там большая плотина, вода вырывается из трубы с такой силой, что похожа на белую, до конца раскрывшуюся хризантему. Бывший сторож пытался сделать вид, что он меня не узнал, но место все же назвал, и я поехала туда на деревенском автобусе. Глядя с моста вниз, на кипящую воду, я думала, что тело Зеппо разорвалось в ней на куски и что это не такая уж плохая смерть. Та, что ожидает меня, гораздо грубее и незатейливее.

Как он тогда сказал? Никогда не думал, что буду бегать по городу, как карманник, несущийся по подземным переходам, глохнущий от шагов за спиной, от топота толпы, принимающей тебя за животное. А я рассказала, что в прошлом году сидела без копейки и однажды пошла в гостиницу «Шератон» в соседнем квартале. Проскользнула мимо портье и стала ходить там по этажам. Люди завтракают в номере и выставляют подносы за дверь, а подносы убирают не раньше десяти. Этот способ мне одна девчонка в школе подсказала, она подрабатывала там в прачечной, они потом подъедали булочки в комнате для персонала и еще лакричные ириски, которые вечером кладут на подушку.

В то утро добыча была небольшой, но сахара в пакетиках я набрала полный карман, решила, что вечером приду еще раз, если портье меня не приметил, потом я увидела себя в зеркале, такую бледную, с двумя помятыми круассанами в руках, мне стало не по себе, я села прямо на пол, у красного автомата, который делает лед, задела длинную красную ручку, и автомат сделал мне лед – шесть аккуратных кубиков. Никто не подставил стакан, и они упали на пол.

Костас

…Огорчился, ибо связан! …Взял то, что видел, а подвергся тому, чего не ожидал! Я сижу на свободе, хотя и по уши в золе. Кое-кому приходилось не в пример труднее: Пьетро делла Винья, например, разбил себе голову о тюремную стену, не выдержав пыток, а Никола Жильбер проглотил ключ от сундука со своими рукописями и тоже умер. А у меня есть и рукопись, и свобода, так что нечего себя жалеть. Пишу это, сидя на чемодане от проектора и глядя на лестницу, которая больше никуда не ведет.

Ступеньки сгорели, а железный остов с перекладинами остался, он похож на ветвящееся дерево, одна ветка тянется к небу, раньше я поднимался по ней на крышу, чтобы полюбоваться закатом. Я разорвал желтый конверт и вытащил тетрадный листок. Письмо было от уборщицы, девчонки, которую я когда-то звал Голубоногой Олушей. Теперь понятно, почему оно пришло на адрес кафе: контора Душана давно закрылась, а моего адреса она и не знала никогда, знала только, что я живу в том же дворе, прямо напротив доков. Индианка кечуа, что целыми днями пела про цветущий имбирь и однажды угостила меня убийственно крепкой травой. Или это я ее угостил?

В письме говорилось, что смотритель маяка на Исабели умер и власти объявили конкурс на это место, предпочтение отдадут молодому человеку, знающему несколько языков. Билет и подъемные. Зачем им эти языки? Видимо, смотритель должен вести переписку с другими смотрителями, их ведь не так уж много осталось. Очень мило. Но достаточно ли я молод?

Тридцать пять часов лета с двумя пересадками. Лиссабон – Амстердам – Гуаякилис – Балтра. До покрытой кактусами Балтры летит аэробус, дальше придется добираться паромом и на катере. На Исабели есть аэропорт, туда летает шестиместный самолетик из Сан-Кристобаля. Для начала остановлюсь в мотеле, а там подберу себе хибарку на побережье. А если не возьмут на маяк, устроюсь приглядывать за лошадями или егерем в заповедник. Я снова пересекаю двор, усыпанный обгорелыми крупинками азулейжу, подхожу к хозяину «Канто» и прошу одолжить мне белый плед. Потом я возвращаюсь, достаю проектор из чемодана, снова иду в кафе, сажусь за крайний столик и подсоединяю провода. Хозяин кивает, выключает лампу и садится рядом, он думает, я буду смотреть что-нибудь веселое.

Что я сейчас увижу? Свою тюрьму на улице Барбадиньос, следователя в свитере с оленями, охранника с бильбоке, зарешеченное окно? Певица в соседнем дворике прочищает горло и начинает петь, обрывок мелодии кажется мне знакомым: destino que nos amarra… sempre que se ouve o gemido. Мое горло тоже пересохло, сейчас самое время пропустить стакан холодного белого. Я оглядываюсь на кафе, но на прилавок уже опустили железную шторку. Хозяин ловит мой взгляд и пожимает плечами: ничего не поделаешь, спиртное продаем только до полуночи.

* * *

Я втыкаю флешку в гнездо проектора. Сейчас в желтом кружке замерцают волнообразные тени, потом на экране появится поезд, паровоз полетит мне прямо в лицо, потом возьмет чуть правее, обдавая горячим паром, а уж потом понесутся телеграфные столбы. Я думаю, начало фильма будет таким. Голос певицы в соседнем дворе умолкает, слышно, как люди переговариваются, но слов не разобрать. Кажется, они говорят rhubarb-rhubarb-rhubarb, будто актеры массовки в старом британском кино.

Теперь я чувствую, как сильно похолодало после дождя. Железная раскидистая лестница служит мне маяком, лунный свет серебрит ее мокрые ступеньки. Я иду на маяк, чтобы повесить экран, я должен забраться на эту лестницу, на самую верхнюю ветку. Не сегодня завтра приедет команда в оранжевых жилетах, растащит балки, перекрытия, балясины, опасное стекло, с муравьиной сноровкой сложит все в грузовичок и увезет туда, где хоронят дома, потерпевшие поражение. Потом марокканские дворники вычистят площадь, и останется только синеватое пятно от золы и втоптанные в землю крупинки изразцов.

Хозяин кафе идет за мной, его шаги отдаются гулким каменным эхом, несколько мгновений я думаю, что он все-таки предложит мне выпить, я останавливаюсь и улыбаюсь ему в темноте, но он несет забытый мною плед, и подает его, и уходит.

С этим пледом, будто с белым флагом, я поднимаюсь по пожарной лестнице, ступеньки дребезжат и уходят у меня из-под ног, будто палуба во время шторма. Я вешаю плед на перила балкона, он идет волнами от ночного сквозняка, желтый кружок света вспыхивает на экране, еле заметные ворсинки шевелятся в нем, будто трава на луне. Пока я смотрю хозяину вслед, в памяти всплывает забытый всеми писатель: только вежливость связывает их с внешним миром, и я смеюсь. Теперь я его понимаю.

Однажды ты просыпаешься и понимаешь, что тебе тридцать шесть лет, ты покрыт кольчугой, словно рыбьей чешуей, и неповоротлив, будто чугунный замковый мост. Теперь в тебе поселилась ярость, это раз, и ты знаешь вкус стыда, это два. Ты поднимаешь копье и сурово оглядываешься, но вокруг замка лишь заросли дрока, пустынные поля, редкие хижины. Где войско противника? Где те, кто хочет тебе отомстить? Никогда не знаешь, сколько их, сказал мой невидимый друг, оставляя меня, отправляясь в желтом такси на остров Исабель, с ним вместе отчалило мое детство, мой мешок с красными шарами, шершавыми с одного бока и зеркальными с другого. Прощай, Лилиенталь. Прощай и ты, Ханна. Мы встретимся во сне или в сети, что по сути одно и то же.

Ты получишь это письмо, тело задохнувшейся пленной рыбы, а в нем этот текст – проглоченный рыбой перстень или что там они глотают. Вот сейчас посмотрю кино, а потом вытащу компьютер из ниши под вывеской Produtos nobres, зайду в сеть, достану письмо из облака и отправлю на адрес, найденный моим охранником: hannapaanema@mail.ee. Мало ли девушек с таким именем в уездах Тартумаа, Вирумаа и маленьком уезде Хийумаа? И все они ростом под метр девяносто, с крученым бубликом на затылке и коленями, похожими на собачьи мордочки. Этот адрес обошелся мне в сорок монет и шерстяной шарф, но я не знаю, твой ли он на самом деле.

* * *

Другое дело те, что ушли. Бесполезно писать им письма, подбрасывать в небо почтовых голубей, опускать бутылку в подземную реку или оставлять сообщения на рассыпающийся от ветхости автоответчик. Да и что я мог бы написать, раз уж мне в голову не пришло ничего стоящего, пока они были здесь, а я – как там у блаженного Августина? – ходил и восторгался вершинами гор, безграничностью океана и вздыбленными волнами моря.

Вот они, я вижу их со своего балкона, со своей голубятни, я стою, облокотившись на крученые перила, и смотрю вниз. Странное дело, стоило мне подняться на третий этаж по обгорелой железной ветке, как наступило утро, причем позднее утро, вполне вероятно воскресное. Странно видеть знакомые крыши, чуять запах жарящейся трески, слышать голос футбольного комментатора из соседского окна и знать, что дома больше нет.

Я перегибаюсь через перила так низко, что ноги становятся ватными, и вижу, как они идут по набережной, мимо табачных доков, вдоль гранитного парапета. За ними хромает небольшая рыжая собака, перемазанная зеленкой. Может быть, они идут к вокзалу Аполлония, чтобы сесть там на северный поезд, или к вокзалу Ориенте, чтобы сесть на беленскую электричку. Их четверо – или пятеро? – они крутят головами и немного похожи на туристов, потерявших гида, но, окликни я их с балкона, они даже головы не повернут. Мой голос больше ничего не значит. Зато они слышат тревожные крики стрижей, и жестяной звон двадцать восьмого номера, и размеренный гул Святой Клары, и низкий гудок парохода, покидающего гавань.

Мне хочется отвернуться, но отвернуться нельзя. Я смотрю туда, куда смотрят они, и вижу хозяина винной лавки, поднимающего жалюзи, и мальчишку, сводящего велосипед по крутым ступеням, и стаю собак, пробирающуюся переулком, и синие простыни на веревке, натянутой от соседнего дома к стене часовни, и шумно плещущий фонтан с головой лосося.

За спиной у меня раздается глухое пощелкиванье, переходящее в холодный пронзительный свист, словно стая стрижей промчалась над пожарищем. Я оборачиваюсь и вижу площадь Комерсиу, так плотно заваленную снегом, что из сугробов торчат только медные шпили церквей, вижу реку, покрытую сияющим льдом, и лыжников в красном, что катятся по склону холма, прямо по руа Беку, ведущей к рыбному рынку. Красное на белом, как трамваи в замерзшем городе.

Те четверо, что ушли от меня, тихо переговариваются, соединив головы в горстку, будто пальцы деревянной мадонны. Я наклоняюсь еще ниже, крепко вцепившись в перила, я хочу сказать им, что я сам не заметил, как потерял прекрасную легкость, с которой жил без малого тридцать шесть лет, а это еще хуже, чем потерять тень, потому что, направляясь куда-то без тени, ты можешь делать вид, что не знаешь об этом, а вот то, что случилось со мной, не скроешь, это делает мои ноги жеваной бумагой, а голову – терракотой, словно у куклы, раскрашенной в честь дионисийского празднества.

Греки думали, что у человека внутри тоже есть веревки, а в голове – золотая нить, соединяющая его с космосом, так вот, хочу я сказать им, проходящим вереницей там, внизу, моя нить ни к черту не годится, без вас она ослабла, пошла волнами и уже не привязывает меня к эфиру так крепко, как раньше. Где была моя глиняная голова, когда я дал вам уйти?

Я облизываю губы, чтобы произнести это, но снег летит мне в лицо, набивается в рот, заполняет горло сырым хлопком, и те, что стоят внизу, слышат только скрежет тормозов на перекрестке, цоканье копыт двух саврасых лошадок, тянущих бочку с водой по переулку Ремедиош, собачий лай и крики торговца лотерейными билетами, сидящего в колченогом кресле в тени жакаранды, как будто усеянной лиловыми пчелами.

Content

Лена Элтанг
Царь велел тебя повесить

Часть первая Другие барабаны

Глава первая

Глава вторая

Часть вторая Похороны трески

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть третья Тавромахия

Глава шестая

Глава седьмая